Дэвид Шиклер

Американский поцелуй

С благодарностью и любовью посвящаю эту книгу моим родителям Джеку и Пегги Шиклер и сестрам Анне Мари, Памеле и Джин

Стихи Благопристойного Джона взяты из песен Криса Тенги, с его разрешения.

Я очень признателен за помощь и поддержку Лари Вроблевски, Биллу О’Малли, Бобу Бредли, Тому Кингу, Джону Бреслину, Джону Долану, Сюзан Мидоус, Сьюзан Камил, моему редактору Карле Рикко и особенно — агенту Дженнифер Карлсон и другу Клифу Грину

Поцелуй влюбленных похож на беседу двух тигров о вечности.

Тесс Галлахер

ДОННА И ЧЕКЕРС

Донне не хотелось встречаться с Чекерсом. Все складывалось как-то не так.

— Чекерс[1]? — произнесла она. — Какое странное имя для мужчины.

— Он и сам странный, — согласилась Ли.

Ли и Донна продавали недвижимость на Манхэттене. Обе они уже отметили свое тридцатилетие. Их офис располагался на Бликер-стрит.

— Чекерс, Чекерс, — произнесла несколько раз Донна, как бы пробуя имя на вкус.

— Он симпатичный, — продолжала Ли.

— Имя Чекерс больше подходит для собаки или бандита, — заметила Донна, просматривая прайс-лист на экране своего компьютера.

— Он странный, но в нем что-то есть, — отозвалась Ли.

— Бандит из кино, — на Донне был строгий костюм и туфли, — несправедливый и грубый, настоящий бандит.

— Это не кино, а реальность.

— Откуда ты его знаешь? — спросила Донна.

На часах было без десяти минут пять. Четверг. Офис Донны и Ли располагался на двадцать первом этаже. Из окна открывался потрясающий вид на Гудзон. Каждый вечер Донна и Ли любовались закатом. Ли, которая, кстати, была лесбиянкой, предпочитала вид на Ист-ривер. Донне нравился Гудзон.

— Не помню, — пожала плечами Ли, — он из тех мужчин, знакомство с которыми не запоминается.

Они окинули взглядом Нью-Йорк, который привыкли разрезать на куски, тасовать и продавать.

— Чекерс, а дальше? — спросила Донна.

— Что дальше?

— Какая у него фамилия? Ведь Чекерс — это имя?

Ли явно нервничала. У нее были длинные красивые пальцы и маленькие, как бусинки, глаза.

— Послушай, я его не знаю. Все, что мне известно, — это то, что его имя не имеет никакого отношения к игре в шашки. Это абсолютно точно.

— Хмм.

— Он довольно привлекательный, — продолжала Ли, — и ему нужна женщина.

Донна засмеялась.

— Даже не сомневаюсь.

Ли нахмурилась. Как и Донна, она была одинока.

— Он так и сказал. Это его собственные слова: «Ли, мне нужна женщина».

Донна предпочитала короткие стрижки. Она не носила длинные волосы с тех пор, как ей исполнилось шестнадцать.

— Когда он это сказал? Что ему нужна женщина?

Ли вздохнула.

— Прошлой ночью. В баре. Я рассказала ему про тебя.

Состояние Донны и Ли составляло три с половиной миллиона долларов.

— В каком баре? — спросила Донна.

— «Флэт Майклз».

Ресторан-бар «Флэт Майклз» находился в Ист-Виллидж, в нем не было ни капли романтики.

— Почему именно я? — поинтересовалась Донна. — Почему ты рассказала Чекерсу обо мне?

Ли посмотрела на Донну. О ком же еще, как не о ней, рассказывать мужчинам! Волосы у нее были как у средневековой крестьянской девушки. У нее была красивая грудь, стройная талия, и не было привычки облизывать губы.

— И чем же этот Чекерс так привлекателен?

— Он просто привлекательный, и все.

Донна закрыла глаза. Она представила себе этого мужчину, который мог оказаться и шпионом, и идиотом. Она думала о том, насколько волосатыми могут быть руки у человека по имени Чекерс.

— Ну, хорошо. Я с ним встречусь.

— Отлично. — Ли была довольна. — Он будет ждать тебя за столиком во «Флэт Майклз» завтра в восемь.

— Вы уже обо всем договорились? Он что, даже не позвонит мне?

Ли усмехнулась и покачала головой.

— Чекерс знал, что ты согласишься.

Донна фыркнула.

— Он чертовски самонадеян!

— Он просто Чекерс, — пожала плечами Ли.

— Не уверена, что мне понравится такой самоуверенный человек.

— Попробуй!

Донна родилась и выросла в Манхэттене. В детстве она брала уроки балета у мисс Вивиан в Аппер-Ист-Сайде. Мисс Вивиан пристально следила за физической подготовкой Донны, полагая, что у девочки есть талант. Она знала, что обещают стройные икры и грациозно изогнутые спины ее юных учениц. Поговаривали, что у нее в роду были цыгане, и она может предсказывать судьбу. Изабель Хатч росла вместе с Донной и семь лет ходила в школу балета. Однажды мисс Вивиан поймала ее в дверях и заявила:

— Ты астронавт.

Изабель захихикала. Ей недавно исполнилось двенадцать.

— Что? — переспросила она.

С абсолютно серьезным лицом мисс Вивиан изрекла:

— Ты астронавт. Ты полетишь на Луну. Это прославит тебя, а танцевать ты не будешь.

— Но… — от неожиданности Изабель лишилась дара речи.

Мисс Вивиан указала ей на дверь.

— Прощай.

Ученица в слезах убежала в объятия своей матери, Дженнифер Хатч. Та обозвала мисс Вивиан взбалмошной сучкой и увела дочь домой. На следующий день она рассказала Изабель, кто такой Эйнштейн, и начала обучать ее дифференциальному исчислению.

Донна продолжала заниматься балетом. На следующий день после того, как ей исполнилось шестнадцать, она выслушала приговор мисс Вивиан.

— Твое место возле мужчины.

Донна затаила дыхание. Три месяца назад она целовалась с жутко некрасивым мальчиком из Квинса. Его звали Гарольд.

— Твое тело создано, чтобы принадлежать мужчине. В этом твое предназначение.

Глаза Донны наполнились слезами.

— Гарольд — всего лишь друг, мисс Вивиан.

— Ты не будешь танцевать! — Преподавательница даже не взглянула на нее.

— Он… он даже не дотронулся до меня, — лепетала Донна.

— Прощай!

Донна искренне верила, что сможет доказать: ее учительница ошибалась. К концу обучения в Нью-Йоркском университете она переспала только с двумя мужчинами: один был очень застенчив, а другой ливиец по национальности. Но они не оставили следа в душе Донны. Когда ей исполнилось двадцать семь, она наладила бизнес с Ли и жила с парнем по имени Чарльз, который курил трубку и работал в книжном магазине «Стрэнд». Он был бы довольно милым парнем, если бы не его постоянная перхоть и страсть приковывать Донну наручниками к разной бытовой технике во время сексуальных игр. Устав от всего этого, Донна его бросила. С тех пор она жила одна, довольствуясь случайными партнерами.

К тридцати годам Донна начала испытывать жалость к мужчинам. У них всегда был голодный и измученный взгляд. Они зарабатывали деньги и считали обязательным для себя совершить головокружительный прыжок с небоскреба или восхождение на Эверест. Их мышцы и смех были бесподобны, но Донна заметила, что мужчина никогда не применяет к женщине всю свою силу. В этом она усматривала явную трусость. Донне хотелось такого мужчину, который полностью завладеет ею — физически, эмоционально, сексуально и навсегда, не спросив на это разрешения.

К тридцати годам Донна поняла, что ни один мужчина не способен произвести на нее впечатление. Она попробовала встречаться с женщиной. Опыт оказался совершенно ужасным. Ее новая подруга Максин держала дома тринадцать кошек и к Донне относилась как к четырнадцатой. Максин хотелось, чтобы Донна к ней ластилась, уютно свернувшись калачиком на коленях, или набрасывалась на нее, а потом исчезала в ночи. Через две недели Донна ее бросила.

Похоже, никому — ни мужчине, ни женщин — не удастся угодить Донне. Уверившись в этом, она стала иногда забираться на кровать и танцевать голышом. Ее танец не был похож на балетные па. В нем не было ни грации, ни системы. Донна просто позволяла своим волосам, рукам, груди раскачиваться в такт непонятной мелодии. Она брыкалась, топала ногами, стонала, при этом по ее бедрам стекали струйки пота. Иногда она рвала в клочья свое нижнее белье. В порыве ярости Донна пронзительно визжала и металась по комнате. В такие минуты ей хотелось, чтобы слова мисс Вивиан сбылись. Донна ждала мужчину, пусть с головой козла и раздвоенными копытами, но, способного ворваться в ее спальню и овладеть ею. Она хотела царапаться, сражаться с его мощью силой своего ума и тела. Она бы умоляла о пощаде, требовала независимости, но он безжалостно вошел бы в нее, и Донна задыхалась бы под его тяжестью, стонала, а потом улыбнулась.

_____

В пятницу вечером Донна на метро отправилась во «Флэт Майклз». Ли предпочитала брать такси, но Донна боялась автомобилей. Хотя она и выросла в городе, у нее не было водительских прав. Донна немного комплексовала по этому поводу, но она была убеждена, что машины — это колесницы смерти. В фильмах в багажнике всегда оказывался труп, а автомобиль гангстеры безжалостно обстреливали. Повсюду швейцары усаживали женщин в такси, заговорщицки улыбаясь. Донну всегда мучил вопрос, кто же были эти женщины.

Подземка была безопасней. Она напоминала танцпол, наполненный незнакомцами. Собираясь на свидание с мужчиной по имени Чекерс, Донна долго выбирала духи и настроение. Она надела простое черное платье и туфли-лодочки.

— Ты сексуальна, — сказал Донне старик. Он сидел рядом с пожилой женщиной, видимо, своей женой, которая читала газету, не обращая на него внимания.

— О боже! — пробормотала Донна.

— Ты напоминаешь девушку из рекламы джинсов. — Старик смущенно улыбнулся.

Донна взглянула на газету, которую читала женщина.

— Боже, я знаю эту девушку! — воскликнула она.

Пожилая женщина непонимающе переводила взгляд с Донны на газету и обратно. На первой странице была фотография, сделанная на мысе Канаверал. Четыре мужчины и женщина в скафандрах.

Старик прочистил горло и сказал:

— Не из рекламы сигарет, а именно джинсовой одежды. Понимаешь?

— Это же Изабель Хатч, — воскликнула Донна. — Она из Джермантауна. Мы выросли вместе.

Женщина уставилась на фотографию.

— Изабель стала астронавтом. У нее получилось! — прошептала Донна.

Старик опять попытался вставить слово, на этот раз громче:

— Черт возьми, не вижу ничего сексуального в сигаретах.

Когда Донна вошла во «Флэт Майклз», там был только один мужчина, сидевший в одиночестве за столиком у окна. Из окна открывался вид на Четвертую улицу. На столе стояла свеча.

— Ты Чекерс? — Донна протянула руку. — Я Донна.

Чекерс поднялся. Он пожал ей руку, помог снять плащ и усадил за столик.

— Я думал, что ты черная, — сказал он.

Ему было тридцать три. У него были голубые глаза и темные волосы, доходившие до плеч. Он был ростом почти шесть футов и носил черный ирландский свитер, штаны, какие носят художники, и сандалии. Он заказал кружку темного фильтрованного пива.

— Прошу прощения? — не поняла Донна.

— Я думал, что ты черная, — повторил Чекерс. — Донна. Донна звучит как-то по-афроамерикански. — Он пожал плечами. — Я представлял тебя негритянкой.

Донна удивленно уставилась на него.

— Не бери в голову, — продолжил Чекерс, — ты великолепно выглядишь.

— Ли тебе обо мне ничего не рассказывала?

— Все, что она сказала, — что тебя зовут Донна и ты сногсшибательна. Она была права.

Донна внимательно рассматривала Чекерса. Он держал кружку с пивом и смотрел на Донну, как человек, которому нравится пить пиво и смотреть на женщину. В этом взгляде не было разврата — только наслаждение.

— Закажи что-нибудь выпить, — предложил Чекерс.

— Да, конечно.

— Наш официант из Эквадора. Его зовут Хуан. — Чекерс кивнул в сторону бара.

Низенький полный мужчина вышел из-за барной стойки и направился в их сторону. У него были довольно светлые кожа и глаза. Он весь светился улыбкой.

— Да, мадам, — он дотронулся до плеча Донны. — Ваш заказ, — он говорил с акцентом, — что-нибудь легкое? Для удовольствия. Я прав?

Донна заказала водку со льдом и лимоном. Хуан принес бокал и поставил его перед Донной.

— Для удовольствия, — повторил он и исчез.

— Здесь довольно оживленно, — заметила Донна, оглядываясь вокруг.

Она никогда не ужинала во «Флэт Майклз». Однажды она сидела здесь в баре, где не было телевизоров, только деревянная барная стойка и стулья. Все очень непритязательно. Владельцы «Флэт Майклз» сами варили пиво, поэтому выбор был невелик: «Лагер», «Пилснер», «Стаут». А происхождение других алкогольных напитков не афишировалось. На полках были выставлены бутыли с простыми надписями: «водка», «джин», «хлебная водка», «шардонне», «кьянти», «портвейн». Как правило, посетители не возражали против такого положения дел. Если кто-то требовал марочного шерри или шампанского урожая определенного года, его просили уйти.

Интерьер зала тоже поражал своей простотой. Деревянные стулья и столы с единственной зажженной белой свечой. Меню состояло всего из десяти блюд. Оно было написано на большой доске, причем цены и размер блюд указаны не были. Сегодня подавали: форель, язык, угря, телятину, баранину, мозги, дичь, лапшу, змею и мусаку.

— Да, народу действительно много, — согласился Чекерс.

Чекерс и Донна были правы. Посетителей во «Флэт Майклз» было достаточно. Большинство столиков занимали клиенты, которые оживляли неприглядный интерьер заведения. Через два столика от Чекерса и Донны сидела пара — мужчина в фетровой шляпе и женщина в шелковом платье, они громко обсуждали свою женитьбу, споря о привязанности и сексуальности. За соседним столом четыре скинхеда молча поглощали свой заказ: запеченные мозги и шнапс.

Постоянный клиент, молодой бухгалтер Джеймс Бранч в одиночестве сидел за столиком. У него были сонные голубые глаза и ровные зубы, он имел обыкновение тихо разговаривать с самим собой, шепча название заказанного блюда.

— Мусака, — шептал Джеймс. — Мусака, — бормотал Бранч, незаметно любуясь опаловыми сережками, лежащими на его ладони.

За столиком в углу сидела женщина в тонком вишневом платье. Она всегда ела только лапшу и пила воду, но, тем не менее, отличалась поразительной красотой. У нее было бледное печальное лицо, хрупкое болезненное горло. Ее обнаженные изящные лодыжки, казалось, вот-вот обратятся в пыль.

И среди этой разношерстной публики Чекерс и Донна встретились первый раз.

— Форель, — сделал заказ Чекерс, когда Хуан подошел к столику.

Донна заказала телятину.

— Приятного аппетита! — пожелал Хуан и отправился выполнять заказ.

Чекерс глотнул пива.

— Никогда не пробовал здесь телятину, — заметил он. — Надеюсь, тебе понравится.

Донна улыбнулась, впервые за вечер. «Надо дать ему шанс», — сказала она себе.

— Я тоже надеюсь.

— Мне бы не хотелось, чтобы ты понесла утрату.

— Что ты сказал? — переспросила Донна.

Чекерс окинул взглядом зал.

— Манхэттен полон людей, — произнес он. — Людей, которые страдают, если им не нравится выбранное блюдо.

— Несут утрату, — заключила Донна.

— Не только в Манхэттене, во всем мире, — Чекерс облизал губы. — В мире много людей, переживающих утрату из-за неудачного заказа.

Донна задумалась.

— Может, лучше сказать, разочаровываются?

— Нет, — отозвался Чекерс, — именно несут утрату. Несомненно.

— Хмм.

Чекерс пристально посмотрел на Донну.

— Люди очень серьезно относятся к еде. Поразительно. А у тебя проницательные уши.

Донна потягивала свой коктейль. От неожиданности она закашлялась.

— Извини, что ты сказал?

Чекерс нахмурился.

— Перестань извиняться, когда я что-то говорю. У тебя проницательные уши, вот и все. Как у эльфа или выдры.

Донна переваривала полученную информацию: ее спутник считал, что она похожа на выдру.

— Ради бога, ты же понимаешь, о чем я! Разве нет?

— Конечно. — Донна заставила себя улыбнуться. В конце концов, Чекерсу шел этот свитер. Еще у него были длинные ноги. — Тебе нравятся эльфы и выдры?

Чекерс уставился на нее.

— Ты ведешь себя как на стандартном свидании.

— Прости, я не поняла…

— Прости, извини, — передразнил Чекерс.

— Мне жаль, я не должна была… — произнесла Донна. Ей хотелось забрать свои слова обратно.

— Обычное начало флирта, — продолжал Чекерс. — Я сказал, что у тебя проницательные уши, как у эльфа или выдры, и тебе тут же понадобилось спросить, нравятся ли мне эти зверюшки. Как будто эльфы и выдры обязательно привлекательные, и это подразумевало бы завуалированный комплимент. Не знаю, как насчет выдр, но я читал книжки, где эльфы были просто отвратительными. Понимаешь? Уродливые эльфы с кривыми ногами. Несмотря на это, я уже сказал, что ты потрясающе выглядишь. Что мне еще добавить?

Донна изумленно выгнула брови.

— Мне кажется, ты собирался сказать что-то еще.

Чекерс засмеялся.

— А ты умная!

Донна узнала несколько фактов. Чекерс родился в Германии, его родители были американскими военнослужащими. Он рос в Вашингтоне, Миннеаполисе, Сан-Диего и Уилинге в Западной Вирджинии. Он работал агентом по найму и ездил на шикарном «плимуте».

— В Манхэттене? — поинтересовалась Донна.

Чекерс заморгал. Он не отрываясь смотрел на шею и грудь Донны. Это был хороший знак. Но, с другой стороны, у него под челюстью был безобразный шрам, видимо от удара ножом.

— Ты допускаешь, — удивился Чекерс, — что «плимут-дастер» будет лучше смотреться на заднем дворе в захолустном городишке в Западной Вирджинии?

— Я не знаю, — смутилась Донна.

— Чего ты действительно не знаешь, это того, что мой «плимут» мурлычет, как котенок. У него восемь цилиндров, удобный салон, и не далее как на прошлой неделе очень важная клиентка сказала, что мой «плимут» — как глоток свежего воздуха среди всех этих лимузинов и кабриолетов. Именно так она и сказала. Глоток воздуха.

— Я не люблю машины, — ответила Донна.

— Я не вожу машину. Я управляю великолепным, скоростным глотком свежего воздуха.

Донна заинтересовалась. Чекерс откинулся на стуле. Их заказ еще не принесли.

— Спорю, что ты девушка совершенно определенного типа! — произнес Чекерс.

— Все мы относимся к какому-нибудь определенному типу, — заметила Донна.

— Спорим, что ты из тех девчонок, которые даже не улыбнутся, если рядом с ними затормозит навороченная тачка и мачо за рулем крикнет: «Эй, секси-мама!».

— Я действительно не улыбнусь.

— Даже если парень наберется смелости и предложит сходить куда-нибудь, ты не улыбнешься. Ты решишь, что он слишком прост для тебя.

— Ты опять угадал, — подтвердила Донна.

Чекерс ударил кулаком по столу. Он выглядел взбешенным.

— Черт возьми! — громко выругался он.

Донна удивилась. Ей казалось, они просто болтают.

— Черт возьми, — возмутился Чекерс, — какого черта вы, женщины, о себе возомнили?

Донна нахмурилась.

— Ты думаешь, любой мужчина размазня? Думаешь, он рад-радешенек разыгрывать с тобой сцену стандартного свидания: повести в ресторан и занимать пустыми разговорами? Боже!

Примадонна и скинхеды обернулись в их сторону.

— Неужели ты не понимаешь? — теперь Чекерс смотрел Донне прямо в глаза. — Неужели не понимаешь, как прекрасно, что парень может крикнуть: «Секси-мама!», потому что ему больше нечего сказать!

Донна во все глаза смотрела на Чекерса. Его лицо, которому так шла улыбка, посерело. Она растерялась и уже решилась уйти, но тут появился Хуан с подносом.

— Приятного аппетита! — улыбнулся он. — Ваш заказ.

— Откуда у тебя шрам на лице?

Чекерс ел форель быстро и сосредоточенно. Он орудовал ножом, как хирург.

— Драка на ножах, — ответил он. — С деревенщиной из Западной Вирджинии.

«Драка на ножах, — подумала Донна. — С этим парнем я домой не поеду».

— А твое имя? — спросила она. — Откуда оно?

Чекерс посмотрел на часы.

— Неплохо. Ты продержалась шестьдесят семь минут, прежде чем спросить.

— Прости, — пробормотала Донна. — Очень странное имя.

В зале играла музыка. Звучала бас-гитара без сопровождения.

— Меня зовут Чекерс, — сказал он, — ничего общего с игрой в шашки. Это имя мне дали родители.

— Они никогда не объясняли, почему? — поинтересовалась Донна.

— Они так захотели. Я не мог на это повлиять.

Донна ела телятину.

— Существуют вещи, которые я могу контролировать, — объяснил Чекерс.

— Например?

— Например, я хочу быть счастлив. Я не хочу понести тяжелую утрату. Я хочу женщину.

«Невероятно», — пронеслось в голове у Донны.

— Поэтому я хотел с тобой встретиться, — объяснил Чекерс, — Ли сказала, что ты красивая. «Отлично! — ответил я. — Женщина — это то, что мне нужно». Понимаешь?

— Ты всегда так разговариваешь? — спросила Донна.

— Ну, перестань! Я, конечно, могу вести себя как на обычном свидании, но, ради бога, посмотри на себя. Посмотри на свои губы и скулы.

— Чекерс, — начала Донна, — пожалуйста…

— Посмотри на эти крохотные морщинки в уголках рта.

Донна покраснела. Женщинам не полагается иметь морщины.

— Они почти невидимы, — продолжал Чекерс. — Они выглядят так… Я не знаю. Кротко, что ли?

— Это правда, — сказал один из скинхедов.

Донна опустила голову. Она отложила вилку с ножом в сторону.

— Пожалуйста, прекрати, — прошептала она, — перестань говорить… о моем лице.

Чекерс наклонил свою голову так, чтобы встретиться с глазами Донны.

— Тогда ты скажи что-нибудь. Такими губами, как у тебя, ты должна говорить прекрасные вещи.

Донна не поднимала головы.

— Мне надо выйти ненадолго.

В туалете Донна представила тех женщин, которые были у Чекерса. Официантки, русалки, доктора философии. Ей было интересно, каковы его губы на вкус, чувствуется ли на них привкус сигарет?

— Попробуй, — сказала она, глядя в зеркало. — Тебе еще только тридцать два. Ну же!

Когда ей было девятнадцать, она встречалась с парнем, которому было почти тридцать. Он обожал парашютный спорт. Донна была всерьез влюблена. Она не понимала его страсти к борьбе с гравитацией и не разделяла любовь к музыке кантри. Она полностью посвятила себя ему, а он дарил ей ирисы в первый день каждого месяца. Донна считала, что он и есть тот мужчина из пророчества мисс Вивиан — мужчина, которому она будет принадлежать. Но ее герой погиб у нее на глазах, погиб ужасно, во время прыжка. Он упал прямо перед Донной.

— Успокойся, — сказала Донна отражению в зеркале, — ему нравятся твои губы. Все хорошо, девочка.

Когда Донна вернулась за столик, оказалось, что она что-то пропустила. Чекерс смеялся. Он разговаривал с официантом Хуаном и безудержно смеялся.

— Что случилось? — спросила она.

— Послушай! — задыхаясь от смеха, сказал Чекерс. Он тяжело дышал. — Повтори, Хуан.

— Стучать по тоске, — сказал Хуан.

Чекерс разразился смехом.

— Точно, — повторил Хуан, — стучать по тоске.

Чекерс вытирал слезы.

— Стучать по доске. Он хочет сказать «стучать по доске», Донна.

— Да, — сказал Хуан, — стучать по тоске.

— Он не может выговорить слово, — хихикал Чекерс, — он все время говорит «тоска». Это из-за акцента.

Донна села за стол. Она хотела сконцентрироваться на Чекерсе, на свидании, попытаться улыбнуться ему. Но Чекерс был занят Хуаном.

— Попробуй еще раз, медленно, — произнес Чекерс. — Сосредоточься.

— Да, — согласился официант.

— Д-о-с-к-а. — Чекерс с ликованием поглядел на Хуана. — Д-о-с-к-а. Д-о-с-к-а.

— Тоска, — произнес Хуан.

— Хватит, Чекерс, — сказала Донна. Ей хотелось закричать.

— Д-о-с-к-а.

— Тоска.

Чекерс потерял самообладание. Он стучал по столу и хохотал. Его смех перешел в визг. Донна видела, как поднимается и опускается его грудная клетка. Люди оборачивались в их сторону.

— Расслабься, Чекерс, — попыталась успокоить его Донна.

— Доска, — обессилено произнес он.

— Тоска, — повторил официант.

Чекерс взвизгнул, его лицо светилось радостью. Он не мог взять себя в руки.

— Перестань, — попросила Донна. Она была напугана. Громкий хохот, как и машины, внушал ей страх.

— О боже, — перевел дух Чекерс.

— Прекрати! — Донна повысила голос. «Ты все разрушаешь, — хотелось ей сказать. — Остановись».

Хуан широко улыбнулся им обоим, очевидно готовый продолжать эту странную игру.

— О боже, — стонал Чекерс, отсылая официанта. — Боже.

Хуан ушел.

— Он не понимает, — глубоко дыша, сказал Чекерс. — «Доска» и «тоска». Он не слышит разницы.

— Это жестоко с твоей стороны — смеяться над ним, — заметила Донна.

Чекерс пришел в себя. Он допил пиво, вторую кружку. Тарелки уже унесли.

— Ты должна была это видеть с самого начала.

Но Донна не видела. Она смотрела на него с негодованием.

Чекерс попытался объяснить.

— Это такое…

Десерта не было. Свеча догорела до половины.

— О чем ты думаешь? — спросил Чекерс.

— Ни о чем.

Донна допила водку. Она думала о том, каково это — лежать под мужчиной, ощущать вес его тела. Она думала о Чарльзе, его книгах и наручниках. Она вспомнила своего парашютиста — как он висел на стропах.

— Ты думаешь, я веду себя странно? — нарушил молчание Чекерс. — Ты считаешь меня странным?

Донна кивнула.

— Ты больше не хочешь меня видеть?

Донна снова кивнула.

— Почему? Из-за того что я смеялся над Хуаном?

Женатая парочка, скинхеды и примадонна исчезли. Музыка стихла. Остался только молодой бухгалтер: он все так же смотрел на сережки в ладони. Снаружи, на Четвертой улице, начинался ноябрь.

— Дело не в этом, — произнесла Донна.

— А в чем тогда? Ты хочешь, чтобы я понес утрату? Ты сама хочешь причинить себе боль?

Донна тяжело вздохнула. В ее вздохе слышалась древняя тоска. «Мужчины, как двери, захлопываются у меня перед носом», — думала она.

— Просто… Не думаю, что я хорошая собеседница для тебя.

— Что с того? — Чекерс выглядел изумленным. — Я один могу поддерживать беседу.

— Извини, но я просто хочу домой.

Чекерс взглянул на Донну. «Флэт Майклз» опустел.

— Я агент по найму, — тихо сказал он. — Каждый день я устраиваю судьбы людей. Не думаешь же ты…

— Я не могу объяснить. — Донна пожала плечами. — Я хочу домой.

На улице было холодно. Листья и обрывки газет, поднятые ветром, кружились в воздухе. Чекерс и Донна шли рядом. Никто не проронил ни слова.

— Тебе не обязательно провожать меня, — сказала Донна.

Чекерс смотрел на небо. Он думал о том, что происходит ночью, когда он один в квартире. Видимо, он ворочался во сне, потому что каждый раз, просыпаясь, оказывался намертво спеленатым простыней.

— Вот станция метро, — указала Донна.

— Моя машина у следующей станции, — произнес он. — «Бродвей-Лафайетт». Пойдем. Пять лишних кварталов в твоей жизни. А потом я исчезну.

Они продолжали идти. Ободранный белый кот наблюдал за ними с карниза крыши. У стены прислонясь к двери, сидел долговязый черноглазый бродяга и настраивал гитару.

— Скоро праздники, — заметил Чекерс.

— Да.

Донна прислушивалась к стуку каблуков по асфальту. Станция метро скрылась из виду.

— Ну, — сказала она. — Спасибо за вечер.

Чекерс кивнул на восток:

— Я припарковался за углом.

Облачка пара поднимались изо рта во время разговора.

Донна протянула руку:

— Рада была познакомиться.

— Одну минуту, — сказал Чекерс. — Подожди всего минуту, не уходи.

В этот момент Донна чувствовала себя отвратительно.

— Чекерс, — остановила она его. — Уже поздно.

Чекерс бежал в сторону машины.

— Одну минуту, — крикнул он, оборачиваясь, и исчез за углом.

«Забудь», — подумала Донна.

Она направилась к подземке, но потом остановилась.

«Нечего и пытаться», — говорила она себе, но с места не трогалась. Она продолжала стоять и смотреть на звезды, которые были всего лишь тусклыми скоплениями газа.

«Изабель где-то там», — думала Донна. Изабель, с ее идеальными икрами, парила вокруг, как навязчивая идея.

«Я ненормальная, — подумала Донна, содрогаясь от холода. — Сумасшедшая без плаща».

— Выкинь это из головы, — произнесла она и направилась к лестнице в подземку.

Позади просигналила машина.

— Хей, детка! — прокричал голос.

Донна обернулась. Темно-синий «плимут-дастер» остановился у обочины в двадцати шагах от нее. Стекло со стороны пассажирского сиденья было опущено, и Донна увидела Чекерса, сидящего за рулем. Он смотрел на нее.

— Эй, секси-мама! — прокричал он.

— Я с тобой не поеду, — заявила Донна.

Чекерс опустил стекло со своей стороны, высунулся наружу и помахал пешеходам.

— Эй! — Чекерс указывал пальцем на Донну. — Кто-нибудь ее видит? Она с кем-то разговаривает?

— Перестань, Чекерс! — Донна сложила руки на груди.

— Она центр Вселенной? — продолжал выкрикивать Чекерс. — Она слово? Она движение?

Две машины остановились — они не могли проехать, так как Чекерс перегородил проезд. Такси и «хонда».

— Уберите его с дороги! — проорал таксист.

— Чекерс! — позвала Донна.

Чекерс снова обратил на нее внимание. Он удивленно раскрыл глаза и поднял брови, посигналил. Чекерс завел двигатель и, как мальчишка, издал боевой клич. Он высунулся в окно со стороны пассажирского сиденья.

— Скажи это, детка! — Чекерс высунул язык, как собака. — У тебя есть глаза и бедра. Понятно, что я хочу сказать, цыпочка?

Донна нахмурилась и показала ему средний палец.

— Уберите этого кретина! — орал таксист. Он сигналил не переставая.

Чекерс облизнулся, делая пригласительный жест.

— Иди сюда, женщина! — прокричал он. — Иди сюда, и давай займемся грязными делишками.

Донна протерла глаза, отбросила с лица волосы. Ее шея покрылась мурашками.

— Ну, давай же! — сказал Чекерс.

— Ты задерживаешь движение, — предупредила Донна.

Под землей послышалось громыхание приближающегося поезда. Чекерс ткнул пальцем себе в грудь.

— Иди к машине любви, — обратился он к Донне. — Папочка Чекерс сделает тебя женщиной.

— Ты болен, — отрезала Донна.

Водитель «хонды» вылез из машины. Он был разъярен. Это был бизнесмен в костюме с галстуком.

— В чем дело? — вмешался он.

— Папочка Чекерс задаст тебе жару! — прокричал Чекерс.

Донна вздохнула. Ей тридцать два, у нее узкое платье, мурашки по всему телу и дорогая помада. Она торговала недвижимостью, любила детей и голосовала на выборах.

— Иди скорее, — тихо произнес Чекерс, протягивая к ней руку. — Ты не слушаешься папочку? Сейчас же иди сюда, маленькая девочка!

Мужчина в галстуке заглянул в «плимут» со стороны водительского сиденья.

— В чем дело? — повторил он.

Чекерс как будто не заметил. Он протягивал руку к Донне.

— Скорее, — прошептал он.

Донна улыбнулась.

КУПАНИЕ ДЖЕЙКОБА

Легенда о купании Джейкоба берет свое начало 1 мая 1948 года, в день, когда Джейкоб Вольф женился на Рейчел Коэн.

Свадебная церемония проходила в синагоге на Западной Восемьдесят девятой улице, а прием состоялся в отеле «Плаза». Матери Джейкоба и Рейчел — обеих звали Эми — были главными организаторами. Обе семьи были уважаемы в Манхэттене. Предки семьи Вольф были портными в Риме. Сейчас они владели фирмой «Вольфс биг энд толл» на Западной Семьдесят второй улице, и одевали всех выдающихся и громоздких. Ходили слухи, что Шерман Вольф, отец Джейкоба, был личным портным мэра и мафиозных боссов семьи Скапалетти. Но кто именно входил в число клиентов «Вольфс биг энд толл», не разглашали. Зато все знали, что среди них были люди, с которыми лучше было не ссориться. Поэтому вышел жуткий скандал, когда летом 1943 года двадцатичетырехлетний Джейкоб Вольф, единственный сын Шермана, стал писать песенки для рекламы.

— Что это? — Шерман Вольф уставился на сына. — Чем ты занимаешься?

— Я пишу стихи, — ответил Джейкоб, — слоганы для товаров.

— Стишки для товаров? — Шерман был ростом шесть футов семь дюймов. Его сын дотянул только до пяти футов и одиннадцати дюймов. — Какие слоганы? — призвал к ответу Шерман. — Какие товары? Что ты морочишь мне голову!

— Это для радио, папа, — вздохнул Джейкоб, — для концерна.

— И что теперь? Что ты морочишь мне голову? Что еще за концерт?

Джейкоб опять вздохнул. Концерн представлял собой союз бизнесменов, которым он восхищался. Все, что он знал, — это то, что ему предложили работу. Ему звонил человек и говорил, что нужен стишок об ошейнике для пуделя, и Джейкоб сочинял. Если требовалась тридцатисекундная ода освежителю дыхания, Джейкоб придумывал оду на тридцать секунд для освежителя дыхания.

— Концерн — это союз бизнесменов, папа.

Шерман поглядел на сына сверху вниз. Они разговаривали в комнате для рисования в пентхаузе Эми и Шермана на Западной Семьдесят четвертой улице. На стене висели два подлинника Августа Маке[2]. Тут также находилось великолепное черное пианино, приобретенное Шерманом, когда Джейкоб был еще ребенком. Еще в детстве в Джейкобе проснулся музыкальный талант, и тогда же стало ясно, что атлета из ребенка не выйдет. Шерман хотел развить музыкальные способности сына. Он смирился с тем, что Джейкоб безнадежен в баскетболе. Поэтому постоянными упражнениями пытался сделать из него гения с неистовым темпераментом, нового еврейского Моцарта, дающего концерты в «Карнеги-холл». Шерман был равнодушен к искусству. Но он считал, что его единственный сын благодаря музыке сможет попасть в высшее общество и приобщиться к власти и богатству. Война была в разгаре, и все, что отдавало повседневностью, презиралось Шерманом.

— Эми, — крикнул Шерман, — иди сюда! Мальчишка хочет вступить в какой-то концерт!

Шерман и Джейкоб так и не нашли взаимопонимания по поводу этой работы. В 1944-м, когда Джейкоб сочинил стишок для стирального порошка «Гриарсон», Шерман смолчал. Он не сказал ни слова во время выполнения Джейкобом заказа компании по производству формочек для кексов «Медвежье брюшко». Но в конце 1947 года, Шерман потерял терпение, услышав по радио следующий пассаж:

Пора подумать о ребенке —

Возьмите модные пеленки:

Кайпер!

— Пеленки не могут быть модными, — бесновался Шерман. — Это мужская одежда модная. Чертовы костюмы и жилеты.

— По-моему, звучит неплохо, — возражал Джейкоб.

— И еще, — не унимался Шерман, — я знаю Митча Кайлера. Он одевается как дерьмо.

— Модные пеленки, — объяснил Джейкоб, — это рифма, папа.

Шерман всплеснул руками. Злость и стыд за Джейкоба были божьим наказанием, непереносимым проклятием его жизни. Он хотел сделать из сына мужчину. Мужчина работает как проклятый, играет в карты, пьет виски, думает о женщинах. Мужчина сам за все платит, а потом, если остается в живых, смеется. Но мужчина не пишет песенки о зубной пасте и бальзаме для волос.

— Ему просто нужна жена, — решила Эми Вольф.

В январе 1948 года Джейкоб Вольф нашел себе жену. Шерман и Эми с облегчением узнали, что это Рейчел Коэн, дочь Алекса и Эми Коэн с Западной Семьдесят Девятой улицы. Алекс Коэн возглавлял спортивную редакцию в «Нью-Йорк таймс». У семьи Коэн не было столь славной истории, какая была у семьи Вольф, но статьи Алекса о «Янки» и «Гигантах» были разумными и точными. Шерман чувствовал, что Алекс Коэн далеко не простофиля. Алекс отлично понимал, какой славы удостаивается человек, положивший на лопатки противника, будь то Адольф Гитлер или «Бостон ред сокс». Шерман надеялся, что часть своего благородства Алекс передал своей дочери Рейчел, и рассчитывал, что благородство Рейчел, в свою очередь, распространится и на Джейкоба.

Рейчел любила Джейкоба. Когда они встретились, ей было двадцать два. Она проверяла факты в статьях «Таймс». Рейчел была ответственной и дотошной, когда надо было узнать точный рост Бенито Муссолини, размах крыльев колибри или точный состав супа с зеленью в «Дюранигане» на Мэдисон-авеню. В тот день Рейчел как раз была в «Дюранигане» и спорила с шеф-поваром, который согласился по телефону опубликовать некоторые рецепты, а сейчас молчал и сурово на нее посматривал. За угловым столиком Рейчел увидела Джейкоба Вольфа. Она видела Джейкоба в детстве, в синагоге на Восемьдесят девятой улице, но никогда не замечала его. Она не обращала внимания на его мужественный подбородок и хрупкие пальцы. Она не знала причины грусти и меланхолии, с которой Джейкоб поглощал свой сандвич, когда думал, что никто за ним не наблюдает.

— Боже, — вырвалось у Рейчел, — Джейкоб Вольф?

— Я ничего не говорил, — повар гордо повернул голову. — Суп с зеленью — это секрет.

Рейчел выбежала из кухни навстречу своему единственному. Он поднял глаза и встретился с ней взглядом.

— Секрет, — кричал ей вслед повар, — вы слышали?

Четыре месяца спустя Рейчел и Джейкоб поженились. Это была царская свадьба. Родственники прибыли из Лонг-Айленда и Вашингтона. Белоснежные розы устилали пол синагоги. Сюзан Март, близкая подруга Рейчел и сотрудница по работе, была подружкой невесты. На Сюзан было платье, подчеркивавшее ее потрясающие ноги, и многие гости про себя отмечали, что она красивее невесты.

На приеме в «Плазе», под чутким руководством обеих Эми, были поданы татарский бифштекс, шампанское, лимонный шербет, а потом гости были приглашены на ужин. Все лучшие люди Манхэттена были там, в том числе и Джун Мадагаскар, сопрано с Бродвея, и Жаклин Хайв, управляющая сиротским приютом, и поразительно высокие мужчины в жилетах. Наступило временное затишье во всеобщем веселье, и Робби Якс, известный комик, взял слово.

— Леди и джентльмены, — произнес Робби, подняв свой бокал со скотчем. — За любовь к лету, за любовь мужей и жен, за любовь к «Катти Сарк» и танцам, за любовь к роскошной груди Жаклин Хайв, за любовь молодых матерей и отцов, за любовь к евреям и звездному небу, за любовь к хорошо сшитым шерстяным костюмам. Но прежде всего за любовь Джейкоба и Рейчел Вольф, храни их Господь… Поднимем бокалы!

Раздалось дружное «горько». Зазвенели бокалы. Начались танцы, все были счастливы, жениху и невесте преподнесли подарки. Они были безупречны. Серебряные ножи и золотые украшения, бутылки вина и произведения искусства. Ничего непристойного, смешного или ненужного: никакого дамского белья, никакой наличности, пластинок с джазом или книг. Все для насыщенной, роскошной жизни.

За все платил Алекс Коэн, зато Шерман был главным организатором и душой вечера. Он успевал везде: впивался зубами в бифштекс, танцевал с дамами, пожимал руку брату Иде, прекращая многолетнюю семейную вражду. А главное, Шерман был счастлив. Никто из бестолковых сочинителей стихов не появился — Шерман опасался, что их будет целая толпа, — никто не пел глупые песенки и не хохотал. Когда вечер закончился, к парадному входу «Плазы» подъехал лимузин, чтобы похитить молодоженов и отвезти их в Адирондакские горы. Наконец появился сам губернатор. Он поцеловал невесту, похлопал жениха по плечу и отвел Шермана в сторону, пошептаться.

Среди всего этого великолепия находился Джейкоб Вольф, двадцати восьми лет, новобрачный и растерянный. Джейкоб сидел во главе стола рядом с Рейчел и печально смотрел на происходящее. «Плаза» была великолепна, сомнений нет. Еда была тоже великолепна, и освещение, и звуки скрипки, и даже сопливая кузина Джейкоба Люси из Нью-Хейвена перестала казаться по-детски пухлой и болтливой и тоже стала великолепной. Но Джейкоб не был создан для славы. Он знал это всю жизнь. Он улыбался гостям, потому что они желали ему добра, но в его сердце был страх. Несмотря на расхожее мнение, в этих людях не было ничего вычурного и фальшивого. Они были теми, кем хотели себя видеть. Они были богаты, блистательны, образованны и являлись образцами подлинного упорства. Их добродетели смущали Джейкоба. Себя же он считал обычным, простым парнем. Он зарабатывал на жизнь веселыми, глупыми стишками и не собирался бросать это занятие. Он подолгу бродил в Центральном парке, не потому что наслаждался природой или поддерживал спортивную форму, а от нечего делать. Он выбрал Рейчел в жены, потому что она легко сдалась. Она подошла к нему в «Дюранигане», и с помощью языка тела и обычного языка дала понять, что доступна. Они встречались месяц, и Рейчел могла развеселить Джейкоба. У нее было манящее тело, хотя они и не спали до медового месяца, и Рейчел была равнодушна к его стихам. Ко всеобщему облегчению, Джейкоб сделал ей предложение. Она тут же согласилась, и вот они здесь.

Или все не так, рассуждал Джейкоб, наблюдая за приемом в свою честь. Может, власть и уверенность, так изысканно сверкающая в гостях, тихо дремлет и в Рейчел? Джейкоб жил в Примптоне на Западной Восемьдесят Второй улице и рассчитывал, что после медового месяца Рейчел переедет к нему. Но надолго ли ее хватит? Может, от замужества она ожидает волшебства: переезд в Аппер-Ист-Сайд, билеты на «Кармен», папайю на завтрак. Что, если она внезапно решит перебраться в Калифорнию? Или пожелает устриц? Или захочет поговорить о Черчилле?

Рейчел сжала руку Джейкоба.

— Ты чем-то обеспокоен?

— Нет, — ответил Джейкоб.

— Не обманывай. Перестань нервничать.

Джейкоб взглянул на жену. На ее блестящее платье, разрез глаз, некрасивые брови.

Рейчел пожала плечами.

— Я просто девушка, — сказала она, — а ты просто парень.

«Спасибо тебе, Господи», — подумал Джейкоб.

Легенда о купании Джейкоба началась в ту ночь в горах.

Домик Рейчел и Джейкоба назывался Ежевичным. Они остановили свой выбор на нем, решив, что это самый лучший компромиссный вариант между придорожным отелем и апартаментами Вандербильтов. Деревянный дом был просторным и находился в часе езды от канадской границы. Нижний этаж был обит деревянными панелями и полон чудесных вещей. Пол был устлан шкурами медведей, по стенам развешаны оленьи рога, даже шахматы были вырезаны из кости. В спальнях было тепло и уютно: на кроватях лежали стеганые одеяла, рядом стояли зажженные свечи; в ванных комнатах располагались отдельные ванны с латунными ножками в виде львиных голов. В комнате Рейчел и Джейкоба — Ежевичной комнате — стояла старинная прялка, а огромное окно мансарды выходило на озеро Ракетт. За окном, на крыше, освещенной луной, сидел скунс.

— Там скунс, — заметила Рейчел.

На ней все еще было свадебное платье. Она указывала на крышу, вглядываясь в темноту. В Адирондаке была весна, но стекла заледенели.

— Сейчас два часа ночи, — произнесла Рейчел, — а у нас за окном скунс.

Возможно, Джейкоб должен был думать о выполнении супружеского долга. Вместо этого он недоумевал, как скунс мог очутиться на крыше трехэтажного здания.

— Mephitis mephitis, — объяснила Рейчел, — это латинское название обыкновенного скунса.

Для «Таймс» Рейчел однажды пришлось проверять факты о животных.

— Как он туда забрался? — спросил Джейкоб.

Молодожены наблюдали за скунсом. Зверек был черно-белый и совсем не пах. Рейчел сняла туфли и вытянула ноги.

— Не знаю, насколько это романтично. Mephitis mephitis у нас за окном во время медового месяца.

Джейкоб не отвечал.

— Я пойду в ванную, — заявила Рейчел.

Она ушла в ванную, закрыв за собой дверь. Джейкоб смотрел на зверька. Скунс не двигался. Он сидел в пяти футах от окна, прямо перед брачным ложем.

Джейкоб услышал звук льющейся воды. Его жена, очевидно, занималась тем, что свойственно всем женщинам. Джейкоб решил избавиться от скунса.

— Дорогой, — позвала Рейчел, — что ты там делаешь?

Пар просачивался из-под двери в ванную.

— Ничего, — отозвался он.

Он снял дорогой кожаный ботинок, взяв его в левую руку, как щит. Правой рукой Джейкоб медленно открыл окно на несколько дюймов и выставил левую руку наружу.

— Уходи, скунс, — шептал Джейкоб, размахивая ботинком, — найди себе другое место.

Скунс обернулся на Джейкоба. Он, казалось, безумно скучал.

— Убирайся, — шипел Джейкоб, — проваливай! Он свирепо глянул на скунса, медленно помахал ботинком.

— Кш-ш-ш, сейчас же! — крикнул он.

Джейкоб размахивал ботинком. Конечно, он не хотел, чтобы скунс упал с крыши и разбился. Он просто хотел отогнать его на другой конец крыши, чтобы тот подсматривал за кем-нибудь другим. Но скунс не сделал ни того, ни другого. Вместо этого он поднял хвост и обрызгал ботинок Джейкоба своей струей.

— О, черт.

Джейкоб выпустил ботинок, быстро втянув руку. Он захлопнул окно, но было уже поздно.

— О-о-ох, — протянула Рейчел в ванной.

— Прости, — отозвался Джейкоб.

Он поднялся, затыкая нос. Вонь была невыносимая.

— Думаю, тебе лучше зайти сюда, — раздался голос Рейчел.

«Я все испортил, — корил себя Джейкоб. — Я испортил наш медовый месяц».

— Ну же, — поторопила Рейчел.

Она стояла, завернувшись в толстые белые полотенца. Одно полотенце она накрутила на голову, как тюрбан. Другое было обернуто вокруг груди и прикрывало бедра. На колене у нее была ссадина.

— Нам лучше законопатить дверь, — предложила Рейчел. Она достала лишние полотенца с полки и положила их под дверь.

— Я хотел избавиться от этого мерзкого создания, — сказал Джейкоб, — а он обрызгал мой ботинок.

Рейчел стояла в ванне. С нее стекали капельки воды.

— Мне жаль, — произнес Джейкоб.

— Все нормально, — утешила Рейчел.

Из-за пара было плохо видно. Ванна была наполнена водой. Джейкоб взглянул на свою жену, на то, как она обернулась полотенцами. Это характерно для женщин — так оборачиваться полотенцами: одно для головы, другое для тела. Ничего необычного, но мужчины так никогда не делают. Джейкобу это нравилось.

— Хмм. — Джейкоб покраснел. В конце концов, под полотенцем была его жена. — Он обрызгал только ботинок. На меня не попал.

Рейчел захихикала. Она наморщила нос.

— Попал, — сказала она.

Джейкоб засмеялся. Рейчел тоже. Потом они какое-то время молча смотрели друг на друга.

— Может, залезешь в ванну? — предложила Рейчел.

Джейкоб запаниковал. Он слышал, что женщины любят заниматься любовью в ванной.

— Пожалуй, нет, — ответил он.

— От тебя пахнет, — уговаривала Рейчел. — Раздевайся и залезай сюда.

Рейчел улыбнулась. Джейкоб понял, что приставать она не будет. Он медленно разделся, дав ей время разглядеть себя. Потом залез в ванну.

Рейчел собрала его одежду и выкинула за дверь. Закрыв дверь, она присела у ванны.

— Ты… хмм… — Грудь Рейчел была на уровне его глаз. — Ты собираешься…

— Я не полезу к тебе, — ответила Рейчел.

— О, чудесно! — быстро ответил Джейкоб.

— Я уже приняла ванну.

— Конечно.

— Я не люблю долго купаться.

— Хорошо. Никаких проблем.

Рейчел положила голову на край ванны. Она смотрела на тело Джейкоба в горячей, прозрачной воде. Она видела его всего.

— Рейчел, — позвал Джейкоб. Ему было неловко сидеть в ванной, по шею в воде. Он чувствовал себя маленьким мальчиком.

Пряди Рейчел выбились из-под полотенца и теперь мокли в воде. Она протянула руку и погладила его шею.

— Я люблю твою шею, — произнесла она, — шею и подбородок.

Джейкоб позволил ей гладить себя по лицу. Она была его женой.

— Я люблю тебя, — вырвалось у него.

Рейчел счастливо вздохнула.

— Люблю, — повторил Джейкоб.

Рейчел взяла белую мочалку. Она намылила ее. Мыло пахло ягодами.

— Что ты делаешь? — удивился Джейкоб. Он не сводил глаз с мочалки.

Рейчел намыливала мочалку, пока не появилась пена. Потом опустила руку в воду и начала тереть мужу грудь.

— Расслабься, — произнесла она, — я помою тебя.

Джейкоб подчинился. Он был спокоен, Рейчел сделала то, что обещала. Она помыла его.

Вначале Джейкоб смеялся. Он боялся щекотки под мышками и вообще нервничал, но, когда Рейчел стала мыть его от головы до пяток, Джейкоб перестал смеяться. Его жена твердо знала, что делать. Она нежно терла своего мужа. Рейчел тщательно мыла его руки, пострадавшие от скунса, и сильно драила его ступни. Она основательно поработала над его торсом, но была нежна в паху. Наконец, потрясенный ее заботой, Джейкоб закрыл глаза. Им овладело чувство глубокой радости. Неделями он готовился к сегодняшней ночи, к сражению с телом Рейчел, и вот теперь его планы рухнули. Он все еще хотел заняться с ней любовью на кровати, но сейчас все было проще. Пальцы Рейчел ласкали его кожу, массируя его мягко и нежно.

— Тебе нравится? — прошептала Рейчел.

Глаза Джейкоба были закрыты. Его тело покрылось мурашками, а рот приоткрылся. Внезапно Джейкоб осознал, что он был первым мужчиной, которого мыла Рейчел.

— Хмм, — довольно проворковала Рейчел. — Тебе нравится.

Расписание медового месяца молодоженов подчинялось их прихотям. Но одно оставалось неизменным: после еды и прогулки в лесу Рейчел мыла Джейкоба каждый вечер. Три дня молодожены с ума сходили по этому ритуалу. Они наслаждались им не как роскошью, признаком новой, сладкой жизни, а как необходимостью. Будто Джейкоб всю жизнь взбирался на гору и сейчас достиг вершины, где его ждала женщина у родника. Женщина поддерживала в мужчине его силы, утоляла его жажду, и мужчина любил женщину и был благодарен ей. Это не было обоюдным ритуалом: Джейкоб никогда не купал Рейчел. Он был готов выполнять работу по дому, но это было совсем другое. Это купание — легенда.

Джейкоб и Рейчел вернулись в Манхэттен. Рейчел занялась проверкой фактов, а Джейкоб слоганами. Они переехали в квартиру Джейкоба в Примптоне.

Примптон находился на углу Западной Восемьдесят второй и Риверсайд-драйв. Это было загадочное строение из бурого песчаника, с горгульями на крыше, оно неясно вырисовывалось на фоне Гудзона и напоминало сторожевую башню. Внутри Примптон был примечателен по трем причинам. Во-первых, в нем был самый старый на Манхэттене лифт фирмы «Отис», управляемый вручную, с дверьми из красного дерева. Во-вторых, Примптон славился своим удивительным швейцаром-негром по имени Сендер. Сендер был высоким и жилистым и обладал исключительным чувством собственного достоинства. Он носил синий костюм, как у кондуктора, и, казалось, никогда не старился и не покидал свой пост. Некоторые жильцы считали, что ему нет еще и пятидесяти, другие полагали, что ему уже за сто, но никто не мог победить его в армрестлинге. У него был овальный шрам на лбу, прямо между глаз. Каждый год, ближе к Дню всех святых, жильцы начинали говорить, что Сендер родился с третьим глазом, который врачи удалили, как только перерезали пуповину.

Третьей поразительной особенностью Примптона было то, что Элиас Рук, архитектор и владелец здания, установил в каждой квартире ванны. Он закончил строительство в 1890 году и, будучи убежденным, строгим пресвитерианином, Примптон задумывал на века. Все стены и полы были сделаны из крепкого дуба. Каждое сводчатое окно было толщиной в несколько дюймов. Ванны были своеобразными произведениями искусства. Они были чугунные, с белой эмалью, латунными трубами и кранами. Если Рейчел рассчитывала поселиться в Примптоне, то уж она наверняка выяснила, что ни один жилец за все сто лет не жаловался на грязную воду в трубах, протечки или потрескавшуюся эмаль. Конечно, с годами большинство ванн заменили душами, включая и ванну Джейкоба. В Примптоне не полагалось выбрасывать старые ванны — в любом случае, они были вмонтированы в пол, — поэтому чаще всего нанимали водопроводчиков, чтобы поставить трубу, как мачту, и снабдить ее насадкой для душа. Эти люди, их было большинство, завешивали ванну пластиковой занавеской, быстро мылись и снова включались в жизнь города. Но некоторые жильцы не строили душей. Они подолгу нежились в горячей воде, размышляли о Сендере и о лифте, который никогда не ломался. Они ни о чем не беспокоились.

В день, когда Рейчел и Джейкоб вернулись из Адирондака, Джейкоб разобрал душ. С тех пор каждый вечер Рейчел мыла Джейкоба. Она купала его 20 ноября 1953 года, в ночь, когда родился их первенец Элиас. Рейчел ничего не объяснила родителям и врачам больницы Святого Луки. Она просто сделала это: утром приехала на осмотр, родила Элиаса и вернулась домой до заката, чтобы вымыть мужа.

Рейчел купала Джейкоба и 8 апреля 1956 года, в день, когда от аневризмы мозга умерла ее мать. Она делала это каждый Шабат, каждый еврейский праздник. Она мыла его во время полнолуния и президентских выборов, когда она была зла и когда он бывал жесток. Джейкоб, в свою очередь, тоже старался не пропускать этого ритуала. 30 июля 1958 года, получив награду в Рокфеллер-центре за стихотворение про горчицу «Джеремиа», он отказался от пятой кружки пива в «Дюранигане» и на такси приехал домой — принять ванну. 23 августа 1969 года в номере отеля «Плаза» пятидесятилетний Джейкоб Вольф расстался со своей любовницей, пианисткой с Бродвея. Он прибежал домой, сотрясаясь от рыданий, и залез в ванну к жене.

В течение десятилетий никто не знал главного секрета совместной жизни Джейкоба и Рейчел. Их родители пребывали в неведении. Ни соседи, ни дети, Элиас и Сара, ни о чем не догадывались. Последние, в силу своей юности, считали, что их родители просто необычные. Они видели, как Джейкоб и Рейчел исчезали каждый вечер в большой спальне, соединенной с ванной. Когда Элиас и Сара слышали шум льющейся воды, то полагали, что родители их самих зачали в теплой воде. Это привело к появлению у Элиаса заблуждения, что девушки становятся более сговорчивыми и страстными, если затащить их в ванну и поставить под душ. Сара придерживалась этого мнения до колледжа. Если мальчик или мужчина включал воду в пределах ее слышимости, то она начинала глупо хихикать или обращалась в бегство.

Легенда о купании Джейкоба стала достоянием общественности в январе 1991 года. Джейкобу было семьдесят два, Рейчел шестьдесят пять, в Персидском заливе шла война. Мать Джейкоба умерла пять лет назад, а отцу, влиятельному Шерману Вольфу, было девяносто. Шерман сгорбился и стал ниже почти на фут. Он жил в Бенджамин-хаус, доме для престарелых в Аппер-Ист-Сайде. Обстановка в Бенджамин-хаус была необычна. Кровати были жесткие, с деревянными рамами, но на полах лежали ковры, а сестры были приветливы. Шерман Вольф ворчал на женщину, игравшую в канасту в комнате отдыха. Он следил за военными действиями по газетам и телепередачам. В глубине души Шерман беспокоился. Мир помнил о «Биг энд толл», а о нем — уже нет. Его легкие сводило при глубоких вдохах. Он страдал от артрита, глухоты и дрожи в конечностях. Кроме того, в Ираке находился безумец, который, как решил Шерман, готовит нападение на Бенджамин-хаус и на него лично.

— Папа, — уговаривал Джейкоб. — Никто на тебя не нападет.

— Что? — Шерман смотрел на сына не понимая. — Что ты говоришь?

Джейкоб навещал отца по воскресеньям и иногда на неделе.

— Никто не причинит тебе вреда, пап. Я не позволю.

Шерман недоверчиво оглядел Джейкоба.

— Ты? — пробормотал он. — Тебе не остановить безумца.

— Не переживай насчет этого сумасшедшего. — Джейкоб поправил стеганое одеяло на плечах отца. Это одеяло сшила Эми, мать Джейкоба.

— Ты, — Шерман отвел глаза и вздохнул, — ты жалкий писака.

О купаниях Джейкоба стало известно благодаря Сюзан Март, подружке невесты и коллеге Рейчел. Они вместе работали над проверкой фактов в «Таймс». Когда Рейчел ушла с работы, чтобы воспитывать Элиаса и Сару, Сюзан Март осталась в журналистике. Она пятьдесят лет работала в «Таймс», публикуя статьи об экономических кризисах, брейк-дансе и проблемах в Белфасте. К концу 1970-х Сюзан вела собственную колонку, «Мартовские безумства». Сюзан писала на разные темы — от политической сатиры до насмешек над последними веяниями моды. В основном Сюзан интересовали нелепости: безвкусно одетый политик или никому не известный человек с извращенными пристрастиями. Именно в «Мартовских безумствах» впервые было опубликовано интервью с Даной Смит, любовницей осужденного серийного убийцы Бобби Боббингтона.

— Я буду говорить только с Сюзан, — всхлипывала Дана, и сдержала слово.

Сюзан Март написала о беспорядках в Дании в 1986 году, и ходили слухи, что ее скандальная статья сильно повлияла на результаты голосования в сенате по этому вопросу. Успех колонки доказал, что у Сюзан есть нюх на то, что нужно миру, или, по крайней мере, Америке. Бесспорно, что у Сюзан было расчетливое сердце, остроумное перо и желание находить болевые точки.

Ловушка захлопнулась утром 1991 года. Сюзан Март ехала в такси по Пятой авеню. Было четыре утра. Сюзан возвращалась с вечеринки, она была пьяна. Это была одна из тех ночей, когда алкоголь делал Сюзан восприимчивой и беззащитной, она безрадостно взирала на город из окна машины. Снаружи шел снег. Других машин было мало. Таксист принял Сюзан за туристку и перечислял достопримечательности Пятой авеню.

— Это Трамп-тауэр, — объяснял таксист. — Это собор Святого Патрика. А вон там двое трахаются!

Сюзан заморгала, вглядываясь в окно. Действительно, на ступенях собора сидели двое подростков. Таксист затормозил, чтобы лучше разглядеть их, Сюзан тоже присмотрелась. Ей хотелось бы сказать, что подростки занимаются любовью, но таксист был прав. Они именно трахались. Лицо девушки исказилось. Парень задрал ее юбку и пальто до самой шеи, хотя сам оставался в штанах. Обнаженность, снег и боль принадлежали только девушке! Сюзан была готова опустить стекло и закричать: «Насилуют!» — когда девушка улыбнулась. Это была отвратительная улыбка: развратная, грубая, алчная, почти святотатственная.

Таксист пожал плечами.

— Поехали, — сказал он.

Сюзан не спалось. Она не могла выкинуть этих подростков из головы. В ее молодые, шальные годы она вела злободневную колонку об общественных нравах, сексе, частной жизни, нравственности. Проблема в том, что сама Сюзан внезапно ощутила себя грязной. Все произошедшее прошлой ночью было нездоровым: не только подростки, но и вечеринка, на которой побывала Сюзан. Это было сборище великих мира сего: ведущие программ новостей, модели, актеры, несколько уважаемых журналистов и наемный убийца мистер Брюс. Сюзан бесили не джин и сигары, даже не присутствие киллера и унижение девушки. Ее раздражало то, что она не стыдилась этих вещей, доверялась им, когда писала о них. Ей было за шестьдесят, а она ни разу не была ни замужем, ни в Диснейленде и никогда не училась петь. Вместо этого она потакала животным, первобытным инстинктам планеты: убийствам, вымогательствам, преступлениям против женщин и человечества. Она слишком долго смотрела на весь этот ужас. Проблема в том, что, как сказал Ницше, если долго глядишь в бездну, бездна глядит в тебя. Тем новогодним утром Сюзан Март пришла к страшному выводу: ей срочно была нужна новая опора в жизни. Одна часть ее души тосковала по убийству, по очистке страны от напалма или по жестокому сексу на ступенях церкви. Она не просто хотела этих зверств, она настолько жаждала их, что не было способа прекратить это. У нее не было мужа, детей: никакого утешения в жизни. Ее надменность, гордость, неприкосновенная независимость в муках умирали этим утром, и, как думала Сюзан, навсегда.

Сюзан бросила все. Она сотрясалась от рыданий. Она пыталась вспомнить ирландскую колыбельную и не смогла. Целый час она изучала свое отражение в зеркале, она ненавидела эти морщины, которые раньше считала признаком мудрости. В девять утра, когда зазвонил телефон, Сюзан сидела на диване, обняв двух своих котов, Кусаку и Драчуна. Сюзан не могла разговаривать, но, когда услышала голос звонившего на автоответчике, вздох облегчения вырвался из ее груди. Звонила Рейчел Вольф, напоминая о ежегодном позднем завтраке в «Дюранигане». Этот ритуал они соблюдали уже двадцать лет.

— Увидимся в одиннадцать, — жизнерадостно сообщила Рейчел. Автоответчик отключился.

Сюзан вытерла глаза. Она лежала на диване, приходя в себя и размышляя.

«Поздний завтрак, — думала она. — Какое прекрасное выражение — поздний завтрак».

«Все так просто», — размышляла Сюзан. Она поняла, что это было знамение.

Поздний завтрак. Поздний завтрак, традиции и разговор с другом. Может ли шестидесятипятилетняя женщина писать об этом вместо хулы и скандалов?

Сюзан сжала в объятиях Кусаку и Драчуна. Она приняла душ.

— Чем ты вчера занималась? — поинтересовалась Рейчел. Она ела яйца и картошку с чесноком и петрушкой.

Сюзан ела тост с корицей.

— Вечеринка. В северной части города.

Рейчел улыбнулась.

«У нее хорошее лицо, — подумала Сюзан. — Теплое и благоухающее, как тост».

— Сливки общества? — спросила Рейчел.

Сюзан кивнула.

— А ты чем занималась, Рейч?

Волосы Рейчел были полностью седыми, но достаточно длинными, чтобы собирать их в пучок. Как у молоденькой девушки, решила Сюзан.

— Как обычно, — сказала Рейчел.

Сюзан наклонилась вперед.

— А что обычно?

Рейчел улыбнулась.

— О, ну ты знаешь.

Сюзан покачала головой.

— Нет, — ее голос прерывался. — Нет, Рейч, я правда не знаю.

Рейчел взглянула на подругу. Ее лицо стало серьезным. У нее было двое детей и пять внуков. Она безошибочно определяла, когда ее близким требовалась помощь.

— Ну, Джейкоб приготовил бифштекс, как всегда в канун Нового года. Мы немного выпили вина. Затем позвонил Элиас, потом Сара.

Сюзан ждала.

— А потом?

Рейчел колебалась. Уже сорок три года ни Рейчел, ни Джейкоб никому не говорили о том, что делают каждый вечер. Но никто никогда этим не интересовался, а теперь перед Рейчел сидела подруга, Сюзан Март с тенью смерти в глазах, выражение, которое Рейчел уже видела однажды, когда Элиаса взяли под психиатрическое наблюдение, после того как он пытался покончить с собой, потеряв женщину. Эта смерть, брешь в желании жить, заставила Рейчел волноваться за подругу, как за сына. Единственное, что было нужно, — рассказать секрет.

— А потом, — просто сказал Рейчел, — я мыла мужа.

Затем последовала легенда. С настойчивостью ребенка Сюзан задавала вопросы. Рейчел отвечала. Она рассказала историю их медового месяца. Рассказала о скунсе и купании. Она так увлеклась, что забыла про яйца и картошку. Она пересказывала дни и ночи своего замужества просто и правдиво, без сантиментов. Она объяснила, что купание Джейкоба — это не секс, а знак преданности и любви. Она даже упомянула (так как думала, что подруге это необходимо), что у Джейкоба была любовница, о существовании которой Рейчел знала с самого начала.

— Она была из оркестра, — продолжала Рейчел, — Джейкоб встречался с ней во время обеденного перерыва и вел в отель.

— Подонок, — прошептала Сюзан.

Рейчел оскорбилась.

— Каждый вечер он проводил дома!

— Но он же лгал тебе! Обманывал!

Рейчел уставилась на подругу, которая не понимала мужчин.

— Я ему предана, — наконец произнесла она. — Я его жена и люблю его. Его интрижка прошла.

Сюзан облизала губы, возбужденно и жадно.

— Ты все еще моешь его каждый день?

— Каждый день.

Глаза Сюзан наполнились слезами.

— Это так прекрасно.

Рейчел закатила глаза.

— Не плачь, Сюзан.

— Но это прекрасно, — всхлипывала Сюзан Март.

Рейчел нахмурилась. Впервые она ощутила опрометчивость своего признания.

— Это моя жизнь, — произнесла она.

— Но это… это… свято.

Рейчел поднялась из-за стола.

— Ради бога, Сюзан. Я не должна была ничего говорить.

Сюзан дотронулась до руки подруги. Она сделала это честно, с глубокой эмоциональной убежденностью человека, объявившего войну.

— Но я так рада, что ты это сделала, Рейч, — она сжала ладонь Рейчел, — я так рада.

Сюзан Март потребовался день, чтобы написать легенду о купании Джейкоба. Следуя собственным представлениям о чести, она сохранила имена Рейчел и Джейкоба, рассказав их тайную историю всему миру. Эта статья, решила Сюзан, даст человечеству новую надежду. Она больше не будет выступать против необъяснимого, злого, безобразного и абсурдного. Было еще кое-что, о чем она написала в «Мартовских безумствах», как истинный революционер, она провозгласила безграничное духовное единение. Подобно Рейчел и Джейкобу Вольф, люди должны выбрать простое, скромное дело и отдаться ему полностью, без остатка. Это ключ к счастью, полагала Сюзан.

— О боже мой, — прошептал Джейкоб. Он читал газету, прочел про себя, про ежевечерние ванны.

— Прости! — умоляла Рейчел.

— Она даже дала адрес нашего дома, — голос Джейкоба дрожал от ярости.

Рейчел склонила голову.

Вольфы начали получать письма. Раз уж Сюзан Март посвятила свою колонку банному ритуалу, то, значит, и семейная пара, и ритуал заслуживают пристального интереса и восхищения. Одна любопытная семейная пара даже подкараулила Джейкоба в холле Примптона.

— Вы должны организовать клуб супружеского мытья, — предложил муж.

— Нет, я не могу, — ответил Джейкоб.

— Вы бы подали пример другим, — сказала жена.

— Идите к черту!

Но нашлись и критики. Некоторые знакомые печально качали головой при встрече, полагая, что Вольфы втихаря десятилетия предавались извращению. Были разговоры о том, что Элиас и Сара тоже развращены родителями и совершают такой же обряд со своими возлюбленными. Самое страшное, что Шерман Вольф узнал обо всем.

— Что ты морочишь мне голову? — Шерман был завернут в стеганое одеяло и сурово смотрел на Джейкоба.

— Отец, — начал Джейкоб.

— Нет. — Шерман показал костлявый кулак. — В Ираке безумец, а мой сын принимает ванну с женой. Я прочитал в газете.

— Я не моюсь с Рейчел, — объяснил Джейкоб. Он покраснел, хотя внутри все похолодело. Некоторые сестры заговорщицки улыбнулись ему сегодня. Они знали.

— Она моет меня, — тихо сказал он.

— Заткнись, — прорычал старик.

— Хорошо, отец.

Шерман сбросил одеяло. Он закашлялся.

— Ты никогда не был мужчиной, — прокаркал он.

Джейкоб сжал зубы. Он вспомнил о стишке, написанном для компании поздравительных открыток. Он думал о ящике Пандоры и что при мытье ему никогда не попадает мыло в глаза.

— Мне жаль, отец, — произнес Джейкоб.

Планы мести роились у Джейкоба в голове, превращаясь в паранойю. Каждый вечер он, обнаженный, забирался в ванну, и Рейчел мыла его. Она напевала ему любимые песенки и гладила волосы. Но что-то ушло. Джейкоб это почувствовал. Многие обитатели острова считали его и Рейчел мудрыми, некоторые из них писали им письма. Супружеские пары, которых они никогда не знали, теперь подражали им. Мужчины погружались в горячую воду, а любящие женщины мыли их. Если бы купания были бессмысленными, случайными — просто мужчина, женщина, мыло и вода, — тогда Джейкоб бы это стерпел. Но он знал, чего хочет мир. Он жаждет славы. Он ожидает, что купание женой мужа сможет изгнать старость, импотенцию, скуку.

— Я не могу. — Джейкоб внезапно встал и вылез из ванны.

— Что? — Рейчел завернула мужа в халат, пытаясь успокоить.

Джейкоб отступил назад. Он не мог говорить.

— Люди, — вымолвил он, — не могу выносить людей.

Рейчел крепко обняла мужа сзади. Джейкоб остановился. Его шея была покрыта седыми волосами. Рейчел прижалась к ним губами.

— Я тебя люблю, — произнесла она.

Джейкоб так просто не сдавался.

— Сюзан Март — назойливая сучка! — сказал он.

«Я все разрушила», — пронеслось у Рейчел в голове.

— Да, — согласилась она.

Они стояли, Рейчел обнимала Джейкоба. Его колени дрожали, с них стекала вода.

— Я люблю тебя, — повторила Рейчел.

Джейкоб вздохнул. Он хотел драться. Но понял, что драки не будет.

— Я серьезно, — сказала Рейчел.

Руки жены сомкнулись на его животе. Он накрыл их своими ладонями.

— Я тоже тебя люблю, — произнес он.

Зазвонил телефон. Джейкоб вышел, чтобы ответить.

— Алло? — сказал он.

— Добрый вечер. Это беспокоят из Бенджамин-хауса. Это Джейкоб Вольф?

Джейкоб закрыл глаза. Он был готов к этому.

— Да, — ответил он.

_____

Джейкоб и Рейчел поехали вместе. У отца Джейкоба случился удар. Вся левая сторона тела была парализована, говорить он не мог.

— Я бы хотел побыть с ним наедине. — Джейкоб повернулся к Рейчел.

Они были в Бенджамин-хаусе, стояли перед дверью палаты Шермана.

— Хорошо, — отозвалась Рейчел.

Джейкоб зашел.

Шерман выглядел ужасно. Он лежал под капельницей. Половина лица опущена: кожа обвисла, глаз почти вылез из глазницы, левая сторона рта перекосилась. Его живой глаз, правый, жалобно смотрел вокруг. Он был направлен на сестру, молодую женщину, сидящую около кровати. Она шептала ему добрые слова и тряпочкой вытирала слюни, сочившиеся из искривленного рта.

Все просто. Джейкоб подошел к кровати, взял тряпочку из рук сестры.

— Я все сделаю, — сказал он, — я его сын.

Сестра кивнула и вышла.

Глаз Шермана в панике заметался. Губы задвигались. Слюна стекала по подбородку.

— Нет, отец, — произнес Джейкоб, — не говори.

Джейкоб положил голову отца на подушку. Он стер слюну с подбородка отца, его шеи и плеч.

Глаз Шермана собирался с силами. Он боролся. Но потом расслабился, и сын накрыл отца простыней, с заботой, которая станет для него привычной.

ЧЕТВЕРТАЯ ЗЛАЯ МЫШЬ

Джереми Якс хотел быть таким же смешным, каким был его дедушка.

Дедушкой Джереми был Робби Якс, известный комик. На седьмом десятке, который, кстати, пришелся на 1970-е, Робби Якс давал представления в «Черривуде», на Сорок второй улице. Джереми приходил на шоу с родителями. Ему тогда было десять, и он, сидя на диванах в «Черривуде», ожидал, что ему будут вслух читать «Хроники Нарнии». По краям помещения стояли книжные шкафы. В стенах торчали гвозди, на которые посетители вешали шляпы. Воздух был сизым от табачного дыма. Казалось, дым не исчезал из комнаты, даже когда никто не курил. Женщины в «Черривуде» пили кофе с амаретто, а мужчины предпочитали эль. Когда кто-нибудь бил по бильярдному шару, тот непременно изящно закатывался в кожаную лузу.

В углу, между двумя книжными шкафами, находилась грубо сколоченная деревянная сцена. Посреди сцены стоял стул. На этом-то стуле, потягивая столетний скотч, и сидел Робби Якс. На сцене он появлялся около восьми вечера в субботу, молча пил скотч, а часов в девять начинал говорить. Если вы первый раз в «Черривуде», то вы даже не поймете, что представление началось. До вас постепенно дойдет, что женщина, которой вы строили глазки, не обращает на вас никакого внимания. Она не сводит глаз с пожилого джентльмена в углу, обладателя кустистых бровей. Все смотрят на этого джентльмена и улыбаются. Огни в зале тускнеют.

— Итак, — вздохнул Робби Якс, — я сказал Эмме Джин Брюс из Вассарского колледжа, что она похожа на стебель сельдерея. А Эмма Джин Брюс из Вассарского колледжа серьезно посмотрела на меня и произнесла: «Роберт, я не понимаю тебя. Правда, не понимаю». — Робби Якс отхлебнул скотч. Он обвел взглядом аудиторию. Демонстративно одернул свой пиджак. — И я сказал ей… я произнес… «Эмма Джин, мужчина может по-разному использовать стебелек сельдерея. Но чего с ним нельзя сделать, так это любить, Эмма Джин».

Все засмеялись.

Робби Якс покачал головой.

— Женщины из Вассарского колледжа, — печально сказал он, — невинные стебельки сельдерея.

Аудитория разразилась громким смехом.

— Я только первый год в Вассаре, — выкрикнула девушка из зала, — и уже не девственница.

— Способная малышка, — подтвердил Робби Якс.

Аудитория рыдала от восторга.

Джереми не понимал, как это происходит. Ничто из сказанного дедушкой не было настоящей шуткой. Это были истории, короткие отрывки из жизни, звучавшие правдиво. Джереми знал, что дедушка все выдумывал на ходу. Каким-то непостижимым образом скотч, клубы табачного дыма и дедушкин твидовый костюм располагали к себе публику и заставляли ее смеяться.

— В чем секрет? — настойчиво спросил Джереми, когда ему было двенадцать. Дедушка только что закончил выступление. Он пил скотч у барной стойки и шептался с молодой женщиной в черном. У женщины был южный акцент.

— Ну? — настаивал Джереми.

— Какой секрет? — не понял Робби Якс.

— Как заставить людей смеяться? — Джереми скрестил руки на груди.

Робби нахмурился. Он любил Джереми, но давно овдовел, а молоденькая девушка подворачивалась не каждый день.

— В чем секрет? — клянчил Джереми.

Робби Якс наклонился к внуку.

— Расслабься, малыш, — прошептал он.

— В чем же секрет? — не унимался тот.

Робби подмигнул.

— Я же сказал. Расслабься. — Робби выпрямился и протянул руки к женщине. — А теперь, Джереми, позволь представить тебе самое чудесное создание, которое Бог когда-либо посылал на землю. Ее зовут Брюнетка.

Молодая женщина захихикала.

— Тише, Робби.

«Расслабься, — думал Джереми, — расслабься, расслабься».

Эта мысль не покидала его и в старших классах. Он думал об этом, когда работал в актерской труппе «Улыбнись и нахмурься», театральном клубе, организованном в его школе. Джереми сам устраивал себе прослушивание, но его голос срывался, как только он начинал нервничать. Джереми рассчитывал, что к восемнадцати годам его голос окрепнет. К тому же он окончит школу и уедет из Манхэттена. Он сможет расслабиться и станет великим комиком.

Шанс представился в октябре на первом курсе колледжа Хобарт. Вокруг студенческого городка были развешаны объявления о ежегодном конкурсе талантов «Безрассудство». Джереми решился прийти на прослушивание. Среди претендентов были певцы, музыканты, актеры, но большинство составляли конферансье. Именно в этой категории Джереми и предстоял дебют.

Прослушивание проходило в «Ховеле», студенческом баре, в четверг вечером. В помещении было темно и тесно. Обычно там сидели студенты, заказывали выпивку и смеялись. Сейчас же это была зачарованная, волшебная пещера, полная талантливых людей.

— Не облажайся, — подбодрил его Патрик Ригг. Он был соседом Джереми по комнате, единственным, кто мог его поддержать.

— Постараюсь, — пообещал Джереми.

Патрик и Джереми сидели в углу. На Джереми был темный костюм, оттенявший цвет его волос. Джереми полагал, что в этом костюме взгляд его зеленых глаз становится веселым и грозным одновременно. Будто он общительный, но опасный парень, как Ленни Брюс. В этом было что-то зловещее и недоброжелательное, и Джереми решил сделать это своей визитной карточкой. В память о дедушке, представителе старого времени, Джереми заказал скотч в баре.

— Скотча нет, — отозвался бармен.

— Может, «Краун Ройал»? — спросил Джереми.

Бармен фыркнул.

— Может, пиво? — предложил он. — Или «Ягермайстер»?

Джереми заказал «Ягермайстер», который подали в пластиковом стаканчике, и вернулся на свое место наблюдать за соревнованием.

На сцене выступал жонглер. Танцоры выделывали элегантные па. Три парня из «Маркс бразерс» мололи чепуху и вызвали аплодисменты. Ужасная певица Фрида забыла слова песни и, расплакавшись, убежала.

— Джереми Якс, — вызвали его в жюри, — в номинации «Конферансье».

Джереми вышел на сцену. Он сел на стул посреди сцены, освещенной огнями рампы. Он слегка улыбнулся публике, как это делал его дедушка. Он потягивал свой «Ягермайстер». Прямо перед ним находился столик жюри.

— Скажи что-нибудь, — предложили в жюри.

Джереми кивнул. Он понял, что от него требуется. Конкретного плана у него не было. Он ожидал, что на ум придет удивительный, искрометный анекдот, но ничего не происходило. Прошла минута. Джереми отхлебнул «Ягермайстер».

«Расслабься», — приказал он себе.

Судьи что-то записали.

— Хм, — произнес Джереми.

Его сердце готово было выскочить из груди. Он видел, как Патрик нахмурился. Люди вертелись на своих местах, переговариваясь. Джереми уставился на стаканчик в руке.

— Что такого в солодовом ликере? — заикаясь, вымолвил он.

Одна из судей улыбнулась.

— Мы не знаем, — ответила она. — Что такого в солодовом ликере?

Джереми не отвечал. Он неподвижно сидел на стуле. В его желудке начался мятеж, а в голове происходила революция. Он пытался придумать историю. Хоть какую-нибудь историю.

— «Ягермайстер», — начал он, — это по-немецки — охотник.

Кто-то в зале вздохнул. Наступило молчание.

— Женщины — сельдерей, — выпалил Джереми.

«Ховел» погрузился в молчание. Патрик Ригг вышел. Люди смотрели в пол.

— Спасибо, — сказали судьи.

Джереми это выбежал из бара на холодный октябрьский воздух. На улице, в темноте, под кронами деревьев он пришел в себя. Он думал, что будет беситься, плакать или скрежетать зубами. Он уже был готов взорваться, как заметил впереди какую-то фигуру. Это была девушка, она стояла на коленях, закрыв лицо ладонями. Джереми узнал Фриду, бездарную певицу.

— Эй, — окликнул он. — Эй, ты!

Фрида подняла на него глаза. Ее лицо, в подтеках туши и теней, выглядело несчастным.

— Тебе удалось? — всхлипнула она.

— Что?

Фрида показала на «Ховел».

— Я-я имею в виду, у тебя получилось? Там, на сцене? Ты справился?

— Нет, — признался Джереми. Его голос был тверд. — Я провалился.

Как только он это сказал, то почувствовал холод в животе. Это была новая, хладнокровная ярость. Болезненная, но правильная. Он почувствовал, что готов к подвигам. Как будто он побил дедушку.

— Я Джереми Якс, — представился он. Его трясло. — Я ужасен.

Фрида вздрагивала. Она вытерла лицо и протянула руку разъяренному юноше.

— Я Фрида, — сказала она, — пойдем.

Они пришли в комнату Фриды. Подчиняясь молчаливому, обоюдному согласию, Джереми начал раздевать Фриду. Он делал это грубо, но она не сопротивлялась. Потом они легли.

Когда они занялись сексом, Джереми смотрел прямо в глаза Фриды. Он двигался в ней, мстя за пережитую ночь. Фрида издавала жуткие звуки, ничем не отличавшиеся от звуков, издаваемых ею в «Ховеле». Когда все было кончено, они лежали, обнявшись. Руки Джереми дрожали. Фрида закрыла глаза. Джереми хотел сказать что-нибудь на прощание, но ничего не лезло в голову. Он просто встал, оделся и ушел.

Когда ему исполнилось двадцать три, Джереми Якс вернулся в Манхэттен. К этому времени он закончил колледж по классу русской литературы, приобрел седину и квартиру в Примптоне, на пересечении Западной Восемьдесят второй и Риверсайд. Еще он работал помощником режиссера в театре «Лукас», на Пятьдесят Первой улице, историей которого он восхищался.

«Лукас» переживал упадок. В 1930-х он гремел на Бродвее, ставил мировые премьеры нескольких известных произведений, в том числе «Убей меня позже» Хантера Фрэнка и «Восемь коробок» Даззл Мак-Интайр. Сами пьесы и театр пользовались популярностью благодаря своей нерафинированной, агрессивной честности. Постановкой «Убей меня позже» даже заинтересовалась нью-йоркская полиция в 1938 году, так как актеры, игравшие жертву убийства, сменялись каждый день и после представления каждый раз исчезали из состава труппы. Владелец «Лукаса», Себастьян Хью утверждал, что это всего лишь хитроумная уловка, придуманная, чтобы подогреть интерес зрителей. Жители Нью-Йорка попадались на крючок и скупали билеты пачками.

К началу 1990-х, когда Джереми Якс устроился на работу в театр, для «Лукаса» наступили не лучшие времена. Все было в запустении. Черные плюшевые кресла нуждались в ремонте, а с потолка сыпалась штукатурка. К тому же Майкл Хью, нынешний владелец и директор «Лукаса», не собирался ставить сенсационные, шокирующие пьесы.

— Сатира — хорошо, — говорил Майкл, — ирония — замечательно. Но никакого экзистенциализма. Никакой аморальности. Никакой внутренней опустошенности.

Майкл сидел у себя в офисе, разговаривал по телефону с автором последней постановки. Джереми Якс находился в соседней комнате и подслушивал.

— Теперь, — говорил Майкл, — есть недоработка в пьесе «О мышах и мышах».

Джереми вздохнул. Премьера спектакля «О мышах и мышах», нового шоу «Лукаса», должна была состояться через месяц. Спектакль выходил за рамки традиционного репертуара театра. В пьесе все актеры играли в костюмах гигантских мышей.

— В первом акте все хорошо, — продолжал Майкл. — А вот во втором… Что это за катание мышей во втором акте?

Джереми опять вздохнул. С самого основания театром управляла семья Хью, известная на Манхэттене театральная династия. Хью всегда выступали продюсерами и режиссерами шоу, а иногда даже редакторами пьес. Это было не принято, но Лукас Хью, основавший театр в 1890 году, был невероятно богат и мог себе это позволить. Майкл Хью тоже.

— Хорошо, — закончил разговор Майкл Хью, — я хочу исправленную рукопись к завтрашнему дню! — Он повесил трубку.

Джереми вздохнул в последний раз.

— Я все слышу, — отозвался Майкл, — в чем дело?

— Ни в чем, — пробормотал Джереми.

Майкл показался в дверях. Ему было пятьдесят. Как и Джереми он был обрюзгший и высокий — ростом шесть футов. У него были бакенбарды и дурной запах изо рта.

— Давай поговорим, Якс, — предложил Майкл.

Джереми не испытывал симпатии к Майклу, хотя Майкл хорошо ему платил, не нагружал работой и всегда спрашивал его мнение на репетиции.

— Мне кажется, — сказал Джереми, — будто ты стараешься сделать «О мышах и мышах» комедией, а это совсем не так.

— Вопрос, — перебил его Майкл, — Джереми Якс стал экспертом по комедиям?

— Нет.

— Вопрос, — продолжал Майкл, — разве «Носорог» Ионеско — комедия?

— Ну… — начал Джереми.

— Нет, — настаивал Майкл, — я смотрел пьесу в Лондоне в семьдесят девятом. Двадцать человек в костюмах носорогов были на сцене, и ни один человек в зале даже не улыбнулся. — Майкл упер руки в бока. — Мыши не смешные. Мыши страшные.

— Как бы там ни было, — сказал Джереми, — забудь.

Тогда в колледже, после провального прослушивания, Джереми отвернулся от комедийного жанра. Он нашел себя в Достоевском и Чехове. Русские писатели — Джереми это чувствовал — понимали, что такое меланхолия. Они могли быть противоречивы, но они верили в Дьявола. Необязательно ходить в черном и пить кофе, чтобы проникнуть в их темноту. В том, что он называл русским духом, Джереми признал и темноту, которая прорвалась в нем той ночью много лет назад, единственной ночью, проведенной с Фридой.

У Джереми и Фриды не было никаких отношений. Они однажды встретились как неудачники, и трахнулись как неудачники, и с тех пор избегали друг друга. Джереми запомнил Фриду как бессильную, трагическую фигуру, как обреченного Карамазова или Фауста. Он иногда вспоминал о ней, направляясь от Бродвея к «Черривуду», последнему прибежищу деда.

Джереми потягивал «Катти Сарк» у стойки в «Черривуде», свирепо глядя на комедиантов, старающихся занять место Робби Якса на сцене. Комики были мужчинами за тридцать, с редеющими волосами, в скромных костюмах. Они закатывали глаза и отпускали сальности.

— Комики не мужчины, — произнес Джереми Якс. Он разговаривал со своим соседом по колледжу, Патриком Риггом. Патрик работал на Уоллстрит. Он жил в Примптоне, был известен своей привлекательностью и носил пистолет. — Русские — вот мужчины, — продолжал Джереми.

Патрик пожал плечами.

— Ты только посмотри на них, — Джереми кивнул на сцену, где комик аукал в микрофон.

— Он вносит свою лепту в искусство, — объяснил Патрик.

Джереми отхлебнул Скотч со льдом. Зубы свело от холода.

— Он насмехается над романтикой, — добавил Патрик.

«Русским не нужно вносить такую лепту», — подумал Джереми.

_____

В среду, когда ничего не предвещало беды, Джереми Якс стал Четвертой Злой Мышью. Все произошло очень быстро, и если бы Джереми успел посоветоваться с темнотой внутри себя, то, возможно, отказался бы от роли. Он еще не пришел в себя после ланча, как в офис ворвался Майкл Хью.

— Вызовите «скорую», — задыхался Майкл, — Четвертая Злая Мышь упала. Без сознания.

— Что случилось? — спросил Джереми.

Майкл покачал головой.

— Он ругал Первую Добрую Мышь и вдруг упал. Гипервентиляция легких или что-то еще…

В пьесе «О мышах и мышах» было восемь персонажей, четыре Добрые Мыши и четыре Злые. На всех актерах были одинаковые костюмы, и мыши различались только цветом брюк и манерой поведения. Вторая Добрая Мышь, например, была неравнодушна к мягкой обуви. Третья Злая Мышь каталась на спинах других мышей.

Все оказалось гораздо серьезней. У Четвертой Злой Мыши, заядлого курильщика, отказало легкое.

— Джереми, — Майкл потянул его в офис. Было четыре часа. Все еще среда. «Скорая» уже уехала. — Джереми, — повторил Майкл. Он говорил спокойно и почтительно. — Ты нужен «Лукасу».

— Это как? — поинтересовался Джереми.

Майкл сжал руку Джереми.

— Ты должен стать Четвертой Злой Мышью.

— Ни за что!

Лицо Майкла было серьезным.

— Нам нужен дублер. Премьера в пятницу.

— Можно позвонить в профсоюз актеров, — предложил Джереми.

Майкл нахмурился.

— По мере возможности «Лукас» предпочитает не привлекать никого со стороны.

— По мере возможности, — сказал Джереми, — я стараюсь не играть грызунов.

— Не глупи, Джереми, — Майкл достал калькулятор, — я буду платить сто пятьдесят долларов за вечер, пока мы не найдем профессионала. Эта роль практически без слов, пьеса идет только два месяца, и ты хорошо знаешь шоу. Плюс…

— Плюс что?

— …плюс, мне кажется, ты проникнешься чувствами Четвертой Злой Мыши.

— У нее нет чувств, Майкл. Это же просто мышь, черт возьми!

Майкл щелкнул пальцами.

— Вот. Вот оно. Ты именно так и говоришь со мной. Это манера Четвертой Злой Мыши. Ее идеология и мировоззрение.

— Забудь об этом, — произнес Джереми.

— Триста баксов за вечер, — уговаривал Майкл.

— Заметано, — отозвался Джереми.

Репетиции начались через двадцать минут. Джереми одели в костюм гигантской мыши и вывели на сцену. Другие мыши были уже там.

— Кто этот парень? — засуетились они.

— Это я, — ответил Джереми. В мышиной голове было тепло и душно. Голова к костюму крепилась на петлях. Глаза Джереми смотрели из-за решетки на мышином рту. — Я, Джереми Якс, — повторил он.

Третья Добрая Мышь уперла руки в бока.

— Майкл, это абсурд.

— Да, — поддержала Первая Злая Мышь, — мы профессионалы. Мы не можем работать с каким-то случайным парнем…

— Он знает роль, — сказал Майкл Хью. — К тому же у Четвертой Злой Мыши только одна строчка.

Четвертая Добрая Мышь погладила Джереми по спине.

— Давайте дадим ему шанс.

— Откуда он? — спросила Третья Злая Мышь.

— Он внук Робби Якса, — пояснил Майкл.

Мышей это впечатлило.

— Давайте его послушаем, — решила Первая Злая Мышь. — Давайте послушаем, как он произнесет свою роль.

Майкл подтолкнул Джереми к крыше, которая представляла собой гигантский выступ. Отсюда Четвертая Злая Мышь должна была декламировать свою строчку.

— Давай, Якс, — подбодрил Майкл.

Джереми забрался на крышу, оглядел пустые ряды кресел. Яркий луч света, упавший с потолка, выхватил его фигуру из темноты.

«Триста долларов за вечер», — повторил Джереми.

— Сделай это, малыш, — крикнула Четвертая Добрая Мышь.

Джереми набрал воздуха.

— Я приехал! — заорал он.

Через две недели произошло невероятное. Нью-Йорк влюбился в спектакль «О мышах и мышах».

Рационального объяснения этому не было. В прошлом сезоне вкусы публики варьировались от мужчины, вымазавшегося в синей краске, до маньяка, пинающего жестянки. Таким образом, успех восьми мышей был, вероятно, предопределен. С другой стороны, автор пьесы был в ярости. Он задумывал «О мышах и мышах» как унылую аллегорию раскола в сердцах людей, а публика восприняла спектакль как удивительно смешное представление. Взрослые и дети были в таком же восторге от постановки, как от каких-нибудь классических «Сумасшедших напевов». Сюзан Март, автор колонки в «Нью-Йорк таймс», заявила, что «эти восемь мышей показывают нам своими маленькими язычками за пухленькими щечками, как смешны все наши человеческие склоки. Кто мог ожидать подобного очарования от „Лукаса“?»

Особенной похвалы удостоилась Четвертая Злая Мышь. Она носила непритязательные голубые штаны и произносила только одну строчку, но в ее облике, в манере шнырять туда-сюда среди других мышей было что-то дурманящее, что-то, что внушало любовь и заставляло аплодировать стоя.

«Четвертая Злая Мышь, — писала Сюзан Март, — нетерпеливая, норовистая, себе на уме. Но она так безнадежно запуталась в собственных ужимках, что невозможно не смеяться. Этот персонаж может напоминать любого из нас, замеченного на улице, мечущегося под пристальным взглядом публики. Были бы мы менее бестолковыми, истеричными в данной ситуации?»

Интриги добавляло еще и то, что в списке актеров Четвертая Злая Мышь значилась как аноним. Бенни Демарко, известный актер кино и театра, играл роль Первой Доброй Мыши и получил хорошие отклики. Триша Вера, Первая Злая Мышь, была неповторима в некоторых сценах, особенно в оживленной беготне по стенам. Но неизвестным под маской Четвертой Злой Мыши Манхэттен интересовался больше всего. Некоторые критики уверяли, что это Кристиан Фрик, получивший награду за роль Близкого друга в «Шабаше». Большинство склонялось к тому, что новичок, скрывающийся в костюме Четвертой Злой Мыши, — это темная лошадка с сомнительными рекомендациями.

Что касается Джереми Якса, то он был шокирован. В каждом представлении он пытался исправить замечания критиков, которые передавали ему Майкл Хью и озлобленный драматург. Тем не менее Джереми не был актером. У него не было чувства мизансцены, ощущения времени и собственного тела, и, таким образом, он очень смутно представлял, что делать в костюме семифутовой мыши. Его расстраивал смех, вызванный его появлением, ему не хотелось, чтобы другие мыши считали его неповоротливым увальнем. Но, чем больше Джереми расстраивался, тем громче смеялись зрители и тем больше «Лукас» получал денег.

«Расслабься, — твердил себе Джереми. — Расслабься».

Но Джереми не мог расслабиться. Его слава казалась ему фарсом. Он не хотел, чтобы кто-либо знал об этом, пока он не решит, не стыдно ли иметь такую славу. Если бы Джереми был верующим человеком, он мог бы обратиться к духу покойного дедушки за советом. Вместо этого он стоял в холле Примптона и завороженно смотрел на четыре портрета, висевшие на стене над стойкой Сендера. Это были портреты семьи Рук — Элиаса, Хаттера, Джозефа и Иоганна — которые владели Примптоном с тех пор, как Элиас Рук построил его в 1890 году. На портретах были изображены четверо мужчин, без улыбки взиравших на посетителей. Джереми уважал их серьезное, сосредоточенное выражение лица и тот факт, что они напоминали его деда Робби, только были немного стройнее. Каждый мужчина был изображен в темном костюме или фраке, и под каждым портретом, кроме Иоганна, была выгравирована дата жизни и смерти.

Джереми был поражен портретом Иоганна Рука, нынешнего владельца Примптона. Он был известен своим невероятным богатством, а в его поведении было что-то странное. Он был совсем седой и носил черный смокинг. Ходили слухи, что Иоганн Рук путешествует по миру под вымышленными именами, то изучая медицину в Париже, то добывая алмазы в Йоханнесбурге, время от времени вмешиваясь в жизнь своих жильцов. Перед портретом Иоганна Джереми стоял потому, что он напоминал ему деда, единственного человека, одобрения которого так ему не хватало.

«Я смешной. — Размышлял Джереми, смотря на портрет, когда в холле никого не было. — На самом деле, смешон ли я?»

Конечно, ответа от портрета он не дождался. Подавленный, Джереми отправился выпить в «Черривуд» с Патриком Риггом.

— Ты больше не неудачник, — произнес Патрик, — почему ты не откроешь публике свое имя?

— Потому, — шипел Джереми, — потому, что я идиотская мышь, черт возьми. Вот почему!

Патрик пожал плечами. Кроме Майкла Хью и других актеров, в контракте которых был пункт о неразглашении тайны, только Патрик знал второе «я» Джереми.

— Может, ты и мышь, — продолжал Патрик, — но ты определенно человек. Тебя все любят.

Джереми нахмурился. «Если бы я был мужчиной, — думал он, — я бы пил водку в Сибири. Я жил бы в тундре с толстой женой».

Чтобы взбодрить приятеля, Патрик повел его в «Минотавр», ночной клуб, занимавший подвальное помещение неподалеку от консервного завода. «Минотавр» представлял собой лабиринт запутанных коридоров и темных углов. Из коридоров вели двери, некоторые открывались в комнаты блаженства. Другие вели в никуда. Если ты потерял друга в «Минотавре», то рисковал не найти его до утра или вообще больше не встретить. Идея состояла в том, чтобы плутать как можно дольше, а потом попытаться выйти к центру лабиринта — широкому залу, названному Форумом. В зале было несколько баров, высокий потолок, танцпол и сцена, на которой сменялись развлечения: шоу по понедельникам, блюз по вторникам, свинг по четвергам, регги по пятницам. Патрик привел Джереми в Форум в среду. По средам была ночь Все-Может-Быть.

Джереми тяжело вздохнул.

— Зачем я сюда пошел?

Патрик засмеялся жутким, неестественным смехом. Он указал на сцену.

— Смотри, — сказал он.

Джереми взглянул. Парень по имени Гарольд читал эротический рассказ, а девушка по имени Цунами танцевала.

— Они неудачники, — сказал Джереми.

— Смотри, — настаивал Патрик.

— Леди и джентльмены, — объявил конферансье, — добро пожаловать к «Большим грязнулям».

Возгласы стихли. Свет погас. Три молодые женщины поднялись на сцену, одна с барабаном, а две с гитарами. У солистки с гитарой были длинные черные волосы, зачесанные на один глаз так, что скрывали почти все лицо. Через несколько секунд она и ее группа были в сборе. Они играли простую, проникновенную музыку, но Джереми привлек голос солистки. Ее лица не было видно, а голос был ужасный, но завораживающий, как у Луи Рида. Она произносила слова монотонно, но эти слова поднимались, воспаряли и разбивали тебе сердце. Джереми почувствовал, что волосы на шее становятся дыбом. Он обернулся к Патрику.

— Она… она… — Джереми хотел сказать, что она ужасна. Он хотел, чтобы его слова звучали как комплимент.

— Это Фрида, — сказал Патрик, — Фрида из «Хобарта».

Джереми открыл рот от удивления. Патрик не ошибся. Это была Фрида.

— Она потрясающая, — прошептал Джереми.

— Знаю, — согласился Патрик. — Я увидел ее здесь месяц назад.

— Почему ты мне не сказал?

Патрик усмехнулся хитро и непринужденно. Он знал о Манхэттене такие вещи, которые могут знать только мертвецы.

Джереми нашел Фриду после выступления. Она узнала его и пожала руку. Они вышли в одну дверь, купили выпить, вышли в другую дверь и устроились на диване.

— Не могу поверить, что это ты, — сказал Джереми. — Ты была великолепна.

Фрида убрала волосы с лица.

— Ты седеешь, — заметила она.

— Итак, чем ты занимаешься? — поинтересовался Джереми.

Фрида постучала по гитаре.

— Вот этим, дурачок. Я пою.

— Все время?

— Ну, я продавщица в «Саксе». Но кому какое дело до этого?

Джереми смотрел на нее. Ему хотелось сказать о том, какими упругими кажутся ее бедра под мини-юбкой и как это ужасно, что она зарабатывает своим ужасным голосом.

— А чем ты занимаешься? — спросила Фрида.

Джереми отхлебнул свой «Баллантайн».

— Я помощник режиссера в… Ну, я работаю в театре «Лукас».

Фрида кивнула.

— Клуб мышкетеров.

— Ха! — вырвалось у Джереми.

Он бросил взгляд на ее бедра, которые, если он правильно помнил, были покрыты веснушками. Он вспомнил дедушку, любившего шептаться с красивыми девушками. Джереми огляделся. В комнате было темно и пусто.

— Фрида, — зашептал он, положив руку ей на бедро.

Фрида немедленно сняла его руку.

— Нет, — сказала она, поправляя юбку. Когда она взглянула на Джереми, в ее взгляде не было ни капли сочувствия.

Джереми удивился. Он слышал о том, что происходит в отдельных комнатах «Минотавра», и однажды он уже довольно грубо овладел этой женщиной. Он снова коснулся ее колена. Фрида легко убрала его руку. Она издала странный звук, похожий на смех, и встала.

— Что-то не так? — потребовал объяснений Джереми.

Фрида покачала головой.

— Все в порядке, дурачок! — Она подняла гитару и вышла.

Чем больше Джереми думал о Фриде, тем больше он сходил с ума.

— Она назвала меня дурачком, — бормотал Джереми, — дважды.

— Что ты там бормочешь? — поинтересовалась Первая Злая Мышь.

Мыши были за кулисами, в гримерке, натягивали и пристегивали головы. Через пять минут должно было начаться субботнее представление. Прошел слух, что в зале будет мэр Филлипоне.

— Ничего, — огрызнулся Джереми.

— Эй, Якс, — окликнул его Бенни Демарко, — не наступай мне на хвост во время масляного танца.

— Не буду.

— Ну а сегодня ты уже наступил.

— Дерьмо собачье! — прорычал Джереми.

Майкл Хью просунул голову в дверь.

— По местам, — скомандовал он.

Джереми тяжело вздохнул.

— Что случилось? — поинтересовался Майкл.

— Четвертая Злая обделалась, — вмешался Бенни.

Джереми показал Бенни средний палец.

— Хорошо, хорошо, — успокоил Майкл. — Расслабьтесь. У нас в зале мэр. По местам.

Мыши засуетились.

Джереми подошел к задней части сцены, где стояла гигантская сырная решетка, и занял позицию позади нее.

Занавес подняли. Публика зааплодировала. Мыши начали свою историю, расхаживая с важным видом по сцене и задирая друг друга. Джереми оставался в темноте. Он появлялся на сцене только через двадцать минут после начала первого акта. На большинстве представлений, дожидаясь своего выхода, Джереми подглядывал сквозь решетку, ища среди зрителей знаменитостей. Этим вечером он высматривал мэра. Вместо мэра он наткнулся на женщину в десятом ряду, с зачесанной на глаза челкой.

— Фрида, — прошептал Джереми.

На ней было темно-красное платье и перчатки до плеч. Рядом с ней сидел красивый мужчина в смокинге, одной рукой державший Фриду за запястье. Другой, свободной рукой, кончиками пальцев он поглаживал ее руку, небрежно и властно.

Джереми нахмурился. «Расслабься, — приказал он себе — расслабься, расслабься».

Но он не мог расслабиться. Фрида не только назвала его дурачком, но и смеялась над ним в необъятной, пронизанной сексуальностью, русской темноте, как будто вошедшей в него. Теперь она здесь, солистка «Больших грязнуль», прячет свой жуткий голос под бордовым платьем и челкой на глаза. Фрида была знаменитостью, видимо, богатой эстеткой из Манхэттена. И она пришла с любовником. Джереми был вне себя.

Он выбежал на сцену на две минуты раньше. Зал взорвался аплодисментами. Остальные семь мышей уставились на Джереми.

Майкл Хью стоял у сцены.

— О нет, — вырвалось у него.

Джереми запаниковал. Он дважды гикнул, что означало начало масляного танца, которого не было в первом акте. Началась неразбериха. Половина Мышей последовала за Джереми и изобразила дрянной масляный танец, остальные подняли лапки в знак протеста. Аудитория засмеялась.

Бенни Демарко в костюме Первой Доброй Мыши приблизился к Джереми.

— Ты все портишь, кретин! — прошипел он.

От злости Бенни пнул Джереми. Четвертая Злая Мышь ответила тем, что столкнула Бенни в маслобойку.

Аудитория стонала от восторга. Драматург, стоявший рядом с Майклом, рвал и метал.

Первая Добрая Мышь начала преследовать Четвертую Злую Мышь. Бенни гнался за Джереми сквозь толпу танцующих, через сырные ворота на нижнюю часть крыши, с которой Джереми столкнул его. Тот упал на двух мышей, свалив их на пол.

Толпа была увлечена, даже те, кто видел шоу раньше и понимал, что все идет не по сценарию.

Джереми задыхался в костюме мыши, его лицо, человеческое лицо налилось кровью.

«Расслабься, — приказал он себе, — расслабься».

Но, как только он подумал об этом, Джереми увидел лицо Фриды. Ее рот раскрылся, раздираемый смехом. Казалось, она зубами жадно кусала воздух, так она завывала. Рот ее любовника тоже не закрывался.

Джереми закрыл глаза, он ненавидел того, кем стал: смешного человека, комика. Он был смешон, его это приводило в ярость, а других умиляло. Эти другие, публика, даже сейчас восторгались им. Они смеялись, показывая на него пальцем. Он не мог этого стерпеть. Он взбежал на крышу.

— Я приехал, — прошипел он.

Джереми дотянулся до мышиной головы, пытаясь отстегнуть ее. Он шлепал себя по лицу, давал пощечины, дергал огромную голову.

— Что он делает? — кричали Мыши внизу.

Майкл Хью и драматург затаили дыхание.

— О боже, — взмолился Майкл.

Зал затих. Четвертая Злая Мышь царапала щеки, видимо пытаясь содрать свой скальп.

Мыши бросились на крышу.

— Не делай этого, — верещала Третья Добрая Мышь.

— Стой, — рявкнула Третья Злая.

— Я приехал, — предупредил Джереми. Он ударил по неподатливой шее, ослабляя петли.

Первая Злая Мышь была в футе от него.

— Образ, — шипел Бенни, — оставайся в образе.

— Я приехал! — закричал Джереми. Он снял последнюю петлю на шее.

«Нет!», — молился Майкл Хью, но было слишком поздно. Публика была в ужасе: обезглавленный, Джереми Якс раскрыл свою ничтожную мышиную сущность.

ОПАЛЫ

Джеймс Бранч наткнулся на опалы в Манхэттене, под землей. В этом чувствовалась рука провидения. Дело было так.

Джеймсу было двадцать пять, он был одинок и застенчив. На его лице выделялись бледно-голубые глаза и поразительно ровные зубы. Он работал бухгалтером на Уолл-стрит, а жил в Примптоне. Каждый вечер после работы он брал такси до «Флэт Майклз», ресторанчика в Ист-Виллидж, где заказывал блюдо под названием «Бизон», «Гаршнеп» или дежурное блюдо, странную стряпню, именуемую «Виттлз».

Ужин был лучшим временем дня для Джеймса. После подсчета и пересчета цифр с восьми до шести он предавался абстрактным размышлениям и давал волю своим чувствам. Он не был болтуном, выпивохой, завсегдатаем ночных клубов или спортсменом, единственное, что доставляло ему удовольствие, была еда. Джеймсу нравился элемент непредсказуемости в меню «Флэт Майклз». За последний год он попробовал «Притворщика», «Осужденного», «Редкостную штучку», «Шейку» и «Пустомелю». Он смаковал названия блюд так же, как и саму еду. Джеймс ценил простые вещи, он был поклонником добротных железных заборов и хайку. Он чувствовал, что в блюдах, подаваемых во «Флэт Майклз» (в том числе и в названиях), есть что-то от Старого Света, доля романтики, как будто средневековый странствующий рыцарь охотится для Джеймса, чтобы добыть ему еду. Джеймс страдал заиканием, и поэтому, готовясь сделать заказ или ожидая блюдо, он тренировался.

— «Лангостино», «лангостино». — Каждый вечер Джеймс шептал название заказанного блюда, как заклинание или имя женщины, которая должна вот-вот появиться.

— «Сувлаки», — шептал он. — «Каламари».

Эта привычка приносила ему удовлетворение и успокаивала. Она упорядочивала его день и сделала его постоянным клиентом заведения. Ресторан пользовался популярностью у эксцентричных и одиноких людей, поэтому к вечеру все столики были заняты. По этой причине Джеймс всегда старался приехать около шести. Однажды октябрьским вечером он задержался и добрался до ресторана только к семи.

— Придется подождать час, пока освободится столик. Мне очень жаль, — сказал Хуан. Хуан был любимым официантом Джеймса. — Маленькое чистилище, — посмеиваясь, повторил он.

Иммигрант Хуан был очень набожен. Чистилище было одним из слов, которое он мог выговорить.

— Даже для постоянного клиента? — шепотом поинтересовался Джеймс.

Хуан печально вздохнул.

— Час в чистилище, мистер Джеймс. Мне очень жаль.

Джеймс вышел на улицу и отправился бродить по близлежащим кварталам. Он был человеком привычки — есть в другом месте он не хотел, поэтому решил погулять часок. Он остановился на углу послушать бродячего уличного певца, которого часто встречал в подземке. Это был долговязый черноглазый гитарист по имени Благопристойный Джон. Идя по улице, заглядывая в витрины, Джеймс увидел хорьков в «Животных Танди», пирожные в «Позволь им попробовать пирожное», кожаные боксерские трусы в «Рабстве Барби». Джеймс никогда не заходил в подобные заведения, но остановился перед открытой дверью рассмотреть бюстгальтер из железных колец, выставленный на витрине. Джеймс решил, что в этом магазине его сосед, Патрик Ригг, бывает частым гостем.

— Вам нравится?

Джеймс в смятении обернулся. Позади него стояла рыжая женщина в вызывающем блестящем бикини и высоких черных сапогах. Она курила сигарету. Ее голые руки и бедра были в мурашках, а на передних зубах были наклеены буквы: Б-А-Р-Б-И.

— О… я… — растерялся Джеймс.

— У меня перекур, — Барби бросила сигарету на землю и затоптала ее каблуком.

— Да, понимаю, — сказал Джеймс.

Барби, пританцовывая, начала приближаться к нему. Виляя бедрами, она заставила Джеймса отступить в магазин и зашла следом, закрыв за собой дверь.

— Уф, — поежилась она, — холодно!

— Ага, — согласился Джеймс.

Барби стояла между ним и дверью. Она повернулась, сделала пируэт, так что зазвенели металлические детали ее наряда.

— Классно! У нас распродажа. Звучит примерно так: «Скоро праздники, поэтому вам необходимо…»

Джеймс покраснел:

— Я… собственно, ничего не собирался покупать…

— Шары и цепи подешевели, — объясняла Барби. — А также зажимы для сосков.

Джеймс нервно огляделся. На стенах висели маски, кляпы и устрашающего вида хлысты.

— Мне просто нужно в туалет, — соврал он.

— Конечно. Для покупки требуется время. — Барби зевнула и сделала знак рукой. — Видите этот стеллаж с вагиноимитаторами?

Джеймс застонал.

— С вами все в порядке?

— Я просто… проглотил жвачку.

— В общем, за стеллажом будет лестница. Туалет этажом ниже.

Джеймс устремился к лестнице, бегом спустился вниз. В конце лестницы он остановился и перевел дух, утирая пот с висков.

— Иисус милосердный, — прошептал он. Он подавил в себе желание засмеяться над собственным ханжеством. Оглядевшись, он удивился, поняв, что находится в бетонном коридоре, из которого ведут несколько дверей. Двери были розового цвета, и на каждой красовалась надпись черной краской. Одна гласила: «БАРБИ», на другой стояло: «ДЛЯ ОТДЫХА», третья предназначалась для УБОРНОЙ, на четвертой было написано: «НЕ ВХОДИТЬ». В конце коридора находилась закрытая дверь пожарной лестницы. На ней небрежно розовой краской, растекшейся по двери, значилось: «БРОДЯЧИЙ ДЖОН КАСЛ».

Джеймс покосился в сторону лестницы. Барби и других клиентов не было видно. Джеймс не относился к авантюристам — в это время он обычно потягивал свой женьшеневый чай или расплачивался во «Флэт Майклз», но что-то ему подсказало, что надо подкрасться на Цыпочках к каждой двери и прислушаться. Везде было тихо, только за последней, пожарной дверью, Джеймс кое-что услышал. Это был лязг железа, как будто ковали меч. Чем ближе он подходил к двери, тем отчетливее он чувствовал тепло, исходящее от двери.

Джеймс отступил назад. Дверь была грубая, толстая и старая. Она была стальная и напомнила Джеймсу о старом, но до сих пор действующем лифте в Примптоне. Он мог поспорить, что дверь не открывали месяцами, вот только надпись была свежей.

— «Бродячий Джон Касл», — прочитал Джеймс, — «Бродячий Джон Касл».

Он не отрываясь смотрел на розовые буквы и повторял их снова и снова. Он не понимал, что они значат, но ритм слогов и удары по металлу за дверью завораживали. Джеймс взялся за дверную ручку и навалился на нее всем весом. Дверь бесшумно распахнулась.

Помещение, оказавшееся за дверью, напоминало кузницу и подвал одновременно. Большая часть комнаты была в тени. У дальней стены находилась раскаленная печь с маленькой топкой. Перед печью стоял книжный шкаф, две табуретки и деревянный стол. Пол был цементный, полностью заставленный старыми сундуками. Только дорожка, ведущая от двери к печи, была расчищена от вещей, как церковный проход к алтарю. Как только Джеймс ступил в этот проход, поток воздуха раздул огонь в печи, и он вспыхнул, как гигантская свеча. Скрежет металла тоже прекратился.

— Эй! — позвал Джеймс.

Когда его глаза привыкли к темноте, он огляделся. Старые сундуки вокруг него были открыты и повернуты к проходу, как напоказ. Внутри, на подушечках из черного бархата, лежали самые чудесные драгоценные камни, какие он когда-либо видел. Там были бриллианты размером с кулак, изумруды толщиной в палец, разрезанные на куски, как порции какого-то сладкого, студенистого десерта, янтарь в золотой оправе толщиной со слюду, но шириной с блин. Отраженное гранью рубина, сверкнувшего в отблесках огня, мелькнуло изумленное лицо Джеймса.

— Ух ты! — прошептал он.

— Кто вас послал? — раздался мужской голос.

От неожиданности Джеймс подпрыгнул.

— Ух ты! — повторил он.

— Кто вас послал?

Джеймс огляделся вокруг, пытаясь определить, кто говорит.

— Никто меня не посылал. Я просто… вошел.

— Никто не может войти просто так. Всех присылают.

За книжным шкафом послышался скрежет.

— Где вы? — задал вопрос Джеймс.

Из-за стеллажа показался сурового вида мужчина. У него была седая голова, но гордая, прямая осанка не позволяла предположить, что он уже пожилой. Рукава черного смокинга были закатаны до локтей, будто для работы в лаборатории. В руках мужчина держал внушительного размера молоток и тонкое золотое ожерелье. Джеймс догадался, что стук именно этого молотка он слышал из-за двери.

— Простите, что потревожил вас. Вы Джон Касл?

— Это не важно. Подойдите сюда.

Звук голоса незнакомца искажался, как будто он находился в пещере. Джеймс подошел ближе к печи, внутри можно было разглядеть раскаленные добела камни и тлеющие угли. Сейчас он ясно видел глаза мужчины: они были темные, глубокие, влажные, как земля после дождя. Незнакомец сверлил его взглядом.

— Хмм. — Он положил молоток и ожерелье на стол и взял правую руку Джеймса, внимательно осмотрев ладонь.

— О, — вырвалось у Джеймса. — Здравствуйте!

Мужчина выпустил его руку и принюхался, будто хотел определить, где еще он мог чувствовать запах Джеймса.

— Хмм, — хмыкнул он. — Так кто вас прислал?

— Никто. Я не знаю. Барби?

Мужчина покачал головой. Он сел на табуретку, кивнув Джеймсу на другую.

— Не хотите ли присесть? — пригласил он.

— Ну… — начал Джеймс.

— Садитесь.

Джеймс сел. Теперь они смотрели друг на друга.

— Барби не присылает людей. И люди просто так сюда не забредают. — Мужчина постучал по столу. — Так кто же вас прислал?

Джеймс обернулся на пожарную дверь. Отсюда он мог видеть коридор, освещенный электрическим светом, часть лестницы. Почему-то он не боялся находиться здесь — в странной комнате с не менее странным незнакомцем. Джеймсу нравилось изучать странные уголки Манхэттена. Ему нравился этот подвал так же, как ему нравился «Флэт Майклз», музей Клойстерс или лифт фирмы «Отис» в Примптоне. К тому же седой человек, сидящий перед ним, казался спокойным и глубоко уверенным в себе, как Верховный судья.

— Не помню, чтобы меня кто-нибудь посылал, — честно признался Джеймс. — Я просто ждал ужина. Бродил вокруг. — Джеймс покосился на сундук с бриллиантами. — Думаю, я сам себя послал.

— Хороший ответ, — сказал мужчина. — Браво!

Потрескивал огонь. У табуреток не было спинок, но человек напротив Джеймса сидел прямо, положив руки на колени. Джеймс ждал. По-видимому, они с незнакомцем так и будут сидеть перед печью.

— Меня зовут Джеймс Бранч.

— Да, я знаю. Хорошее имя.

— Спасибо. Хмм, но откуда вы знаете?

— Не думай об этом.

Джеймс ожидал, что мужчина тоже представится, но тот молчал. Джеймс тайком бросал взгляды на седую шевелюру незнакомца, на его волевую нижнюю челюсть. В его чертах было столько достоинства, что Джеймс не удивился бы, окажись он кинозвездой.

— Мы раньше не встречались? — поинтересовался Джеймс.

— Хмм, — был ответ.

Джеймс потер шею. Он бросил взгляд на изобилие вокруг, на сундуки, полные драгоценностей. Ему стало интересно, не досталось ли незнакомцу все это сокровище путем величайших, попирающих все законы преступлений. Хотя, может быть, подумал Джеймс, он просто создает их из горячего воздуха в печи.

— Эта надпись на двери, — спросил Джеймс, — «Бродячий Джон Касл». Что она означает?

Мужчина даже не улыбнулся.

— Это значит, что я повсюду.

— О! А у вас есть право голоса?

— Да. Когда я разговариваю.

Джеймс решил пошутить.

— А вы всегда располагаетесь в подвалах секс-шопов?

Незнакомец пожал плечами.

— Я там, где я есть. — Он поднялся и хлопнул в ладоши, как будто предварительные переговоры были закончены. Он поманил Джеймса в сторону сундуков с камнями. — Чем могу быть полезен, мистер Бранч?

Джеймс вздохнул. Ему нравилось просто сидеть здесь.

— Нет, спасибо. Думаю, мне ничего не нужно… Я имею в виду бриллианты и все остальное…

— Возможно, вы еще решитесь. Не хотите пока просто взглянуть?

— Я не думаю…

— Взгляните, — настойчиво произнес мужчина.

Джеймс повиновался. Он сам не знал, почему — но в незнакомце была какая-то сила, заставлявшая беспрекословно подчиняться. Джеймс подошел к сундуку и стал исследовать его содержимое. Здесь хранились камни, уже превращенные в ювелирные изделия. С краю лежала нитка жемчуга, длиной с лассо. Даже если дважды обернуть ее вокруг женской шеи, она будет свисать до талии. Помимо ожерелья в сундуке лежали броши с аметистом, кольца с лунным камнем и всякие безделушки, применения которым Джеймс не мог найти. Тяжелый золотой браслет для лодыжки был инкрустирован огромными топазами, так что он мог бы послужить кандалами для прекрасной пленницы.

— Их можно потрогать, — нарушил молчание седовласый незнакомец.

Джеймс снова подчинился. Кончиками пальцев он дотронулся до гладкой поверхности камней, ощущая их прохладу.

— Это гелиотроп, — объяснял мужчина, — а это гранат.

— Но… У меня нет девушки, — сказал Джеймс.

— Это оникс.

Джеймс продолжал трогать камни. Мужчина в смокинге развернул сундук к огню, чтобы любоваться игрой камней.

— Берилл, — произнес он, указывая на камень в руках Джеймса. — Кошачий глаз. Агат.

Джеймс кивнул. Он не заметил, как начал повторять названия камней, как будто сидел во «Флэт Майклз» и шептал названия блюд.

— Яшма, — быстро перечислял незнакомец.

— Яшма, — повторял Джеймс.

— Гиацинт.

— Гиацинт.

Спустя некоторое время Джеймс замолчал, он просто слегка касался камней, чье мерцание в свете огня зачаровывало его как заклинание. Его заворожили коралл, бирюза, лазурит. Джеймс вдруг осознал справедливость того, что мужчины веками трудились, добывая драгоценности, чтобы преподносить их женщинам. Внезапно Джеймса осенило, что если девушка из магазина надевает бюстгальтер из металлических колечек или невеста — бриллиантовое кольцо, то такая женщина выставляет себя напоказ и делает это способом, недоступным для мужчины.

В тот же миг Джеймс ощутил прилив невыразимой тоски. Он понимал, что не может устилать свой путь сокровищами, но больше всего его опечалило то, что если бы он даже и смог заработать на рубины и янтарь, то ему все равно некому их дарить.

— У меня нет девушки, — громко произнес он. Откровение прозвучало не слишком весомо. Он попытался еще: — У меня нет женщины, — громогласно заявил Джеймс.

— Возможно, она скоро у тебя появится, — отозвался седовласый мужчина.

Джеймс растерянно заморгал. С головой уйдя в свои мысли, он совсем забыл о хозяине сокровищ.

— Что? — переспросил он.

Мужчина в смокинге стоял перед сундуком.

— Давай представим, Джеймс Бранч, что женщина скоро войдет в твою жизнь. Если бы ты ее любил и мог подарить ей любую вещь из этого сундука, что бы ты выбрал?

Джеймс прикусил губу. Он осмотрел подвал, печь, дверь.

— Откуда вы знаете мое имя? — уже во второй раз спросил он.

— Не задумывайся об этом. Что из этого сундука ты подарил бы любимой?

Джеймс пристально всматривался в лицо незнакомца. Его не покидало чувство, что они знакомы. Он пытался уловить подвох в его глазах, заметить презрительную усмешку на губах, что означало бы, что незнакомец просто разыгрывает его, издевается над ним. Но мужчина казался абсолютно серьезным.

Джеймс отвел глаза. Он чувствовал себя неловко.

— Я-я не могу позволить себе ни одну из этих вещей.

Незнакомец устало вздохнул:

— Представь, что можешь. Что бы ты подарил?

Джеймс не мог отвести глаз. Драгоценности завораживали. Хорошо сказал он себе. Какого черта!

— Ну… — Он колебался. Он осматривал сундук. Не нитку жемчуга, думал он. И не браслет на ногу с топазами. Он видел такое «обмундирование» на шеях, руках и ногах моделей в барах на Мэдисон-авеню. Ему бы хотелось, чтобы его возлюбленная носила какое-нибудь одно украшение, простое и элегантное. — Может, вот это? — он вытащил тонкий серебряный браслет. На нем болтались крошечные нефритовые дельфинчики.

Седой незнакомец забрал браслет и положил его в карман.

— Извини. Он зарезервирован для другого случая. Выбери другой.

— Хмм, мы ведь говорим гипотетически? — замялся Джеймс.

— Выбери что-нибудь другое, — приказал мужчина.

Джеймс рассмотрел драгоценности. Он заметил рубин величиной с куриное яйцо, бриллиант пирамидальной формы. Они оба были чересчур огромные, гнетуще прекрасные, чтобы подойти девушке, согласившейся с ним встречаться. В углу, между складками сбившегося бархата, он заметил пару сережек.

Отполированные камни в простой золотой оправе были молочно-белого цвета. Джеймс поднял их:

— Что это?

— Опалы.

Джеймс протянул ладонь к свету. Когда луч достиг опалов, крохотные призмочки заиграли в их глубине. Перед Джеймсом промелькнул образ женщины с теплой кожей и волосами цвета меда. Он мысленно примерил ей опаловые серьги.

— Я бы подарил ей это, — сказал он.

Седой мужчина коротко кивнул:

— Хороший выбор. Браво!

Джеймс как завороженный наблюдал за двумя маленькими мирками на ладони.

— Они прекрасны.

— Они твои.

Джеймс поднял глаза.

— Что это значит?

— Ты меня слышал. Береги их. Ты поймешь, когда наступит время их подарить.

Джеймс переводил взгляд с сережек на мужчину и обратно.

— Вы-вы не понимаете. Ее не существует.

На какой-то момент лицо незнакомца просветлело. Он улыбнулся.

— Скоро будет существовать, — ответил он.

Джеймсу понравилась уверенность, звучавшая в его голосе. Он подумал о своей напарнице по работе, о Барби, о женщине с волосами цвета меда, чей образ промелькнул перед ним.

— Н-но, — от волнения он начал заикаться, — вы так и не п-поняли. Даже если бы у меня кто-то был, я д-действительно не могу это купить…

— Сделка заключена, — быстрым движением незнакомец захлопнул сундук, опустился на колени и закрыл его. Серьги остались у Джеймса в руке.

— Не было никакой сделки, — пробормотал Джеймс. — Я ничего не платил. Я не могу. Вы даже не назвали их цену.

Мужчина вздохнул, его лицо опять стало серьезным.

— Деньги, деньги. Послушай, Джеймс Бранч. Если мне что-нибудь понадобится, я попрошу. А сейчас иди есть свою «Тилапию», или «Динго», или что ты там закажешь. Столик скоро освободится. Удачи тебе, и прощай, — незнакомец повернулся к печи, к молотку, оставленному на столе.

— Эй, сэр, — окликнул его Джеймс. Он смотрел на сундук на полу. Он до сих пор держал опалы на открытой ладони.

— Ну-у-у, — начал он, — это очень великодушно с вашей стороны предложить мне их, но я не могу их принять, не…

Седой мужчина обернулся. Молоток опять был у него в руке. Внезапно в его глазах промелькнуло нечто ужасное, как будто он собирался заняться тем, о чем Джеймсу знать явно не следовало.

— Ух ты, — вымолвил Джеймс. По спине побежали мурашки. Не говоря ни слова, чувствуя себя вором, он развернулся и выскользнул за дверь.

_____

Весь следующий день Джеймс не мог выкинуть из головы случившееся. Он взял серьги на работу, незаметно вынул их из кармана и любовался во время ланча. Он никому ничего не сказал и никому не показал опалы. Он подозревал, что в том, как они ему достались, было что-то необъяснимое. Он слышал историю о человеке, пораженном молнией в горах, хотя на небе было единственное облачко. Мужчина выжил, потом он рассказал, что испытал легкое покалывание в голове и больших пальцах ног. Джеймс чувствовал себя примерно так же. Он боялся, что если расскажет кому-нибудь об опалах, то они испарятся.

Он пристальнее, чем обычно, вглядывался в мочки ушей и прически своих коллег по работе. Он примерял драгоценные сережки к коже каждой женщины, спрашивая себя, не она ли его избранница.

Другой отважный поступок он совершил вечером, вернувшись в «Рабство Барби». Что-то подсказывало ему не испытывать судьбу, не спускаться в подвал магазина. Он натолкнулся на Барби, расставлявшую по полкам фаллоимитаторы.

— Опять ты! — сегодня Барби была одета цивилизованно: голубые джинсы и свитер из хлопка, на зубах по-прежнему блестело имя.

— Привет! — отозвался Джеймс.

Барби скорчила кислую мину. Джеймс решил, что торговля идет плохо.

— Ты сбежал отсюда вчера, — презрительно фыркнула Барби.

— Да. Не злись. Послушай. Можно задать вопрос? — Джеймс перевел дыхание. Он заранее знал ответ. — Здесь есть ювелирный магазин в подвале? Ну, рядом с дверью в ванную, за пожарной дверью?

Барби уставилась на Джеймса. Она откинула прядь волос со лба.

— О чем, черт возьми, ты говоришь?

Джеймс ощутил под ногами твердую почву.

— Так есть или нет?

— Нет, внизу нет никаких ювелирных магазинов. Я скажу тебе, что там есть. Там, черт побери, мои личные комнаты. Этим ты вчера занимался? Шарил по ним?

— И ты никогда не слышала о Джоне Касле?

— О ком? — Барби скрестила руки на груди.

Джеймс кивнул. Не обязательно было проверять. Он знал, что она говорит правду.

— Эй, мистер Вопрос! Как насчет того, чтобы купить что-нибудь или убраться отсюда?

Джеймс отступил к выходу.

— Я, пожалуй, выберу последнее.

— Убирайся!

Джеймс кивнул на дверь.

— Быстрее! — закричала Барби.

Но Джеймс Бранч уже шагал по улице, улыбаясь. В кармане он сжимал опалы.

АМЕРИКАНСКИЙ ПОЦЕЛУЙ

Ралли Мак-Вильямс была безнадежно одинока. Ей хотелось верить, что где-то на свете есть ее вторая половинка, что будущий спутник жизни живет где-то в Непале или в малонаселенном районе Австралии. Но в Манхэттене, где жила Ралли, ей встречались только самые обычные парни.

— Выбор не ахти, — вздыхала она.

— Да, — соглашалась Ким. Ее голос звучал устало.

Ралли и Ким снимали квартиру в Сохо. Им обеим было уже тридцать один. Они работали и встречались с парнями. Ралли никогда не знала приятелей Ким по имени. Это были Республиканец, Электрик и врач, которого Ким звала Док Обаяшка. Ралли, в свою очередь, после того как ей исполнилось двадцать три года, спала с парнем по имени Пол. Отношения закончились, когда он переехал в Айдахо. Потом был Сэм, чуткий и добрый, однажды он ел дольки лайма из впадинок ее ключиц. Ралли решила, что это начало чего-то совершенно потрясающего, но Сэм съел лайм, рыгнул и отправился спать.

— Моя мама, — объясняла Ким, — говорит, что нельзя любить мужчину, пока не полюбишь себя.

Ралли всплеснула руками.

— Что это значит — научиться любить себя?

Ким пожала плечами.

Ралли была писателем-путешественником. Она писала для журнала «Пять королевств» и часто ездила в такие места, которые она классифицировала либо как экзотически, либо как скучные. Экзотическими местами, которые ей пришлось посетить, были Капри и Дублин. А к числу унылых уголков относился Моаб, штат Юта, где Ралли не встретила никого интересного; кроме того, ее еще и змея укусила.

— Хоть бы одного необычного человека встретить, — объясняла Ралли. — Иначе место теряет свою привлекательность.

— Так это хорошо или плохо, — поинтересовалась Ким, — когда ты одна в городе на выходных, а все колоритные персоны разъехались?

У Ралли были потрясающие волосы цвета меда, которые спадали до талии и нередко обеспечивали ей бесплатную выпивку в баре. Когда они с Ким болтали всю ночь напролет, они садились рядышком на диван, а Ким, работавшая стилисткой в салоне красоты, играла с волосами Ралли. Ким никогда не выезжала за пределы города.

— Будь я сногсшибательной, — продолжала Ким, — я бы не обхаживала писательницу. Я засела бы дома, заказала китайской еды и училась любить себя.

— Рано или поздно, — возразила Ралли, — тебе пришлось бы выйти. Я поймала бы тебя.

Ралли была помешана на всем, что выделяло людей из толпы. Обычно она не рассчитывала столкнуться с чем-нибудь подобным, но была уверена, что, встретив, не ошибется. В Дублине она ожидала встретить голубоглазых мужчин, которые покупали бы ей пиво и развлекали историями. Вместо этого Ралли приходилось восхищаться ирландскими женщинами — молодыми мамашами или юными особами с невообразимо бледной кожей и сигаретами в руках. В Монтане Ралли окружила себя ковбоями — мужчинами в голубых джинсах и с деньгами, надеясь передать в своей статье дух Дикого Запада. В Гласьерском национальном парке ее собеседником оказался лесничий Расс, толстая шепелявая бочка, после чего Ралли поняла, что мужчины совершенно несовместимы с дикой природой. Ралли удивляло и побуждало путешествовать то, что, когда ее поражала необычность человека — ирландской женщины с сигаретой, лесничего с невнятной речью — она ощущала невероятное одиночество и желание поцеловать этого человека. Иногда ей хотелось нежного, ненавязчивого прикосновения, легкого поцелуя незнакомца в щеку, иногда — безудержного, полного сочувствия. Леснику Рассу было около шестидесяти, но его благородная манера держаться и уверенность, с которой он рассуждал о ледниках и медведях, заставляли Ралли думать о поцелуе. Если бы выдался момент, она прижалась бы губами к его рту и страстно поцеловала, стараясь разделить с ним свое одиночество.

На самом деле Ралли даже не всегда разговаривала с этими людьми, не говоря уж о том, чтобы целовать их. Она никому не говорила о своем тайном желании, потому что ее приняли бы за сумасшедшую. Она проигрывала в голове разговор с выдуманным психоаналитиком, всегда мужчиной.

«Я хочу поцеловать дым во рту этой женщины» — признавалась Ралли.

«Почему?» — спрашивал мужчина.

«Потому что она печальна, — отвечала она. — И еще она устала от Дублина. И другого такого момента больше не будет».

«Вы бисексуальны? — спрашивал он. — Любите свинг?»

«Нет! — отвечала Ралли. — Я не могу поцеловать дым, не поцеловав женщину. Понимаете?»

Конечно, вымышленный психиатр никогда этого не понимал. В глубине души Ралли тоже этого не понимала. И вместо того чтобы копаться в себе, предпочитала удивляться незнакомцам, бороться с желанием их поцеловать и писать статьи для «Пяти королевств». Описывая Капри, Ралли вспоминала старушку, которой помогла подняться по лестнице. Повествуя о Голубом Гроте, обрывистых скалах, или лагунах со съедобными моллюсками, Ралли не могла выкинуть из головы старушку, и каждая фраза статьи была как благородный поцелуй в лоб. Каким-то образом поцелуи просачивались сквозь бумагу, потому что Сабрина, начальник и редактор Ралли, обожала ее рассказы.

— У тебя дар, — как-то вечером сказала она. — Бесспорно!

— Ага. — Ким вытянула руку, как патрульный на дороге. — У Ралли Мак-Вильямс дар, но любит ли она себя?

— Ну тебя! — засмеялась Ралли.

Ралли, Сабрина, Ким и Док Обаяшка сидели в «Минотавре» — ночном клубе, располагавшемся в полуподвальном помещении. Ким и Ралли пришли потому, что была пятница и Ралли была знакома с диджеем из «Минотавра» по прозвищу Полпачки. Сабрина оказалась здесь потому, что была одинока и привлекательна. Ким хотелось танцевать, и она утащила Дока Обаяшку на танцпол. Ралли и Сабрина остались в баре, потягивая шампанское и рассуждая о Франции. Ралли улетала туда в ноябре, чтобы написать статью о празднике молодого божоле.

— «Пять королевств» оплатят десять дней, — предупреждала Сабрина, — только не проводи все время в обнимку с бутылкой божоле, купленной на собственные сбережения.

— Я не хочу его пить, — ответила Ралли, — мне интересно, почему все без ума от него.

Заиграла любимая песня Ралли. Парень с розовыми волосами пригласил Сабрину на танец. Ралли осталась одна.

— Тебе не идет эта прическа, — произнес мужской голос.

Ралли обернулась.

Мужчина в черном пиджаке размешивал сахар в бокале с виски. У него были короткие черные бакенбарды, внутренний карман пиджака слегка оттопыривался. Ралли решила, что у него там пистолет.

— Мне? — переспросила она.

Мужчина оценивающе посмотрел на нее. На ней были синие джинсы и белая футболка. Волосы были заплетены в две косички.

— Тебе нужно заплетать одну косу до середины спины, — он продолжал помешивать виски. — Простой, классический вариант, без всякой детской чепухи.

Ралли подняла брови. Мужчине было около тридцати. У него были красивые скулы и ярко-зеленые глаза. Ралли улыбнулась.

— Я думала, парням нравится эта детская чепуха, — произнесла она.

Мужчина помешивал напиток. Когда он отложил ложечку, на дне все еще оставались кристаллики сахара.

— Я Патрик Ригг, — представился он.

Ралли оглядела танцпол. Сабрина танцевала с розововолосым. Ким и ее доктор исчезли.

— Я Ралли Мак-Вильямс. Писатель-путешественник. — Она постучала по его стакану. — Почему с сахаром?

— Мне так нравится, — пожал плечами Патрик.

Ралли ощутила дрожь возбуждения. Она пригляделась к его бакенбардам и решила, что они достаточно длинны.

— Как насчет простого виски? — поддразнила она. — Понимаешь, простого, классического виски.

Патрик пососал сустав большого пальца, будто там была ссадина.

— Мне так нравится, — произнес он, поднимая стакан.

В конце вечера Ралли дала Патрику свой телефон.

— Обратно на чердак, — так сказала она Ким про него.

— Он работает на Уолл-стрит, — пояснила Ралли, — и, видимо, носит оружие. У него странный выступ на рубашке.

— Аминь странным выпуклостям, — заключила Ким, а Ралли покраснела.

Патрик не звонил неделю. Наконец он позвонил, в пятницу, в середине сентября, в половине пятого.

— Встретимся у магазина «Сакс» в пять, — произнес он, — возьми такси, чтобы не опоздать. Надень джинсы, белую футболку и лифчик без бретелек. Волосы заплети во французскую косу и не надевай плащ.

— С каких пор ты мне приказываешь? — изумилась Ралли.

Патрик повесил трубку. Ралли в недоумении воззрилась на телефон.

«Самоуверенный ублюдок», — решила она.

Был теплый вечер, проплывали оранжевые, совсем уже осенние облака. Ралли оделась так, как хотел Патрик, только на футболке красовалась большая, улыбающаяся птичка Твити из мультфильма.

Когда такси подъехало к «Саксу», Патрик уже ждал на тротуаре. На нем был черный костюм, а глаза при дневном свете были еще зеленее, чем Ралли себе представляла.

— Ты не опоздала. — Патрик показал на ее футболку. — Я же просил, никаких переводных картинок.

Ралли положила руки на бедра.

— Больше ничего подходящего не было, — соврала она.

Патрик привел Ралли в магазин одежды. Он уговорил ее примерить длинные шелковые платья, каждое из которых стоило не менее тысячи долларов.

«Это безумие, — пронеслось у нее в голове. — Он даже не знает меня».

Ей понравилось, как девушка-продавец подносила платья.

— Вот это, — выбрал Патрик, когда Ралли вышла в изящном черном платье от Нарцизо Родригез с тоненьким пояском.

Ралли смотрела на себя в зеркало. В платье она чувствовала себя хрупкой и нежной.

— Оно стоит три с половиной тысячи долларов, — сказала она.

— Оно великолепно. — Патрик обернулся к продавщице. — Она его наденет.

Девушка кивнула.

Ралли удивленно раскрыла глаза. Она подошла к Патрику и тронула его за рукав.

— Ты даже не знаешь меня, — прошептала она.

— Оставь свои вещи здесь, — распорядился он, — их выкинут.

Ралли задохнулась от неожиданности. Она начала понимать, что Патрик вводит ее в новый мир, где вещи, а может, даже людей, легко продают и сбрасывают со счетов. Она ощутила возбуждение внизу живота.

— Мне нужны туфли, — решительно произнесла она.

Патрик принес ей туфли, черные, без лишних деталей, и изысканные, как платье. Он оплатил ее макияж в косметическом центре «Глорибрук», которым управляли, насколько Ралли могла судить, хорошо одетые и высоко оплачиваемые ведьмы. Эти женщины наложили ей тени, подкрасили губы и надушили ароматом «Серендипити». Ралли стойко терпела эти манипуляции, как ребенок, которого купают. Она наблюдала за Патриком, который стоял в дальнем углу салона и не сводил с нее глаз. В его глазах читалось эгоистическое самодовольство.

«Он растерзает меня», — подумала Ралли.

Ведьмы расчесывали и прихорашивали Ралли. Когда они закончили, каждая получила по сто долларов чаевых, что только подчеркнуло превосходство Ралли.

«Он собирается растерзать меня, — повторила она, — и я ему позволю».

Ужинали они в «Дюранигане», в зале, заполненной богемой, изысканными и красивыми людьми. Они ели перепелов и салат из базилика, Патрик заказал Ралли монастырское шампанское. Сам Патрик пил, как обычно, старое доброе виски с сахаром. Ралли опять заметила выпуклость на его пиджаке напротив сердца. Она решила задать пару вопросов.

— Расскажи мне о своей работе, — начала она.

— Нет, — отрезал он.

— Тогда о своей семье.

Его рот был занят пережевыванием перепела, но Патрик взглянул на Ралли, как на ненормальную.

Ралли нахмурилась.

— Как насчет колледжа? Я думаю, в колледж-то ты ходил? Ведь так?

— Перестань, — произнес Патрик.

Ралли сглотнула. Она скрещивала и разводила ноги под столом.

— Перестань задавать дурацкие вопросы, — повторил Патрик.

Ралли огляделась. Несколько дородных итальянцев ели пасту за столиком в углу, но у них не было выпуклостей под пиджаком.

— Хорошо. — Ралли обернулась к нему, моргая накрашенными ресницами. — Нам же нужно о чем-то разговаривать? Разве нет?

Губы Патрика скривились. Костюм сидел на нем прекрасно, у него были широкие плечи. Он казался абсолютно довольным тем, что смог промолчать.

— Расскажи мне что-нибудь важное, — попросила она.

Патрик потягивал виски. Он смотрел в потолок.

— Однажды, — начал он, — когда мне было пять, я проткнул руку своего брата Фрэнсиса шампуром.

— Специально? — ужаснулась Ралли.

— Мы играли в иглоукалывание. Фрэнсис меня попросил. Он был старше. Он сказал, что это излечит его.

Ралли обдумала сказанное.

— Прямо насквозь?

— Насквозь. Шампур торчал с двух сторон. Как в кино, где ковбоя подстреливают и стрела торчит из его ноги.

— Боже, — прошептала Ралли. Она приступила к еде. Официант принес тарелку.

— Было много крови? — поинтересовалась она.

— На самом деле не очень.

«Что он за человек?» — терялась в догадках Ралли.

После ужина они поехали к Патрику. Он жил в Аппер-Ист-Сайде, в высоком, странном доме под названием Примптон. В Примптоне был старинный, чудесный лифт с дверьми из красного дерева, но Патрик не поцеловал Ралли в лифте. Он провел ее в квартиру и предложил стакан воды.

— У тебя есть сосед? — поинтересовалась Ралли.

— Да. Он работает со мной. Джеймс Бранч. Пойдем, покажу спальню.

В спальне стояла королевского размера кровать и витиевато украшенное большое зеркало. Рама представляла собой переплетающуюся виноградную лозу с шипами. Патрик обнял Ралли за плечи и подвел к зеркалу.

— Стой смирно, — сказал он, — скрести руки за спиной.

Ралли замерла. Она ждала поцелуя.

— Посмотри на себя в зеркало. Держи запястья скрещенными.

Ралли нервничала, но подчинилась. В комнате было темно, но проникающий лунный свет освещал ее фигуру и помаду на губах. Патрик стоял позади нее, он был на полфута выше Ралли. Одной рукой он провел по ее плечу и шее. В другой руке у него оказался карманный перочинный ножик.

Ралли похолодела.

— Эй!

— Не двигайся! — произнес Патрик.

Очень аккуратно Патрик сделал надрез на лифе ее шелкового платья, прямо под шеей.

Сердце Ралли стучало в висках.

— Патрик, — простонала она, — это платье стоило тебе тысячи.

— Успокойся и смотри. — Патрик закрыл нож и убрал его в карман. Он схватил платье с двух сторон от надреза. Ралли чувствовала давление его локтей на свои плечи. Он разорвал платье на две части. Они отделились, как занавес.

— Патрик, — шептала Ралли. Она прижалась к нему, но Патрик быстро отстранился.

— Смотри, — произнес он.

Ралли нахмурилась, но смотрела, пока Патрик обматывал остатки платья вокруг ее шеи, наподобие шарфа, свисающего ей на грудь. На Ралли остались только белый лифчик и трусики, черные туфли и дорогой шарф.

— Патрик, — Ралли обняла его за бедра, — Патрик, поцелуй меня.

Патрик убрал ее руку с бедер. Он крепко держал ее кисти, заведенные за спину. Он был сильнее и полностью одет.

— Посмотри теперь на себя, — приказал он.

Ралли покрылась мурашками. Ей хотелось оказаться под Патриком на кровати.

— Патрик, разве мы не можем просто…

— Молчи и смотри, — в его голосе слышалась решительность.

Ралли с неохотой взглянула в зеркало. Она увидела свое бледное отражение во весь рост в белых и черных тонах. Она увидела свои кривые ноги: колени никогда не соприкасались, как бы близко она ни сдвигала туфли. Ее школьный тренер по легкой атлетике полагал, что эта кривизна придает ей устойчивости на коротких дистанциях, но сегодня она не была спринтером. Патрик все еще держал ее руки, и Ралли внезапно возненавидела его за то, что он не поцеловал ее, что не отпускает руки, не позволяя сорвать черный шелк с шеи.

— Чего ты добиваешься? — потребовала она ответа.

Патрик прикусил язык.

— Посмотри на себя. Я хочу, чтобы ты увидела то, что вижу я.

Ралли попыталась обернуться.

— Ты не причинишь мне зла?

Патрик повернул ее лицом к зеркалу.

— Вот какой я тебя вижу, — произнес он. — Смотри.

Ралли решила, что если дернуться, то можно будет освободить руку. Но она не стала пытаться. Она не вырывалась, не пыталась дотянуться до шарфа, чтобы сорвать его. Ей хотелось знать, будут ли они целоваться и заниматься любовью. Еще ее интересовал вопрос, в чем она вернется домой, ведь ее вещи остались в магазине «Сакс» на Пятой авеню, а новое платье было разодрано и свисало клочьями с шеи. С другой стороны, когда Ралли смотрела в зеркало на свою полуобнаженную фигуру и на тень позади себя, ее дыхание учащалось.

— Ты… хочешь сделать мне больно? — шептала она.

— Я хочу, чтобы ты смотрела на себя, — ответил Патрик, — пока не увидишь, то, что вижу я.

Ралли взглянула в зеркало. Очевидно, она оказалась в руках извращенца или пророка. Она изучала изгибы своих бедер, — результат занятий легкой атлетикой три раза в неделю. Руки тоже были довольно мускулистые. Если бы она дотянулась и ударила Патрика по лицу, то оставила бы заметный след до того, как он придушил бы ее. Она захихикала.

— Не смейся, — он сжал ее запястья сильнее. — Просто смотри.

— Хорошо.

Патрик довольно хмыкнул. Он не отрывал глаз от зеркала.

Ралли перевела дыхание.

— Договорились, — пообещала она, — я не буду смеяться.

Когда на следующее утро Ралли сидела в своей мансарде, она не могла сосредоточиться на статье. Патрик продержал ее полуобнаженной около часа, потом одел в чистые спортивные штаны и футболку и отослал домой на такси, даже не чмокнув в щечку. Вначале ночь была великолепна, потом необычна, а потом просто закончилась.

— Что за черт! — громко, ни к кому не обращаясь, выругалась Ралли. Она повторила это несколько раз.

Ралли посмотрела на экран компьютера, там был открыт путеводитель по ноябрьской Франции. Ралли собиралась написать статью не о празднике божоле, а о традициях этого ежегодного праздника вина, которое приветствуют, выпивают всего за одну короткую ноябрьскую неделю, а потом предают забвению. Но этим утром Ралли не могла сосредоточиться на вине. Она вспоминала о четырех тысячах долларов, обмотанных вокруг ее шеи прошлой ночью, и о том, что секса все равно не было.

— Какого черта? — повторила она.

Зазвонил телефон. В трубке послышался голос Сабрины.

— Ну, — потребовала она отчета, — как он?

Ралли обдумывала, что сказать. Обычно она обсуждала самые интимные подробности с Сабриной и Ким. Но на этот раз, хотя ей жутко хотелось проболтаться, особенно о стоимости платья от Нарцизо Родригез, внутренний голос подсказал ей этого не делать.

— Он меня не поцеловал, — произнесла она.

— Ха, — среагировала Сабрина. — Как обстоят дела с поездкой? Уже зарезервировала места? Волнуешься?

— Мы не целовались, — рассеянно повторила Ралли.

Ралли встречалась с Патриком семь пятниц подряд. Он никогда не звонил ей на неделе. Он звонил ей в пятницу, встречал у «Сакса», тратил на нее тысячи долларов, вез ужинать, потом домой, где срезал ее платье и держал за руки перед зеркалом. Патрик, как догадалась Ралли, следовал негласным правилам ритуала и ожидал от нее того же. Платья всегда были очень простыми, чистый шелк от Бадгли Мишка или Памеллы Деннис. Они были однотонные: черные, темно-синие, темно-бордовые — платья потрясающе смотрелись на Ралли, пока их не разрывали надвое и не обматывали вокруг шеи. Патрик держал ее запястья за спиной, заставляя смотреться в зеркало. Он никогда не целовал, не ласкал, никогда не пытался снять с нее белье, никогда не разговаривал с ней. По истечении часа он отсылал Ралли домой в чистых штанах и футболке.

Ралли была напугана и заинтригована Патриком. На третьем свидании она решила испытать его. Надевая платье в «Саксе», Ралли оставила лифчик, но трусики сняла. Позже, вечером, когда Патрик разрезал платье пополам, он фыркнул и отпрянул назад. Ралли обернулась и подошла к нему, пытаясь поцеловать и положить его руку себе на бедро.

— Давай же, — шептала она.

Патрик свирепо посмотрел на нее и оттолкнул.

Ралли не сдавалась.

— Дотронься до меня, — стонала она, — возьми меня.

— Нет, — прошипел Патрик. Он сложил руки на груди.

Ралли стояла перед ним, стройная и порочная.

— Что здесь происходит, черт возьми?

Патрик смерил ее взглядом.

— Ты делаешь то, что я прошу. Пытаешься увидеть себя моими глазами.

— О, правда! — Ралли тоже сложила руки. — Как насчет того, чтобы делать то, чего хочу я?

— Если ты этого хочешь — уходи.

Ралли почувствовала унижение, слезы наворачивались на глаза.

— Я не понимаю, — ее голос звучал покорно. — А мы не будем… целоваться? Заниматься любовью? Я хочу сказать… Ты этого не хочешь?

— Я хочу, чтобы ты ушла! — произнес Патрик.

Ралли открыла рот от удивления.

— Это бред, Патрик.

Его глаза недобро сверкнули.

— Я сказал, уходи.

Ралли ушла, не рассчитывая больше увидеть Патрика.

— Он хорошо целуется? — поинтересовалась Ким.

Они с Ралли сидели дома на диване.

— Он восхитителен, — солгала Ралли. Патрик ни разу не поцеловал ее.

Ким разглядывала французскую косу Ралли, которая стала неотъемлемой ее частью. Ким она не нравилась. Ей казалось, что волосы Ралли заслуживают лучшей участи.

— Вы встречались три раза, — продолжала Ким. — И всегда ты возвращалась в его одежде. Вы занимаетесь этим?

«Этим, — подумала Ралли, — этим».

— Да, — снова солгала она.

Ким смотрела на подругу. Она ждала подробностей, которых не последовало.

— Эй, Ралл, — окликнула она, — ты больше не рассказываешь о Франции. Ты все еще готовишься к поездке?

Ралли потерла руки. У Патрика в зеркале они выглядели изящными, как руки балерины. Ей они нравились.

— Ралл?

— Хмм, да?

— Франция. Ты все еще туда собираешься?

— О, конечно, — ответила Ралли. — Конечно.

К радости Ралли, Патрик позвонил в пятницу как ни в чем не бывало. Он позвал ее в «Сакс», и Ралли поехала. Она не отдавала себе отчета почему, но она поехала и больше не выкидывала никаких фокусов, стоя перед зеркалом с голым животом и холодными коленями. Разорванное платье было бледно-голубого цвета.

— Ты не хочешь потанцевать? — прошептала Ралли.

— Я хочу, чтобы ты смотрела в зеркало, — сказал Патрик.

Ралли смотрела на свое тело. За окном красные полицейские огни озарили ночь. Промчалась пожарная машина.

— Ты хочешь, чтобы я разговаривала? — спросила Ралли.

— Ты знаешь, чего я хочу, — он сжал ее запястья.

На пятой неделе Ралли с нетерпением ждала вечера пятницы. Она поняла, что их нельзя назвать любовниками, но она ощущала себя уникальной, как будто она воплощала для Патрика что-то интимное, идеальное. Этого можно было достичь, только обернув Ралли в шелк. Было что-то подкупающее в его одержимости. Стоя в темноте, на каблуках, поддерживаемая Патриком, Ралли всматривалась в зеркало, пытаясь понять, что же он видит. Она думала о денежных перечислениях с его счета на счет в «Саксе» и «Дюранигане».

— Почему именно я? — спросила она однажды, но Патрик не дал ей договорить.

На шестом свидании Ралли решила поэкспериментировать со своей внешностью. Она втянула живот, выпятила грудь, надула губы, сделала испуганное, но внимательное лицо. Когда Патрик опять не овладел ею, Ралли сменила тактику. Она расслабила живот, сделала печальное лицо. Реакции не последовало. Тогда Ралли сосредоточилась на отражении в зеркале. Ей нравилось, что ее кожу ничего не сковывало, за исключением некоторых деталей. Она думала о том, как свешивается ее коса по спине.

Ралли улыбнулась. «А я хороша», — решила она.

На следующее утро Ралли отправилась в музей Клойстерс. Через две недели она улетала во Францию, а перед серьезными поездками она всегда посещала «Клойстерс», чтобы настроиться на нужное восприятие людей. Она считала общение с людьми главным в работе журналиста, а в «Клойстерс» можно было потренироваться. Это был отчасти музей, отчасти церковь, отчасти замок на берегу Гудзона, сюда люди приходили полюбоваться искусством, прогуляться по береговому валу или просто подержаться за руки. Ралли казалось, что здесь люди становятся менее сознательными, чем в других местах Нью-Йорка. Она наблюдала за поведением незнакомцев, искала среди них чудо — чудо, которое можно поцеловать. Кроме того, здесь было тихо, а Ралли нужно было время обдумать свои отношения с Патриком Риггом, решить, был ли он чудом и ее второй половинкой. У него было неотразимое обаяние, еще он по-королевски одевался и обладал чувством юмора. Смущало то, что, когда Ралли думала о Патрике, она не могла отделаться от мыслей о себе, о своем отражении в его зеркале. Ей снилось, что она нимфа в виноградном лесу, она отчетливо видела свою грудь, ноги, безумные глаза. Иногда по утрам, когда еще не рассвело, Ралли запиралась в ванной и раздевалась до белья. Патрика не было, но она держала руки за спиной. Она накидывала на шею халат, имитирующий шелковое платье, и восхищалась своим отражением, пока, к ее ужасу и радости, у нее не становилось влажно между ног. Там было влажно, но где были руки Патрика, когда они так нужны?

— О чем вы думаете? — спросил мужской голос.

Ралли обернулась, моргая. Она пришла в себя. Ралли находилась в галерее гобеленов и стояла перед каким-то экспонатом, видимо рассматривая его. Рядом с ней стоял хрупкий молодой человек с сонными голубыми глазами и ровными зубами.

— Простите, что вы сказали?

— Я просто, хм, спросил, о чем вы думаете. — Молодой человек указал на гобелен. — Вы были так… поглощены чем-то.

Ралли покраснела. Она сосредоточилась на гобелене. На нем была изображена охота на единорога. Единорог стоял на опушке у ручья, два копья воткнулись ему в ребра, и тонкие струйки крови стекали по бокам. Собаки и охотники окружили животное. У собак были злобно оскаленные пасти, а на лицах мужчин читалась жестокость и непреклонность. Единорогу грозила либо гибель, либо плен, и его глаза были полны невыразимой муки.

— Ужасно, — сказала Ралли.

Молодой человек посмотрел на Ралли. Он колебался.

— Это то, о чем вы думали? — переспросил он.

Ралли обернулась.

«Ты странный, — решила она. — Я должна была тебя заметить».

— Мне нравится эта сцена, — вздохнул незнакомец. Он печально разглядывал единорога. — Видимо, это неправильно. Наоборот, я должен находить ее отвратительной. Так ведь?

Внимание Ралли переключилось на молодого человека с сонными глазами, на надежду в его голосе. Она подошла и дотронулась до его плеча.

— Нет, — произнесла она, — нет, вы не должны.

В пятницу номер семь Ралли одела белоснежные трусики и белоснежный лифчик. На ней было платье серебряного цвета. Оно свисало с ее плеч, как невесомые, тонкие доспехи. Было начало ноября, ночи были холодными, поэтому Патрик принес ей черную накидку. Ралли не терпелось поехать домой к Патрику, разрезать накидку и платье. Она быстро поужинала и унеслась мыслями в ванную комнату, где ничто не мешало наслаждаться упругостью ее косы.

За столом, держа в руке стакан с виски, Патрик оскалился, как волк.

Ралли дотронулась до своей щеки, проверяя ее мягкость. Странная ухмылка Патрика ее беспокоила.

— Что? — не выдержала она.

— Сработало, — ответил он.

— Что сработало?

— Сама знаешь что, — он оглядел ее с головы до ног.

Ралли высокомерно фыркнула.

— Ты думаешь, я в тебя влюблена?

Патрик покачал головой.

— Наоборот, — сказал он.

Вечером, когда он разорвал ее платье и сделал из него шарф, Ралли попросила Патрика завязать шарф на шее.

— Пусть он спадает между грудей, — шептала Ралли, — как мужской галстук.

Патрик подчинился.

Ралли взглянула в зеркало.

— Мне нравится, что у меня гладкие икры, — прошептала она.

Патрик сжал ее запястья. Он издал звук, напоминавший смешок.

— Мне нравится, как накрашены мои губы. — Ралли поворачивала голову, пытаясь разглядеть губы в профиль. Внезапно ее словно толкнули. Она ощутила толчок в груди, даже увидела его в своем отражении. Она задержала дыхание.

Патрик почувствовал ее состояние.

— Что?

Ралли покачала головой.

— Ничего.

Патрик сжал ее сильнее.

— Скажи мне.

Ралли видела, как румянец заливает ее щеки.

— Этого не должно быть. Я…

Патрик приблизился. Она схватила его за брюки.

— Я хочу поцеловать себя, — прошептала Ралли.

Патрик выдохнул. Казалось, именно этого он и ждал.

— Я хочу… — Ралли любила свои скулы, изгиб бедер. Она представила свое тело в аэродинамической трубе. Поток воздуха обдувал ее, искажая знакомые черты.

— Я хочу поцеловать себя, — произнесла она, — всю.

Патрик прижался к ней. Ее плечи касались его груди, но Ралли не сводила глаз с отражения в зеркале. Она ощутила напряжение внизу живота.

— Я хочу… — Ралли смотрелась в зеркало. Она пыталась высвободить руки, чтобы потрогать изображение.

Патрик сильнее сжал ее руки.

— Ты не можешь, — тихо сказал он.

Ралли прикусила губу. Она закрыла глаза. Как только она это сделала, нимфа исчезла. Она открыла глаза, любуясь отражением. Перед ней было невозможное, колеблющееся, пойманное женское тело. Ралли сделала шаг вперед.

— Я могу, — хныкала она, — я хочу.

Патрик засмеялся. Его ухмылка отразилась в зеркале. Руками он сжимал запястья Ралли.

— Не-а, — протянул он.

Ралли вырывалась. Напряжение в глазах и между ног возрастало. Она сжимала бедра, скрежетала зубами, чувствуя приближение чего-то не имеющего названия.

— Я могу, — шипела она, — я это сделаю.

Патрик продолжал смеяться. Ногтями Ралли впилась в его руки, царапая их. Ее огромные распахнутые глаза отражались в зеркале, мышцы на ногах затвердели и напряглись.

— Пожалуйста, — задыхалась она. — Да, Да.

— Нет, — приказал Патрик.

Ралли хныкала и сопротивлялась. Она чувствовала, как струйка пота стекает по ее лбу, ощущала нарастающее наслаждение между бедер.

— Пожалуйста, — умоляла она. Патрик был непреклонен.

— Пожалуйста, — рыдала Ралли.

Когда дыхание Ралли участилось, а мольбы переросли в стоны, Патрик со смехом отпустил ее руки. От неожиданности Ралли оступилась, упала на колени, одна туфля отлетела в сторону. Выставив руки вперед, Ралли приостановила падение.

— Ох!

Ралли взглянула в зеркало. Она видела себя — стоящую на четвереньках, задыхающуюся, коса перевесилась через плечо, грудь в белом лифчике свисала вниз. Ее шарф был все еще обмотан вокруг шеи. Он доставал теперь до пола, но Ралли возненавидела его, он напоминал ей привязь. Патрик возвышался над Ралли, радостно смеясь.

— Ох, — повторила Ралли.

Патрик и не думал ей помогать. Его глаза искрились удовольствием и триумфом, которых раньше не было.

— Я поранила колено, — произнесла Ралли.

Патрик кивнул.

— Я знал. Теперь можешь ехать домой.

Вожделение ослепило Ралли.

— Что? — прошептала она.

— Ты слышала, — твердо сказал Патрик, — езжай домой.

Ралли стояла на четвереньках, не в силах понять, что ему от нее нужно. Слезы злости наворачивались на глаза.

— Что ты собираешься делать? — прошептала она.

— Я хочу выпить, — объяснил Патрик, — как только ты исчезнешь.

— Нет, — фыркнула Ралли, — что ты делаешь со мной?

— Иди домой, — приказал он.

Ралли села. Она отвернулась от зеркала.

— Об этом ты думаешь целый день? — свирепо сказала она. — Сделать это со мной? Вызвать у меня желание к… этому?

Патрик достал спортивные штаны и футболку из шкафа и кинул их Ралли.

— Днем, — произнес он, — я думаю о деньгах.

Ралли поднялась на ноги. Она сорвала шелк с шеи. Она была вне себя от ярости, перед глазами пульсировали красные круги.

— Это тебя заводит? — поинтересовалась она. — Отсылать меня в полночь домой, потом в пятницу звонить мне опять и начинать все снова?

— В следующую пятницу я не позвоню, — перебил Патрик, — ты будешь во Франции. А теперь проваливай.

Подбородок Ралли дрожал.

— Ты проклятый ублюдок! — тихо произнесла она.

Внезапно Патрик оказался прямо перед ней. В его глазах сверкало бешенство. Одной рукой он схватил свой плащ, а другой бил по груди в районе сердца.

— Ты знаешь, что здесь? — рычал он.

Ралли в ужасе отшатнулась. Она уставилась на выпуклость в кармане его плаща, которую принимала за оружие.

— Прости, — начала она заикаться.

— Ты хоть знаешь, кто я такой? — голос Патрика срывался. Его плечи согнулись, как у медведя.

— Д-да, то есть нет. — Ралли выбежала из комнаты, из квартиры. По дороге она всхлипывала: — Нет, нет, нет.

— Отрежь их, — потребовала Ралли.

Ким придвинулась ближе на диване. На журнальном столике лежали ножницы Ким и прочие парикмахерские принадлежности. Волосы Ралли были влажные, а на плечи было накинуто полотенце.

Ким поглаживала ее волосы, которые спадали до диванных подушек, слегка прикрывая их.

— Мужчины жестоки, — она обняла Ралли за шею, погладила по спине, — не надо этого делать.

Ралли смотрела прямо перед собой.

— Обрежь их. Пусть будут короткие и взъерошенные или какие-нибудь еще, только обрежь.

— Ш-ш-ш, — утешала Ким, стараясь, чтобы голос звучал убедительно, — из-за того что какому-то извращенцу нравятся твои волосы, не стоит…

— Стриги! — взвизгнула Ралли.

Ралли отправилась во Францию, в Божоле. Она бродила по причудливым старинным улочкам, посещала виноделов, пробовала вино, ходила от одного винного двора к другому. Она сидела на каменных оградах и наблюдала за овцами. Она носила свободные голубые джинсы и мешковатые свитера, скрывавшие ее фигуру. Волосы были собраны в пучок, не отражавший никаких тенденций в моде. Каждый вечер она ужинала в разных ресторанах, где заказывала цыпленка или говядину под простым соусом. Она наслаждалась жизнью и пила божоле, делая заметки о стране и вине. Когда дело дошло до описания людей, Ралли сделала то, чего не делала раньше. Она не обращала внимание на реальную действительность, а превращала людей в сказочных персонажей. Она написала о вежливом мужчине с темными от вина, кривыми зубами, о полногрудой, всегда готовой помочь женщине, о детях, носящих корзины и давящих виноград. Она почувствовала головокружение и воспарила к небесам, когда любвеобильный молодой человек по имени Оливье прижимал ее тело к грубо обтесанной стене. Оливье шептал возбуждающие комплименты на французском и поглаживал ее талию. Его ошибкой было то, что он прижался губами к ее рту, просунул туда язык и поцеловал ее. На секунду Ралли загляделась на головокружительное, бездонное небо, и поцеловала Оливье в ответ. Она слилась с ним в поцелуе, пытаясь стать счастливой и легкой, игривой, как вино. Но в какой-то момент подступило отвращение. Ралли испугалась не только своего языка, но и всего тела, скрытого одеждой, она оттолкнула от себя мужчину, ощущая, что предала ревнивого, всевидящего господина.

ОБЯЗАТЕЛЬСТВО

Меня зовут Патрик Ригг. Мне тридцать три. Кроме всего прочего, я миллионер, потому что, когда мне было шесть, мой старший брат Фрэнсис был неожиданно убит Гуппи — чудесной рыбкой. Наша семья жила тогда в пригороде Чикаго, и мы с Фрэнсисом постоянно просились погулять в поместье Гуппингтон, располагавшемся на краю города. Гуппингтонское поместье — один из причудливых американских парков развлечений. Гуппи, главный персонаж, был толстой оранжевой рыбкой, носившей смокинг и монокль. Он безупречно владел английским, жевал пралине, еще он мастерски владел джиу-джитсу. Мультипликационное шоу с Гуппи транслировалось в Чикаго, а может, и на всю Америку. Каждая серия начиналась с того, как Гуппи невозмутимо прогуливался по своим делам, пил кофе-латте и присматривал коллекционные издания Джозефа Конрада. Обычно его сопровождала сногсшибательная подружка, Групи. Групи была невероятно начитанной рыбкой с убийственной фигурой. Они с Гуппи обменивались шутками и держались за плавники до тех пор, пока не появлялись Большероты. Это были угловатые окуни-смутьяны, которые, по причинам, непонятным мне, как ребенку, в каждой серии преследовали и досаждали Групи. Казалось, что они искренне возмущены благородным происхождением Гуппи и тем, что у него такая сексуальная подружка, в то время как они просто панки. Как бы там ни было, Большероты докучали Гуппи, толкали его, обзывали толстяком, но самой большой их ошибкой (которую они неизменно совершали в каждой серии), было оскорбление Групи. Тогда Гуппи вынимал монокль и протягивал его Групи со словами: «А вот этого я не потерплю!». Со смертоносной точностью он выбивал сопли из Большеротов. Элегантные, сокрушительные приемы джиу-джитсу следовали один за другим, в итоге вокруг Гуппи валялась куча мертвых тушек.

Мы с Фрэнсисом обожали Гуппи. Каждый день мы смотрели мультфильм по телевизору, а потом сами разыгрывали увиденную резню. Фрэнсис был старше меня на три года. По праву старшинства он всегда был Гуппи, а мне отводилась роль Большерота. Обычно мы колошматили друг друга до тех пор, пока один из нас не закричит или не начнет истекать кровью или пока не позовут обедать. Я всегда обижался, что за мной закрепился ярлык Большерота. Удары я наносил по-настоящему, возмущенно и не глядя — это стоило брату выбитого зуба и двух синяков под глазами.

Гуппингтон был причудливым развлекательным парком. Он напоминал кафе «Хард-рок», книжный магазин Блови и многое другое. Успешные бизнес-гении убедили меня, что именно там и живут рыбы. Я, наверно, должен был засыпать родителей вопросами, почему Гуппи живет не под водой и почему он обожает пралине, но я не помню этого. Все, что я помню, — это многочисленные аллеи парка и особняк Гуппи. Особняк был самым прикольным местом в парке. Внутри горели ослепительные люстры, а у барной стойки продавали пралине и напиток, напоминавший шампанское. На заднем дворе находилась огромная плексигласовая рыба, бассейн Гуппи. Он был примерно тридцать футов в длину и столько же в ширину, его заполняла голубая пена, имитировавшая воду. Главное, чтобы родители купили билет, тогда тебе выдавали шлем, похожий на голову Большерота. Затем ты поднимался по лестнице на бортик и ждал в очереди на площадке. Парень в костюме Гуппи стоял на другом конце площадки. Когда подходила твоя очередь, можно было дать ему пару затрещин, и он издавал притворные ахи и охи, так что родители видели, что не зря потратились на билет. Потом Гуппи вопил: «Я этого не потерплю!» — и толкал тебя плавником прямо в самую гущу пены. Некоторое время можно было дурачиться в пене вместе с другими детьми, а потом служитель вытаскивал тебя наружу.

Это было действительно страшно. Площадка находилась высоко и была ненадежно огорожена. Странно, что не было случаев, когда ребенок задохнулся в пене. С другой стороны, на дворе стояли семидесятые, и ни родители, ни дети не могли взять в толк, что же происходит. Тебе должно было быть восемь лет, чтобы позволили нырять в бассейн; еще нужно было надеть шлем. Других требований не было. Уверен, что закон насчет увеселительных парков сейчас гораздо строже, но тогда стоять на краю головокружительно высокого бассейна было самым обычным развлечением. По крайней мере, таковым оно было, пока мой брат Фрэнсис от слишком сильного толчка Гуппи не перелетел через перила и, камнем пролетев тридцать футов, не разбил голову от удара о землю. Он упал прямо перед родителями и мной. Я угрюмо ходил вдоль бассейна, негодуя, что еще слишком мал, чтобы сражаться с Гуппи. Фрэнсис упал в трех футах от меня. На нем был шлем Большерота, но я все равно услышал хруст ломающихся шейных позвонков. Прозвучал, как в кино, сухой и ясный треск, будто сломали рыбью кость. Я понял, что брат мертв, как только услышал этот звук и увидел странный поворот его головы. Я знал, что он умер, до того, как закричала мама, до того, как отец бросился к своему бездыханному рыбоголовому сыну. В этот момент я осознал кое-что еще, что-то, что бесконечные ночные кошмары, идиотская терапия и миллионы долларов, переданных мне корпорацией, владевшей Гуппингтоном, в виде возмещения ущерба, не смогут исправить и изменить. Смерть моего брата была ошибкой. Это был несчастный случай. Да, результат нелепой последовательности непоправимых случайностей. Это произошло, и мой брат остался неподвижно лежать в рыбьем шлеме, с головой, повернутой так, как головы не поворачиваются. Это было ошибкой.

Потом, когда я увидел Фрэнсиса в гробу, я плакал, потому что понял, что больше никогда не получу от него затрещину. Сейчас я живу в Манхэттене, каждый день ворочаю миллионами долларов на бирже, а Фрэнсису не суждено познать этот город — славу его денег и аромат его женщин. Если вы скажете: «Как жаль», я приставлю вам к горлу пистолет и спущу курок. Вас там не было. Вы не видели нелепый поворот его головы и его идиотский шлем. Ваша мать не умерла от депрессии из-за этого шлема и этой вывернутой головы. Ваш отец не живет отшельником в загородном доме, вам не приходится посылать чеки каждый месяц, чтобы хоть как-то поддержать его. Смерть брата не была трагичной, она была нелепой. Она была абсурдна до невозможности. Ее тень навсегда омрачила мою жизнь, стянув ее, как смирительная рубашка.

Каждый день я просыпаюсь в смирительной рубашке — меня связывают абсурдность гибели Фрэнсиса и нелепость всего происходящего. Я чищу зубы, ем кукурузные хлопья, делаю деньги, пью виски, еще я могу смеяться. Но все это не ослабляет мои путы. Есть только три вещи, которые облегчают мои страдания. Три вещи, к которым я отношусь на полном серьезе. Три вещи, которые позволяют мне немного расслабиться. Я регулярно их проделываю. Вот что я делаю. Я постоянно ношу оружие, каждый вечер слушаю проповедь и почти каждую ночь я связываю красивую женщину.

С оружием все понятно. Мой черный парабеллум зарегистрирован. Я ношу его в левом нагрудном кармане, что бы я ни надевал. У меня всегда дорогие костюмы, черного или угольного цвета, я вполне красив, так что люди обращают на меня внимание. Они замечают выпуклость на пиджаке, прямо у сердца. Они знают, что это пистолет, и смотрят на меня с недоверием и интересом, спрашивая себя, застрелю ли я их. Мне не нравится пугать людей или знать, что сослуживцы считают меня неуравновешенным. Что меня действительно возбуждает, так это то, что люди принимают меня не за того, кто я есть на самом деле. Они уверены, что я, безусловно, опасен, я это вижу по дрожанию их рук, готовности уступить, когда я хочу сам оплатить счет. Они считают меня сильным человеком слова с хорошим вкусом. Они полагают, что у меня есть принципы. Они наивно верят, что я, как Гуппи или другой монстр, прибегаю к насилию только когда моя честь или честь близкого мне человека задета. Мое оружие, по их мнению, — инструмент справедливого возмездия.

К счастью, все это чушь собачья. Я еще дышу, потому что у меня нет принципов. Я могу вынуть свой парабеллум в любой момент и отправить на тот свет четырнадцать своих близких и оставить пулю для себя. Я могу убить украинку, едущую со мной в одном вагоне, или Гаррисона Фелса, застенчивого парня из долгового отдела. Я могу купить десяток роз просто так и всадить нулю в продавщицу. С моим порабеллумом у меня всегда есть шанс шагнуть в ту пропасть, которая поглотила моего брата. Если вы окажетесь слишком близко в этот момент, я прихвачу с собой и вас.

На это вы заметите, что я ненормальный. Что с того? Если вы один из тех ребят, жаждущих откровенного рассказа, будто это моя обязанность просвещать и вносить ясность, тогда идите к черту. Да откуда вам знать, кто я такой, что меня волнует и что я мшу стерпеть, а что нет? Возможно, если ваш лучший друг сломал шею из-за человека в костюме Гуппи, то нам есть о чем поговорить. В противном случае вам лучше вам заткнуться. Я начал рассказывать о пистолете, проповеднике и связанных женщинах. Я пытался рассказать о вещах, которые абсурдны сами по себе, но сглаживают нелепость, аннулируют ее на какое-то время.

Итак, проповедник. Его имя отец Томас Мерчант. Он пастор в католической церкви Святого Бенедикта, которая находится на Уолл-стрит. А теперь большой сюрприз: я католик. Это значит, что я допускаю существование Бога и каждое воскресенье слушаю феноменально плохих гитаристов. Давайте проясним одно обстоятельство. Хотя я и верю в Бога, но это не меняет того факта, что мой брат мертв, а на земле полно боли. Да, Иисус среди нас, и при этом вас может размазать по асфальту грузовичок, развозящий полотенца или колу. Поэтому я не трачу время на мольбы послать мне удачу в лотерее, избавить детей от страданий или разыгрывать мистера Все-могу-на-земле. Господь доказал, что не собирается делать что-либо для других. Следовательно, я чувствую себя вправе упоминать имя дьявола, когда захочу, и каждый день тратить непристойно огромные суммы денег. Я ношу костюмы от Армани, читаю биржевые телеграммы, как врачи читают кардиограммы, и жду грузовичок, который меня переедет.

Вот как отец Мерчант появился в моей жизни. Каждый вечер после работы я пробираюсь в церковь Святого Бенедикта, когда отец Мерчант служит вечернюю мессу. Я как раз успеваю на проповедь. Я никогда не сажусь. Я стою в тени, рядом со свечами. После проповеди я ухожу. Я ни разу не причащался, не только потому, что ношу оружие, но потому, что люблю свой пистолет, а это Бог не одобряет. Еще я не хожу на причастие из-за того, что Гуппи сделал с Фрэнсисом. Я не могу полностью погрузиться в созерцание собственных грехов, пока живы люди, ломающие шеи маленьким мальчикам.

Мне нравится слушать отца Мерчанта. Он не из тех молодых парней, которые говорят в проповедях о молоке и печенье и моральном тупике. У него редкие темные волосы и крепкие желтые зубы, как будто он ест песок на десерт.

— Заповеди в первую очередь, — проповедует отец Мерчант, — блаженство потом.

Он утверждает, что нечего терзаться по поводу мягкого, всеблагого прощения, если вы ненавидите родителей, трахаете кого-нибудь вне брака или обманываете. Не удивительно, что отец Мерчант не пользуется популярностью. У него есть сила воли, а его зубы желтые, явно от курения. Часто случается так, что я единственный человек моложе сорока, присутствующий на службе. Пожилые женщины занимают все скамьи, что не вдохновляет молодых и не умиляет слабых. Я имею в виду, что в церкви Святого Бенедикта не место ужимкам, молодым компаниям, никаких флейтистов, никаких крестин. Отец Мерчант служит Богу, который требует повиновения, а не веры, и этого Бога я понимаю. Бог, который есть правда, пусть абсурдная, более чем убедителен.

Мужлан, думаете вы. Я уже упомянул, что каждую ночь связываю женщин, заводя их запястья за спину, — так вы, наверно, думаете: хватит уже, давай переходи к интимным подробностям.

Хорошо, только не думаю, что вам это покажется сексуальным. Но лично меня это возбуждает. Я встречаю красивых женщин каждый день. В барах, в метро, в винных погребках, на улице. Я молод, богат, красив и всегда глубоко погружен в свои мысли — достаточно для того, чтобы привлечь внимание человеческой самки. К тому же я без всякого стеснения заявляю, какого черта мне нужно, — многим женщинам это тоже нравится. Действительно ли заинтересованы или просто напуганы, но они настолько заинтригованы, что не могут отказать себе в удовольствии изучить меня, принимая приглашение на свидание. Приведу пример. Три месяца назад произошла моя встреча с Евой, молодой немкой. Еве девятнадцать, у нее густые ресницы, черные волосы, такие же глаза и очень бледная кожа. Она не худая, но у нее потрясающая фигура. Ева невообразимо чувственна. Когда я первый раз ее увидел, она стояла напротив магазина игрушек Шварца и держала за руку Расти, мальчика, за которым она приглядывает. Они смотрели сквозь витрину на гигантского трицератопса, и июльский ветер развевал короткое платье Евы. Я подошел. Представился.

— Я Патрик Ригг.

Ева окинула меня взглядом. Она заметила, что я опасен, но только зевнула.

Безгранично чувственные женщины могут позволить себе зевать в ответ на приказы.

— Вот это да! — воскликнула Ева. — Черт возьми! Ей-богу! Ух ты!

— Я Расти, — представился Расти.

На ребенка я не обратил внимания.

— Ты не худая, — сказал я Еве, — но у тебя потрясающая фигура.

Ева перестала зевать. Она уставилась на меня, корча из себя наивность.

— Потрясающая, — произнесла она, — фигура?

— У тебя чудесное тело, — повторил я.

Ее губы чуть-чуть приоткрылись. Я ее зацепил.

Расти дернул Еву за рукав, пытаясь привлечь к себе внимание.

— Когда-то давно, — начал он, — динозавры бродили по земле.

Я не мог оторвать глаз от Евы.

— Расти, — предложил я, — если ты зайдешь в магазин и оставишь нас одних, я куплю тебе этого трицератопса.

Расти как ветром сдуло.

— Эй! — окликнула его Ева.

— Забудь о нем, — произнес я.

Ева наблюдала за своим подопечным через окно. Расти досаждал продавцу, возбужденно указывая на динозавра.

— Детям врать нельзя, — заключила Ева.

Бог мой, как же очаровательны женщины! Они очаровательны и проницательны. Смотря на простое Евино платье, на ее чуть-чуть загорелую кожу, на то, как ветер раздувает ей волосы, я мог с уверенностью сказать: она понимала, что окажется в моей постели этой же ночью. Ей только девятнадцать, но она уже знала, как перевести разговор на нейтральные, незначительные темы, например на Расти. Она понимала, что если будет болтать на пустые темы, то сможет расслабиться и стать более сговорчивой.

— Я не врал, — ответил я, — я куплю динозавра.

Ева смотрела на витрину. Она намеренно избегала моего взгляда.

— Этот динозавр, — проговорила она, — стоит сотни долларов. Может, и тысячу.

— Хорошо.

Ева улыбнулась, этого было достаточно. Мы встретились тем же вечером на Пятой авеню, после ее работы. Я потратил четыре штуки на шелковое платье, туфли и макияж для нее, потом повел ужинать в «Дюранигане», куда вожу всех своих женщин. К одиннадцати мы вернулись ко мне, в спальню, в темноту. Карманным ножиком я разрезал ее платье и повесил его на шею Еве как шарф. Ева стояла в одном лифчике и трусиках, ожидая, что я сорву с нее остатки одежды и овладею ей. Но я этого не сделал. Напротив, я завел ей руки за спину и заставил смотреться в зеркало. Я держал ее около часа, пока она не возбудилась и не забеспокоилась. Тогда я одел ее в спортивные штаны и футболку, вызвал такси и отправил домой.

Сейчас вы, наверное, жалеете, что нет такой службы спасения, куда можно позвонить и рассказать о моем психозе. Если так, то у вас нет воображения, и я не буду вас разубеждать. Если вам интересно, то я раскрою некоторые секреты. Во-первых, я не трахаю женщин, боже упаси. Я не девственник — у меня случались срывы, но я живу по своим правилам.

Следовать правилам или нет — целиком ваш выбор, а если вам нужен наставник, найдите иезуита. О чем я говорю, перед чем я преклоняюсь, так это прекраснейшее творение на планете — женское тело. Если вы женщина и вас уже воротит от рассуждений о вашей красоте, терпите. Я скажу все, что собирался. Если вы унижены, вами пренебрегают или вам просто все надоело, найдите себе тупого любовника, который будет иметь вас ради собственного удовольствия, или, может, вас порадует пропойца, лапающий вас. Все дело в том, что у меня свое эстетическое восприятие. Женщины спасают меня от абсурда. Думайте, что хотите, но, когда я смотрю новости и вижу тысячи погибших от урагана эквадорцев, или когда грузовик сбивает пешеходов, или когда я не могу отделаться от мыслей о рыбьей шее брата, я бросаюсь к первой попавшейся красивой женщине и трачу на нее кучу денег и внимания. Это единственное, что помогает, что ослабляет смирительную рубашку.

Почему так, я не знаю, да и не хочу знать. Какой-нибудь циничный ученый будет подводить биологическую базу под мое поведение, объяснять, что мое восхищение женской грудью, бедрами, стрижкой вызвано гормонами и таится в подсознании. Ну что ж, для этого парня у меня всегда найдется пуля. Мужчина, страстно желающий женщину, никогда не сможет почитать ее так, как я. Женщина, которая не может восхищаться собственным телом, которая ненавидит, когда ее возвеличивают, не стоит моего внимания. Я единственный, кто ставит ее на пьедестал, где я могу соединиться с ней. В полночь, в спальне, когда я завожу руки женщины ей за спину и держу в одном нижнем белье перед зеркалом, я прошу ее забыть о власти, которую имею над ней, но подумать о власти, которую она имеет надо мной. Я хочу, чтобы она поняла, что быть рядом с ней, наблюдать ее жесты, — ритуал возбуждающий и доставляющий мне наслаждение, может быть, даже большее, чем половой акт.

Требуется время, чтобы женщины поняли, что значит для меня близость. Если они вообще могут это понять. Как художник, заставляющий модель позировать, я держу женщину не более часа и никогда не встречаюсь с каждой чаще раза в неделю. Хотя многие исчезают после одного часа, после первой ночи, оскорбленные тем, что я не взял их. Поверьте, кто так быстро убегает, потерян навсегда. Они обречены на бесплодное будущее и брак с медленно угасающей чувственностью. Женщины, вернувшиеся в мою спальню, торжествуют, они готовы терпеть боль отчуждения. Я заставляю их стоять перед зеркалом, и они быстро принимают мои правила.

Вот мои правила. На женщине остается только нижнее белье и платье, какое бы я ни купил, разорванное и намотанное вокруг шеи. Сам я никогда не раздеваюсь. Никаких поцелуев и ласк, никаких слов, ни музыки, ни смеха. Я держу ее руки за спиной, у меня сильная хватка. Так женщина понимает, что беспомощна. Она знает, что я могу взять ее, если захочу. Через некоторое время она осознает, что секса не будет, но все равно возвращается ко мне. Это удивительно. Женщина постепенно забывает о моем присутствии. Она смотрит на себя, узнает свое тело, и, наконец, начинает его любить, понимает, что создание в зеркале необычно, элегантно, имеет чувство собственного достоинства. Это создание не для того, чтобы его можно было просто хватать и раздевать.

Иногда женщины сходят с ума от вида своего тела. Некоторые сопротивляются и стараются высвободить руку, чтобы засунуть ее между бедер. Я пресекаю такие попытки. Я подвожу их к пониманию собственного тела, я хочу быть частью этого таинства, хочу, чтобы наша радость стала бесконечной. После того как женщина месяц простоит перед зеркалом в полуобнаженном виде, я позволяю ей лечь в мою постель. Она ошибается, полагая, что настало время секса. Вот как это было с Евой.

— Иди к кровати, — приказал я ей.

Ева повиновалась. Четверг (я всегда встречаюсь с Евой по четвергам), Ева стоит рядом с кроватью. Легкий ветерок из открытого окна колышет шарф на ее шее. Шарф бледно-серого цвета. Еще час назад он был платьем.

Я подошел и встал перед Евой. Я на целый фут выше ее.

— Помнишь, сколько стоило платье?

— Двадцать две сотни, девять долларов и семьдесят семь центов, — без запинки ответила Ева.

Ее духи, «Серендипити», ощущались сильнее. Все мои женщины пользуются «Серендипити».

— Ты поражена тем, — задал я вопрос, — сколько я на тебя трачу?

Ева кивнула. Из окна была видна луна над Гудзоном.

— Ты этого достойна?

— Да.

— Ты красива? — спросил я.

— Я сногсшибательна, — ответила она. Она не улыбнулась, ее руки лежали на бедрах. Она не сводила с меня глаз. Она была готова.

— Сними трусы, — сказал я, — и лифчик тоже. Оставь только шарф.

Ева быстро повиновалась и стала передо мной, уперев руки в бока. Ее родители были автомеханиками, поэтому, когда Ева сняла белье, я увидел обнаженную девятнадцатилетнюю немецкую девушку с внушительной грудью, которая может петь колыбельные детям и ремонтировать ходовую часть машины. Невероятно!

— Ты бесподобна, — произнес я, смотря на нее.

Серый шелковый шарф развевался на ветру.

— Ты собираешься ласкать меня? — спросила она. Она уже научилась не брать на себя инициативу.

Я покачал головой.

— Я свяжу тебя. Ложись на кровать, на спину, головой на подушку.

Многие женщины, довольно спокойно позволяющие держать себя, отказывались быть привязанными к спинке кровати. Ева не из таких.

— Раскинь ноги и руки так, чтобы я мог привязать их к кровати.

Ева подчинилась. Я достал старые галстуки из коробки под кроватью и связал ее.

— Что теперь? — поинтересовалась Ева.

Я улыбнулся.

— А сейчас я позову друзей.

Еще один насильник, решили вы. Извращенный и ненормальный!

Послушайте, перестаньте считать, что знаете меня. Я уже говорил, что вы не можете судить об этом, потому что вашего брата не загуппили до смерти. Итак, поскольку вы не разбираетесь в связывании женщин, не притворяйтесь, что знаете, как и почему я это делаю.

— Молчи, — предупредил я Еву, — что бы толпа ни вытворяла, молчи!

Ева взглянула на меня. Серый шелк был обмотан вокруг шеи, и его конец прикрывал живот. Я видел животный страх в ее глазах, но она только кивнула. Боже, как она чувственна.

Я стремительно вышел из спальни, прикрыв за собой дверь, взял телефон и обзвонил друзей, как часто делал это по ночам. Одна из моих странностей в том, что мне для сна требуется только два часа в сутки. Обычно я сплю с шести до восьми утра. Это началось с тех пор, как Гуппи убил Фрэнсиса. Не знаю, чувствует ли мое тело необходимость опасаться одержимых маньяков в рыбьих костюмах или нет, но факт остается фактом, я никогда не утомляюсь, как другие. Обычно после того, как я отсылаю очередную обнаженную женщину домой, я начинаю скучать, и только большая компания может поддержать мой интерес к жизни.

Вот люди, которым я звоню. Это Джереми Якс, мой сосед по комнате в колледже, который частенько играет разъяренную Мышь в небродвейском шоу. Я не видел постановку, потому что люди в костюмах гигантских мышей напомнят мне Гуппи, и я могу выхватить свой парабеллум и начать палить. Джереми очень замкнут, и ему патологически не везет с женщинами. Мне доставляет невыразимое удовольствие пить с Джереми виски в гостиной. Он распинается о своей несуществующей личной жизни, даже не догадываясь, что в соседней комнате лежит обнаженная женщина.

Еще звоню Николь Боннер, живущей несколькими этажами выше, и Уолтеру Глорибруку, продавцу хот-догов, он сосед снизу. Я живу в Примптоне. Подразумевается, что здание представляет собой варварское ночное логово, где полуночные вечеринки в порядке вещей. Бывает, что я зову Чекерса, агента по найму, и еще иногда поднимаю соседа, Джеймса Бранча, настоящего одиночку, и пытаюсь его развлечь. Я звоню женщинам, целому сомну прекрасных жительниц Манхэттена, каждая из которых знает, что в комнате лежит их связанная подруга. Все они часами лежали там, обездвиженные, беспомощные, вынужденные молчать и слушать звон бокалов сквозь дремоту, смотреть на луну, проклинать меня, тосковать по мне или по себе.

Всегда одно и то же. Женщины осознают мою любовь и уважение к своим телам, а мужчины ничего не знают, кроме того, что я люблю с ними выпить и послушать их истории. Эти мужчины не ровня мне по финансовому положению, если их бесконечный бред о красотках и политике и раскрывает их подлинную сущность, то они не разделяют мою бдительность относительно бога и абсурда. Меня это устраивает. Я соблюдаю заповеди, не думайте, что я возомнил себя судьей человеческой натуры или глашатаем бога. Я одинок в своем пристрастии, мои друзья могут нюхать кокаин, заниматься грабежом или любить Иисуса, это дело их совести. В любом случае, эти парни мне нужны для компании. Думаю, они считают меня богатым, страдающим бессонницей врожденным вампиром, созданием, творящим темные делишки, которые, к счастью, их не касаются. Что до женщин, то им не обязательно соблазнительно одеваться, хотя они это и делают. Как я уже упоминал, я приглашаю только тех женщин, которых держал связанными на кровати, присутствие этих ветеранов невероятно возбуждает меня. Многие рисуются, хотя знают, что все присутствующие женщины имели тот же опыт общения со мной. В любой момент женщины могут собраться, войти в незапертую спальню и в приступе вакхической ревности растерзать Еву, Джулию или Жюстин — кто бы там ни находился. Тем не менее этого не происходит. Вместо этого я с ними разговариваю. Я завожу беседу, чего я никогда не делаю в спальне, и многие из них жаждут этого разговора больше, чем секса. Я могу поинтересоваться, легко коснувшись ее талии, пока она наливает себе джин, есть ли у нее родные братья или сестры. Я могу присесть рядом с женщиной на диван — наши колени слегка соприкоснутся — и спросить, какую музыку она предпочитает. Такие вопросы — обычные на свидании — приобретают значимость и очарование из-за того, что я знаком с этими женщинами очень давно. Я изменяю привычный порядок вещей. Я знаю все интимные подробности тела каждой женщины, ни разу не трахнув ее, и она чувствует себя очень комфортно рядом со мной, и все сказанное нами доставляет изысканное удовольствие. Мы можем говорить свободно, без условностей и ожиданий. Я слушаю женщину, которая уже доказала, что может быть искренней и ранимой, — и проникаюсь безмерной заботой.

И наконец, последнее, что я делаю ночью. Я провожаю друзей, сосед отправляется спать, я развязываю Еву или другую девушку, одеваю и отсылаю домой, даже не поцеловав на прощание. Должна остаться только одна. Она будет той, кого месяцами я держал перед зеркалом, обнаженную привязывал к кровати и с кем разговаривал на вечеринках. Она будет той, кого я выберу заранее. Я попрошу ее не пить этой ночью, освободить свой ум и дух. Она спрячется в ванной, пока я буду провожать привязанную на ночь женщину. Затем в пять утра из ванной выйдет женщина, которая настолько знает свое тело, настолько мне доверяет, что, когда она обнаженная и несвязанная ляжет на кровать и я — впервые обнаженный перед ней — приближусь к ней и поцелую, прикоснусь к бугорку напротив сердца, она в тот же миг испытает оргазм. Я абсолютно серьезен. Затем последуют многочисленные ласки, о которых джентльмену не пристало говорить. Достаточно будет упомянуть, что без лишней дрожи и традиционного секса мы достигнем сексуального пика, так что ангелы захотят стать смертными. Когда мы оба будем удовлетворены и измучены, я позволю сну взять верх, я буду крепко держать женщину, вдыхать аромат ее волос, и боль в груди, вызванная смертью Фрэнсиса, отступит ненадолго.

А теперь задавайте вопросы. Почему? Почему? Почему? — спросите вы. — Почему я не смирюсь со смертью Фрэнсиса? Как церковь смотрит на такую эксплуатацию женщин? И почему так много женщин? Почему бы не выбрать одну, которая бы сделала меня счастливым, заставила смеяться? На ком я мог бы жениться? Ну, если честно, какого черта мне знать? Я просто объясняю, что со мной происходит, что удерживает меня от самоубийства. Что касается Фрэнсиса, то я не собираюсь вспоминать каждую конфету, съеденную вместе, каждый миг, прожитый с ним, чтобы впитать в себя сочувствие, воссоздать мотивы своих поступков. Во-первых, это убьет меня, а во-вторых, я же сказал, что ничего вам не должен. Насчет женщин объяснение следующее. Когда я встречу женщину, которая заставит меня забыть всех остальных, я забуду. Может, такая женщина растет и расцветает прямо здесь, в Нью-Йорке. Может, ей только восемнадцать и она живет на Таити. Одно я знаю точно: когда она будет стоять перед моим зеркалом, то влюбится в себя так, как ни одна женщина до нее, я это увижу, схвачу ее и уже никогда не отпущу.

Раз уж моя сексуальная жизнь и матушка церковь связаны между собой, то я думаю, что в перерывах между заповедями Бог разрешает нам поступать настолько нежно и сознательно, насколько мы способны. А если вы ждете продолжения истории об отце Мерчанте, то катитесь к черту. Я знаю его так же, как мужская половина моих ночных гостей знает меня, то есть не знаю вовсе. Я не полноценный прихожанин церкви Святого Бенедикта, я даже никогда не видел отца Мерчанта нигде, кроме как за кафедрой из своего темного угла. Так лучше. Я избавлен от сопереживания отца Мерчанта, его служба не омрачена такими чувствами. Если вы милосердны и любите кого-то, то вашей правой руке не полагается знать, чем занята левая. Я хочу сказать, что не ваше дело, сколько я посылаю своему отцу и жертвую на церковь, и не мое дело вам это рассказывать. На самом деле, если бы я был лучше, я бы вообще ничего не сказал. В этом-то и проблема моей исповеди, предназначена ли она для священника или случайного человека вроде вас. Я должен быть безжалостен к себе и не рассказывать слишком много о том, как я целую и выбираю женщин, потому что вы решите, будто это ваша забота — понять, пожалеть или осудить меня.

В конце концов, я человек, и я вправе отказаться от тех странностей, о которых только что поведал. С моей склонностью носить оружие и вспоминать Фрэнсиса я могу стать одержимым очень быстро. И вы, вероятно, полагаете, что, связывая женщин, я могу перейти тонкую грань, отделяющую мое обращение с женщинами от изнасилования. Конечно. Я сильнее любой женщины, которую удерживаю, легко надену на нее рыбный шлем Фрэнсиса — я храню его под кроватью — и женская голова станет слепой, оглушенной, неузнаваемой. Потом я с легкостью застрелю ее. Мне это будет так же просто, как застрелить соседа. Я создам абсурдную ситуацию. Женщина будет умолять, но шлем не позволит прислушаться к ее словам.

Он псих, думаете вы. Он извращенец и монстр. Ну, я же еще этого не сделал, правда? Я никого не изнасиловал и не убил. Я осчастливил многих женщин, я даже завтракал с некоторыми. Как раз этим утром Ева была в моей постели, мы оба сидели, обнаженные, накинув еще теплые простыни, как королевская чета. Мы ели грейпфрут и наблюдали из окна за птичкой, щебечущей в ожидании рассвета. Небо было серебристого цвета.

— Что это за птица? — спросила Ева. — Воробей?

— Птеродактиль.

Ева засмеялась.

— Птеродактили вымерли. Они бродили по земле очень давно, с трицератопсами.

У каждого из нас было по грейпфруту. Своя тарелка и ложечка.

— Тогда это феникс, — решил я.

Ева толкнула меня локтем.

— Феникс — мифическое существо. Он сгорает и возрождается из пепла.

Птичка все чирикала. Я поцеловал Еву в бледное теплое плечо.

— Это просто маленький воробушек, — сказала она.

— Нет, — возразил я, — это чудо.

КУРИЛЬЩИК

Дуглас Керчек был учителем двенадцатого класса в старшей школе Святой Агнессы, на углу Западной Девяносто седьмой и Бродвея, а Николь Боннер — его самой выдающейся ученицей. Самая высокая — пять футов и десять дюймов, самая старшая — ей было девятнадцать, и самая умная, с безупречными пятерками, по мнению Дугласа, она не была красавицей — у нее не было очаровательного носика Ронды Фелпс или потрясающей осанки Мередит Бекерманн — но Николь была чертовски привлекательна. У нее была короткая темная стрижка в стиле Клеопатры, и мудрые голубые глаза, а ее последнее сочинение по пьесе «Отелло» заканчивалось такими строками:

Дорогой мистер Керчек!

Прошлой ночью в постели я читала «Страх и ненависть». Это легкомысленное и изощренное самокопание. Думаю, что не настолько люблю наркотики, хотя родители и заставляют меня каждый вечер пить бренди. Они считают это знаком внимания.

Я видела вас вчера в раздевалке, вы переобувались. На вашей лодыжке был синяк. Где вы так ударились?

С уважением,

Николь Боннер

Записка заставила Дугласа призадуматься. Он не любил Хантера С. Томпсона, но Николь написала «в постели» и заметила его ссадину. Это было в стиле Николь — замечать редкие, скрытые качества окружающего мира и привлекать к ним внимание Дугласа. Этот день не стал исключением:

— Яго полон похоти, мистер Керчек, — сказала Джил Экхард.

— Он коварный ублюдок и интриган вроде Макиавелли, — заметила Ронда Фелпс.

— Знаете, какое слово хорошо повторять по нескольку раз? — Николь жевала прядь волос. — «Полоскать». Подумайте, мистер Керчек. Полоскать. Полоскать.

Этим вечером, как обычно, Дуглас возвращался в свою запущенную квартиру. Ему шел тридцать первый год. Жил он один, в пяти кварталах от школы. В его доме было много мексиканцев, которые пили пиво и каждый вечер играли в покер в коридоре рядом с дверью Дугласа. Между собой Дугласа они прозвали Уно, потому что, когда бы он с ними ни сидел, заказывал только одно пиво, а потом раскланивался.

— Уно, — хихикали мексиканцы, — забери наши деньги, Уно!

Двенадцатилетний мальчишка Чьяпас грохотал жестянкой из-под пива.

— Получи свое лекарство, Уно.

Дуглас устало улыбнулся, прогнал их и открыл дверь.

«Полоскать, — повторил он, нахмурясь. — Полоскать».

Съев наскоро приготовленный бутерброд, Дуглас сел проверять сочинения. Он был ответственным преподавателем, носил короткие бакенбарды с пробивавшейся сединой. Еще у него было боксерское телосложение и гарвардский диплом магистра по английской литературе. Ни жены, ни подруги у него не было. Все вышеперечисленное делало Дугласа самой загадочной персоной для женского населения школы Святой Агнессы — как преподавательниц, так и учениц — но Дуглас вел сидячий образ жизни. Он любил книги, был страстным поклонником кино, волосы он подстригал каждый месяц у Чьяпаса, чей отец держал парикмахерскую в соседнем квартале. Дуглас был спокойным и, как он полагал, счастливым человеком. К тому же он был единственным преподавателем-мужчиной в школе Святой Агнессы. Шерил, Одри и Катя, три незамужние женщины из преподавательского состава, соперничали за свидание с ним, но Дуглас не обращал на коллег внимания. У Шерил были поразительные замшевые костюмы, смущавшие Дугласа, два бывших мужа Одри служили в полиции, а Катя, несмотря на длинные ноги и литовский акцент, была жестока с девочками. Таким образом, Дуглас проводил ночи в одиночестве, смотря фильмы, проверяя сочинения и от случая к случаю болтая с Чьяпасом и его компанией. Этим вечером Дуглас только собрался проверять сочинения, как зазвонил телефон.

— Алло, — вздохнул Дуглас. Он ожидал услышать голос матери, которая каждую неделю звонила из Пенсильвании удостовериться, не обвенчался ли еще ее сын.

— Добрый вечер, мистер Керчек.

Дуглас нахмурился.

— Николь?

— Да, сэр.

— Откуда у тебя этот номер?

— Из картотеки в кабинете директора. Как ваша нога?

Дуглас дважды чихнул. Это получалось у него инстинктивно, когда он не знал, что ответить.

— Будьте здоровы, — сказала Николь.

— Спасибо, — поблагодарил Дуглас. Он огляделся вокруг, ожидая, что комната наполнится студентами.

— Как ваша нога?

— С ней… с ней все хорошо. Я ударился о батарею.

— Правда?

На самом деле Дуглас, как немощный старик, поскользнулся в душе.

— Да, правда. Николь…

— Знаете, что происходит с моей лодыжкой, пока мы разговариваем?

— Нет.

— Джон Стэплтон лижет ее. Еще ему нравится грызть мою обувь.

Дуглас недоуменно заморгал.

— Джон Стэплтон домашний и короткошерстый. Иногда он лижет, но чаще кусает.

— Понятно, — произнес Дуглас.

Повисла долгая пауза.

— Джон Стэплтон — это кот, — пояснила Николь.

— Разумеется, — согласился Дуглас.

— Вам нравятся гночи?

Дуглас отложил сочинения рядом на диван.

— Извини, что ты сказала?

— Гночи. Итальянские картофельные клецки. Мы ели их сегодня на ужин. Папа сам готовит их каждый четверг. Это единственное, что он умеет готовить, но у него хорошо получается.

Дуглас закинул ногу на ногу.

— Ну так как? Вам нравятся?

— Гночи?

— Да.

— Да.

— «Да» — значит, что они вам нравятся или что вы понимаете, о чем я спросила?

— Да. Мне они нравятся.

Николь Боннер засмеялась.

— Когда мне ждать предложений из университетов? — спросила она. — Уже почти апрель.

Дуглас почувствовал облегчение, когда сменили тему.

— В любое время. Но ты пройдешь везде. Дело за тобой.

— Я хочу в Принстон.

Дуглас представил Николь, сидящую на кровати в общежитии, читающую и потягивающую сок. Он увидел мешковатый свитер, закрывающий ее запястья.

— Туда собирается Фицджеральд, — сказала Николь.

— Да, — согласился Дуглас.

— Он станет алкоголиком.

— Да.

— Знаете, что Джон Стэплтон приучен к туалету?

Дуглас громко хохотнул. Обычно это случалось в кино, когда он был один и фильм был глупым.

— Приучен к туалету? Что это значит?

— Значит, что он пользуется туалетом, как человек. Он забирается на стульчак, делает свои дела и нажимает на слив. Он чистюля.

— Николь, — произнес Дуглас.

— Это правда, сэр. Отец его целую вечность приучал. Зато теперь у нас нет ни одного лотка. Отец служил в морской пехоте.

Дуглас посмотрел на часы.

— Джон Стэплтон — необычное имя для кота.

— Он необычный кот, — ответила Николь.

— Думаю, что нам нужно заканчивать разговор. Почему бы нам не поговорить завтра в школе?

— Хорошо. Не хотела беспокоить вас в вечернее время.

— Ничего.

— Правда?

— Ну, — произнес Дуглас, — я имею в виду, что ничего страшного. Но, хмм, лучше поговорим завтра.

— Непременно, — сказала Николь и повесила трубку.

Дуглас написал Николь рекомендательное письмо в Принстон. Вот что там было:

Бегает ли она по хоккейному полю, критикует Уитмена или спорит со мной о фильмах Вуди Аллена, в Николь чувствуется непоколебимый дух и великодушная, беззащитная сила воли. Она читает по одному роману каждый вечер, не для того чтобы кого-то поразить, просто ей это нравится. Она собранная, умная и добрая. Если она решила, что ей нужно получить подтверждение какой-то гипотезы, забить гол в хоккейном матче или пригласить определенную музыкальную группу на выпускной, то она своего добьется.

Дуглас гордился своей рекомендацией, тем, что так красочно охарактеризовал свою ученицу. Такого рода тщеславие он себе иногда позволял. Когда дело доходило до жонглирования словами, на бумаге или в разговоре, Дуглас чувствовал в себе дар божий, он всегда знал, что нужно сказать. Именно поэтому на следущее утро после разговора с Николь Дуглас проснулся в расстроенных чувствах. Он десять минут разговаривал с девятнадцатилетней девушкой и при этом был ужасно косноязычен. Ночью ему снилось, что они с Николь босиком гуляют по пляжу. Во сне на Николь было черное бикини и голубая лента в волосах, как у Джеки Кеннеди. А Дуглас был одет в джинсы и футболку из джутового волокна. Каждый раз, когда волны касались их ног, Дуглас отпрыгивал в сторону, крича:

— Берегись ламантинов!

«Нелепо, — подумал Дуглас. — Стыдно». Он надел пиджак и галстук, решив сегодня устроить девочкам внезапную проверочную.

В школе, в учительской, Дуглас заставил себя завязать разговор с Шерил, математичкой в замшевом костюме. Когда прозвенел звонок на урок, Дуглас уверенно вошел в класс.

— Мистер Керчек, — Мередит Беркманн вскочила из-за парты. — Джил хочет пригласить вас посмотреть софтбол, но вы обещали посетить нашу игру «Судьи» против «Властителей», помните?

— Я помню, — сказал Дуглас.

— Подлиза, — повернулась Джил к Мередит.

Мередит смерила Джил взглядом.

— Исчезни с глаз моих, — фыркнула она.

Дуглас осмотрел аудиторию. В его группе было шесть девочек, лучшие ученицы старших классов. Спорщицы Мередит и Джил, потрясающая исследовательница Ронда Фелпс, Келли Де Мир, агностик, Нэнси Хак, которая была постоянно на каникулах, и Николь Боннер, сидящая у окна.

— Где Нэнси? — поинтересовался Дуглас.

— Бермуды, — ответила Ронда, — плавает с маской под водой.

Джил постучала по томику «Отелло».

— Давайте обсудим последнюю сцену.

— Чушь, которую несла Дездемона? — сказала Мередит.

— Мередит, — строго одернул ее Дуглас. Он посмотрел на Николь, потом на Келли. Они разговаривали меньше всех, Келли выглядела очень усталой, а Николь… «Ну, — решил Дуглас, — это потому, что она Николь». Она смотрела в окно, напомнив Дугласу детство, когда мальчиком он вглядывался в зеркало, пытаясь увидеть того, кто жил по другую сторону.

— Словарная проверочная, — объявил Дуглас.

Девочки потянулись за ручками и тетрадями.

— Синонимы с латинскими корнями к слову «воинственный», — сказал Дуглас, — два антонима к слову «глубокомысленный». Один пример синекдохи. И четыре названия книг Мелвилла. У вас пять минут.

Девочки без промедления начали писать. Дуглас с обожанием смотрел на них. Это были одаренные девушки, которые справятся с этим курсом и с любым другим литературным курсом в их будущей жизни. Дуглас ходил между рядов, смотря на их склоненные головы, на корни их волос и мочки ушей, размышляя, сколько из них приглашены на выпускной, кто из них станет преподавателем, как быстро Ронда выйдет замуж. Он заглянул в записи Мередит и Джил, у каждой уже было по семь синонимов к слову «воинственный». Келли закончила за три минуты и теперь рисовала петлю палача, ее фирменный знак, из букв «Т» и «С». Затем Дуглас заглянул через плечо Николь. На ее листочек падал луч света, там не было ни одного словарного слова. Николь писала какие-то фразы. Дуглас присмотрелся и задохнулся от удивления. Николь дословно и безошибочно воспроизводила первую страницу «Моби Дика». Дуглас ждал, что порыв ее энтузиазма закончится и она посмотрит на него, но девушка была поглощена работой. Он пытался припомнить, задавал ли он или какой-нибудь другой преподаватель из школы девочкам запоминать и пересказывать Мелвилла, но он знал, что дело не в этом.

Дуглас наклонился. Он почувствовал запах малинового шампуня от волос Николь. На полях он написал: «Я не просил это делать».

Не взглянув на него, Николь перечеркнула его надпись и дописала: «Это гораздо, гораздо лучше, чем то, что делаю я».

— Отложите ручки, — скомандовал Дуглас.

После занятий все шло как обычно. Полчаса Дуглас бегал трехмильный кросс по Центральному парку. Он вернулся в школу как раз вовремя, чтобы принять душ и успеть на игру «Судей». Рядом с раздевалкой, сидя на высоком подоконнике, его дожидалась Николь Боннер.

— Как ты туда забралась? — Дуглас тяжело дышал. Он еще не пришел в себя после пробежки.

— Взлетела. — Николь пристально смотрела на учителя. Ему хорошо были видны ее скрещенные лодыжки, совсем не синие. На ней была школьная форма и черные туфли на низком каблуке.

— Что ты читала сегодня? — спросил он.

— «Кинозрителя» Уокера Перси. Знаете ли вы, мистер Керчек, что тысячи бегунов умирают каждый год от сердечного приступа?

— Я не бегаю настолько быстро, чтобы заработать приступ, Николь.

Девушка сидела на подоконнике и уже не болтала ногами.

— «Приступ» — чудесное слово, чтобы громко его повторять. Приступ. Приступ.

— Мне нужно в душ, — сказал Дуглас.

Николь указала на него пальцем.

— Придумайте хоть одну причину, по которой мне следует поступать в колледж.

— Много времени для чтения, — ответил Дуглас.

Николь спрыгнула с подоконника, легко приземлившись в футе от Дугласа.

— Я приму это во внимание, — бросила она и ушла.

Три недели спустя, в середине апреля, Дуглас получил приглашение. Был вторник, с утра шел дождь. Перед богослужением Николь Боннер заглянула в учительскую, где Дуглас и Катя Зарова сидели на диване. Дуглас читал газету, а Катя рассматривала зацепку на чулке.

— Мистер Керчек, — позвала Николь.

Дуглас и Катя оторвались от своих занятий.

— Сюда нельзя ученикам, — сказала Катя.

— Мистер Керчек, мне нужно с вами поговорить с глазу на глаз. — Николь умоляюще сложила руки — на одной из них был серебряный браслет с желтыми нефритовыми дельфинчиками.

Дуглас поднялся. Катя Зарова фыркнула.

В коридоре Николь ослепительно улыбнулась.

— Меня приняли в Принстон, — сказала она.

Дугласу захотелось ее обнять. Он погладил ее по плечу.

— Это замечательно, — произнес он, — поздравляю.

Николь коротко кивнула. Дуглас удивился, увидев в ее руках Библию.

— В благодарность за рекомендательное письмо мои родители и я хотели бы пригласить вас на ужин в этот четверг.

— Ну, — смешался Дуглас, — это очень мило с вашей стороны, но в этом нет необходимости.

— Будут гночи, сделанные папой. Я убедила его, что вы обожаете гночи.

— Николь, — начал Дуглас.

Колокол прозвонил к службе.

— Вы говорили, что любите гночи, мистер Керчек.

— О, да, — быстро ответил Дуглас, — но, послушай, Николь… Я очень горд, что ты поедешь в Принстон, но тебе не надо…

— Я читаю Апокалипсис. — Николь постучала по Библии. — Вы удивлены?

Девочки проходили мимо Николь и Дугласа, болтая между собой.

— Пойдем, Ники, — позвала Ронда Фелпс.

— Доброе утро, мистер Керчек, — поздоровалась Одри Литтл, мужеподобная учительница физкультуры.

Николь склонила голову набок.

— А знаете, мистер Керчек, что в Апокалипсисе упоминаются создания, тела которых полностью состоят из глазных яблок?

Дуглас покачал головой. Он чувствовал легкое головокружение, ему требовалось жаропонижающее.

— Мои родители и я ждем вас в семь, в четверг. — Николь отступила назад. — Мы живем в Примптоне, угол Западной Восемьдесят второй улицы и Риверсайд-драйв.

— Примптон? — удивился Дуглас, но Николь Боннер уже убежала.

В четверг днем Дуглас подстригся в парикмахерской на углу. Чьяпас, в котором не было даже пяти футов, стоял на ящике для молока, водя электробритвой по бакенбардам Дугласа и улыбаясь ему в зеркале.

— На неделю раньше, Уно. Что-нибудь важное?

Дуглас улыбнулся.

— Да, точно.

Чьяпас насвистывал неизвестную мелодию. Он был только учеником, поэтому стриг Дугласа бесплатно.

— Желаю удачного свидания, Уно. Спорим, вы с Грейс Келли будете есть устриц.

— Хмм.

Чьяпас знал кинопристрастия Дугласа.

— Ой, — Дуглас вздрогнул, и Чьяпас опустил бритву. Дуглас повернул голову. Бритва срезала волосы до кожи.

— Ч-черт. — Чьяпас нахмурился. — Извини, Уно.

Дуглас прикрыл порез.

— Чьяпас, сегодня очень важный день.

Глаза мальчишки засверкали.

— Ты пойдешь на свидание?

Дуглас вспыхнул.

— Нет, уже не пойду.

Чьяпас исследовал голову Дугласа. Теперь на его голове был знак вопроса без точки.

— Не волнуйся, Уно. Это клево. Ей понравится.

— Это не она, — возразил Дуглас.

В семь Дуглас прибыл в Примптон. На нем был спортивный пиджак из верблюжьей шерсти, в руках он держал шоколадный торт из кафе «Моцарт». Вначале он думал принести бутылку вина, но потом решил, что это неприемлемо, так как Николь его ученица.

В холле его встретил высокий чернокожий швейцар с овальным шрамом на лбу. В кресле в углу холла сидел молодой человек в черном шелковом костюме, его лицо выражало крайнюю недоброжелательность.

— Дуглас Керчек? — окликнул его швейцар. — Сюда.

Дуглас последовал за ним в старый лифт фирмы «Отис», управляемый вручную. Уголком глаза Дуглас следил за сидящим молодым человеком, лацкан его пиджака был отвернут. Если Дуглас не ошибся, в кармане пиджака лежал пистолет.

— Верхний этаж. Пентхауз. — Швейцар пропустил Дугласа в лифт, нажал кнопку и вышел. — Удачи.

Двери лифта закрылись, и Дуглас в одиночестве начал подниматься. Он огляделся. Лифт был старинный, со стенами из красного дерева, которые пахли чем-то неуловимым, то ли средневековой монастырской библиотекой, то ли мастерской плотника. Когда он вышел из лифта, дверь пентхауза уже была открыта. Николь стояла опершись о дверной косяк.

— Добрый вечер, мистер Керчек.

Дуглас еле сдержал возглас восхищения. На Николь было самое изысканное черное шелковое платье, какое он когда-либо видел. Оно так выгодно подчеркивало формы ее тела, что казалось, будто его сшили прямо на Николь. Платье было таким же черным, как и ее волосы, и в какое-то мгновение Дуглас подумал, что при производстве шелка использовались толченые черные алмазы и чернила. На ее запястье был браслет с нефритовыми дельфинами.

— Привет, Николь, — проговорил Дуглас, — ты… потрясающе выглядишь.

— У вас знак вопроса на голове, — заметила Николь.

Дуглас дважды чихнул. Николь пожелала ему здоровья. Мужчина и женщина появились в дверях.

— Мои родители, — представила Николь, не глядя на них.

— Самсон, — доложил мужчина.

— Полетт, — улыбнулась женщина.

— Дуглас Керчек, — произнес в свою очередь Дуглас.

Самсон Боннер напоминал огромный контрабас. Его рост составлял больше шести футов; довольно большой живот совсем не портил его мускулистую фигуру. У него был громкий голос, переходящий в крик, и черные глаза. Боннер был известным адвокатом маститых консервативных политиков.

Его жена Полетт была худой и стройной, как флейта.

— Учитель, учитель, — щебетала она, — заходите, заходите.

Они вошли в квартиру. Самсон Боннер закрыл дверь. Полетт унесла коробку с тортом в другую комнату.

— Коктейли, — прогудел Самсон.

Дуглас осмотрелся. Пентхауз Боннеров напоминал штаб-квартиры скользких типов вроде Лекса Лютера, которые показывают в кино. В огромной гостиной был высокий потолок и мраморный пол. У стены стоял шкаф с книгами в кожаных переплетах, которые вполне могли быть из той самой монастырской библиотеки, запах которой он чувствовал в лифте. Еще в комнате находились два зеленых дивана, зажженный камин, стеклянный стол, накрытый к ужину, дубовая дверь, распахнутая в рабочий кабинет, и три огромных окна. Из них был виден как на ладони весь Манхэттен. Дуглас предположил, что из окон мансарды можно увидеть гаргулий, и оказался прав.

Полетт Боннер вернулась, в руках у нее был поднос с бокалами и шейкер для коктейлей.

— Сайдкар[3], пожалуйста.

Полетт поставила поднос на край стола напротив дивана.

— Мы семья, пьющая бренди, Дуглас, — провозгласил Самсон, — мы понимаем в нем толк.

— Хо-хо, — отозвался Дуглас. Он надеялся, что это прозвучит бодро и весело, но ошибся.

Раздали напитки. Женщины сели на один диван, мужчины на другой. Костюм Самсона Боннера был цвета слоновой кости. У его жены были черные, как у дочери, волосы и серое платье. Огонь в камине потрескивал, Дуглас потягивал свой напиток, по вкусу напоминавший лайм. В его родном городе Аллентон, штат Пенсильвания, он пробовал коктейли с лаймом.

— Я так горжусь Николь, — произнес Дуглас, — хм-м, вы, должно быть, тоже?

— Конечно, конечно, — быстро проговорила Полетт.

— Ну, черт возьми, — Самсон Боннер ударил кулаком Дугласа в плечо. — Если в Принстоне полно болтливых белых мальчишек, это не значит, что он хуже других учебных заведений. Разве я не прав?

— Нет, — ответил Дуглас, у которого заныло плечо.

— Что с того, что они выбирают и раскручивают, — объявил Самсон, — что с того, что они преемники старой школы? Что с того?

— Мы рады, что вы пришли, — вставила Полетт.

Дуглас переводил взгляд с одного родителя на другого. Кроме книжного шкафа, в комнате ничто не говорило об их начитанности.

— Как вам сайдкар, мистер Керчек? — поинтересовалась Николь.

— Это бренди и «Куантро», — объяснила Полетт.

— И лайм! — прокричал Самсон.

Дуглас улыбнулся и кивнул.

— Все, — сказал Самсон, — давайте послушаем мужчину. — Он погладил Дугласа по спине.

Наступило молчание. Дуглас глупо улыбался, пока до него не дошло.

— Вы это обо мне?

— Конечно, — проревел Самсон, — естественно, о тебе.

Семья Боннер застыла в ожидании.

— Ну… — Дуглас почесал свою пострадавшую накануне голову. — Что вы хотите услышать?

— Черт побери, откуда нам знать? — гаркнул Самсон.

— Вы хотите узнать обо мне? Я из Пенсильвании, и все в таком духе? — Дуглас посмотрел на Николь.

— Не, — решил Самсон, — научи нас чему-нибудь.

— Да, — глаза Полетт сверкнули.

— Научи нас чему-нибудь, — повторил Самсон, — или не получишь гночи.

Дуглас засмеялся. Остальные молчали.

Николь прокашлялась.

— Отец не шутит, мистер Керчек.

Дуглас перестал смеяться.

— Как это?

— Он полагает, — объяснила Николь, — что вы должны научить его и мою маму чему-нибудь, иначе вечер не продолжится.

Дуглас воззрился на студентку. Он понял, что она абсолютно серьезна, и быстро отвел глаза. Волосы Николь были забраны назад, и Дуглас опасался, что если будет слишком долго смотреть на контур ее висков, то ее отец, бывший моряк, заметит это.

— Хмм, чему бы вы хотели научиться?

— Черт возьми, тебе решать. — Самсон опять ударил Дугласа.

— Расскажите им о происхождении какого-нибудь слова, — предложила Николь, — только побыстрее. Я есть хочу.

Дуглас отодвинулся на другой конец дивана, подальше от кулака Самсона. Он перебирал в уме хорошо известные ему вещи. Книги.

— Я думаю, — начал он, — думаю, что расскажу свою гипотезу, почему Шекспир назвал своего героя Лиром.

Полетт была взволнована, будто Дуглас подвергался опасности.

— «Лир» по-немецки означает «пустой». А «Король Лир» — пьеса о жизни. Главный герой в конце сходит с ума, живет на природе, в лачуге, как Иов. Он опустошен, один наедине с правдой, — Дуглас поднял брови, — пустой человек.

— Браво, — выкрикнул Самсон. Он собрался хлопнуть Дугласа по плечу, но тот поспешно встал и налил себе еще коктейль.

— Пустой, пустой. — Полетт была очарована.

Николь прищурила глаза.

— Вы никогда нам этого не говорили.

— Что? — переспросил Дуглас.

— Мы читали «Короля Лира» в ноябре. Вы никогда не рассказывали о Германии. О названии.

Дуглас пожал плечами. Он поставил шейкер на стол.

— Ну, это только мое предположение. Прямых доказательств нет.

— Неважно, — произнес Самсон, указывая на Дугласа, — так оно и есть. Я понимаю, когда мне говорят, правда это или ложь.

— Хорошо, — согласился учитель.

— Это правда, и ты ее раскрыл. — Самсон показал Дугласу поднятый вверх большой палец. — Вечер продолжается.

Николь встала.

— Думаю, это очень эгоистично, вот что я думаю. — Она посмотрела на Дугласа.

— Что именно? — спросил он.

— Вы, — фыркнула Николь, — вы скрыли от студенток свою маленькую драгоценную теорию.

— Нет, подожди секунду, — возразил Дуглас.

— Нет. — Николь сложила руки на груди. Дуглас не мог этого не заметить. — Вы учитель, мистер Керчек. Предполагается, что вы должны выкладывать все свои мысли в интересах учениц.

— Звучит так, будто он сохранил свои мысли лично для себя, — подмигнул Самсон.

— Это только теория, — запротестовал Дуглас.

— Хм-м. — Николь подняла подбородок, теперь Дугласу стала видна ее шея, крохотная ямочка у ключицы. — Я разочарована, — холодно произнесла она, — я буду молчать, пока не подадут салат.

— Николь, — позвал Дуглас.

Но Николь пересела за стол.

Самсон потер руки.

— Давайте к столу, — проревел он.

За закусками Дуглас рассказал большую часть своей жизни Боннерам. Он нервничал из-за того, что Николь надулась и не произносила ни слова, в конце он поведал о своей стажировке в Японии, о приступе мононуклеоза и о неудаче на выпускном вечере с Хитер Ангелона.

— Сейчас-то с вами все в порядке? — поинтересовался Самсон.

Дуглас поднял глаза от тарелки.

— Сэр?

— Вы выздоровели? После мононуклеоза?

— О да. Это было тринадцать лет назад.

— Браво. — Самсон с жадностью отправил в рот ломтики огурца. — Послушай, больше никаких сэров. Я Самсон, черт возьми!

— Договорились. — Дуглас пытался поймать взгляд Николь. Она сидела напротив него, а Самсон и Полетт во главе стола. Николь не поднимала глаз от тарелки, поэтому взгляд Дугласа переместился на книжные полки позади нее.

— Самсон, — сказал Дуглас, — Полетт, у вас такое чудесное собрание книг. Вы прочли их все?

Самсон пристально посмотрел на Дугласа. Он выдержал десятисекундную паузу.

— Дуглас, — произнес Самсон, — я прочитал каждую из них от корки до корки.

— Правда? — Дуглас еще раз взглянул на полки. — Это невероятно.

Самсон нахмурился.

— Неужели, мистер Гарвард? Невероятно?

— Простите, — быстро извинился Дуглас.

— Вы вздорный молокосос, — заключил Самсон.

В животе у Дугласа похолодело, так с ним бывало в старших классах перед боксерским поединком.

— Самсон. Мистер Боннер. Я не хотел вас оскорбить.

— Ха, — закричал Самсон, — попался.

Дуглас посмотрел на женщин: они ухмылялись.

— Что? — не понял Дуглас.

Самсон ударил Дугласа по плечу.

— Я устроил тебе проверку, Дуг. Проверял твой темперамент.

— О. — Дуглас глотнул вина. — Ха-ха, — устало проговорил он.

— Теперь я присоединюсь к беседе, — вмешалась Николь.

— Черт возьми, — Самсон указал на книги, — я не прочел ни одной, Дуг. Это бесценная коллекция.

— Они фамильные, — сказала Полетт.

— Правильно, фамильные. — Самсон прожевал и проглотил кусок. — Николь их читает. Они принадлежали моему предку, Владимиру Боннеру. Он был принцем Карпатских гор или какой-то подобной дыры. — Самсон повелительно помахал рукой. — Дело в том, что он принц, а это его книги.

— Дело в том, что Боннеры принадлежат к королевскому роду, — пояснила Николь.

Самсон ударил по столу.

— Гночи! — проревел он. — Я сам их сделал. — Он огляделся, ожидая возражений.

Полетт подала главное блюдо, которое, Дуглас вынужден был признать, было великолепным. Он потягивал вино, беседа текла сама собой. Самсон обсуждал избитые темы: мэра, погоду, биржу ценных бумаг. Дуглас похвалил Самсона за гночи. Когда Самсон поинтересовался его детством, Дуглас рассказал, что был скаутом, но утаил, что убил бурундука. Полетт спросила о любимых фильмах Дугласа, и он удовлетворил ее любопытство. Каждый раз, когда Дуглас смотрел на Николь, она отводила взгляд. Постепенно Дуглас успокоился. Шардонне слегка ударило ему в голову, и он начал интересоваться случайными вещами: как сыграют «Янки» в этом сезоне, как холодно становится и как Николь не любит чистить фасоль. Незаметно тарелки опустели.

— Так, девочки, — распорядился Самсон, — давайте перейдем к охоте.

Полетт поставила перед каждым по глотку бренди.

— Кто жертва? — улыбнулся Дуглас. Он вытер рот салфеткой.

— Мы думаем, ты должен жениться на Николь, — произнес Самсон.

Дуглас чихнул несколько раз подряд. Все пожелали ему доброго здоровья.

— Что, простите? — переспросил Дуглас.

— Мы с Полетт хотим устроить вашу свадьбу. Николь — наш единственный ребенок.

Дуглас уставился на Боннеров. Они сидели на своих местах, вежливо улыбаясь. У Николь был такой же взгляд, как при оглашении результатов контрольных работ. Никто не смеялся.

— Вы, конечно, шутите, — сказал Дуглас.

— О нет. — Самсон Боннер потягивал свое бренди. — Я тебя не разыгрываю, Дуг.

— Он серьезно, мистер Керчек.

Дуглас опять ощутил холодок в желудке. В молодости он участвовал в соревнованиях под названием «Курильщики вечера пятницы», еженедельных боях в Джентльменском клубе. Джентльменами были трудяги Аллентауна, пившие виски и игравшие в карты по вечерам в пятницу на заброшенном мебельном складе. Каждые выходные они приводили компанию мальчишек из местных школ. За бифштекс на ужин мальчишки надевали перчатки и колотили друг друга на ринге в центре зала, а мужчины пили и веселились. Быть приглашенным на ринг среди аллентаунских подростков считалось особой честью, и Дугласа выбирали четырнадцать раз драться в его весовой категории. Двенадцать боев он выиграл, один раз нокаутом, а ему ни разу даже нос не сломали. Даже сейчас иногда, засыпая, Дуглас вспоминал свой бой с братом Хитер Ангелоны, Кармином. Кармин был на десять фунтов тяжелее Дугласа и вел по очкам до третьего раунда, в котором Дуглас свалил его апперкотом. Кармин потерял сознание. Мужчины в зале взвыли. Ударили в гонг. Дугласу запомнился запах сигар, привкус крови во рту. На лице Кармина, как ни странно, крови не было. Наблюдая, как мистер Ангелона приводит сына в чувство нашатырем, Дуглас захотел одновременно блевать и засунуть язык в рот Хитер.

Дуглас покачал головой, приходя в себя. Он поднялся.

— Николь, — сурово сказал он. — Что происходит? Это шутка, очередная нелепая семейная издевка?

— Нет, — Николь закинула ноги на стол, — мои родители вполне серьезно хотят нашей свадьбы. Я тоже.

— Пожалуйста, сядь, Дуглас, — сказала Полетт.

Впервые ее голос звучал серьезно. Дуглас сел.

— Это… это бред, — произнес он, — мы же просто ужинаем.

Самсон постучал пальцами по столу.

— Черт возьми, сынок, Полетт и я счастливо женаты уже двадцать пять лет, и знаешь почему? Мой отец все устроил. Мой отец и отец Полетт были деловыми партнерами.

— Моя девичья фамилия Депомпис, — объяснила Полетт.

— Правильно, — продолжал Самсон, — Депомпис. Как бы там ни было, наши отцы все решили. Мы тоже считаем, что вы с Николь подходите друг другу.

У Дугласа кружилась голова.

— Вы обсуждали это? В семье?

— Конечно, — подтвердил Самсон, — каждый вечер на протяжении недели.

— Простите, мистер… Простите, Самсон, но вы даже не знаете меня.

— О, черт возьми. — Самсон взмахнул рукой, будто отгоняя комара. — Николь знает тебя. Она говорит, что ты каждую неделю смотришь кино, так же как она каждый вечер читает книги.

— Это прелестно, — вставила Полетт.

Дуглас уставился на ученицу.

— Николь, — начал он, — тебе девятнадцать.

— В сентябре двадцать, — сказала Николь.

— Она пропустила год, — объяснила Полетт, — в третьем классе.

— Ну хорошо, двадцать, — согласился Дуглас.

— У нее ломается голос, — сказала Полетт.

— Простите. — Дуглас громко прокашлялся.

Боннеры молчали.

— Послушайте, — произнес Дуглас, — вы… я… ужин был чудесный, но… Давайте не будем ломать комедию. Я хочу сказать, что…

— Молодой человек, — обратился к нему Самсон, — вам нравится Николь?

Дуглас замолчал. Он ожидал, что сейчас из-за занавески выпрыгнет клоун, но тот не появлялся. Напротив Дугласа за столом сидела Николь в невообразимом платье и смотрела на него своими внимательными голубыми глазами. Впервые Дуглас представил себе, что она принадлежит ему. Он вспомнил Лилиан Маркс, последнюю женщину, с которой он встречался и которая обожала джаз. Он представил себя и Николь, едущих в кабриолете в Монтаук, как они держатся за руки, по радио играет нелепая музыка, которая нравится Николь. Он покраснел.

— Религия не имеет значения, — неистовствовал Самсон. — Николь убедила меня, что ты христианин, как мы. Она восхищается твоим интеллектом, и ты всегда ставишь ей пятерки. Так в чем проблема, Дуг?

Дуглас потер глаза кончиками пальцев.

— Это… Так внезапно, сэр.

Самсон фыркнул.

— Дуглас, — сказала Полетт, — мы очарованы вами. Особенно теперь, когда мы встретились.

Дуглас выпрямился.

— Да. Хорошо. Как я уже пытался сказать, Николь на одиннадцать лет младше меня. Вас это не… смущает?

— Нет, — ответил Самсон, — я старше Полетт на двенадцать.

— Мистер Керчек, — сказала Николь, — вам известно, мистер Керчек, что раньше девушки выходили замуж и рожали детей в четырнадцать?

— Давайте повременим с родами, — радостно хохотнул Самсон.

— Сейчас не Средневековье, Николь. — Дуглас глотнул бренди. — Ты еще колледж не окончила.

— Хорошо, но я окончу. Так ведь?

— Конечно, она окончит, — голос Полетт выражал обиду, — моя дочь не бросит учебу ради мужа.

— Нельзя бросать, — согласился Дуглас.

— Эй, — прорычал Самсон, — мы предлагаем тебе руку нашей дочери, Дуг, и дадим денег, но Принстон не обсуждается. Не пытайся отговорить ее.

— Я и не пытаюсь.

— Никаких уговоров, — произнесла Николь.

Дуглас тяжело вздохнул.

— Мне нужно в ванную, — сказал он.

— Хорошо, черт возьми, — произнес Самсон, — иди!

Полетт указала на коридор.

— Третья дверь направо.

Дуглас поспешно вышел из комнаты. Его разум был как в тумане. Он вспомнил свой торт. Ему пришли на ум педагогические курсы, которые он однажды посещал, где руководитель советовал ему следить за девушками-ученицами и их увлечениями.

«Именно это тут и происходит? — думал Дуглас. — Увлечение?»

Дверь в ванную была слегка приоткрыта. Дуглас уже собрался ее открыть, когда услышал звук спускаемой воды.

— Извините, — автоматически извинился он.

Удивленный, он отступил на шаг. Через секунду дверь открылась, и из ванной вышел черный кот. Он остановился у ног Дугласа и посмотрел прямо на него.

— Джон Стэплтон, — прошептал Дуглас.

— Мяу, — ответил Джон Стэплтон.

Дуглас был поражен. Джон Стэплтон слегка покусал язычок левого ботинка Дугласа, как бы пробуя его на вкус. Потом кот прошел по коридору и исчез.

«Бред», — решил Дуглас. Этот вечер, эта семья, этот кот — все они наваждение. Кот явился предзнаменованием, и Дуглас, умываясь, рассматривая в зеркале свою дикую прическу и глубоко дыша, пытаясь взять себя в руки, — не мог выкинуть Николь из головы. Он вспоминал ее простые серебряные сережки, которые она всегда носила. Он вспомнил о Мелвилле, цитату из которого она написала по памяти, уважение, которое она питала к книгам Грэма Грина, ее мертвую хватку, которой она держала хоккейную клюшку. Ее любимым фильмом была «Филадельфийская история», настоящий шедевр. Он присутствовал при ее страстном споре по поводу наказания на уроке этики, однажды она держала на руках ребенка кого-то из учителей.

— Я хочу поговорить с Николь наедине, — заявил Дуглас, вернувшись в комнату.

— Конечно, — разрешил Самсон.

— Одни, одни. — Полетт устало улыбнулась Дугласу.

— Идите в мой кабинет. — Самсон встал и пожал Дугласу руку.

Они были одни. Дверь в кабинет была заперта. Николь села на тахту, сняла туфли и скрестила ноги. Дуглас сел на краешек деревянного стула, чья спинка была украшена гербом. Дуглас не стал спрашивать, но решил, что это может быть фамильный герб.

Николь хрустнула пальцами.

— Через минуту я начну называть вас не мистер Керчек, а Дуглас.

— Неужели?

Николь вздохнула.

— Мистер Керчек, пожалуйста, выслушайте. Мне нужно кое-что сказать.

Дуглас собрался с мыслями. За дверью на диване сидела семейная пара, пила бренди и, может быть, гладила Джона Стэплтона. В кабинете рядом с ним находилась своевольная молодая женщина.

— Мистер Керчек, — начала Николь, — я знаю, как трудно найти в этом городе любовь. Я молода, но понимаю, что такое одиночество и как оно печально. — Николь провела рукой по ногам, — я знаю парня в этом доме, который привязывает девушек к кровати, думая, что они спасут его от одиночества. Именно об этой печали я говорю.

— Хорошо, Николь. Но мы-то тут при чем?

Николь приложила палец к губам.

— Послушайте. Я знаю, что могу быть нелогичной, Дуглас.

У Дугласа перехватило дыхание. Он почувствовал что-то похожее на страх.

— Например, сегодня, — продолжала Николь, — эта история с «Королем Лиром». Но есть еще кое-что, чего вы не знаете. Я видела вас в кинотеатре на прошлой неделе.

Дуглас опять покраснел.

— Показывали фильм «Стрелка» с Грегори Пеком. Это было во вторник, на девятичасовом сеансе. Я увидела рекламу фильма в газете и знала, что вы пойдете. И я тоже пошла.

Дуглас пытался вспомнить, что на нем было надето в тот вечер и что он ел в кинотеатре. Фланелевая рубашка? Мишки Гамми?

— Я сидела через пять рядов от вас и видела ваш силуэт. Я видела, что вы в восторге от парня, игравшего бармена. Помните, парень из кабака?

Дуглас закрыл глаза. «Она права, — пронеслось у него в голове. — Ей девятнадцать, и она права».

— Как бы там ни было, женитесь вы на мне или нет, но я хотела это сказать, — выдохнула Николь. — Это нехорошо, Дуглас.

Дуглас не открывал глаз. Он слушал.

— Нехорошо то, как вы живете. Все те тяжести, которые вы поднимаете, те мили, которые пробегаете, фильмы, которые смотрите. Это неправильно. Это одиночество.

Дуглас посмотрел на нее. Он видел изгиб ее шеи, ее виски, но в ее глазах было что-то еще.

— Ты хороший учитель и все такое, Дуглас, но ты просто убиваешь время. Это точно.

«Какого черта?» — подумалось Дугласу. Потом он спросил себя: «Как? Как я его убиваю?»

— Я вижу это по книгам, которые ты задаешь нам читать, по галстукам, которые носишь. — Николь жевала прядь волос. — Ты готов, Дуглас, готов к встрече с женщиной — с той, на которой ты женишься. — Николь слегка нахмурилась. — И думаю, что эта женщина — я. Я встречалась с несколькими парнями, я знаю жизнь, и… Ну, я просто знаю, чего хочу.

— Как? — вырвалось у Дугласа. Его рука, держащая бокал, дрожала, поэтому он поставил его на стол. Он чувствовал, что сейчас заплачет, но сдержался.

— Как ты можешь такое говорить?

— Я это я. — Николь взглянула на учителя.

— Ты влюб… — Дуглас изменил фразу. — Ты меня любишь?

Николь гладила себя по шее, потягивая бренди.

— Послушай. Я еду учиться в Принстон. И у меня гигантская семейная библиотека. Я просто считаю, что с тобой в кино должна ходить женщина, и этой женщиной должна быть я. Я готова ею стать.

Дуглас больше не мог сидеть на месте. Он встал и прошелся, так он всегда ходил в раздевалке перед боем. Ему хотелось кричать, ударить или быть побитым. Он хотел чего-то надежного, с ощущением чего он был знаком. Он остановился перед Николь, не зная, что делать.

— Расслабься, Дуглас. — Николь подвинулась на тахте.

— Нет. — Дуглас мотнул головой и опять зашагал по комнате. — Никаких «расслабься, Дуглас». Мне нужно тебе кое-что сказать. Мне тридцать один, и я… Я твой учитель, ради всего святого. Я имею в виду… это… Послушай, ответь мне, Николь.

— Да, — прошептала она, — отвечу.

— Это правда? То есть, я хочу сказать… Ты влюблена в меня?

— Я готова влюбиться, — ответила Николь, — это комплимент, но ничего большего предложить не могу.

Дуглас перестал мерить шагами комнату.

— Я схожу с ума, — тихо сказал он. — Я твердо стою на ногах, но схожу с ума.

Николь улыбнулась.

— У меня выпускной через месяц, меня сопровождает мой кузен Фред, а сам выпуск еще через две недели. Это будет нелегко, но в первую неделю июня я готова стать твоей безраздельно.

Дуглас рассмеялся практицизму в ее голосе. Он вспомнил о своей матери, о Чьяпасе и мексиканцах, о череде сочинений, которые он проверял уже шесть лет. Наверное, он проверил тысячи этих сочинений. И вероятно, была эпоха, когда люди мыслили, как Николь Боннер.

— Я могу ездить в Принстон, — объяснила Николь, — или приезжать к тебе по выходным. У меня немного эксцентричная семья, и я сама тоже, но так уж получилось. Что скажешь?

Дуглас поднял Николь на ноги. Он ощущал головокружение и страсть. Он не понимал своих чувств. Как отчаявшееся животное, он сделал последний прыжок.

— Николь, — его голос прозвучал серьезно.

— Да.

— Я… я хочу задать тебе еще один вопрос.

— Хорошо.

— Если ты пошутила и завтра сообщишь мне об этом, то я… — Дуглас сжимал и разжимал кулаки.

— Я не шучу, — сказала Николь.

Дуглас посмотрел в окно на панораму Нью-Йорка, потом на Николь.

— Уверена?

Николь дотянулась и легонько провела по волосам Дугласа.

— Домашняя короткошерстая, — прошептала она.

Дуглас взял ее руки в свои. Он улыбался. Его слегка пошатывало.

— Хорошо. Хорошо, если ты серьезно, то я хочу, чтобы ты кое-что сделала.

Николь нахмурилась.

— Никакого секса до свадьбы. А поцеловать можно.

— Молчи и слушай, — голос Дугласа дрожал от напряжения, — я не хочу поцелуев. Я хочу, чтобы ты меня ударила.

— Что?

Дуглас не мог сдержать триумфальной усмешки.

— Я хочу, чтобы ты ударила меня в живот со всей силы.

Николь отстранилась.

— Ты ненормальный.

— Нет, — Дуглас взял ее за плечи и поставил в стойку, — доверься мне. Если сделаешь, то я пойму, что мы… я просто узнаю.

Николь засмеялась.

— Ты сумасшедший.

— Ударь меня.

Николь склонила голову набок.

— Ты серьезно?

— Дай руку.

Николь вытянула правую руку.

— Сожми кулак. Нет, вот так, большой палец снаружи. Хорошо.

— Откуда ты знаешь, как…

— Заткнись и ударь меня, — Дуглас презрительно усмехнулся, — давай же. Посмотрим, что у тебя получится.

Жестокая радость показалась на лице Николь.

— Ну, смотри!

— Бей.

— Я ударю, Дуглас, — предупредила она.

— Давай.

Николь отвела кулак к бедру. Она бросила взгляд на дверь, за которой были ее родители. Дугласу казалось, что она сейчас рассмеется или сделает что-то непредсказуемое.

— Давай, малявка, — подколол ее Дуглас, и это произошло. Николь резко выбросила руку вперед и сделала то, что он хотел, то, чего они оба хотели.

СЕРЕНДИПИТИ

Леонард Банс желал одну женщину и собирался переспать с другой. Леонард работал в Манхэттене адвокатом в конторе «Спак и Хардисон». Обе женщины были помощниками адвоката в той же в фирме. Ту, которую Леонард желал, звали Ханна Глорибрук, а ту, с которой собирался переспать, — Элисон Шиперс.

Тридцатипятилетняя Элисон была ростом около пяти футов. Она была полной, грудастой, сильной, но очень застенчивой с мужчинами. Элисон выросла в штате Мэн, казалось, она создана для того, чтобы быть домохозяйкой или работать на консервном заводе. Она снимала квартиру в Грэймси-парк и носила мешковатую одежду, скрывавшую ее формы. По четвергам Элисон баловала себя суши, которые были одной из ее слабостей, затем делала маску для лица и смотрела телевизор. Субботними вечерами Элисон засыпала в слезах.

Ханна Глорибрук занимала соседний с Элисон кабинет. Ханна была блондинкой, ростом пять футов семь дюймов[4]. У нее были выдающиеся скулы и щербинка между передними зубами. Ей было двадцать шесть, и она была единственным ребенком в семье. Мать Ханны умерла, а отец владел сетью дорогих магазинов парфюмерии и косметики «Глорибрук» в Нью-Йорке и Париже. Эти товары были созданы специально для Ханны. Распускала ли она волосы или забирала их в хвост, надевала платье или дождевик, Ханна поражала Манхэттен. Она попалась в ловушку собственной привлекательности и постоянно заботилась о своей внешности: береты, платья, чулки, костюмы. У Ханны был диплом политолога университета Тафт, она была обеспечена благодаря прибыли от продажи самых известных духов ее отца, «Серендипит»[5], которыми она пользовалась каждый день. Она уже полгода работала в «Спак и Хардисон», где занималась бумажной волокитой, а во время ланча читала романы. Вечерами и на выходных Ханна пила пиво и надевала очки в черной оправе в стиле шестидесятых, которые делали ее похожей на сообразительную и хитрую кошку.

Что касается Леонарда Банса, то он был отчаявшимся холостяком. Ему было сорок три. В университете он собрал внушительную коллекцию призов и наград. Леонард с отличием закончил колледж, завоевал грант Родса и сейчас был в «Спак и Хардисон» ведущим юристом. Тем не менее его одиночество не было вызвано снобизмом и чувством превосходства над людьми. Причина была в огромном родимом пятне на правом виске. Пятно было красной рельефной отметиной на коже. Создавалось впечатление, что мозги Леонарда взорвались и стекают по виску к правому глазу. Леонард ненавидел родимое пятно. Он был уверен, что эта отметина перечеркивает все его достоинства и не позволяет ему иметь друзей и быть любимым женщинами. Леонард читал в глазах присяжных отвращение к себе и симпатию к своему клиенту, оправданному или осужденному из-за его внешности. Его угнетало, что Ханна Глорибрук, секс-бомба с четвертого этажа, никогда не снизойдет до него из-за его клейма, сделать с которым он ничего не мог. Заслужил ли мир, и в частности женщины, такого подозрительного отношения к себе или нет, свой образ жизни Леонард менять не собирался. Он ожесточился против красоты и правды, надеясь побороть и подчинить их, но никогда не рассчитывая на это всерьез.

Каждый вечер, глубоко засунув руки в карманы, Леонард прохаживался по улицам Мидтауна, вожделея каждую вторую женщину. Он желал молодых матерей с широкими бедрами, школьниц в мини-юбках, худых моделей на рекламных щитах. Поздно вечером у себя в квартире Леонард, сжимая кулаки, смотрел фильмы с Энн-Маргарет, Рэкел Уэлч и Катариной Росс. Леонард считал, что бог создал женщин для мужчин, чтобы мужчины тратили на них деньги, и если мужчина был обеспечен и свободен от нареканий, то женское изящество должно принадлежать ему. Женщиной, которую он жаждал сжать в своих объятьях, была Ханна Глорибрук. Но, учитывая свой недостаток, Леонард направился к столу Элисон Шиперс.

— Мисс Шиперс, — обратился он к ней, — вы подготовили резюме по делу Ковальски?

Элисон подняла глаза. У нее были четкие черты лица, как на карикатуре «Человек на Луне». На ней была белая блузка с золотой булавкой на груди, а на булавке — пронзенное сердечко.

— Почти, мистер Банс.

Леонард посмотрел, не подслушивает ли кто.

— Мисс Шиперс, — произнес он, — не составите ли вы мне компанию за ужином?

Элисон вспыхнула.

— Почему, мистер Банс…

Она неудовлетворена, пришел к выводу Леонард. Она трахнет меня, как изголодавшийся кролик.

— В «Дюранигане», в девять, — уточнил Леонард.

Через две комнаты отсюда была видна склоненная голова Ханны Глорибрук. Под платьем виднелись ярко-синие лямки от лифчика.

Ровно в девять Леонард и Элисон ужинали в ресторане «Дюранигане» на Медисон-авеню. От Элисон пахло ягодными духами, на ней было изящное белое платье, подчеркивавшее ее ноги. Она скромно улыбалась, потягивая коктейль и закусывая телятиной, а Леонард смотрел на ее крепкие бицепсы.

— Вы занимались спортом в колледже? — предположил он. — Может, греблей?

— Вы телепат!

В одиннадцать тридцать Леонард и Элисон остались одни в ее квартире, где он подливал ей вино и задавал вопросы. В полпервого он лежал между ее ног.

— Почему, мистер Банс? — тяжело дышала Элисон. Она гадала, неужели все это происходит потому, что она подготовила хорошее резюме по делу Ковальски.

Леонард раздвинул ее бедра, и ловко, по-змеиному задвигал языком. Он смотрел на ее тело и розовый лифчик. Когда он удовлетворял женщину языком, не нужно было поддерживать беседу. Элисон не видела его родимое пятно, а он, не видя ее лица, мог представлять себе хрупкую, поверженную Барбареллу[6].

На следующий день Элисон не давала Леонарду прохода. Она принесла ему кофе и сжала его запястье.

— Я приготовлю ужин, — прошептала она.

«Доверчивая корова», — подумал он.

Мимо прошла Ханна Глорибрук на высоких каблуках и в шотландской мини-юбке.

Леонард слегка улыбнулся Элисон. Он все еще ощущал чудовищный ягодный аромат.

— Ужин — это здорово, — произнес он.

Так продолжалось около месяца. Леонард пытался найти подход к Ханне Глорибрук, отыскать повод для разговора. Каждый раз, когда он приближался к ее кабинету, Ханна делала какое-нибудь бессознательное действие — поправляла юбку или убирала выбившуюся прядь за ухо — и сердце Леонарда останавливалось, он невольно прикрывал свое родимое пятно и уходил. После этого Леонард использовал любые возможности выплеснуть энергию, которой заряжала его Ханна. Он громил оппонентов в суде, а потом сражался с телом Элисон в постели.

Теплым августовским вечером Леонард Банс оказался в «Черривуде» на Сорок второй улице. Он решил отдохнуть от пирожков с мясом, приготовленных Элисон, и ее толстых лодыжек. «Черривуд» был уютным баром со старым добрым скотчем и живыми рассказчиками. В зале с приглушенным светом можно было без труда найти себе место и посидеть в одиночестве.

Леонард заказал «Гленфиддич» со льдом, занял место в отдельном кабинете, повернувшись родимым пятном к стене. Он допивал уже второй бокал, когда почувствовал аромат, в котором не было и намека на ягоды. Он поднял глаза.

— Так-так-так, — сказала Ханна Глорибрук. — Ленни Банс.

Лицо Леонарда озарилось. Держа пинту «Гиннесса» и сигарету, Ханна стояла перед ним, на ней было черное платье с разрезом до талии. Ее светлые волосы были собраны в тонкий пучок, а глаза закрыты кошачьими очками, которых Леонард никогда не видел. Странно, но Ханна была босиком, без драгоценностей и макияжа. Самое главное, что она была одна.

Ханна затянулась.

— Привет, Ханна, — подсказала она. — Добрый вечер, мисс Глорибрук.

Леонард взволнованно поднялся, его колени задели стол.

— Простите! Ой! Извините, привет!

Ханна села напротив него. Леонард тоже сел. Он инстинктивно начал почесывать лоб — это была одна из его уловок, скрывающих родимое пятно.

— Я на самом деле не Ленни, — произнес он.

Ханна посмотрела его стакан на свет.

— Скотч, — констатировала она. — Оп! — Она глотнула из своего бокала.

Леонард огляделся. Несколько мужчин оторвались от своего виски и смотрели на Ханну. Он поймал свирепый взгляд двух жен, трех подружек и шести одиноких женщин, сидевших у бильярдного стола. Накрашенные женщины возвращались с бродвейского шоу, на них были драгоценности, а одна женщина была еще и на каблуках.

— Странно встретить тебя в таком заведении, — сказал Леонард.

Ханна выпустила дым через щель между зубами.

— Мне двадцать шесть, — ответила она.

— Ты босиком, — заметил Леонард.

— Да.

— Ты кого-то ждешь?

— Ты бы этого хотел?

Леонард вспыхнул и опять почесал лоб.

— Спорю, что ты кого-то поджидаешь, Ленни, — улыбнулась Ханна. — Спорю, что ты ждешь сексуальную шлюшку.

Леонард представил лицо Элисон.

— Потаскушку, — продолжала Ханна. — Девку.

— Слишком много слов, — вставил Леонард.

— Я болтлива до тех пор, пока мужчина меня не покорит. Тогда я делаюсь понятливой. Уступчивой. Сговорчивой.

Леонард покрылся густым румянцем.

Ханна протянула ему пустой стакан.

— Хочу еще.

Леонард поспешно заказал «Гиннес» и еще один «Гленфиддич». В голове он прокручивал события сегодняшнего дня, гадая, за что же он заслужил такую компанию. Когда он вернулся, Ханна зажгла новую сигарету.

«Она осталась», — ликовал он. Даже сквозь табачный дым он ощущал запах ее духов. Они пахли спиртным, а может, вечерним бризом.

Ханна выдвинула подбородок.

— Эти женщины пялятся на меня. Им не нравится, как я одета. Они считают, что я думаю только о сексе. Они завидуют.

— Ты всегда ходишь по городу без обуви?

Ханна пила крепкий портер.

— Ленни, давай обсудим не мои ноги, а что-нибудь другое.

— Хорошо. — Леонард лихорадочно придумывал тему. Он вспомнил о мятных конфетках, которые сжевал по дороге в бар.

— Ты веришь в Бога? — спросила Ханна.

— Да.

— Самое клевое место, где ты побывал?

— Новая Зеландия.

— Лучший в мире вид спорта?

— Футбол.

— Неправильно, — перебила Ханна. — Хоккей. Самая прекрасная женщина?

Леонард подумал о любимых актрисах, о руководительнице психологического тренинга, которую он когда-то хотел, о матери друга детства Джонни Вагса. Он задумался, смогла бы Элисон Шиперс сниматься в кино, даже во второстепенных ролях. Разве что в роли налогового инспектора, решил Леонард. Или конвоира.

— Время вышло, — произнесла Ханна.

— Женщина, о которой я мечтаю? — спросил Леонард.

Ханна засмеялась. Под столом она коснулась его ноги.

— Я, глупенький! — ответила она.

Леонард покраснел. Он инстинктивно дотронулся до родимого пятна.

Ханна опустошила свой бокал. Она перегнулась через стол.

— Я не похожа на зануду библиотекаршу, Ленни? — Она заговорила тише. — На женщину, которая умна, но любит, когда ее трахают?

Леонард не верил своим ушам. Он не говорил ни слова, боясь все испортить.

Ханна положила руку ему на колено.

— Кто самая красивая женщина на планете?

Леонард вспомнил о своем языке, о змее, живущей у него во рту.

— Ты, — прошипел он.

Ханна сжала его колено.

— Как насчет того, чтобы поехать ко мне и трахнуться?

Леонард почувствовал огонь внизу живота.

— О боже! Да!

— Пойдем, — произнесла помощница адвоката. Она подняла очарованного Леонарда Банса на ноги.

Квартира Ханны была на шестом этаже Примптона. Здание представляло собой темную таинственную башню на пересечении Восемьдесят второй и Риверсайд-драйв. Там был шикарный старый лифт, а на этажах горели масляные лампы. Квартира Ханны была богато украшена. Ее отец, Герхард Глорибрук, тратил доходы от фабрики на организацию охотничьих экспедиций по всему миру. Он часто привозил дочери свою добычу. Две гигантские твари, превращенные в чучела, вырисовывались в темноте комнаты. Подвешенная к потолку огромная хищная птица и приготовившаяся к прыжку черная пантера придавали комнате особый колорит.

— Ух ты! — вырвалось у Леонарда.

Ханна не включила свет, но зажгла четыре свечи по углам комнаты. Она стояла около пантеры, почесывая ее голову.

Леонард нервно покосился на свечи. Он подумал, что впереди его может ожидать тантрический секс, возможно, с элементами вуду. Он указал на птицу, размах крыльев которой достигал шести футов.

— Кондор? — предположил он.

— Это орел. — Ханна уже не курила. — Отец убил его на Амазонке.

— Надо же!

— Он родственник лесного орла, питающегося обезьянами на Филиппинах.

— А-а, — протянул Леонард.

— Разденься. — Ханна расстегнула платье.

Член Леонарда напрягся.

— Что?

Платье упало на пол.

— Мы будем трахаться в лифте.

У Леонарда пересохло во рту. Перед ним в черном лифчике и узких черных трусиках стояла богиня, которой он поклонялся шесть месяцев.

«Я возьму ее, — думал он, — возьму, как свою добычу». Он разделся до трусов.

Ханна сложила руки на груди, она смотрела на его боксерские трусы.

— Их тоже.

Леонард колебался из-за эрекции. «Прекрати, — сказал он себе. — Ты хищник». Глубоко вздохнув, он снял трусы.

— Хорошо, — распорядилась Ханна, — пойдем. — Она подвела его к двери, которая была распахнута.

Леонард коснулся руки Ханны, разглядывая ее живот. Он возбужденно дышал.

— Ты первый. — Ханна хлопнула его по заду, выталкивая в коридор. — Быстренько! Быстренько!

«Что за черт», — думал Леонард. Он выпрыгнул в коридор, приземлясь на четвереньки. Он усмехнулся и зарычал как зверь.

— Давай, детка, — стонал он.

Ханна захлопнула дверь у него перед носом. Леонард слышал, как задвинули засов. Его лицо вытянулось.

— Эй, — позвал он. Он все еще стоял на четвереньках. У него была эрекция.

— Ханна?

— Да, — отозвались за дверью.

— Открой.

— Не-а.

Леонард осмотрелся. В коридор выходило двадцать дверей, горело пять масляных ламп.

— Ханна?

Дверь не открывалась.

— Да?

— Я думал, мы собирались… заняться любовью в лифте?

— Вообще-то, я предлагала трахнуться в лифте.

— Правильно. — Леонард усмехнулся, он ждал. Вскоре он перестал усмехаться.

— Ханна?

— Да?

— Мы не будем трахаться в лифте?

— Ха!

Леонард приблизился к двери. Он прижался руками и ухом к ее гладкой поверхности, как взломщик сейфов.

— Ханна, я голый.

Ответа не последовало. Он услышал шум, как будто что-то тащили. Он подергал ручку, но дверь была заперта. Тонкая полоска света выбивалась из-под двери, он заглянул туда, рассчитывая увидеть ноги Ханны.

— Я прислонила свою пантеру к двери, — объяснила Ханна. — Она наблюдает за тобой. Я сняла всю одежду и сижу на пантере, как на лошади.

«Это шутка, — подумал Леонард. — Розыгрыш».

— Мои волосы смешались с шерстью пантеры. Это здорово.

— Ханна, — начал Леонард. — Это шутка?

— Представь, насколько я сексуальна, сидя верхом на этой застывшей, напряженной пантере, а к моей обнаженной груди не может прикоснуться ни один мужчина.

— Позволь мне войти, — умолял Леонард.

— Я не бледная, — непринужденно болтала Ханна, — если ты думаешь, что я бледная под бельем, то ты не угадал, дурачок. У меня ровный загар. Я загораю голой на крыше.

— Ханна, — несмотря на наготу, Леонард старался быть учтивым. — Это розыгрыш? Я угадал?

— He-а, это чистосердечный разговор.

Леонард начал колотить кулаком в дверь.

— Открой эту чертову дверь!

— Ленни, Ленни! — Ханна говорила ровным, убеждающим голосом. — Если не хочешь возвращаться голым через Центральный парк, то возьми себя в руки и послушай.

Леонард поднялся. Он прохаживался вдоль двери, его член свисал между ног. Он свирепо поглядывал на дверь. Как только Ханна ее откроет, пусть даже щелочку, он бросится и оседлает ее.

— Ленни, ты пришел в себя?

— Шлюха! — прошипел Леонард.

Ханна поцокала языком.

— Кажется, тебе еще нужно время. Я пока подвигаюсь на пантере взад-вперед, чтобы ее упругая спина возбудила меня.

Леонард продолжал ходить туда-сюда. Он осмотрел коридор, надеясь найти какой-нибудь ковер, чтобы прикрыться, но напрасно. Он посмотрел на часы, единственную вещь, оставшуюся на нем. Почти полночь. На восемь тридцать утра у Леонарда была назначена встреча с очень важным, состоятельным клиентом, Джоанной Крикмайр. Миссис Крикмайр, генеральный директор сети магазинов «Крикмайр», разводилась с мужем, прожив с ним двадцать один год, и была намерена оставить его без гроша в кармане. Она попросила «Спак и Хардисон» предоставить ей защитника с кровавым родимым пятном, потому что полагала, что адвокат должен быть отвратительным и звероподобным, и хотела подыскать специалиста соответствующей внешности.

— М-м-м-м, — в голосе Ханны слышалось сексуальное возбуждение, — м-м-м-м, о-о-о-о!

Леонард представил себе дорогу через Центральный парк. В такую теплую ночь там будет полно любовников и бандитов.

— Да, — шептала Ханна. — Боже, да!

Леонард остановился и прислушался. Из-за двери доносились скребущие, царапающие звуки, похожие на скольжение когтей по линолеуму.

— Ханна! Ты действительно собираешься…

— Ммм, — стонала Ханна, — не сейчас, Ленни, я занята.

Царапанье ускорилось. Леонард представил Ханну, сжимающую бедрами бока пантеры. Он постучал в дверь.

— Ханна, — зашептал он. — Ханна, пусти меня. Пусти… Пожалуйста.

Скрежет прекратился.

— Ты взял себя в руки?

— Да.

— Ты еще возбужден? Я имею в виду эрекцию?

Леонард зарделся.

— Не стесняйся, Ленни. Это бывает, когда мужчина слышит стоны наслаждения.

— Я предпочел бы видеть, чем слышать. Пусти меня.

— Не-а.

— Но почему?

— Потому, что в сложившейся ситуации ты разговариваешь со мной откровенно. Это жестоко, но необходимо.

— Я могу откровенно поговорить и внутри.

— Ленни, — Ханна дразнила, — принимая во внимание унижение, которому я тебя подвергаю, если я открою дверь и ты увидишь меня обнаженной, ты будешь со мной болтать или трахаться?

Леонард смотрел на масляные лампы, думая их погасить.

— Я могу постараться… довести наш вечер до конца.

Ханна захихикала.

— Ах-ах!

Леонард нахмурился.

— Я отымею тебя. Грубо и беспощадно!

Леонард услышал хлопанье в ладоши.

— Браво, — смеялась Ханна. — Кстати, ты, возможно, думаешь, не затушить ли лампы, чтобы скрыть наготу. Мой тебе совет, не делай этого. Иначе появится дворецкий, Сендер. Ты ведь не хочешь этого.

Леонард опять нахмурился, но тихо присел у двери, облокотясь на нее спиной. Колени он обхватил руками. До него доходили слухи о примптоновском дворецком.

— Еще, — продолжала Ханна, — не пытайся вызвать лифт. Он закрыт с полуночи до часу.

— Что тебе от меня надо? — спросил Леонард.

— Ты хочешь спросить, каковы мои требования? Когда берут заложников, то предъявляют требования.

— Я не заложник, я мшу встать и уйти в любой момент.

Ханна опять засмеялась.

— Ленни, Ленни.

Леонард закрыл глаза. Он был не в силах бороться. Он ощущал духи Ханны из-под двери.

— Хорошо, — признал он. — Я твой заложник.

В квартире Ханна действительно была без одежды, сидя верхом на пантере. Она получала удовольствие от животного, зажатого между ног. Но еще больше ее возбуждало, заставляя ее мозг и пах напрягаться, животное, пойманное за дверью.

— Мне нужна информация, — заявила она. — Я хочу задать несколько вопросов.

Эрекция Леонарда прекратилась. Теперь ему нужен был туалет.

— Во-первых, я хочу, чтобы ты знал один интересный факт. Мой отец, Герхард Глорибрук, убил двух животных, пантеру и орла, во время сафари.

— Поразительно, — вздохнул Леонард.

— Нет еще. Поразительно другое. В обоих случаях он охотился не на них. Он преследовал льва, когда убил пантеру, и охотился на крокодила в Амазонке, когда подстрелил орла.

Леонард догадался, что Ханна предлагает ему загадку, и если он ее отгадает, то Ханна отдастся ему.

— Ты хочешь спросить, почему твой отец сменил объект охоты?

Ханна опять захлопала в ладоши.

— Отличная дедукция, Ленни!

Его зад ныл, а вот пах опять подавал надежду.

— Дело в том, что мой отец, Герхард Глорибрук, не менял объект охоты. Он преследовал льва и крокодила, когда пантера и орел соответственно напали на него. Что ты об этом думаешь?

Леонард призвал на помощь свою интуицию.

— Он убил пантеру и орла из самообороны.

— Точно, — крикнула Ханна.

Леонард вскочил.

— Это важно? Это и есть мораль этой истории?

— Да, — воскликнула Ханна.

Леонард улыбнулся, затаив дыхание.

— Так ты откроешь дверь?

— Черта с два, нет! — Ханна прочистила горло. — Мы только начали разговаривать.

Леонард выругался про себя. Он опять сел на пол.

— Ленни?

Леонард не отвечал. Он подумал, не помочиться ли на дверь квартиры Ханны.

— Ленни? Эй! Есть в этом доме голый адвокат?

— Что? — тихо произнес Леонард.

— Я хочу задать вопрос.

Леонард услышал, как Ханна придвинула пантеру к двери.

— Я и мое обнаженное тело всего лишь в двух футах от тебя.

— Мне надо в туалет, — произнес он.

— Терпи, ублюдок. Вот мой вопрос. Чем занимается мой отец?

Леонард посмотрел на лампы на стенах. Он думал, что, вместо того чтобы тушить лампы, он мог бы разлить масло и устроить огненный ад. Голые мужья и жены повыскакивают в коридор, тогда Леонард будет не один.

— Не хочешь попробовать ответить?

Леонард вздохнул.

— Он мясник. Торгует мясом пантеры.

Ханна засмеялась.

— Сарказм. Хорошая шутка. Думаю, у Элисон есть причины позволять тебе себя трахать.

Леонард задохнулся.

— О да, Ленни. Я знаю о твоих маленьких шалостях. Еще я знаю, что мисс Шиперс влюблена в тебя по уши, а тебе до нее дела нет.

Дверь через одну от квартиры Ханны открылась. Оттуда вышел мужчина в голубых джинсах.

— Ох! — пискнул Леонард. Одной рукой он прикрыл пах, а другой родимое пятно. Его лицо пылало.

Мужчина зевнул, оглядел коридор. Когда он заметил Леонарда, то рассмеялся.

— Опять! — он покачал головой.

Леонард уставился в пол, не переставая барабанить в дверь.

— Ханна, ради бога, пусти меня. Здесь какой-то парень.

— Дядя Уолтер? — позвала Ханна.

Мужчина подмигнул Леонарду.

— Привет, милая, — он усмехнулся.

— Ленни, это мой дядя Уолтер, — объяснила Ханна, — он живет через дверь от меня.

— Господи боже, — произнес Леонард.

— Поздно, — зевнул Уолтер. Он подтянул джинсы, зашел в квартиру и запер дверь.

Леонард закрыл глаза.

— Ханна, пожалуйста, пусти меня. Мне жаль, если я тебя обидел, но, пожалуйста, пусти. Я возьму одежду и уйду.

— Уолтер — продавец хот-догов, — продолжала Ханна, — он уступил мне это место чертовски дешево.

Леонард не открывал глаза. Он понял, что снисхождения не будет. Было интересно, со всеми мужчинами Ханна так обращается или она вымещает злость только на обезображенных великанах-людоедах. Наблюдая за звездочками перед глазами, Леонард пытался не замечать аромата, проникающего из-под двери.

— Ханна, что имел в виду дядя Уолтер, говоря «Опять!»?

— Вернемся к моему отцу. Даю тебе три попытки. Если угадаешь, кто он, то сможешь войти и трахнуть меня.

— Да, отлично.

— Я подразумеваю, что ты сможешь сжать мою грудь и предвкушать смерть.

Пульс Леонарда зашкаливал.

— Правда?

— Конечно, только ты никогда не догадаешься.

Леонард скрестил ноги, как гуру. Он задумался.

— Он адвокат, — попробовал он.

— Боже, нет. Мой отец не киска.

— Прости, что ты сказала?

Ханна закашлялась.

— Тут прохладно из-за кондиционера. Мои соски затвердели. Можешь представить какие они теперь твердые, Ленни?

Из квартиры Уолтера Глорибрука Донесся женский смех. Леонард свирепо огляделся, мысли о поджоге вернулись К нему.

— Как бы там ни было, — сказала Ханна, — где я остановилась?

Леонард сложил руки.

— Ты назвала юристов кисками.

— Ну, ты, то уж точно киска.

— Это еще почему?

— Ты хочешь казаться бесстрашным в суде, но шпионишь за мной, как школьник.

— Я не шпионил.

Ханна фыркнула.

— Я чувствовала твой взгляд. Преследующий, раздевающий.

Леонард нахмурился. В кино мужчины делали невозможное — плечом выбивали дверь.

— Ты киска, Ленни. У тебя не хватает мужества, чтобы заговорить со мной, и поэтому ты мучаешь Элисон.

Леонард подумал о ногтях на ногах Элисон, которые она красила ради него. Он содрогнулся.

— Может, Элисон это нравится.

— Почему ты никогда не говорил со мной? Ты считаешь меня тупой блондинкой?

— Нет.

— У меня четырнадцать с половиной баллов по математике и семь с половиной по словесности.

Леонард вздохнул. Утром, если повезет, он будет помогать Джоанне Крикмайр поставить мужа в такое же положение, в котором сейчас находится сам.

— Поздравляю, — произнес он.

— Мне кажется, что ты стесняешься своего шрама.

Его плечи дрогнули.

— Это не шрам, а родимое пятно.

— Ты напоминаешь монстра Франкенштейна, — сказала Ханна, — ты чувствуешь себя отвратительно из-за этого пятна.

Леонард был шокирован. Где же корректность, благодаря которой его со школы ни разу не оскорбляли?

— Мисс Глорибрук, — начал он, — вы меня оскорбили тем…

— О, заткнись! Почему бы не использовать твое уродство? Знаешь, поиграть в непонятого монстра. Женщины без ума от этой чепухи. Попробуй, Ленни.

Леонард мечтал о груди, бедрах, коленях Ханны, сжимающих пантеру. Он сел поудобнее, и его член больше не касался пола.

— Давай попробуем, что получится?

— Мы в баре. Я самая клевая штучка в этом заведении. Ты только что подошел ко мне. Я начну. — Ханна издала испуганный вопль. — О-о-о-о, что с вашим лицом? — Ее голос был полон наигранной драмы и звучал по-девчоночьи.

Леонард бессознательно поднес руку ко лбу.

— У меня родимое пятно.

— Нет. — Ханна была раздражена.

— Что-нибудь поумнее, Ленни. Если хочешь произвести впечатление на женщину, нужно говорить умнее. Надо сказать только самое необходимое. И перестань закрывать лоб.

Леонард обернулся к двери. Аромат духов усилился. Он успокоил себя, что в этом нет ничего магического. Она каким-то образом знает — чувствует — его действия.

— О-о-о-о, — повторила Ханна, — что с вашим лицом?

Леонард лихорадочно думал.

— Авария на мотоцикле.

— О-о, — протянула Ханна, — где это случилось?

— Питтсбург.

— Скучно, — отозвалась Ханна, ее голос опять стал нормальным.

— Ирландия.

— О-о-о.

— Дороги там узкие. Много крутых поворотов, — продолжал Леонард с закрытыми глазами. — Я ехал вдоль побережья, рядом с обрывом, когда туристический автобус обрушился на меня.

— Как ужасно. — Ханна казалась заинтересованной.

Леонард продирался сквозь мрак за своими веками. Ложь возбуждала.

— Ребенок в автобусе погиб, — фантазировал Леонард.

— О нет.

— Маленький мальчик, Симус. Он не пристегнулся.

— О боже.

— У них не такие строгие законы на этот счет.

— Скучно, — сказала обычная Ханна, — слишком подробно.

— Я пришел на похороны мальчика. В Килкенни.

— Какой ты милый.

— Родители были не против. Они знали, что я не виноват. Маленькая сестра Симуса пела погребальную песню.

— Бедный маленький Симус.

Леонард открыл глаза. Слова лились сами.

— Видишь, Ленни? — сказала Ханна. — Это легко.

Леонард прикусил губу.

— Ты думаешь, я поступаю жестоко с Элисон?

— Да. Но она слишком ограниченна, чтобы понять, какое ты чудовище.

— Я чудовище?

— Конечно. Тебе не о чем беспокоиться, Ленни. — Голос Ханны звенел. — Это секс. Грубый, жестокий, необходимый.

У Леонарда опять встало. Он повернулся и подполз ближе к двери.

— Так вот что это такое? — прошептал он. — Секс?

— Я говорила тебе, — скромно признала Ханна, — только если угадаешь, чем занимается мой отец.

Леонард был на грани. Он устал от бесконечных подтруниваний. Он вспомнил о Големе и Румпельштильцхене, об игре в загадки со смертью на кону.

— Оружие, — выпалил он, — твой отец продает оружие. Для охоты.

— Нет. — Ханна тяжело вздохнула. Вдруг она оживилась. — Хорошо, подожди. Подожди минутку. В переносном смысле ты прав.

Леонард забарабанил в дверь, его сердце было готово выскочить из груди.

— Пусти, — шипел он, — я выиграл.

— Ах-ах, — она была возбуждена, но непреклонна. — У тебя осталась одна попытка. Скажи точно, что делает и продает мой отец. Ты должен угадать.

Его член болел.

— Ты сдержишь свое обещание, если я угадаю?

Молчание. Игры кончились.

— Да, — прошептала Ханна, — я сдержу обещание. Ты никогда не догадаешься.

Леонард поднялся и начал ходить около двери туда-сюда. Он не хотел споров. Он хотел знать, что думает Ханна о том, как сильно он ее хочет. Он был раздет и сегодня сражался со странными превосходящими его силами. Он уставился на дверь.

— Ты отдашься мне? — спросил он.

Ханна захихикала.

— Монстр, монстр под дверью!

Леонард ходил взад-вперед. Его желание стало непреодолимым, его член потешно топорщился. Он думал о девичестве Ханны, о периодах охлаждения отношений, уколах ревности, пытаясь понять, как удалось ее отцу провести ее через это, сделать такой, какая она сейчас. Леонард провел рукой по лицу, чувствуя, что ночь раздавит его.

— Давай же, дурачок! — сказала Ханна, — угадывай. Что он продает?

Леонард Банс остановился перед дверью. Даже через дверь он ощущал ее желание и порочную решимость. Но там было что-то еще, в первый раз за эту ночь Леонард перестал отвлекаться на ненужные детали и сосредоточился на этом — на запахе Ханны. Это был не просто аромат. Это был мускус, атакующий все чувства. Он витал вокруг Леонарда весь вечер, окружая, как испаряющийся мед, теплые объятия или сладкое дыхание. Леонард осознал, что этот аромат был неотъемлемой частью Ханны, чем-то, что она излучала и передавала окружающему миру. Леонард замер и вдыхал эту сладость, которая, хотел он того или нет, достигала его ноздрей. Он понял, что мускус, окружавший его, был всеобъемлющим и драгоценным. Он позволил аромату заполнить всего себя, он забыл офис, квартиру, «Черривуд», Центральный парк — все те печальные места, где он не хотел проводить сегодняшнюю ночь. Его родимое пятно пощипывало, как будто в нем пробудилось шестое чувство. Он глубоко вдохнул и, ликуя, произнес:

— Парфюмерию.

РАССКАЖИ ОБ ЭТОМ ОТИСУ

В конце века в Нью-Йорке жил молодой человек по имени Джеймс Бранч. Это был стройный, уравновешенный юноша, с сонными голубыми глазами и ровными зубами. Жил он в Примптоне. Джеймс работал на Уолл-стрит, бухгалтером в «Харроу Ист», влиятельной компании, оперировавшей ценными бумагами. В «Харроу Ист» и где бы то ни было Джеймс почти не разговаривал. А вот ночью Джеймс разговаривал с Отисом, лифтом в Примптоне. Он не разговаривал с пассажирами или с лифтером. Он обращался к лифту.

Еще с детства молчание для Джеймса приобрело особое значение. Единственный ребенок в семье, он вырос в северной Миннесоте, в городке Моррис, где его день проходил за игрой в хоккей и домашней работой. Будучи ужасно застенчивым и к тому же страдая заиканием, Джеймс предпочитал свою комнату с книгами шумным играм с ровесниками. Частные логопеды — все мужчины, все американцы — пытались исправить недостаток Джеймса, но не преуспели. Каждый репетитор держался по полгода, а потом его сменял другой. Джеймса радовало, когда они уходили. В старшей школе, пока его сверстники пробовали пиво и секс, Джеймс изучал математику и налогообложение, чтобы помогать отцу в ведении дел.

Родители Джеймса жили в старом особняке, раньше принадлежавшем богатому промышленнику из Чикаго. К тому времени, когда Джеймс унаследовал дом, он уже был в почти непригодном состоянии, со скрипящими полами и старой изоляцией. Но отец Джеймса обожал особняк, и, когда он ставил на окна рождественские свечи, дом приобретал величавый, гордый вид. Что до Джеймса, то он не любил Рождество и другие праздники. Что ему нравилось, так это старая, но все еще действующая вентиляционная труба, тянущаяся от чердака до подвала с выходами в нескольких комнатах, в том числе и в комнате Джеймса. Достаточно большая, чтобы выдержать вес взрослого человека, и управляемая изнутри, вентиляционная труба играла в детстве Джеймса роль форта, там можно было вздремнуть и спрятать запрещенные книги. В юношестве, когда из-за заикания Джеймс отдалился от своих приятелей, он прятался в трубе, как в монастырской келье. Джеймс брал с собой фонарь, забирался на чердак и просиживал там часами. При свете фонаря он просматривал книги по дифференциальному исчислению, ощущая любовь к цифрам, на которые, в отличие от людей или языка, можно было положиться и которые не склонны к издевательству. Иногда Джеймс прикрывал глаза и медленно раскачивался, вдыхая запах дерева, идущий из вентиляционной трубы, и чувствовал себя счастливым.

Начиная с четырнадцати лет, Джеймс был обязан три вечера в неделю проводить с молодой женщиной по имени Анамария. Она была логопедом, ее пригласили родители Джеймса за умение работать с замкнутыми людьми и строгий внешний вид. Мистер и миссис Бранч надеялись одним ударом излечить непослушный язык сына, от его нежелания общаться с девочками и пристрастия к расшатанной трубе.

Со временем план семьи Бранч сработал. Несмотря на венесуэльское происхождение, Анамария говорила на прекрасном, безупречном английском. В отличие от мужчин-репетиторов, которые занимались с Джеймсом за кухонным столом или в гостиной, Анамария заходила в комнату Джеймса и запирала дверь. Она по-турецки усаживалась на пол, а Джеймс занимал место на вентиляционной трубе. Когда Анамария выговаривала слова, Джеймс догадывался о ее детстве, о том, как трудно ей давался английский. Со временем Джеймс научился доверять звукам, произносимым ее губами. Он слез с трубы, сел на пол напротив нее, так что их колени соприкоснулись. Он сосредотачивался, дышал, как она его учила, и научился подражать ее английскому так хорошо, что даже копировал ее недостатки: испанский акцент, ударение на первые слоги.

Не удивительно, что Джеймс влюбился в Анамарию. Она носила белые блузки с открытым воротником, на шее у нее висело распятие, а когда она наклонялась вперед, то Джеймс ощущал тонкий, нежный аромат ее черных волос. Когда ему удавалось слово, Анамария улыбалась и гладила его по щеке, приговаривая: «Да, сеньор Джеймс, правильно».

К досаде родителей, Джеймс не стал более разговорчивым. На самом деле он стал еще более замкнутым, учителям в ответ он только кивал, бормотал какие-то слова нескольким родственникам. В старших классах — на третий год общения с Анамарией — он поборол заикание, но никто об этом не знал. Джеймс замечал сочувственные взгляды взрослых, но его это не заботило. Его речь была секретом, тайным искусством, чем-то интимным, чем он делился только с Анамарией. Джеймс был хорош собой, и некоторые девочки были бы не против составить ему компанию. Но это были обычные девчонки, по мнению Джеймса, девчонки с нервными смешками, акцентом Среднего Запада и постоянной заботой о лишнем весе. Анамария была другой. Она была женщиной. У нее были потрясающие полные губы, она не заботилась о своем теле, и глубокое, почтительное выражение было в ее взгляде и речах, которые заставляли Джеймса мечтать о путешествиях по далеким городам, где у них с Анамарией начнется бурный, умопомрачительный роман.

Ночью, оставшись в комнате в одиночестве, через много часов после ухода Анамарии, Джеймс забирался в трубу, закрывал дверь и сидел где-то между этажами. Скрестив ноги, он обхватывал себя руками и мерно раскачивался, представляя сидящую перед собой Анамарию. Он складно, правильным языком, чего никто от него не мог ожидать, делился с Анамарией своими мечтами. Он шутил, пересказывал школьные сплетни и благодарил ее за исцеление. Правда, чаще всего Джеймс рассказывал своей воображаемой возлюбленной о том, как она дорога ему, или о том, что звук ее голоса и изгиб плеча заставит прыгнуть со скалы или нырнуть в раскаленную лаву.

— Я могу найти работу, — шептал Джеймс, — я хорошо разбираюсь в математике. Я заработаю много денег и куплю тебе все, что пожелаешь. У тебя будут фланелевые ночные рубашки и чашки из тончайшего фарфора, драгоценности или, если захочешь, пиво и марихуана.

В конце этой исповеди Джеймс объяснял Анамарии, как хочет обнять ее обнаженное тело, и пройтись по вершинам Гималаев, которые учитель географии мистер Фенвик называл крышей мира, как хочет наполнить ее собой и самому заполниться ею, и тогда слова будут излишни.

За неделю до восемнадцатилетия Джеймса случилась трагедия. Анамария объявила, что возвращается в Венесуэлу. Ее бывший кавалер Рамон вновь объявился и предложил ей руку и сердце, и Анамария уезжала к нему. Она любила этого Рамона. В порыве восторга Анамария рассказала Джеймсу о своей радости — что она стала невестой. Она говорила о любви, страсти, духовном родстве и о том, что когда что-то рождается между тобой и другим человеком, то надо следовать за этим чувством и повиноваться ему. Вдохновленный ее словами, в отчаянии, что он больше не увидит ее в Моррисе, Джеймс признался Анамарии в своей любви. Правильно дыша и борясь с заиканием, он рассказал о Гималаях и о том, что творилось в его душе. Лицо Анамарии вытянулось. Она погладила его по щеке, поцеловала в лоб.

— О, сеньор Джеймс! — произнесла она. — Однажды с вами это тоже случится.

После того дня Джеймс замкнулся в себе на семь лет. Он уехал из Миннесоты, поступил в бизнес-школу Пратт в Манхэттене, окончил факультет бухгалтерского учета и международной экономики. Он поступил на работу в «Харроу Ист» сразу после окончания учебы, и там ему платили огромные суммы, чтобы он сохранял их деньги от Дядюшки Сэма. В двадцать пять Джеймс стал отшельником, который только в Нью-Йорке может найти свое место в жизни. Утром он выпивал чашку кофе и съедал оладьи в кофейне рядом с офисом «Харроу Ист». Целый день он работал один в своем кабинете, пропуская ланч. Каждый вечер он на такси добирался до «Флэт Майклз», спартанского ресторана в Ист-Виллидж.

Домой в Примптон Джеймс добирался на метро. За окном проносились незнакомые места, темные бетонные корпуса и ворота, ведущие в никуда. Что касается пассажиров, то Джеймс заметил, что может ощущать их силу и чувства, лишь легко соприкоснувшись с ними руками. Что Джеймсу больше всего нравилось, так это безразличие этих людей, их замкнутость. Мужчины в вагоне возвращались домой после свершения великих дел, на них были оливковые рубашки, а лица мрачны. Единственным, кто прерывал их задумчивое молчание, был Благопристойный Джон, худощавый, темноглазый субъект, ездивший тем же маршрутом, что и Джеймс, и зарабатывавший пением. По крайней мере раз в неделю Джеймс давал Благопристойному Джону пятидолларовую бумажку.

Женщины в вагоне круглый год ходили в черных плащах, цветных шарфах и ботинках. Это литературные редакторы, думал Джеймс, женщины, которые следят за характерами персонажей. Джеймс любил смотреть на женщин и представлять в их ушах пару чудных опаловых сережек, которые он носил в кармане, как некоторые носят четки. Странный ювелир однажды подарил эти серьги Джеймсу, и, когда он сжимал их в ладони, Джеймс вспоминал туфельки Золушки или короля Артура, вынимающего Экскалибур из скалы. Другими словами, Джеймс знал, что только одной женщине подойдут эти сережки, и ждал ее всем своим скромным, тихим сердцем.

В Примптоне Джеймс жил в одной квартире с Патриком Риггом, рисковым трейдером в «Харроу Ист». Они познакомились на вечеринке, организованной компанией, и так получилось, что оба искали квартиру. Джеймс согласился на соседа, чтобы сэкономить деньги — Примптон был старым, известным и дорогим зданием — и с условием, что Патрик, помешанный на женщинах, оставит Джеймса в покое. Именно из-за Патрика Ригга Джеймс впервые стал разговаривать с лифтом.

Произошло это так. Джеймс уже заканчивал Пратт, у него появилась собственная комната в общежитии, когда к нему вернулась старая ночная привычка просыпаться, садиться на пол и раскачиваться взад-вперед. Возможно, сказался стресс во время экзаменов, но Джеймс понял, что нуждается в утешении. Он хотел ощутить надежность своего старого ритуала. Изменилось только то, что, когда Джеймсу требовалось излить душу, Анамария уже не появлялась, хотя, может, он и не позволял ей появиться, и рассказывать стало некому. Джеймс пытался общаться с богом, но чувствовал смущение и неловкость. В конце концов он стал бормотать себе под нос, не найдя подходящих воображаемых слушателей.

Стоило Джеймсу поселиться с Патриком Риггом, как все изменилось. У Патрика были еще более эксцентричные привычки, чем у Джеймса. Он проскальзывал в квартиру в одиннадцать вечера под руку с великолепно одетой женщиной, торопливо вел ее в спальню и закрывал дверь. Иногда Джеймс подслушивал, ожидая услышать стоны или беседу. Но он ничего не слышал, а дверь Патрика оставалась запертой. Через час или немного позже та же женщина выходила из его спальни в спортивных штанах и футболке и выглядела либо смущенной, либо умиротворенной. Она уходила, и потом, около полуночи, квартира заполнялась странными типами: вышибалами с горой мышц, долговязыми, улыбающимися мужчинами с пакетами гашиша и стройными, разодетыми женщинами. Они были коллегами Патрика или его любовницами, они сидели в комнате часами, потягивая джин и виски и шепчась по углам. Джеймс никогда не понимал их. Мужчины были компанией чудаков, принимавших наркотики и говорящих на разных языках. Женщины были красивы, но мрачны. У них были ямочки на щеках, родинки или веснушки, как у нормальных людей, но они были одержимы Патриком, и Джеймс решил, что его сосед либо герой, либо сутенер. Однажды утром он собирался расспросить Патрика о его пристрастиях, но этим же утром дверь в комнату Патрика оказалась слегка приоткрытой, и в эту щелочку Джеймс увидел своего соседа, чистящего и заряжающего пистолет. Этого было достаточно, чтобы Джеймс отказался от своей затеи. Он так и не спросил его ни о чем, хотя Патрик был безупречно вежлив с ним.

Часто Патрик приглашал Джеймса присоединиться к своей странной компании по вечерам. Но Джеймс отказывался, оставался в своей комнате и спал. Когда что-то заставляло его просыпаться, раскачиваться на полу и разговаривать с собой, он обнаруживал, что не может этого делать. За стеной редко шумели, но Джеймс ощущал присутствие посторонних. Возбуждение мужчин, их смешки, запах женщин проникали в комнату Джеймса и мешали его спокойствию и одиночеству. Так Джеймс приобрел другую странную привычку.

Началось все очень просто. Была среда. Около полуночи Джеймс проснулся, приготовившись раскачиваться и обращаться к темноте. Он услышал звон бокалов и смех сквозь стену и решил выйти погулять. Он оделся, покинул комнату и попал в коридор. Он зашел в лифт, собираясь спуститься вниз и побродить по городу. Он собрался нажать на кнопку первого этажа, но заколебался. Возможно, потому, что было поздно и тихо или потому, что Джеймс был один, но он застыл на месте. Он еще и месяца не прожил в Примптоне и никогда не был один и настолько спокоен, чтобы рассмотреть лифт поближе.

Это был чудесный лифт с приглушенным, неярким светом. На полу лежал квадратный темнокрасный ковер. В кабине были латунные поручни и гладкие стены из красного дерева, а панель управления была как на изящной шхуне. Нажимая на кнопки и выбирая направление, лифт тихо вздыхал и скользил под самую крышу или опускался до земли. Помимо панели управления был медный рычаг, закрепленный на стене. Рычаг невозможно было выдернуть даже упрямым детским ручкам, но его можно было переключить либо вправо, либо влево. Если выбиралось правое, обычное положение, лифт двигался плавно. Если рычаг поворачивали влево, то лифт двигался рывками, с неожиданными остановками и внезапными ускорениями.

Все в лифте говорило о старомодной работе и изяществе — качествах прошлого века. Теперь, когда он это понял, Джеймс вспомнил, что его соседи никогда не разговаривают в лифте. Они молчат не из стеснения или отчуждения — некоторые из них являются друзьями или близкими родственниками, — а из бессознательного уважения к Примптону и лифту.

Примптоновский лифт и правда заслужил уважение. Он был самым старым работающим лифтом фирмы «Отис» в Манхэттене. Установленный в 1890 году, он бесперебойно продолжал работать. Механизмы, приводящие его в действие, были сделаны на века, и единственным человеком, который знал, как проникнуть во внутренности лифта, был Сендер, швейцар Примптона. Вероятно, Иоганн Рук, нынешний владелец Примптона, тоже знал секреты лифта, но Иоганн Рук редко появлялся в своих владениях. Он был добродушным немецким доктором, предпочитал жить в Париже, Гане и тропических лесах Бразилии. Мало кому из жильцов довелось видеть доктора Рука, и все, что было известно Джеймсу Бранчу о владельце, — это его изображение на портрете, висевшем в холле Примптона. На полотне был запечатлен сурового вида джентльмен с копной седых волос, стоящий немного в тени и облаченный в черный смокинг.

Как бы там ни было, Элиас Рук, предок Иоганна и первый владелец Примптона, наблюдал за установкой лифта, и, стоя в кабине лифта, Джеймс одобрил его выбор. Там не было ни зеркал, ни скамейки. В воздухе витал легкий аромат древесины, но это был приятный запах плотницкой мастерской. К тому же на ковре не было следов от жвачки. На ковре вообще ничего не было, кроме букв, складывавшихся в название фирмы «Отис».

Джеймс рассматривал надпись. Он вспоминал свое детство, когда он отгораживался от мира, сидя в вентиляционной трубе. В полночь Джеймс Бранч стоял здесь, смотря в пол, и вспоминал сучковатые деревянные стены своего укромного уголка, явилось странное видение. Он представил себе рабочего, строившего этот лифт. Это был высокий, сильный и молчаливый мужчина. Он был из другого столетия, у него было сосредоточенное лицо, и он носил синюю рабочую рубашку и темные брюки. Еще у него были глубокие карие глаза и каштановые волосы, рукава он закатал по локоть. Не имея доказательств обратного, Джеймс решил, что мужчину звали Отис.

Дальше Джеймс совершил удивительный, по обычным меркам даже ненормальный поступок. Он нажал на кнопку и остановил лифт между шестым и седьмым этажами. Рычаг он повернул влево. Затем, вдохновленный одиночеством, Джеймс сел, скрестив ноги посередине ковра, закрыл глаза и начал раскачиваться и говорить.

— Привет, Отис, — тихо произнес он. — Я Джеймс Бранч. Я из Морриса, штат Миннесота, на ужин я ел яйца во «Флэт Майклз».

Джеймс подождал. Он не ожидал ответа из темноты. Он просто обдумывал следующие слова.

— Я бухгалтер в «Харроу Ист», — объяснил он. — Я там работаю с парнем по имени Патрик Ригг. Еще он мой сосед. Иногда мне нужно остаться одному. Поэтому я здесь, Отис. — Джеймс раскачивался и шептал. — Этот парень из электрички. Уличный певец. Ну, ты знаешь, бродяга с гитарой. Он себя называет Благопристойным Джоном. Он всегда смотрит на меня, исполняя песни. У него хорошие песни, хотя, по-моему, необычные. — Джеймс раскачивался и думал. — Благопристойный Джон страшный, но я подаю ему.

Так продолжалось примерно час. Если бы был разгар дня или ранний вечер, многим людям понадобился бы лифт, и уединение Джеймса было бы прервано. Но каким-то образом, то ли причиной был поздний час, то ли шестое чувство жильцов, но Джеймсу никто не мешал. В половину первого молодая женщина Ханна Глорибрук ворвалась в холл с очередным поклонником, надеявшимся разделить с ней постель. Но швейцар Сендер, который всегда знал о том, что замышляется в доме, посоветовал паре воспользоваться лестницей.

— Отис, — сказал Джеймс, — рад, что мы познакомились. Я живу на седьмом этаже. Уверен, что загляну как-нибудь.

Джеймс открыл глаза и заморгал. Вокруг были дерево и латунь, он ощущал тепло от ковра. Джеймс покраснел, поднялся на ноги и повернул рычаг вправо. Он поднялся на седьмой этаж, проскользнул в квартиру. Женщина по имени Донна стояла на кофейном столике в гостиной. На ней были бархатная жилетка и широкие брюки, она исполняла песню Билли Холидэя для Патрика и его гостей. Джеймс быстро прошел мимо нее в свою спальню и забрался под одеяло. Он ухмылялся и тяжело дышал, как мальчик, нарушивший запрет. Он забыл снять ботинки и джинсы и заснул в одежде.

Так у Джеймса Бранча появился новый собеседник — лифт Отис. Каждую ночь, в полночь, Джеймс незаметно пробирался в лифт, останавливал его между этажами и говорил. Он рассказывал о своих проблемах, о новогодних безделушках, о том, как ему нравится бродить по музею Клойстерс, о беспредельном одиночестве.

— Сегодня в вагоне я видел женщину, Отис, — однажды рассказывал Джеймс. — На ней было платье в горошек. Ей около сорока. А это платье — как из детской книжки. Оно ярко-красное с большими белыми кругами, как для маленькой девочки, для Дюймовочки. — Джеймс не открывал глаз, припоминая. — Женщина была прекрасна, Отис. Я хочу сказать, что все в ней, кроме платья было взрослым: ее плащ, и туфли, и морщины на лице. Она выглядела очень грустной. У нее был такой пронизывающий взгляд, но она не шлюха и не наркоманка. Я в этом уверен. Дело в том, что я бы даже и не заметил, насколько она красива, не будь на ней этого нелепого платья. На самом… — Джеймс раскачивался взад-вперед. — На самом деле, Отис, я даже и не подозревал, что она может быть такой прекрасной и грустной, если бы не платье. Понимаешь? — Джеймс помолчал немного. — Это странно?

Так вот все и происходило. Иногда Джеймс проводил в лифте только десять минут. Иногда он сидел там по часу. Джеймс рассказал Отису о своих родителях, о разочаровании в «Харроу Ист», о песне «Никогда не полюблю другого», которую играл Благопристойный Джон. Эту песню Джеймс считал написанной для него и Анамарии. Джеймс говорил откровенно и рассудительно, так женщины пишут в своих дневниках. Часто, усаживаясь и начиная говорить, он вынимал из кармана опаловые сережки, которые всегда носил с собой. Он сжимал их в руке, как лапку кролика или шаманский талисман. Помогало это или нет, Джеймса не волновало. Он просто подчинялся желанию поговорить с Отисом каждый вечер, пока люди пили спиртное, потягивали шоколад или приковывали себя наручниками.

Разговоры Джеймса с лифтом продолжались уже целый год, с ноября по ноябрь. Он охранял объект своих ночных откровений, как супергерой охраняет свое убежище. Швейцар Сендер бросал на Джеймса любопытные взгляды, но молчал и по собственной инициативе оповестил жильцов, что лифт не работает с двенадцати до часу ночи. Со временем босс Джеймса Филлип подметил новое, болезненное выражение взгляда нелюдимого бухгалтера. Но Филлип считал Джеймса странным парнем и старался избегать бесед с ним. Даже Патрик Ригг мало что знал о ночных исчезновениях Джеймса, так же как и Джеймс — о том, что происходит в спальне Патрика, когда он возвращается с женщиной. В общем, ничто не нарушало ритуал Джеймса и его уединение до 21 декабря 1999 года.

В эту ночь Патрик устроил так называемый «дебош» в честь «зимнего солнцестояния миллениума». Предполагалось, что это будет десятидневная попойка в квартире Джеймса и Патрика. Патрик, будучи невероятно богат, также арендовал свои любимые заведения в Манхэттене для нескольких вечеров «дебоша». Для сотни гостей Патрика был заказан обед в «Дюранигане» на двадцать первое, коктейли и истории в «Черривуде» на двадцать шестое, вечер в театре «Лукас» на двадцать девятое, и в канун Нового года компания собиралась в ночном клубе «Минотавр». Каждый вечер этого торжества двери Примптона были открыты для каждого сомнительного приятеля Патрика или для роковых женщин, пожелавших присоединиться к компании, собравшейся в квартире Джеймса и Патрика. Каким-то образом Патрик пообещал этим мужчинам и женщинам десять дней в обществе приятной компании, шампанского и плотских удовольствий.

В одиннадцать вечера двадцать первого числа Патрик вышел из спальни и присоединился к Джеймсу на кухне.

— Хочешь пива? — спросил Патрик.

— Нет, — ответил Джеймс.

— Возьми хоть одно.

Патрик достал из холодильника холодную бутылку и протянул соседу. Патрик пил, как обычно, старый добрый виски с двумя ложечками сахара. На нем был прекрасно сшитый черный костюм, и он оскалился, как гиена — такое сравнение пришло на ум Джеймсу.

— Есть проблема, Бранч, — начал Патрик, — с этого дня здесь начнутся серьезные празднования.

— О’кей, — Джеймс не возражал.

Патрик нахмурился. Он не любил, когда его перебивали.

— Я хочу, чтобы ты тоже участвовал.

Джеймс кивнул.

— Расслабься! Поговори с девочками и выпей немного.

Джеймс потягивал пиво.

Патрик протянул Джеймсу четыре пригласительных билета, каждый был немного больше кредитки. Билеты были одинаковые, абсолютно черные, с надписью серебристыми буквами «Дебош» с одной стороны.

— В «Дюранигане», «Черривуд», «Лукас» и «Минотавр», — объяснил Патрик.

— Хмм. — Джеймс положил карточки в карман.

— Будет здорово, приятель.

— Хорошо, спасибо.

Патрик покровительственно похлопал Джеймса по плечу.

— На следующие две недели ты в моей компании. Договорились? Знаешь, сколько это — две недели, Бранч?

— Это четырнадцать дней, — вздохнул Джеймс.

Патрик засмеялся металлическим, жутким смехом.

— Правильно, — подтвердил он.

Из комнаты Патрика донесся тяжелый удар и скрип.

— Что это? — поинтересовался Джеймс.

— Ничего, — отрезал Патрик.

Гости прибыли к полуночи. Был вторник, и хотя канун Рождества еще не наступил, все были в приподнятом настроении. Большинство мужчин, как и Патрик, были одеты в костюмы, они появлялись на пороге с бутылкой виски «Олд Грэнддэд» для хозяина. Джеймс присел на диване, все еще с бутылкой пива, которое он никак не мог допить, наблюдая за собирающейся компанией. Тут был Генри Шейкер, который работал в компании «Шварц», у него были густые сросшиеся брови. Завернувшись в белый шарф, пришел Тони Ди Пречетто, талантливейший виолончелист, с ним появился Джереми Якс, нервный актер. Два иранца сидели на диване напротив Джеймса. Они ели шоколад и сохраняли инкогнито.

Джеймс обратил внимание, что никто из гостей не пришел вдвоем, исключение составляли Донна и Чекерс. Хотя было множество одиноких женщин. Молодая няня из Мюнхена по имени Ева и Криспин, барменша с птичьим носом. Марси Коннер, с маленькими глазками, редкий гость в Примптоне, пила шампанское прямо из бутылки. Скромная еврейская девушка Сара Вольф расположилась рядом с аквариумом, и прелестная Ханна Глорибрук тоже была здесь. Даже стоя на месте, Ханна Глорибрук вызывала зависть у всех женщин, кроме Лизы Мак-Маннус, у которой была потрясающая темная кожа и которая к двадцати восьми годам продала три сценария «Парамаунт пикчерс».

Кроме Чекерса и Донны была еще одна пара: молоденькая девушка Николь Боннер под руку с мужчиной намного старше ее. Местная рок-певица Фрида картинно курила изящную сигарету. На ней был красно-белый полосатый костюм, и она вежливо отшила двух иранцев, попытавшихся завязать с ней беседу. Главным гостем вечера был Уолтер Глорибрук. Это был дородный продавец хот-догов, живший на шестом этаже, он принес своего ручного хорька по кличке Эйзенхауэр. Эйзенхауэр и Уолтер были неисправимы. Уолтеру доставляло невероятное удовольствие позволять хорьку лакомиться взбитыми яйцами или взбираться на колени к рок-певице.

— Убери свое чудовище! — пронзительно завизжала Фрида, но Уолтер и ухом не повел. Все смеялись. В приемнике тихо пел Синатра.

— Давайте во что-нибудь поиграем, — предложила Николь, — в шарады.

— То есть будем трахать друг другу мозги, — прокомментировала Ханна.

— Может, сыграем в «Скрэббл»? — спросила Марси Коннер. Марси писала для журнала «Повелительница» и ужасно любила игры со словами.

— Давайте напьемся, — сказал Генри.

— Давайте пугать друг друга, — предложил Тони.

Ева нахмурила лоб.

— Что давайте?

Николь пощелкала пальцами.

— Игра такая: вопрос — ответ, — сказала она.

Иранцы подняли бокалы, подмигнув Фриде.

Джеймс Бранч находился среди возбужденных, остроумных гостей. Он не хотел оскорбить Патрика своим уходом, но чувствовал себя не в своей тарелке, особенно когда барменша Криспин и Уолтер Глорибрук занялись армрестлингом на кофейном столике. Джеймс еще больше удивился, когда скромная на вид Сара Вольф в один присест проглотила трех золотых рыбок из аквариума. После того как Криспин и Уолтер переключились с армрестлинга на горячий спор о физике низких температур, Джеймс поднялся, чтобы уйти. Он пробирался между людьми на кухню. Пьяная девушка схватила его за руку.

— Где здесь джакузи? — она старалась перекричать музыку.

Джеймс указал рукой в неизвестном направлении, избавившись от девушки. Он направлялся вниз по коридору, к Отису. Около спальни Патрика он встретил Ханну Глорибрук, Фриду и немецкую девушку. Они шептались и хохотали, у Ханны в руках был хорек Эйзенхауэр. Когда Фрида приоткрыла дверь Патрика, Ханна запустила туда зверька.

— Эй, — окликнул их Джеймс.

Женщины огляделись. Фрида захлопнула дверь.

— Что вы делаете? — спросил Джеймс.

Ханна широко улыбнулась.

— Ничего, — мило пролепетала она.

За дверью что-то повизгивало.

— Патрик не любит, чтобы заходили в его комнату, — произнес Джеймс.

Фрида сложила руки на груди. Она была высокой, волосы были зачесаны на одну сторону так, что закрывали глаз.

— А ты кто такой? — потребовала она объяснений.

— Сосед Патрика, — ответил Джеймс.

Женщины попятились. Они затерялись в толпе, все еще хихикая.

Джеймс кусал губу, стоя перед закрытой дверью. Он слышал смех Патрика, но понимал, что хорек может изгрызть мебель в спальне в шестьдесят секунд. Поэтому впервые в жизни он проскользнул в комнату Патрика и закрыл за собой дверь.

— Эйзенхауэр, — шептал Джеймс. Свет был выключен. — Эйзенхауэр?

Джеймс услышал писк хорька.

— Иди сюда, Эйзенхауэр, — Джеймс похлопал себя по ноге, — иди сюда.

— Патрик? — произнес голос. — Патрик, это ты?

Джеймс застыл. Голос был женский. Кто-то еще был в комнате.

— Эй, — голос казался взволнованным.

— Я не Патрик, — ответил Джеймс в темноту. — Я Джеймс. Джеймс Бранч. Сосед Патрика.

— О, — говорившая прочистила горло. — Хорошо, сосед Патрика, не могли бы вы убрать этого грызуна с моего живота?

Джеймс сделал несколько шагов вперед. Его глаза привыкли к темноте, и лунного света было достаточно, чтобы разглядеть, кто лежал на кровати Патрика. Это была обнаженная молодая женщина. Она лежала на спине на покрывале, а ее лодыжки и запястья были крепко привязаны черными галстуками к основанию кровати. У нее был медовый цвет волос и короткая стрижка под мальчика. Изгибы ее тела должны были пленять мужчин и злить женщин, а по ее обнаженному телу сновал хорек.

— Ух ты! — Джеймс уставился в пол. Его лицо пылало. — Привет… простите… Хмм. Я пойду.

— Пожалуйста, не уходите, — произнесла женщина. — Мне так скучно.

Джеймс поднял глаза, не в силах устоять.

— Все нормально. Можете смотреть, мне безразлично. Я здесь уже много часов. Только уберите этого проклятого хорька.

Джеймс задержал дыхание. У него, в сущности, не было опыта в общении с обнаженными женщинами. У него только однажды была подружка, студентка из Пратта. Ее звали Элеонор. Несколько раз он с ней переспал. Элеонор никогда не лежала и не стояла обнаженной перед Джеймсом. Во время секса она надевала полностью скрывающую ее тело ночную рубашку. Рубашка была пурпурной и огромной, как одеяние жрицы, и Джеймс вбил себе в голову, что женщины надевают такие рубашки, чтобы привыкнуть к любовнику.

— Иди сюда, Эйзенхауэр. — Джеймс проглотил комок в горле, приблизился к кровати и сел. — Давай, Эйзенхауэр. Пойдем. — Хорек визжал и пытался вырваться, но Джеймс схватил его. Его пальцы коснулись обнаженной груди, но больше он не трогал женщину. Он поднес хорька к ее лицу, будто она его родила.

Молодая женщина широко раскрыла глаза.

— Маленький ублюдок! Кто придумал назвать хорька Эйзенхауэром?

— Уолтер Глорибрук, — ответил Джеймс, — из квартиры 6F.

— Это был риторический вопрос.

— О, — Джеймс пытался перестать пялиться на прекрасные бедра перед ним. Он все еще был красным от смущения.

Женщина вздохнула.

— Выкиньте его отсюда. Но возвращайтесь поговорить со мной.

— Х-хорошо.

Джеймс избавился от Эйзенхауэра, убедился, что дверь заперта, и вернулся к кровати. Он поднял синее фланелевое одеяло с пола и укрыл незнакомку. Теперь была видна только ее голова.

— Не обязательно было это делать, — произнесла она, — я не стеснительна.

Джеймс начал ослаблять галстук на левой ноге женщины.

— Лучше не отвязывайте меня. Это приведет его в бешенство. Я Ралли.

Джеймс опустил руки. Он стоял и, моргая, смотрел на молодую женщину.

— Вы хотите сказать, что это взбесит Патрика?

Ралли опять вздохнула.

— Почему бы вам не придвинуть кресло?

Джеймс посмотрел в темноту. Он выглянул в окно и увидел Гудзон, залитый лунным светом, обернулся посмотреть на дверь. Затем, призывая на помощь всю свою смелость, он сделал то, что предлагала Ралли, — он пододвинул кресло и сел.

— Это, хмм, — произнес он. — Это очень странно.

— Расскажите мне об этом.

— Вы девушка Патрика?

— Я не знаю, кто я.

Джеймс осмотрел лодыжки и запястья Ралли.

— Вы уверены, что вас не надо развязать?

— Да.

— Вы… наказаны?

Ралли пожала плечами. Несколько минут они молчали.

— Я не знаю, как вести себя с женщинами, — объяснил Джеймс.

— Не беспокойтесь. Сейчас вы можете повторить алфавит, и я буду в восторге.

Джеймс покачал головой. Он проник в комнату Патрика, где не оказалось ничего примечательного, кроме связанной обнаженной женщины. На полу у кровати лежал черный лифчик и кружевное белье.

— Это нелепо, — произнес Джеймс.

— У тебя испанский акцент, — Ралли впервые улыбнулась Джеймсу. — Ты испанец?

— Нет. Я, хмм… — Джеймс потер шею. — В старших классах я занимался с женщиной из Венесуэлы. Она помогала мне избавиться от заикания, и я перенял ее акцент.

— Правда? Как тебе удалось? Ты осознавал, когда заикаешься?

Джеймс вспыхнул. Одеяло было тонким, и он мог видеть очертания бедер и груди Ралли.

— Расскажи мне.

— Хорошо. — Джеймс произнес несколько фраз так, как он говорил до занятий с Анамарией.

— Ух ты! Действительно плохо.

— Да.

— Но теперь ты полностью здоров?

— Думаю, да.

— А я совершенно голая. — Ралли осмотрела себя со всех сторон. — Я думала, комната Патрика неприкосновенна. Что привело тебя сюда, Джеймс Бранч?

— Эйзенхауэр. Девушки запустили его в комнату. А я решил, что… что он тут погрызет вещи.

— Какие девушки?

— Ханна и Ева. А третья одета в костюм конфеты.

— Идиотки! — фыркнула Ралли.

Опять повисла пауза. Джеймс вспомнил Элеонор, которая всегда одевалась сразу после секса.

— Итак, чем ты занимаешься, Джеймс?

Джеймс не ответил. Его пах напрягся и расслабился. Он смотрел в окно, пытаясь сконцентрироваться на реке.

— Послушай, — сказал он, — думаю, я должен тебя развязать. Тебе разве… удобно?

— Нет, — отрезала Ралли, — это не твое дело.

— Прости.

Ралли повернула голову и теперь смотрела прямо на Джеймса.

— Ничего, — ответила она, — собственно, меня это тоже не касается. Он никогда не объяснял мне, почему это делает.

— Это не первый раз?

— Любопытной Варваре нос оторвали!

Джеймс сам удивился, что почти рассмеялся ее словам. Он сдержал смех.

— Может, мне уйти? — спросил он.

— Я хочу поговорить. Расскажи, чем ты занимаешься?

Джеймс посмотрел на Ралли. У нее были круглые щеки и острый подбородок. Он не мог определить цвет ее глаз, но ощущал их взгляд. Джеймс догадался, что молодая женщина лишь недавно коротко подстриглась. Ее симпатичное лицо выглядело испуганным, будто оно было голым, как и ее тело, которое, чувствовалось, не привыкло выставлять на всеобщее обозрение.

— Эй! Земля вызывает Джеймса!

Джеймс моргнул.

— Да, извини. Я бухгалтер в «Харроу Ист».

— Человек цифр. — Ралли кивнула. — Так ты живешь и работаешь с Патриком. Ты должен все о нем знать.

— Я ничего не знаю.

— Но ты на вечеринке. Ты всю ночь веселишься с ним…

— Что-то вроде. На самом деле я… уже уходил, — на Джеймсе была свободная рубашка и джинсы. Он напряг мышцы предплечья и икр, представляя, что чувствует связанная женщина. Его взгляд опять заскользил по спеленатому телу Ралли.

Ралли проследила его взгляд.

— У меня красивое тело?

Джеймс мотнул головой.

— Прости?

— Разве нет?

Джеймс кивнул, не поднимая глаз.

— Патрик заставляет меня смотреть на себя, стоя обнаженной перед зеркалом.

Джеймс молчал. Он никогда не слышал, чтобы женщины так говорили. Он не мог взять в толк, почему она его не отпускает.

— Я думаю, он хочет, чтобы я осознала свою сексуальность. Допустим, я сексуальна. Правда?

Джеймс изучал свои ногти.

— Я, пожалуй, пойду.

— Подожди минутку. Итак, я сексуальна, и он оставляет меня здесь беспомощную, пока он там флиртует, получается…

— Я не…

— Все мужчины так делают?

Джеймс посмотрел на стройные и изящные ноги молодой женщины, высовывающиеся из-под одеяла.

— Я не знаю. Я никогда… никого не связывал.

— Хотя бы представь. — Ралли заерзала, приподняла голову с подушки. Она вглядывалась в Джеймса, будто они были одноклассниками.

— Представь, что пытаешься пробудить свое либидо? Понимаешь, свою сексуальность?

— Это звучит странно, — мягко сказал Джеймс.

— О, перестань!

— Но, послушай… я даже не знаю тебя.

Ралли закатила глаза.

— Я Ралли Мак-Вильямс. Мне тридцать один. Я писатель-путешественник. Я люблю сидеть в «Минотавре».

— Писатель-путешественник? — Джеймс выпрямился. — Правда?

— О господи, — вздохнула Ралли.

— Прости, я только… — Джеймс поник. Он подумал о Венесуэле, о блюдах, которые Анамария готовит мужу. Он выглядел глупо в глазах молодой женщины.

— Это, наверно, здорово, — сказал Джеймс.

Ралли только открыла рот, чтобы ответить, но остановилась. Она наконец заметила, что рядом с ней сидит стройный молодой человек. У него были непослушные волосы и мешковатые джинсы. Он сидел очень спокойно, сложив руки на коленях, и в лунном свете его лицо было милым и усталым. Ралли подняла голову, чтобы поближе разглядеть своего посетителя.

— Мы раньше не встречались? — спросила она.

— Не думаю.

— У тебя сообразительные глаза. Ты выглядишь немного сонным, знаешь?

— Хорошо, — отозвался Джеймс, — хмм, спасибо.

Ралли засмеялась.

— Я пугаю тебя, да?

— Просто… я не умею разговаривать с девушками.

— Ты уже говорил.

— Извини.

Они смотрели друг на друга. Из-за полуоткрытого окна доносились песни и пьяные голоса, празднующие Рождество. Карниз был в снегу.

— Эй, — окликнула Ралли, — сколько тебе лет?

— Двадцать шесть.

— Почему тебя так заинтересовала моя работа? Ты любишь путешествовать, Джеймс Бранч?

Джеймс вспотел. Он был очарован потрясающими волосами Ралли.

— Я мечтаю об этом, — ответил Джеймс.

— Да? Куда ты хочешь поехать? Может, я там была.

— Скорее всего нет.

— Может быть, и была.

— В Гималаи.

Ралли улыбнулась.

— Крыша мира.

Нижняя челюсть Джеймса отвисла. Он собирался с мыслями, когда дверь в комнату отворилась.

— Ой! — Джеймс подпрыгнул.

Фигура в дверях пошатывалась и выделывала нетвердые пируэты в полосе света, падавшей из коридора. Это была барменша Криспин.

— Где туалет? — требовательно кричала она. — Это здесь?

Она начала расстегивать брюки. Ралли захихикала. Джеймс подбежал к Криспин и взял ее под руки. Он вывел ее в коридор, закрыв дверь в спальню Патрика за собой.

— Эй, парень. — Криспин тяжело повисла на Джеймсе, все еще возясь с ремнем.

— Надень штаны, — посоветовал Джеймс.

— Где туалет, приятель?

Джеймс поволок девушку к ванной комнате.

— Что здесь такое? — внезапно раздался голос Патрика.

Криспин поднялась, приняв величественный вид, ее штаны были спущены.

— Мне нужно опорожнить свой мочевой пузырь, — сказала она.

Криспин отвели в ванную. Патрик захохотал.

— Она потерялась, — задыхаясь, объяснил Джеймс, — блуждала кругами.

Патрик хитро подмигнул.

— Веселишься?

Джеймс заглянул за плечо Патрика: на кухне Генри Шейкер смеялся, разговаривая по сотовому, а Чекерс и Донна обнимались. Еще Джеймс бросил взгляд на левый нагрудный карман Патрика, где — Джеймс был абсолютно уверен — Патрик носил пистолет.

— Я… — пролепетал Джеймс. — Конечно. Да. — Он покраснел.

Генри загоготал в трубку, подзывая Патрика.

— Ригг! Иди послушай.

Патрик с подозрением взглянул на Джеймса, затем погладил его по щеке.

— Хороший мальчик, — похвалил он.

Патрик направился к Генри, но снова обернулся На Джеймса. Под взглядом соседа Джеймс не рискнул вернуться к Ралли. Вместо этого, с бешено бьющимся сердцем, он вышел из квартиры, прошел по коридору и зашел в лифт. Он привел лифт в действие и расположился на полу.

— Отис, — прошептал он, — ты не поверишь!

_____

Джеймс Бранч никогда не был любимцем женщин. Его родители не привили ему нежность с детства. Они никогда не целовались, не обнимались, не ходили в рестораны или в кино, из их спальни никогда не доносилось стонов наслаждения. Только однажды Джеймса оставили с няней. Его родители заночевали в больнице Миннеаполиса, когда матери Джеймса удаляли аппендицит. Отец Джеймса никогда не показывал ему порножурналов — у него их и не было, — он никогда не отзывал сына в сторонку, чтобы обсудить аппетитные формы Бо Дерек, Кэтлин Тернер, принцессы Ди. Мать Джеймса никогда не обсуждала с ним безопасный секс, его привлекательность и распространенность в Америке. Она носила простые платья, готовила жаркое в горшочке и смотрела футбольные матчи. Все сексуальные ветры и шторма юности Джеймса сконцентрировались на Анамарии, недостижимом идеале, с которым Джеймс не испытал неприятностей настоящего романа, когда дыхание партнера может быть несвежим, а меню написано по-французски.

У Джеймса было только два сексуальных опыта. Первый был с сокурсницей-второгодницей. Измученный затянувшимися страданиями по Анамарии, Джеймс направился в бар и заказал три джина, все закончилось поцелуями с Кларисс, членом университетского женского клуба. Целовались они пять минут, и все это время Кларисс стонала, царапала Джеймса и просила засунуть язык ей в ухо. Когда Джеймс несколько раз подряд отказался это сделать, Кларисс выругалась, дала Джеймсу пощечину и убежала.

После Кларисс была только Элеонор, которая занимала два месяца в жизни Джеймса, наполнив ее пурпурными пелеринами и ромовыми напитками. Ни Кларисс, ни Элеонор не зажгли в сердце Джеймса ни радости, ни надежды, ни страха. Он никогда не боролся с ними или за них, никогда не танцевал с ними, никогда не проводил с ними вечера, не целовал кончики их ресниц и не говорил намеками.

Поэтому, когда появилась Ралли Мак-Вильямс, Джеймс был не готов к любви.

Они опять встретились двумя днями позже. Шел третий день Дебоша, и компанию Патрика ожидали в «Дюранигане» в девять часов. Джеймс отказался бы, но ему не хотелось упускать шанс увидеть Ралли одетой, поэтому после работы он направился на вечеринку. Некоторое время он побродил по Рокфеллер-центру, наблюдая за туристами и фигурным катанием. На углу Пятой авеню и Пятьдесят первой улицы он наткнулся на Благопристойного Джона, игравшего на гитаре для нескольких человек, окруживших его. Бродяга глубоким, проникновенным голосом пел, смотря прямо на Джеймса: «Все встало на свои места, и ждет меня любовь».

Джеймс прибыл в «Дюранигане» на четверть часа раньше. Ресторан преобразился на время праздника. Холл первого этажа был украшен живыми розами, белыми и красными, в центре стояла наряженная елка. Два ангела по двадцать футов каждый, высеченные изо льда, стояли в мраморном бассейне, окруженные стеклянными конусами. Винтовая лестница, ведущая на второй этаж, была покрыта красным ковром. Патрик арендовал для своих гостей весь второй этаж. В начале лестницы была закрытая дубовая дверь, перед ней стояла высокая худая загорелая женщина, обязанностью которой было собирать черные с серебром карточки Патрика. В женщине ощущалось высокомерие жителей Средиземноморья, а ее костюм в точности совпадал с цветом карточек.

— Да, — произнесла она, когда Джеймс протянул ей свой билет, и, даже не улыбнувшись, открыла дверь.

Когда Джеймс вошел внутрь, у него закружилась голова. Перед ним открылась самая великолепная картина, которую он когда-либо видел. Пол был покрыт тем же красным ковром, что и лестница. В дальнем углу Джеймс заметил огромный очаг с настоящим огнем. В очаге поджаривалась на вертеле огромная туша, Джеймс не мог с точностью определить, что это было за животное, но подозревал, что гигантская свинья. Мужчина в одежде повара медленна поворачивал вертел, одна рука у него была в черной перчатке. Повар имел такой вид, будто шептал свинье угрозы, чтобы она не подгорела или не высохла. Латунное колесо вертела, выступающее из камней в очаге, было диаметром четыре фута и походило на заводной механизм каких-нибудь адских часов.

В другом углу расположился Тони Ди Пречетто, играющий на виолончели. На Тони был черный смокинг и неизменный белый шарф. Две винные карты, тщательно составленные сомелье, стояли по разные стороны комнаты, в каждой бутылке было уникальное вино многолетней выдержки. Пять столов на двадцать персон каждый, по десять с каждой стороны, были накрыты к ужину. Все на столах было либо серебряным или хрустальным, либо съедобным, кроме зажженных свечей ванильного цвета, и даже они потрясенному воображению Джеймса представлялись горящими палочками из тянучки и марципана.

Наконец, здесь были гости. Мужчины, кроме Чекерса и самого Джеймса, были в смокингах. Джеймс не мог припомнить, чтобы Патрик упоминал что-либо о необходимости быть в галстуке, и в приглашении об этом ничего не говорилось, но десятки мужчин, следуя общему городскому инстинкту, выбрали строгий костюм. Уолтер Глорибрук, уже без хорька, очень органично смотрелся у барной стойки. Он пил водку с Генри Шейкером, который выщипал брови. Марси Коннер одна сидела в баре, у нее был все такой же пытливый взгляд, она держала за горлышко бутылку шампанского и упивалась своим одиночеством. Иранцев не было, зато были близняшки из города Джуно, эскимосские девочки Кеттл и Файф, дочери авангардного музыканта. Они стояли рядом с виолончелью и слушали.

— Эй!

Джеймс обернулся. Это были Николь Боннер со своим спутником и Лиза Мак-Маннус.

— Это Дуглас Керчек, — представила Николь.

Джеймс пожал ему руку. На Дугласе был простой, помятый смокинг, он явно смущался девушки, которая была рядом с ним. Посмотрев на него, Джеймс почувствовал себя лучше.

— Разве здесь не прекрасно, — Лиза улыбнулась, обводя взглядом комнату.

— Это Ривенделл[7] — спокойно ответил Дуглас.

— Нет, — возразила Николь. — Это просто Патрик.

В баре Джеймс заказал виски с содовой. Он стал разглядывать толпу и пришел в уныние от женских нарядов и армии черных смокингов. Этой ночью гостьи Патрика дали волю своему воображению. Платья, почти все в черных и серебряных тонах, идеально подчеркивали плечи и облегали бедра. Ева Баумгартен была в мехах, Ханна Глорибрук завернулась в атлас, а Сара Вольф держала затянутую в белую перчатку руку у щеки, надеясь привлечь внимание. Было еще множество женщин, злых, нервных и добрых, но все они были потрясающе одеты. Джеймсу пришло в голову, что одежда каждой женщины, после долгого размышления и серьезных затрат, прекрасно подходила как к фигуре, так и к темпераменту каждой. Прекрасно одетые женщины и великолепная обстановка — это уже было чересчур: Джеймс забеспокоился.

Потом Джеймс увидел Ралли. Она стояла рядом с очагом, болтая с поваром. На ней было доходившее до колен платье цвета красного вина. У нее были чудесные сережки — простенькие серебряные капельки, но ее короткие волосы в отблесках огня еще больше напомнили Джеймсу стрижку курсанта или наемника. На секунду он представил, что она на военной службе, вокруг нее обстановка строгой секретности, день занят физическими тренировками, и сегодня вечером у нее случайный, редкий выходной. Виолончелист взял низкую ноту, и Джеймс посмотрел на Ралли, он помнил изгибы ее тела, свою маленькую тайну. Не в первый раз ему в голову пришла мысль, что опалы в его кармане нежно оттеняли бы ее кожу. Джеймс допил свое виски и, краснея, направился к очагу.

— Хмм, — произнес Джеймс. — Привет!

Ралли отвернулась от повара. Она протянула руку Джеймсу.

— Кого я вижу! Джеймс Бранч!

Онемевший Джеймс кивнул. Ралли, улыбаясь, смотрела на него, пока он судорожно придумывал тему для разговора. Наконец он указал на очаг.

— Что это за зверь? — выпалил он.

Повар нахмурился.

— Это вепрь.

— Хорошо, — пробормотал Джеймс, — да. Я так и думал.

— Это вепрь, — подчеркнул повар, — и вы тоже, если спросили.

— О, очень здорово. — Джеймс приподнялся на цыпочках, желая провалиться сквозь землю. — Ха-ха.

Ралли хихикнула, сморщив носик.

«Убей меня», — взмолился про себя Джеймс. Но Ралли взяла его под локоть и повела прочь.

— Никакого смокинга, Джеймс Бранч?

Джеймс был все еще красным от смущения.

— Кажется, нет.

— Ты храбрец.

Ралли подвела его к винным картам, где никто не стоял.

— Кажется, тебе надо выпить.

Джеймс взял бокал Фраскати. Он смотрел на запястья Ралли, ища следы от веревки.

— Итак, — произнесла Ралли. — Ты нечасто появляешься на вечеринках Патрика.

Джеймс выпрямился.

— Я так сильно выделяюсь?

— Отличаться от приятелей Патрика — это хорошо. — Ралли зевнула и улыбнулась. — Ты не такой.

Джеймс промолчал. Вошли Фрида и Криспин. Уолтер и Генри Шейкер вышли из бара и направились к ним.

— Т-ты была в Гималаях? — спросил Джеймс.

Ралли щелкнула пальцами.

— Музей Клойстерс. Вот где я тебя видела. Мы встречались как-то в музее.

Джеймс покачал головой.

— Я бы запомнил.

— У меня были длинные волосы. Мы смотрели на гобелен. С единорогом.

Джеймс не мог сосредоточиться на Клойстерс. Он думал о том, что произойдет, если он вонзится зубами в руку Ралли или покроет ее поцелуями от запястья до плеча.

Ралли потягивала вино, ее губы блестели.

— Ты думаешь о другой ночи, да, Джеймс Бранч? Ты думаешь о том, как я выглядела.

— Я думаю о том, как ты выглядишь сейчас, — ответил Джеймс.

Ралли подняла брови. Она уже собиралась открыть рот, сказать что-нибудь умное и кокетливое. Вместо этого она заметила, что плечи Джеймса гораздо шире, чем казались в темноте спальни. Она смотрела Джеймсу в глаза, в голубую бездну, за которой была видна неторопливость. У Ралли сперло дыхание.

— Как вино?

Ралли и Джеймс подпрыгнули от неожиданности. Перед ними, улыбаясь, стоял хозяин вечера, он положил руки им на плечи.

— Патрик, — выдохнула Ралли, — привет!

Патрик в смокинге возвышался над ними, высокий и безупречный. Он поцеловал в щеку Ралли, затем Джеймса. И стоял, улыбаясь то своему соседу, то женщине.

— Ты выглядишь потрясающе, сногсшибательно, — обратился он к Ралли, — обворожительно!

Ралли отпрянула назад.

— Патрик.

— Разве нет? Как считаешь, Бранч? Разве ее не хочется съесть?

— Патрик, — заворчала Ралли.

— Ну, скажешь, нет? — настаивал Патрик.

Джеймс снова начал разглядывать карту вин.

— Я-я, — произнес он, — я… согласен.

Патрик ударил Джеймса по плечу.

— Бранч немного смущается женского общества.

Ралли выпила вина.

— Некоторым женщинам это нравится.

— Уверен, что нравится. Уверен. — Патрик уже не смеялся. Он усмехался своим оскалом гиены. — Ралли писатель-путешественник, Бранч.

Джеймс прочистил горло.

— Я…

— Он знает, чем я занимаюсь, — отрезала Ралли. — Джеймс спросил меня о Гималаях. Я ответила, что не была там, но хотела бы побывать.

— Хорошо. — Патрик провел рукой по волосам. — Выходит, что у Джеймса с Ралли была настоящая беседа. Это так, Бранч?

— Я думаю, да, — сказал Джеймс.

— Ты слышала, Ралли? Он так считает.

— Я его слышала, — прошептала Ралли.

— Хорошо. — Патрик двумя пальцами взял Ралли за локоть. Джеймсу показалось, что Ралли вздрогнула.

— Мисс Мак-Вильямс, — произнес Патрик, — вы уже допили вино? Могу я проводить вас до бара?

Ралли вздохнула.

— Патрик…

— Мне бы хотелось поговорить с вами наедине, мисс Мак-Вилльямс.

— О… Хорошо, Патрик. Хорошо.

Патрик обернулся к Джеймсу.

— Рад, что ты пришел, — без выражения произнес он. Затем он увлек Ралли в сторону бара, оставив Джеймса в одиночестве.

— Я не знаю, Отис, — шептал Джеймс, — это нелепо. Мой сосед собрал всех этих мужчин и женщин. Мужчины солидны, а женщины прекрасны, но стоит парню разговориться с девушкой, как появляется Патрик, как страж. Но он не страж, он…

Джеймс прикусил язык. Он не знал, кто его сосед, у него не было даже слова, обозначающего это. Он знал только, что сила и власть Патрика заставляют его нервничать.

— Она была так прелестна, Отис. На ней было платье цвета бургундского вина, серебряные сережки, и ее волосы были золотистыми и взъерошенными. Мне хотелось провести по ним рукой. — Джеймс раскачивался с закрытыми глазами. — Мы сидели за разными столиками. Она сидела рядом с Патриком, а меня посадили между Лизой Мак-Маннус и каким-то парнем из «Харроу Ист».

Джеймс нахмурился.

— Не думаю, что Патрик в нее влюблен. Вот в чем дело. Не думаю, что он вообще в кого-то влюблен.

Был час ночи. Сквозь стены доносилось тиканье, Джеймсу нравилось его слушать. Он представлял, что это Примптон реагирует на его новости.

— На ужин подавали жареного вепря и какой-то необычный портвейн. Напоминало средневековый пир. Сара Вольф не притронулась к вепрю, потому что он не кошерный, а Лиза требовала овощей, так как она вегетарианка. Сомневаюсь, что в Средние века были вегетарианцы, Отис.

Джеймс продолжал раскачиваться. Он дышал, вдыхая запах красного дерева, который ему так нравился. В лифте было немного душно и уютно после пронизывающего ветра.

— Не думаю, что Ралли — это уменьшительно-ласкательное имя, — произнес Джеймс. — Мне кажется, она просто Ралли. Это ее настоящее имя.

Джеймс вспоминал, как Патрик взял Ралли за локоть, как она вздрогнула и пошла за ним. Джеймсу за весь вечер больше не представилась возможность побыть с ней наедине и даже поговорить. Он хотел проводить ее после ужина, но, когда он вышел из туалета, она уже исчезла.

— Надеюсь, что она просто Ралли, — прошептал Джеймс.

Патрик настоял, чтобы в «Черривуд» они поехали вместе. Был вечер после Рождества, и Джеймс смотрел в окно на заснеженные тротуары, которые были непривычно пусты. «Глаз бури, — пронеслось у Джеймса в голове. — На Новый год будет сумасшедший дом».

На Джеймсе был смокинг — он не хотел повторять свою ошибку в «Дюранигане». Патрик надел черный плащ, черную спортивную куртку, черную футболку и твидовые брюки.

— Видишь ли, в чем дело, Бранч, — Патрик сидел спиной к двери, как в лимузине, и смотрел на Джеймса, — нам нужно кое-что обсудить. Молодую женщину.

Джеймс похолодел. «Он знает», — пронеслось у него в голове.

— Нам нужно поговорить об этой цыпочке, Фриде.

— Фриде? Конфетной Фриде? С причудливой прической? — Джеймс закрыл глаз пальцами, изображая Фриду.

Патрик тихо заржал и кивнул.

— А что с ней?

— Она в тебя втрескалась. — Патрик сложил руки. Его зеленые глаза внимательно смотрели на приятеля.

Джеймс нахмурился.

— Она… она и двух слов со мной не сказала.

— Послушай, Бранч. Фрида — солистка в бабской группе. Ты много знаешь о солистках бабских групп?

— Ничего.

— Я бы сказал, что они очень доступные телки.

Джеймс облизал губы. Он был смущен.

— Что? — переспросил он.

— Ты понимаешь, эти солистки такие чувствительные и мягкосердечные, они поют песни на свои слова. Кроме того, они же публичные фигуры и должны быть бесстыдными и сексуальными. Сложи все это и получишь, что доступная телка по имени Фрида Уилер хочет, чтобы ты прибил ее молотком.

Джеймс непонимающе заморгал.

— Молоток?

— Молоток. Волшебная палочка. Она тебя хочет.

Такси остановилось у светофора рядом с Линкольн-центром. За окном, в десяти футах, стоял Благопристойный Джон и играл на гитаре. Сквозь щелочку в окне Джеймс мог слышать песню: «Все трудней найти любовь среди чужих»…

Загорелся зеленый, и машина тронулась.

— Патрик, — обратился к нему Джеймс, — откуда ты это знаешь?

Патрик улыбнулся.

— Не спрашивай, Бранч. Дареному коню в зубы не смотрят. Считай, что я недавно говорил с Фридой, и она проболталась. — Патрик заржал.

Джеймс смотрел на соседа, на его хитрый, волчий оскал. Патрик явно что-то затевал сегодняшней ночью. Его голос звучал подозрительно.

— Просто жди и смотри, Бранч, — посоветовал Патрик, — она сама подойдет и заговорит с тобой. Просто жди.

Когда Джеймс и Патрик приехали, в «Черривуде» было не протолкнуться от дебоширской элиты. К этому времени все перезнакомились, шутки были рассказаны, а секреты раскрыты. Все знали, что Ханна Глорибрук ходит летом на работу босиком, что Криспин купалась в ванной, наполненной водкой, что Лиза Мак-Маннус в семнадцать лет переспала с Орландо Фиском, голливудским силачом. Все веселились. Уолтер Глорибрук и Генри Шейкер стали закадычными друзьями, и все, кроме Джеймса, были в повседневной одежде.

В «Черривуде» была традиция рассказывать истории, и на маленькой деревянной сцене между двумя книжными шкафами стоял простой стул и маленький микрофон. Патрик хотел, чтобы каждый гость взял микрофон и рассказал какую-нибудь историю. Должно было получиться либо очень мило, либо ужасно, как заявил Патрик, а кто не мог ничего придумать, мог назвать самую ужасную или замечательную вещь двадцатого века. Обычно в большинстве компаний такие игры не удавались, и хозяин был выставлен в невыгодном свете. Но Патрик Ригг был не из тех, кого можно разочаровать. Он двигался среди гостей, и, когда хлопал мужчину по спине или шептал на ушко женщине, то этот человек приглаживал волосы или поправлял платье и поднимался на сцену.

Чекерс был первым.

— Самая прекрасная вещь, — начал он, — которая со мной случилась в двадцатом веке — это встреча с моей женщиной, Донной Райчард. Точка.

Толпа зааплодировала, женщины вздохнули, а Донна покраснела. Следующими на сцену вышли Кеттл и Файф. Они плюхнулись на стул вместе, взялись за руки и спели длинную, мрачную песню на родном языке. Потом Дуглас Керчек назвал свою любимую книгу, а Джереми Якс пошутил, что, к его удивлению и восторгу толпы, вызвало смех.

Во время представлений Джеймс сидел в баре, потягивая кока-колу. Ему было стыдно, что он пришел в смокинге и боялся, что его позовут на сцену и заставят говорить. Еще он нигде не видел Ралли. Другой проблемой была Фрида Уилер, которая, как и обещал Патрик, повсюду его преследовала. Она и теперь стояла рядом с ним, облокотившись о барную стойку, выпятив грудь вперед. Половины лица ее не было видно из-за волос, но единственный заметный глаз, который презрительно взирал на большинство мужчин, теперь смотрел только на Джеймса.

— Итак, — продолжала она, — ты знаешь, что с солнцем в нашу кожу попадает витамин Е?

— Хмм, — ответил Джеймс, — нет.

— Серьезно. Ученые, или как их там, доказали, что пребывание на солнце насыщает кожу витамином Е. Это укрепляет эпидермис.

Джеймс оглядел помещение. Он старался не смотреть на Фриду, потому что у нее был напряженный взгляд, а из-под рубашки был виден белый живот.

— О, — невыразительно произнес он.

— Послушай, приятель. Я очень образованная. Я много читаю.

— О’кей, — Джеймс пытался сосредоточиться на сцене, где два иранца спорили в микрофон.

Фрида взяла Джеймса за подбородок, повернув его голову к себе.

— Я хочу спросить, как это так? Как солнце может обеспечить нас витаминами? То есть мы получаем витамины с едой — не вопрос. Ты ешь бифштекс — получаешь витамины, съедаешь таблетку — получаешь витамины.

— Я понял, — отчаявшись, ответил Джеймс.

— Витамины освобождаются в желудке и попадают в кровь. Никаких проблем. Но солнечный свет? Странно, — Фрида отбросила назад волосы, — хотя, может, в коже идет что-то вроде фотосинтеза. Это отвратительно. Хочешь еще выпить?

— Да, пожалуйста, — отозвался Джеймс.

Ралли нигде не было. Фрида заказала два виски. Патрик Ригг вышел на сцену.

— Мои родители познакомились на свидании вслепую, — произнес Патрик, — его организовал друг моего отца, Эмилио Снодграсс.

Патрик повысил голос. Гости обернулись к сцене, все затихли.

— Моя мама рассказывала, что у отца был нервный тик на первом свидании, — Патрик усмехнулся, — он даже двух слов ей не сказал и повел смотреть «Ночь оживших мертвецов», от которых у мамы мороз по коже. Мой отец был влюблен в другую девушку, шикарную блондинку, которая была обручена с другим. — Патрик поймал взгляд Джеймса. — Мой отец даже обсуждал эту блондинку с мамой, прямо на первом свидании. Но мама, у которой были темные волосы, не обращала на это внимания. Она смотрела на зомби и слушала нытье отца, а когда он привез ее домой, она так поцеловала его, что он забыл о блондинке.

Темноволосые женщины в «Черривуде» восторженно закричали.

— Мои родители поженились через три месяца. — Патрик поднял свой бокал. — Итак, тост за Эмилио Снодграсса.

Все засмеялись и чокнулись бокалами, а Джеймс смотрел на свой бокал. Он чувствовал, что это была выдумка. Он полагал, что ни одна семья Снодграсс не назовет сына Эмилио.

Фрида толкнула Джеймса бедром.

— Клевая история.

Джеймс наблюдал за женщинами в зале. Он видел, что все, даже те, кто пришел со спутниками, посматривали на Патрика. Это были лукавые мимолетные взгляды, но они были.

— Эй, — предложила Фрида, — пойдем отсюда.

Джеймс пришел в себя.

— Что?

Фрида придвинулась ближе.

— Ты выглядишь напуганным, — прошептала она, — как будто не хочешь выступать перед этими людьми.

Джеймс выдохнул. Это правда, он был напуган. Ему нечего было сказать толпе, а от Фриды возбуждающе пахло, запах чем-то напоминал тот, который исходил от Ралли в «Дюранигане». Но Ралли не было рядом, и Джеймсу захотелось поэкспериментировать с женщинами, к тому же Фрида настойчиво толкала его в бедро.

— Если мы сейчас сбежим, — прошептала она, — то пропустим твою очередь выступать.

Джеймс в последний раз обвел глазами публику.

«Будь здесь», — взмолился он. Но Ралли не было, и Фрида потащила Джеймса за дверь. Она затолкала его в такси и купила пиво. Через два часа Джеймс был у нее в квартире, уголке с розовым ворсистым ковром, черными стенами и мелькающим светом. Она угостила его еще пивом, усадила на кровать, схватила гитару и исполнила песню «Трахни бизона». Когда песня закончилась, Фрида впилась поцелуем в губы Джеймса.

— Подожди секунду, — сопротивлялся Джеймс. У него кружилась от пива голова, он отодвинулся от Фриды.

— Что случилось? — прошептала Фрида. Она провела пальцами по руке Джеймса.

— Я… — Джеймс пытался совладать с дыханием, побороть заикание, которое возвращалось, когда он бывал пьян. — Я хочу знать, что происходит?

Фрида покусывала ухо Джеймса.

— Ты и я, вот и все.

Джеймс вырвался. Воздух пульсировал в мигающем свете.

— Я хочу спросить, почему я вдруг тебе понравился?

— Разве нужна причина?

— Почему? — Джеймс поднялся.

Фрида свернулась калачиком на кровати. Она пожала плечами.

— Сейчас новое тысячелетие, — произнесла она, — ты клевый.

Ноги Джеймса дрожали. Он чувствовал себя в западне.

— Ты знаешь Ралли Мак-Вильямс? — выпалил он.

Фрида погладила кровать.

— Ну же, — позвала она. — Иди сюда.

Джеймс сглотнул. Он смотрел на грудь Фриды, на ее черные обтягивающие брюки, ее плотоядную усмешку. Все вроде просто. Ему хотелось секса, а Фрида была обворожительна, но его присутствие здесь было подстроено. Ему не хотелось отшивать Фриду, как проститутку, но, как бы нелепо это ни звучало, Джеймс знал, что Патрику удалось убедить ее соблазнить его. В этом Джеймс был уверен.

— Мне нужно идти, — он заикался.

Фрида поглаживала свое тело.

— Ты ненормальный? Посмотри на меня.

Джеймс взял свой плащ. Он хотел срочно поговорить с Отисом.

— Извини, — произнес он.

— Ты шутишь. Эй! Приятель? Эй!

Но Джеймс уже был за дверью.

В ту ночь Джеймс мало говорил в лифте. Он все раскачивался и раскачивался с закрытыми глазами и ни о чем не думал. Он просто сел и дышал, он чувствовал каждый орган, каждый мускул, всего себя. Некоторое время спустя три образа пришли ему на ум. Первым была его мать, лежащая на диване в гостиной и читающая спортивные новости. Потом он увидел Кеттл и Файф, сидящих на одном стуле в «Черривуде» и поющих свою эскимосскую песню. Когда песня закончилась, они объяснили, что это песня о создании мира, о мифе их племени. Джеймсу показалось, что он видел, как Кеттл смахнула слезу, говоря о мифе.

Последней приятной мыслью было воспоминание о форме черепа Ралли. На нем была занятная, покатая выпуклость прямо за ухом, нарост на кости, который был незаметен, если она носила длинные волосы. Выпуклость симметрично выдавалась с двух сторон, так что в ней не было ничего опасного или злокачественного. Просто это ее особенность.

Джеймс искал Ралли все оставшиеся дни «дебоша». Вечерами, когда их с Патриком квартира наполнялась гостями, Джеймс осматривал все прически в комнате, надеясь обнаружить взъерошенную, медового цвета голову Ралли. Он болтал с Генри Шейкером, познакомился с Дугласом Керчеком, даже терпел хищные приставания Фриды. Во время совместного похода на «Неудачу», ревю в театре «Лукас», Джеймс хохотал и хлопал вместе с закадычными друзьями Патрика. Каждый вечер Джеймс докладывал лифту о своих неудачных попытках найти Ралли.

— Должно быть, она уехала, Отис, — размышлял Джеймс, — она отправилась в какую-нибудь командировку по Европе, на празднике миллениума.

В чем Джеймс не признавался Отису и даже себе, было его глубокое подозрение и опасение, что Патрик запретил ей появляться на «дебоше», просто из-за того что она общалась с Джеймсом. Джеймс знал, у Патрика в рабстве много женщин, но его расстраивало, что Патрик имел над ними такую власть и мог приказать одной не видеть Джеймса, а другой броситься ему на шею. Что же такое Патрик предложил этим женщинам? И что он берет взамен? Джеймс представил Фриду привязанной к кровати, так же как и Ралли. Он представил Лизу Мак-Маннус, и Еву, и Криспин, и Сару Вольф, и Ханну Глорибрук — всех, кого он видел выходящими из комнаты Патрика в течение года. Вначале Джеймсу все казалось просто и легко, но сейчас, во время «дебоша», он изменил свое мнение. Джеймс заметил, как проникновенно разговаривал Патрик с Криспин, как он держал за руку Еву на «Неудаче». Стало ясно, что Патрик придерживается хитрой, рыцарской манеры поведения, которую успешно применяет, желая удержать при себе каждую знакомую женщину.

Джеймс не хотел знать обо всех женщинах Патрика. Ему нужна была только Ралли, впервые его взрослое сердце так стремилось к женщине. Ему нужно было ее видеть, говорить с ней, понять, почему его желудок всегда сводит в ее присутствии. Одна мысль пугала Джеймса — дьявольская возможность того, что Патрик узнал обо всем и будет подсылать к нему случайных партнерш, типа Фриды, только чтобы он не сделал чего-нибудь прекрасного, благородного с Ралли.

— Он ревнует, Отис? — спрашивал Джеймс.

Темнота молчала.

— Он должен ревновать, — прошептал Джеймс.

Что-то изменилось в Джеймсе. Он раскачивался в лифте и контролировал дыхание. Он предпочел бы быть пронзенным шпилем Крайслер-билдинг, чем знать, что Ралли вернулась в кровать Патрика и снова лежит там, привязанная и обнаженная.

«Господи, — вопрошал Джеймс. — Я влюблен?»

Новый год решил все вопросы. Джеймс направлялся с черным билетом в кармане в ночной клуб «Минотавр», расположенный в районе консервного завода. Он никогда не был в подобных местах, но Ралли говорила, что часто посещает «Минотавр», поэтому он решился. Он не был готов к сумраку клуба, лабиринту его уютных комнат и залу со стальными стойками и голубыми огнями за рядом бутылок. В одной комнате стояла «железная дева»[8], а обстановка другой воссоздавала американскую кухню пятидесятых: плита, холодильник, стол и стулья — но все это было прибито к потолку. В Форуме, главном зале «Минотавра», напоминавшем пещеру, Фрида Вилер и ее группа «Большие грязнули» скакали по сцене, издавая душераздирающие вопли. Кеттл, Файф и Ханна Глорибрук бесновались на танцполе. На них были черные балахоны, глаза подведены черным, и в языки воткнуты серебряные гвоздики.

Руководил всем Полпачки, известный диджей и вышибала «Минотавра», который однажды закрыл на час пьяного разбушевавшегося администратора нью-йоркского метро в комнате с «железной девой». Полпачки был недоволен тем, что предпочтение отдали рок-группе, и злился на владельца клуба, что он позволил Патрику провести вечеринку в пятницу, в канун Нового года. Обычно пятница была в «Минотавре» вечером рэгги, когда клуб заполнялся поклонниками Полпачки. Единственное, что успокаивало диджея, было созерцание Лизы Мак-Маннус в дерзкой мини-юбке.

Джеймс блуждал из комнаты в комнату. Клуб находился под землей и занимал целый квартал, поэтому Джеймс ни разу не забрел в одну и ту же комнату. В одном углу он столкнулся с Тони Ди Пречетто, который стоял на коленях и предлагал незнакомой Джеймсу женщине руку и сердце. Недалеко от них Марси Коннер прислонилась к «железной деве», поглаживая ее обнаженные плечи. В другой комнате Джереми Якс и владелец театра «Лукас» Майкл Хью держали бокалы, в которых искрился желтый ликер.

— В новом тысячелетии, — произнес Джереми, — я положу в постель проститутку-девственницу.

— Я, — смеялся Майкл, — обману китайскую мафию.

— Я стану компаньоном Менса.

Майкл выпалил:

— Я уничтожу все мятные леденцы!

Еще в одном закутке сидели мужчина с помятым лицом и женщина с волосами до талии. Они держались за руки, и, увидев Джеймса, мужчина пригласил его составить им компанию.

Джеймс бродил по «Минотавру», заблудившись, но не теряя надежды. Во многих комнатах были только стены, и тогда слышался шум, доносящийся со стороны Форума, центра лабиринта. Итак, Джеймс бесцельно бродил, вслушиваясь в разговоры, рассматривая незнакомок на высоких каблуках, пока не добрался до комнаты, в которой не было никого, кроме мужчины, сидящего на полу и играющего на гитаре. Это была комната с кухней на потолке.

«Придумай что-нибудь, поскольку, — пел гитарист, — жить без тебя я не могу».

Джеймс вгляделся в сумрак. Он узнал голос.

— Ты Джон, — произнес он, — ты Благопристойный Джон.

Певец закончил песню. Джеймс видел только зубы и подбородок. Он никогда не заговаривал с этим человеком, но тут он осмелел.

— Как называется эта песня? — спросил Джеймс.

— «Не могу больше ждать», — ответили зубы.

— Я ее уже слышал. Я слышал твои песни в поездах.

— Знаю, — мужчина сидел неподвижно. — Я тебя знаю.

Джеймс посмотрел на потолок, на застывшие стулья наверху.

— Как ты сюда попал? Патрик тебя пригласил?

— Это не то, что ты хотел бы спросить, — отрезали зубы.

У Джеймса перехватило дыхание.

— Ты хочешь узнать, что делать, — пояснил Благопристойный Джон.

Джеймс огляделся, уверился, что они одни.

— С чем?

Благопристойный Джон улыбнулся.

Джеймс подошел поближе. Раньше он не осмеливался заглянуть гитаристу в лицо, но сегодня правила не действовали, он чувствовал себя крестьянином, пришедшим к пифии.

— Это она? — прошептал Джеймс. — Это о ней и обо мне ты… поешь песни?

В отдалении слышались переборы гитаристок из «Больших грязнуль». Затем взрыв и тишина. Джеймс обернулся к двери. Звуки доносились со стороны Форума. Слышались крики и топот ног.

— Что случилось? — громко спросил Джеймс.

— Сходи посмотри, — посоветовал Благопристойный Джон.

Джеймс похлопал себя по карманам. Он направился к двери, остановился и оглянулся. Благопристойный Джон приложил палец к губам, указывая в сторону Форума.

— Иди посмотри, — повторил он.

К тому времени как Джеймс добрался до Форума, скинхеды наводнили танцпол. Их было более сотни: дети с кольцами в носу, девушки с выщипанными бровями, парни возраста Джеймса с татуировками и бритыми черепами и ботинками на толстой подошве. Полпачки стоял рядом со сценой, радостно улыбаясь. Дверь пожарного выхода была распахнута, и оттуда продолжали прибывать любители рэгги. Кеттл, Файф и Ханна кричали и приветствовали новоприбывших, а вот Ева Баумгартен нахмурилась. У нее была клаустрофобия. Фрида и «Большие грязнули» в нерешительности стояли на сцене, инструменты они отложили в сторону. Патрик Ригг перегнулся через барную стойку, ругаясь с владельцем «Минотавра». Патрик указывал на нежданных панков. Владелец только пожимал плечами и всплескивал руками. Патрик пнул стойку и разбил стекло вдребезги. Тем временем Полпачки заперся в кабинке диджея и закрутил пластинку. На танцполе образовалась куча мала. Сара Вольф, которая умела танцевать только танго, быстро ретировалась. Джеймс стоял на краю толчеи, наблюдая за рукопашной схваткой. Было одиннадцать тридцать.

— Они штурмуют Бастилию, — произнес Дуглас Керчек, подойдя к Джеймсу.

Джеймс кивнул, а потом похолодел. В двадцати футах от него, в юбке, коричневых кожаных сапогах и белой ковбойской рубашке с блестками была Ралли. Она подпрыгивала и смеялась в самой толчее, и по тому, как она толкала мужчин вокруг и как они пихали ее, Джеймс догадался, что ее принесло нежданным приливом скинхедов. Это огорчило Джеймса, теперь Ралли казалась чуждой и недосягаемой. Через несколько секунд Ралли заметила Джеймса. Она закричала, продираясь сквозь толпу и почти задушила его в объятиях.

— Ты здесь! — прокричала она.

Джеймс отстранился, но руку не отпустил. От Ралли пахло амаретто, но пьяна она не была.

— Я-я здесь, — признался Джеймс.

— С Новым годом! — перевела дыхание Ралли. — Потанцуй со мной.

— Хмм. Я, хмм, не думаю…

— Ты танцуешь со мной. — Ралли впихнула Джеймса в беснующуюся толпу. Она вырвалась и, смеясь, наблюдала, как он пробирается среди тел, выталкивала обратно, когда он приближался к ней. Джеймс бился как мог, стараясь перенять настрой парней и девушек вокруг, стремясь остаться рядом с Ралли. Музыка играла в бешеном ритме до полуночи, когда внезапно ее прервала приятная мелодия. Будто сговорившись, скинхеды поклонились друг другу, как дебютанты или галантные кавалеры, и встали в пары. Ралли нашла Джеймса, сделала реверанс и взяла его за руки.

— Ух ты! — вырвалось у Джеймса.

— Это Долли Партон, — объяснила Ралли. — «Вот ты и вернулся». Чур я веду.

Джеймс путался в ногах, краснел. Музыка была чудесной. Блестки Ралли были уродливы.

«Это сумасшествие!» — думал Джеймс.

— Полпачки всегда ставит ее в полночь по пятницам, — сказала Ралли. — Это традиция «Минотавра».

Джеймс следовал за Ралли. Они вальсировали. Кругом были нары, мужчина с мужчиной, мужчина и женщина, две женщины — все они элегантно кружились. Неуклюжие движения исчезли. Некоторые были одни. На них была драная кожа и много пирсинга, но они подмигивали Джеймсу как новому собрату.

— Это невероятно, — прошептал Джеймс.

Ралли прислонилась к Джеймсу щекой. Она направляла его в танце.

— Это традиция, — ответила Ралли.

Джеймс танцевал. Он не спрашивал Ралли, где она была, не спрашивал о Патрике. Он танцевал и вдыхал аромат ее волос. Ему было приятно прижиматься к ее щеке. Симметричные выросты за ее ушами были так близко.

— Я все время думаю о тебе, — прошептал Джеймс.

— Уже полночь, — произнесла Ралли. — С Новым годом!

— Ты слышала? Я-я все время думаю о тебе.

Ралли наклонилась к Джеймсу, встретилась с ним взглядом.

— Тогда поцелуй меня, глупый. Песня почти закончилась.

Джеймс так и сделал. Отклонившись назад, он поцеловал Ралли. Это был хороший поцелуй — не блестящий, но хороший, — с прикосновением языков и сильным ударом передних зубов. Когда танец закончился, Джеймс стоял, красный от смущения, ожидая приговора.

— Ты… тоже думала обо мне? — спросил он.

Ралли взяла Джеймса за руку.

— Я хочу есть, — заявила она, — пойдем, съедим что-нибудь.

Ралли подтолкнула Джеймса в сторону пожарного выхода. Он смотрел на ее ковбойский наряд, на юбку, обтягивающую бедра. Однажды он видел ее обнаженной, но этот костюм был сексуальнее.

— Подожди, — настаивал Джеймс. — Так ты думала?

— Пойдем, пойдем. — Ралли вытолкнула Джеймса в дверь. — Нам нужно поесть.

Они шли по аллее, засыпанной снегом, и над головой у них мерцало звездное небо. Джеймс вспомнил о плаще, который остался в «Минотавре». Дверь за ними захлопнулась.

— Господи, — произнес он, — здесь холодно.

— Я умираю от голода, — пожаловалась Ралли.

Они стояли и смотрели друг на друга. От тел поднимался пар.

— Готова поспорить, что ты любишь пепперони, — сказала Ралли.

— Я без ума от тебя, — признался Джеймс.

Ралли переступила с ноги на ногу, скрестила руки.

— Ты меня даже не знаешь.

«Я сказал это, — подумал Джеймс. — Я стою здесь. И я сказал это».

— Я люблю пепперони, — произнес он.

Ралли обняла его и поцеловала во второй раз.

Иногда все происходит именно так. Город приложил к этому руку, позволил двум людям влюбиться так, как Ралли и Джеймс. Они сходили за пиццей, а потом остановили такси, чтобы прокатиться по острову. В честь Нового года водитель предложил им ЛСД, но они отказались. Они уселись на заднее сиденье, счастливые, потому что были вместе, нежно целовались и почти не разговаривали. В три часа утра они были в квартире Ралли в Сохо, медленно готовясь полностью познать друг друга. Они ласкали, дразнили, улыбались, приближаясь к развязке. Они наслаждались и довели друг друга до оргазма. Ралли спела Джеймсу песню из своего детства. На рассвете они стояли у окна, завернутые в одеяла, наблюдая за восходом солнца.

Последовала изумительная неделя, когда Джеймс и Ралли почти не разлучались. Джеймс взял отпуск на неделю, а Ралли отложила свои дела. Они сражались в постели до полудня. Потом садились на поезд и ехали на Кони-айленд, где гуляли по хрустящему под ногами песку. Джеймс пригласил Ралли во «Флэт Майклз», где она не была, а она познакомила его с восхитительными гамбургерами в бистро на углу. Они держались за руки на «Анжелике», посмотрели две пьесы, экспериментировали с дамским бельем, спали до десяти. Они были влюблены, и после полуночи в четверг, в их шестую ночь, Джеймс сел на пол в ванной Ралли, шепча о своем счастье. Ралли спала, и Джеймс провел в ванной с выключенным светом около получаса. Он скучал по Отису, скучал по той части себя, которая беспристрастно оценивала его переживания, но в нем появилось что-то новое, неотвратимое. Запах кожи Ралли наполнял его легкие, а ее голос он готов был слушать бесконечно. Моррис, Миннесота, Анамария и его собственная непримечательная жизнь исчезли в мгновение ока, и остались только руки, бедра и грудь Ралли. Когда они гуляли по Сохо, держась за руки, Джеймс вглядывался в глаза прохожих, пытаясь понять, правда ли они с Ралли осязаемы или счастье сделало их невидимыми. Они спорили только о том, какие фильмы смотреть, по каким улицам гулять и куда они поедут путешествовать.

— Новая Зеландия, — произнес Джеймс.

Ралли целовала его икры. Они лежали в кровати обнаженные.

— Остров Скай, — сказала она.

— Серенгети.

Ралли села между его ног. Она целовала его бедра.

— Остров Скай.

Джеймс откинулся назад, закрыл глаза.

— Токио, — прошептал он.

— Хмм. Ты все еще настроен спорить со мной?

— Нет, — выдохнул Джеймс.

Они не появлялись в квартире Джеймса целую неделю. Джеймс пробирался туда, чтобы переодеться, но старался делать это днем, когда Патрик был на работе. Джеймс не очень боялся встречи с соседом, но ни он, ни Ралли не хотели иметь с ним дело. Они не знали, как он отнесется к их отношениям, но обсуждать это с кем бы то ни было, особенно с Патриком, не хотелось. Поэтому они не знали и не интересовались, чем кончился «дебош». Они знали, что Уолтер и Генри стали приятелями, и надеялись, что Николь Боннер выйдет замуж за Дугласа Керчека. Они наслаждались друг другом. К радости Ралли, Патрик не имел ни малейшего представления, где она живет. Она всегда приезжала к нему, и никогда — наоборот. Таким образом, оказалось, что Ралли и Джеймс предоставлены самим себе. Манхэттен — целый мир, в котором неделя оборачивается медовым месяцем.

Они катались на коньках в Рокфеллер-центре. Посетили музей Клойстерс, постояли перед гобеленом, где первый раз встретились. Они обсуждали снег, смертную казнь, но больше всего они говорили друг о друге. Джеймс заметил, что все время говорит Ралли о том, как она выглядит, будто не доверял зеркалам вокруг.

— Ты прекрасна, — говорил он.

— Нет, — протестовала Ралли.

Джеймс поцеловал ее за ухом.

— Ты прекрасна.

В отместку Ралли назвала Джеймса тигром.

— Кто я?

Они опять оказались в постели Ралли. Был субботний вечер. Ралли села на кровати, потянулась и достала с полки книгу.

— Это мое любимое стихотворение, — объяснила она, — «Разоблачение десяти часов» Уоллеса Стивенса. Послушай. «Дома населены белыми ночными рубашками…»

— Ложись. — Джеймс потянул ее за локоть.

— Нет, слушай. «Дома населены белыми ночными рубашками. Нет ни одной зеленой, пурпурно-зеленой, желто-зеленой или желтой с синей каймой…»

— Ты не носишь ночную рубашку, — поддразнил Джеймс.

Ралли толкнула его.

— Слушай, милый. Пожалуйста. Мне так хочется.

— Хорошо.

— «…или желтой с синей каймой. На них нет кружевных шнурков и нанизанных бусин. Люди не спят, подобно обезьянам или моллюскам. Только старый моряк напился, и заснул в сапогах, и ловит тигров во сне». Вот.

Ралли отложила книгу и прижалась к Джеймсу.

Джеймс перевернулся на спину, положил руки за голову.

— Итак, я тигр, — произнес он.

— А я пьяница. Моряк. — Ралли поцеловала Джеймса в шею.

Они лежали на одной подушке и смотрели друг на друга.

— Я привыкла считать своим тигром Патрика, — прошептала Ралли.

— О. — Джеймс похолодел.

— Не сходи с ума, дорогой. Я тебе это рассказываю, чтобы ты понял, что именно поэтому я позволяла делать с собой такие нелепые вещи. Связать и оставить привязанной к кровати. Я думала, он исключительный.

— О-о-о!

— Я больше так не считаю. — Она обняла его. — Это ты. Ты единственный.

Джеймс закрыл глаза. Ему хотелось сразиться с Патриком Риггом, пробежаться по Верраццано, остаться в этой кровати навсегда. Он вспомнил об Отисе.

— Так вот каким ты хочешь меня видеть? — спросил он. — Нелепым?

Ралли поцеловала его.

— Нет, милый.

Джеймс взглянул на нее. Ему хотелось рассказать ей об Отисе, но внутренний голос подсказал ему подождать. Приберечь для особого случая.

В субботнюю ночь на второй неделе после Нового года Патрик Ригг вошел в квартиру. Он сдерживался целую неделю, не обращая внимания на отсутствие Джеймса. Он знал, что Джеймс у Ралли. В «Минотавре» они танцевали, окруженные толпой панков, а потом исчезли.

Патрик пытался занять себя работой, заполнить вечера другими женщинами. Он затащил Криспин и Кеттл в постель, и они вытворяли такое, о чем другие мужчины только могли мечтать. Но в его сердце все эти семь дней росла черная, навязчивая мысль: Ралли выбрала Джеймса. Ралли выбрала Джеймса. Ралли Мак-Вильямс, его самая сексуальная, самая упрямая и самовлюбленная женщина, бросилась к этому тихоне Джеймсу.

«Ну и что? — думал Патрик, меряя шагами квартиру. — У тебя много женщин. Отпусти эту сучку».

Но он не мог. Его душа была хрупким карточным домиком, а картами были женщины, каждой было отведено свое место. Он тратил все свои деньги на женщин, ласкал их, управлял ими. Это все, что у него было. У него умерли мать и брат, воспоминания о которых преследовали Патрика каждый день. Его приятели из Манхэттена появлялись только на вечеринках. Поэтому Патрик полагался на своих женщин, на их тела и общество, так же как Джеймс полагался на Отис. Исчезновение таких, как Фрида, которые располагались где-то с краю, не раздражало Патрика, а вот то, что он позволил другому мужчине увести Ралли, женщину-карту, лежавшую в основании домика, выводило его из себя. Казалось, что все рушится, теряет свою целостность, и страхи, вселенское одиночество, с которыми у Патрика было заключено перемирие, вырываются и нападают. Кроме того, Ралли была единственной женщиной, которая выполняла все его невысказанные, невозможные желания. Стоя перед зеркалом, лежа связанной на кровати, она влюблялась в себя — была очарована собственным телом и душой — и поэтому она становилась бесконечно нужной Патрику.

«Я создал ее, — мрачно подумал Патрик. — Я сделал ее той, какая она сейчас. И никакой бухгалтер с сонными глазами не заберет ее».

Патрик схватил плащ. Скрипя зубами, он выбежал из Примптона, он не мог унять дрожь в ногах, злобу в сердце и выбросить из головы воспоминания о голом животе Ралли.

«Это сумасшествие», — пронеслось у него в голове. Он прошел по Бродвею, свернул в ворота над подземкой на Семьдесят второй улице. Под ним, в воротах слышались голоса, доносились звуки гитары, сновали тени.

«Это бред», — опять подумал Патрик. Его ярость засела в мозгу, единственным способом избавиться от нее был пистолет — оружие, лежащее в нагрудном кармане.

«Всегда есть шанс все изменить», — доносился голос снизу.

Патрик остановился и прислушался. В воротах стояла высокая темная фигура с гитарой.

— Это мне? — прокричал Патрик. Он топнул ногой.

«Я ошибался, — пел мужчина, — ты уже чужая».

Патрик продолжал топать, вглядываясь в темноту.

— Ты обо мне поешь?

Фигура скрылась в темноте.

Патрик не останавливался. Он направлялся на юг, к Уолл-стрит, к церкви Святого Бенедикта. В этом приходе он каждый вечер слушал проповедь. Церковь находилась на другом конце острова, но у Патрика было исступленное, нервное состояние. Он целенаправленно двигался вперед, не смотря по сторонам. Пар изо рта вырывался, напоминая злых духов, и люди на тротуаре, завидев его свирепый взгляд, отходили в сторону.

«Мне нужен священник, — думал Патрик. — Ралли выбрала Джеймса, а мне нужен святой отец».

Патрик не был набожным. Он не ходил причащаться. Единственное, что сдерживало его, кроме женщин, был голос отца Мерчанта. Томас Мерчант, пастор церкви Святого Бенедикта, читал проповеди, затрагивавшие сердце Патрика, они напоминали удар в челюсть, после которого искры сыпятся из глаз. Сегодня Патрик ощущал, что ему нужен такой удар. Он понимал, что иначе он достанет пистолет, нажмет курок, и в Нью-Йорке станет на одного человека меньше.

Итак, Патрик направлялся в сторону Уоллстрит. Через два часа он вошел в церковь Святого Бенедикта. Он нашел священника в исповедальне, проскользнул на место для исповедующихся. Один, в темноте, он начал говорить.

В ЧЕРНОМ

Томас Мерчант родился с добрым, чистым сердцем. Он не был красивым, красноречивым и мускулистым. Свое детство он провел на западе Ирландии, в прибрежном городке Спиддал. Его отец строил лодки, а мать была просто матерью. Оба родителя умерли от странной, опасной кожной болезни, когда мальчику было семь лет. Его отослали в Нью-Йорк, в Гарлем, на воспитание трем тетушкам: Мейбл, Маргарет и Мери Джуд Мерчант. Сестры-тройняшки, каждая ростом по шесть футов, были сказочными феями для детей Гарлема. С рождения и до смерти у них были черные, как вороново крыло, длинные волосы и одинаковые, пронзительные зеленые глаза. Они не седели, не выходили замуж и никогда не работали. Они жили на пустующем участке земли, ранее занятом под мебельный склад. Тетушки были богаты. Ходили слухи, что в 1959 году они приплыли из Голуэя с двумя мешками золотых монет. Говорили, что они спрятали мешки в складском помещении, а Мейбл Мерчант, самая рассудительная из сестер, родившаяся на две минуты раньше, распоряжалась деньгами. Склад находился на Сто двадцать пятой улице, главной артерии Гарлема, но даже самые отчаянные воры держались от него подальше, опасаясь волшебниц Мерчант.

В этот уголок Манхэттена и попал Томас Мерчант, простой мальчик из рыболовецкой семьи с океанского берега. После смерти родителей Томас не произносил ни слова целый год. Он сидел в сводчатых комнатах склада, рассматривая сломанные ткацкие станки, пианино и шкафы — деревянных чудищ прошлого века, заброшенных в темноту и покрывшихся паутиной. Он вдыхал пыльный воздух и наслаждался его привкусом. На верхнем этаже склада жили его тетушки. Там были теплые, радостные комнаты, чистые и полные солнечного света. В этих комнатах сестры опекали Томаса каждый вечер. Они кормили его горячей тушеной бараниной и мыли его волосы. Они читали ему рассказы и пели колыбельные на ночь. Но они никогда не донимали Томаса вопросами о его молчании: весь день он был предоставлен самому себе, бродил везде и рассматривал все, что хотел. Сестры были ирландками и уважали траур во всех его проявлениях. Они знали, как можно покалечить характер ребенка, если его постоянно донимать и изводить. Поэтому они и не отдали Томаса в школу. В тот день, когда мистер Гаммер, социальный работник, оформлявший приезд Томаса в Америку, отважился посетить мебельный склад, он был встречен тремя сестрами в дверях. Женщины были готовы к обороне.

— Добрый день, — начал мистер Гаммер, — могу я увидеть Томаса?

— Нет, — отрезала Мери Джуд. Она была самой строгой из сестер и не любила мужчин.

— Хорошо… — Галстук мистера Гаммера напоминал дохлую рыбу. — Чем он занимается?

— Он ищет свою душу, — произнесла Мейбл.

— И немного играет на пианино, — улыбнулась Маргарет Мерчант. Маргарет была самой дружелюбной, она во всем находила положительные стороны.

— Он сам научился, — с гордостью добавила Маргарет.

— Пианино, — мистер Гаммер одобрительно кивнул, записал что-то в своем блокноте. — А Томас общается с соседскими ребятами?

— До свидания, — произнесла Мери Джуд.

Томас наблюдал беседу из потайного места за шотландскими буфетами. Здесь же он прятался, когда Джек Ланс, сын мясника, привозил баранину и бифштексы, завернутые в белую бумагу, или когда Бренда Мак-Маннус, чернокожая девочка пятнадцати лет, по воскресеньям приносила «Нью-Йорк таймс». Томас видел, как Джек передает пакет с бараниной в руки тетушки Мейбл, цена была небрежно написана на бумаге. Он восхищался манерой Бренды зачесывать волосы, тем, как она придерживала стопку газет запястьем и боком, болтая с тетушкой Маргарет. Как только Томас сосредотачивался на этих повседневных ритуалах, все другое исчезало. Он забывал о желтых прыщах, покрывавших руки матери, духоту и тесноту лайнера, совершавшего трансатлантический перелет. Томас пришел к выводу, что если погрузиться в настоящий момент, довериться ему и спрятать прошлое за черной бархатной занавеской в голове, то одиночество исчезает и наступает покой.

Тетушки заметили его внимательный, сосредоточенный взгляд. Когда Томаса не было рядом, они обсуждали его.

— Он будет изобретателем, — предсказывала Маргарет.

Мери Джуд фыркнула.

— Он выбьет ад из людей, вот чем он займется.

— Он станет священником, — подтвердила Мейбл.

В восемь лет Томас начал понемногу разговаривать. Он пошел в школу, играл в баскетбол, переживал переходный возраст, поступил в Колумбийский университет. Он встречался с девушками, одна из которых, Джослин Рич, завладела его сердцем, когда ему было девятнадцать. Справляться с такими испытаниями ему помогала удивительная способность — везде: на холмистом побережье у Спиддала, в сводчатых комнатах склада — отключаться от всего, кроме конкретного собеседника или компании. Из-за этой особенности Томас воспринимал мир или печальным, или недостойным внимания. Уже в молодости он осознал, что мало кто может вынести его испытующий взгляд. Природа была первой в этом списке: на деревья, траву, Гудзон можно было смотреть бесконечно: и он провел много счастливых часов, сидя в парке Риверсайд, наблюдая за ветерком, вдыхая аромат цветов, ощущая холод снега. С животными было сложнее. Животные, кроме разве что рабски преданной собаки, были пугливы как белки и не подпускали к себе Томаса. Да и люди ничем не отличались от животных. В старших классах Томас садился на скамью во время баскетбольного матча, восхищаясь игроками, прыгавшими и носившимися по площадке, их руками и ногами, гладкими, как шестерни мощной машины. К ужасу Томаса, из-за этой привычки тренер Лаверти однажды осторожно поинтересовался, не является ли он скрытым гомосексуалистом. Или когда Томас впервые снял с Джослин лифчик, он так долго и сосредоточенно смотрел на ее грудь, что девушка в смущении натянула на себя одеяло.

— Давай, — сказала она, — начнем. Возьми меня.

Ее слова испугали Томаса. Рядом с ним находилось нечто чудесное по имени Джослин, и ему хотелось продлить это мгновение.

— Я смотрю на тебя, — прошептал он.

Джослин нахмурилась.

— Не надо.

Томас попытался стянуть с нее одеяло, но она только еще выше натянула его.

— Дай мне посмотреть на тебя, — настаивал Томас.

Джослин закатила глаза.

— Это грудь, Томас. Просто мешки с жиром и молочные железы.

Томас почувствовал себя так, как будто получил пощечину.

— Я всего лишь девушка, — грубо отрезала Джослин, — а не предмет для обожания.

— Я не поклоняюсь тебе, — сказал Томас, — я смотрю на тебя.

— Хорошо, перестань.

Томас попытался улыбнуться.

— Ты вкусно пахнешь, — произнес он, — чем-то… теплым.

— Томас, — вздохнула Джослин, — мы займемся сексом, или как?

Для Томаса это было слишком просто. Не то чтобы каждая женщина хотела его, но ему казалось, что люди слишком торопятся быть оцененными, востребованными и узнанными. Студенты спорят о Платоне и Альфреде Хичкоке, как будто, прочитав пару книг и посмотрев фильм, они духовно сроднились с этими людьми. Томас не стыдился своей привычки и не считал ее претенциозной. Ему казалось, что он принадлежит к неведомой расе с другой планеты, где существа сидят и смотрят друг другу в глаза, иногда веками, прежде чем вымолвить хоть слово.

В первый год обучения в Колумбийском университете Томас посещал занятия, где преподаватель просил студентов сосредоточиться друг на друге. Они работали в парах, садились по-турецки напротив друг друга и смотрели друг другу в глаза по пять минут. Разговаривать и отводить взгляд запрещалось. Партнершей Томаса была Эльветта Вандермеер, студентка-старшекурсница, недавно получившая роль Джульетты в студенческой постановке. Пару раз они обедали вместе. У Эльветты была черная челка и темно-синие глаза, и Томас сразу заметил в них гордость, удовольствие от того, что она похожа на трагичную, великолепную Джульетту. Прошла минута, другие пары начали хихикать, а пронзительный взгляд Томаса увидел Джульетту в глазах Эльветты и проник туда, где скрывалась ее тайная сущность.

Эльветта судорожно вздохнула.

— Что? — нервно спросила она. — Томас, что?

Томас не произнес ни слова, он смотрел не моргая. Он внезапно растворился в молодой женщине, сидящей перед ним, в голубой вселенной ее страхов, в безбрежности ее сердца. Все померкло, и Томас смотрел внутрь Эльветты, в истории, созданные его или ее воображением, легенды, где Эльветта была привязана к скале, предназначенная в жертву морскому чудовищу, пасторали, где они оба были обнажены и Эльветта лежала у Томаса на коленях, а он гладил ее волосы.

— Прекрати, — шипела Эльветта. Она не хотела проигрывать, поэтому не отводила глаз. — Перестань, Томас!

Томас увидел другой образ: Эльветта держит мужчину за горло.

Эльветта дала Томасу пощечину.

— Перестань!

Томас заморгал, приходя в себя. Он снова был в классе, сидел на жесткой деревянной сцене, его щека горела. Под злобным взглядом Эльветты он потер щеку.

— Зачем ты это сделала? — спросил Томас.

Подбежал учитель.

— Да, почему?

Эльветта покраснела. Все собрались вокруг.

— Томас был… груб, — выдавила она. Эльветта встала и вышла из класса, с Томасом она больше не разговаривала.

Томас был поражен. Он еще больше удивился, когда узнал, что Эльветта отказалась от роли на следующий день после происшествия.

— Почему люди меня боятся? — спрашивал Томас тетушек. Во время учебы он жил на мебельном складе. Дом был в десяти кварталах от университета.

— Потому, что ты ничего не боишься, — объяснила Мери Джуд.

Томас часто думал об этом. Он пил с тетушками кофе, играл в карточную игру, которую они называли «перемычка», единственную игру, правила которой были им известны. Стоял февраль, и ветки деревьев за окном обледенели. Томасу было двадцать. Мейбл курила трубку.

— Я не герой, — пробормотал Томас.

— Я не утверждала, что ты герой. — Мери Джуд перевернула карту. — Я сказала, что ты ничего не боишься.

— И ты чудесно играешь на пианино, — добавила Маргарет.

Сестры одновременно кивнули. Они редко соглашались с чем бы то ни было, за исключением Томаса и особенностей его характера. Каждый вечер, возвращаясь домой и без сил падая на диван, Томас изнемогал от того объема информации, который преподносил ему Манхэттен: люди, здания, мусор, еда. Если объект его наблюдения был мирным, целостным, как дерево или любопытный ребенок, то Томас черпал в нем силы. Но чаще он чувствовал, что его силы утекают, высасываемые чудовищными обитателями Манхэттена. Он ощущал скоротечность и жадность в граффити и в деревянных потолках винных погребков. В клубах он смотрел на женщин в тонких черных платьях, мечтая пасть жертвой их чувственности и очарования, но вместо этого видел печальные, разбитые сердца. Однажды на вечеринке, пожимая руку молодому человеку, Томас кончиками пальцев ощутил, что парень побьет свою девушку этим вечером.

У Томаса было мало друзей, так как он не умел шутить о женщинах, спорте и катастрофах. Требовался массаж тетушки Мейбл — у нее были очень сильные руки — несколько чашек кофе с бренди и партия в «перемычку», чтобы Томас выразил в словах ту правду, которая обрушилась на него за день.

— Я видел женщину в парке, — однажды сказал Томас.

Сестры Мерчант переглянулись.

Маргарет нежно погладила его руку.

— Что она делала, Томас?

— Она сидела на скамье. — Томас взглянул на карты, выложив одну на стол. — Она плакала, закрыв лицо ладонями. Плакала и плакала.

Мери Джуд убрала карту, которую положил Томас. Положила свою.

— Перемычка, — произнесла она.

— Охота, — прошептала Мейбл.

— Эта женщина истекала кровью, — произнес Томас.

Маргарет подлила ему еще кофе.

— И долго ты на нее смотрел? — поинтересовалась Маргарет.

— Долго.

Мери Джуд убрала волосы назад, заколов их, и посмотрела на племянника, любопытство снедало ее.

— Это твоя возлюбленная, Томас?

— Мери, — оборвала ее Маргарет, — не мешай ему.

Томас смотрел в пол.

— Она сама себя поранила. Она рыдала.

Мери Джуд нахмурилась. Ей хотелось отвлечь племянника от сострадания. Ей хотелось, чтобы он увлекался виски, девушками и веселыми компаниями.

— Забудь эту женщину, — проворчала Мери Джуд.

Томас горько усмехнулся.

— Я не могу, — ответил он.

Два года спустя Томас уехал учиться в семинарию в Пенсильвании. Он был крещен католиком, и хотя тетушки никогда не водили его в церковь, жизнь на мебельном складе научила его созерцательности. Он долго и пристально вглядывался в мир — в стулья, людей, небо — через потолок склада, но его разум требовал большего. Томас, как мог, объяснил это своему духовнику и наставнику, отцу Ризу, сидя в его кабинете.

— Ты хочешь сказать, — произнес отец Риз, — что узрел Христа в сути вещей?

Томас покачал головой.

— Я имел в виду, что Господь — единственное, что заставляет думать о себе постоянно.

— В твоих словах звучит гордыня, — сказал священник.

Томас пожал плечами. Ему было двадцать три.

Отец Риз, дородный мужчина и заядлый игрок в гольф, откинулся в кресле. Когда он поднимал брови, его лоб прогибался.

— Как насчет женщин? — поинтересовался отец Риз. — Можешь не думать о них?

Томас взглянул в глаза священника. Ему показалось, что там он увидел обжорство, любовь к мясу и сладострастие.

— Я был влюблен, — вздохнул Томас, — я был с женщиной.

Священник улыбнулся.

— И что?

— Они не имеют понятия о своей красоте, которая заставляет меня трепетать. — Томас почесал прыщ на шее. От священника пахло сигарами.

— Это правда, — изрек отец Риз.

— Никто не осознает до конца собственную красоту, — продолжал Томас.

«Простофиля, — решил священник. — Сопливый мальчишка».

— И кто же будет учить нас осознавать нашу красоту? Уж не ты ли, надев облачение?

Томас глубоко заглянул в душу сидевшего перед ним человека. За дальними ударами по мячу жарким по-лондонски, Томас увидел в глазах священника зависть.

— Нет, — ответил Томас, — я не герой. Я просто вижу вещи.

— Видишь вещи, — у отца Риза были большие ноги. Теперь он перебирал пальцами в своих огромных ботинках. — Ты слышал строку из Библии: никто не может узреть лица Господа и остаться в живых?

Томас опять вздохнул. Он терпеть не мог семантику. И вообще, у него бывали периоды, когда он просто ненавидел разговоры.

— Я не пытаюсь разглядеть лицо Бога, — тихо сказал Томас, — я пытаюсь понять его замысел.

Отец Риз свирепо оглядел Томаса.

«Удачи тебе, сопляк», — подумал он.

Томас окончил семинарию в двадцать шесть. Он получил степень магистра богословия и служил в церковном приходе в Бруклине. Когда ему исполнилось тридцать два, он стал единственным священником церкви Святого Бенедикта на Уоллстрит. Это была темная, угрюмая церковь с красным ковром, устилавшим центральный проход, и белыми свечами. Священники обычно ворчали при упоминании церкви Святого Бенедикта, но Томасу место пришлось по душе. Ему нравилась тишина, каменные стены, и редкие посещения церковного начальства. Соседи по Уолл-стрит были заняты зарабатыванием денег и управлением миром, поэтому Томасу достались лишь стареющие ирландки, сжимающие в руках четки. Это вполне устраивало Томаса. Он был мистиком, а не миссионером, и предпочитал тихое, монашеское послушание и созерцание божественного горячей полемике. Каждый день в церкви Святого Бенедикта был похож на тихое, торжественное Рождество, и Томас в ежедневной пятичасовой мессе проповедовал о мудрости и красоте, а не об абортах и политике. Во время проповеди Томас смотрел поверх голов своих прихожан на белые свечи, мерцавшие в другой части церкви. Свечи были хорошими слушателями, и если их горело достаточное количество, они распространяли легкий, приятный аромат ладана. Томас заметил, что если пристально смотреть на фитиль, то с его губ срываются добрые слова.

Три тетушки Томаса раз или два в неделю на подземке добирались из Гарлема, чтобы послушать наставления племянника и хитро подмигнуть ему с церковной скамьи. Каждое воскресенье Томас приезжал к ним на ужин, а на неделе в небольшой кухоньке в подвале своего дома он готовил обеды для первых пятидесяти человек, заглянувших с улицы. Из бездомных больше всего ему нравилась немая женщина по имени Эстер. Ей было далеко за пятьдесят, и у нее отсутствовал передний зуб. Она была худой, опрятной и улыбчивой. В волосы она вплетала грязную розовую ленту. Эстер не пропускала ни одной проповеди и каждый вечер тщательно жевала бутерброд с ветчиной.

Так текла жизнь Томаса Мерчанта. Прошло пятнадцать лет мирной службы в церкви Святого Бенедикта — в чтении, молитвах, кормлении голодных и улыбках Эстер. Иногда он крестил детей и произносил последнее слово на похоронах, но чаще Томас смотрел на свечи, проповедовал и был тихо, безоговорочно счастлив.

Все изменилось, когда Томасу исполнилось сорок семь. Это началось в один холодный сентябрьский понедельник. Томас начал проповедь — притчу о виноградарях — когда заметил человека, стоящего за свечами.

По крайней мере, ему казалось, что это человек. За свечами было темно, и Томас разглядел только сгорбленные плечи и выдающийся подбородок того, кто казался высоким мужчиной в черном плаще. Мужчина стоял неподвижно, как охотник или телохранитель, казалось, он увлечен проповедью. Томас почувствовал какой-то острый масляный запах, но тогда не придал этому значения. Как только проповедь окончилась, дверь скрипнула и незнакомец вышел.

На следующий день после ланча Томас сидел за кухонным столом и созерцал перечницу и солонку. Открытая Библия лежала перед ним. Томас всегда сидел здесь, сочиняя проповедь. Но сегодня он никак не мог сосредоточиться. Вчерашний мужчина, незнакомец в черном, стоял перед его внутренним взором, далекий, но различимый. Томас гадал, что могло ему понадобиться, почему он ушел, не дождавшись главной церемонии. Может, он был бездомный и голодный. Возможно, он был искавший утешения игрок на бирже, от которого отвернулась фортуна. А может, думал Томас, просто любитель архитектуры, восхищенный росписью сводов церкви. Наконец Томас выкинул незнакомца из головы и сосредоточился на Библии.

Незнакомец появился и на этот раз. Он пробрался в церковь перед проповедью и встал в тени. Томас замолчал, разглядывая мужчину. Незнакомец был ростом более шести футов и по-прежнему одет в черный плащ. По телосложению и по тому, как он быстро проскользнул в дверь, Томас определил, что мужчине около тридцати. Самое неприятное, что с незнакомцем в церковь, казалось, проник едкий, горелый запах, перебивающий аромат свечей. За свою жизнь Томас научился проникать в суть вещей: он мог точно предсказать погоду и во время посещений своей паствы в больницах с первого взгляда определял, сколько часов еще отпущено больному. Но сейчас, стоя за алтарем, Томас впервые был так поражен запахом, аурой другого человека. Зловоние явно исходило от незнакомца.

— И-и Христос прибудет с вами везде, — заикался Томас, пытаясь сосредоточиться на проповеди, — он облегчит любые ваши страдания…

Томас опять остановился, пытаясь дышать ртом. Запах был стойкий, горький, насыщенный, не похожий на запах мусора, навоза или немытого тела, — запах вымоченного в кислоте дерева, из которого сделали факел и запалили, и теперь он отравлял воздух. Томас взглянул на прихожан. Эстер сидела на первой скамье и улыбалась. Эстер, пришло Томасу в голову, затыкает нос при запахе тунца или сгоревшего хлеба. Казалось, она ничего не чувствует, и, взглянув в лица людей, Томас убедился, что они тоже спокойны и умиротворенны.

Томас был потрясен. Он с трудом закончил проповедь, и незнакомец исчез. Когда двери церкви закрылись, Томас глубоко вдохнул и закашлялся.

Со своей скамьи Эстер заворчала и, нахмурившись, посмотрела на священника. Она ощутила его беспокойство.

Томас пару раз глубоко вдохнул. Горькое зловоние исчезло. Осталось только благоухание свечей.

— Я в порядке, — священник вытер лоб, прокашлялся. — Все хорошо.

Это повторялось ежедневно. Человек в черном и его ужасный запах появлялись перед службой и исчезали после проповеди. Мужчина стоял в тени, и Томас через некоторое время понял, что прихожане не обращают на незнакомца внимания. Несмотря на зловоние, верующие на скамьях ни разу не повернулись, чтобы определить его источник. После нескольких посещений странного прихожанина Томас как бы невзначай, поинтересовался у Эстер и тетушек, не ощущают ли они чего-нибудь странного в воздухе.

— Ну, вы понимаете, — расспрашивал он, — что-нибудь горящего? Будто сломался кондиционер?

Женщины отрицательно покачали головой, но Мейбл Мерчант очень внимательно посмотрела на племянника. У нее был острый нюх на интриги и тайные заговоры. Каждый год на Пасху Томас находил среди пожертвований чистую золотую монету. Объяснения не требовалось: он знал, что это тетушка Мейбл принесла часть своего сокровища. И теперь он понял, что Мейбл учуяла нечто таинственное, но когда он собрался рассказать, тетушка тихо кивнула и отошла. Томасу хотелось довериться Мейбл, но он был сильно напуган. Как человек может распространять такой противный, сильный запах, который чувствует только священник? Почему он появляется только перед службой и на проповеди Томаса, а затем снова исчезает?

Все это Томас обдумывал, сидя на кухне и глядя на перечницу с солонкой. Он начал подозревать, что демон поселился в церкви. «А может, это ангел, — надеялся Томас. — Может, это Гавриил или Михаил, и пахнут они мерзко только для смертных?» Кем бы ни был прихожанин в черном, Томас не сомневался в одном — это был необыкновенный человек. Он знал с помощью посланного ему дара сочувствия, ставшего почти материальным, что посетитель в беде и обладает огромной энергией. Хотя мужчина в черном стоял в тени, а Томас произносил проповедь, священник чувствовал, как силы покидают его, высасываемые незнакомцем. Томас надеялся, что его слова помогут прихожанам, освежат их чувства и наполнят сердца чуткостью и добротой. Теперь для отца Мерчанта столкновение с человеком в черном походило на схватку со смертью. Казалось, мужчина слушал Томаса с какой-то жадностью, склонив голову, жаждая истины. Томас начал всерьез беспокоиться о судьбе произнесенных слов, они испарялись и впитывались легкими незнакомца, который уносил их из церкви Святого Бенедикта. Каждый вечер, когда мужчина уходил, Томас в изнеможении опускался на алтарь. Его глаза закрывались, пот стекал по лбу. Пальцы дрожали на потире.

— Ты не болен? — волновалась Маргарет Мерчант.

— Тебя тошнит? — спрашивала Мери Джуд.

Эстер издавала нечленораздельные звуки, цепляясь за руку Томаса.

Маргарет коснулась щеки племянника.

— Что с тобой происходит?

Томас хранил молчание. Чувствовал он себя отвратительно. Теперь он стал готовить проповеди, ни на миг не забывая о мужчине в черном. Его речи стали суровыми, громогласными, апокалиптичными, голос незнакомца слышался в них, будто десятилетия осторожности и внимания были только подготовкой к решающей битве.

— Это не поклонение Господу, — проповедовал Томас, — все равны перед ним. — Священник всматривался в одинокую, неясную фигуру. — Если Бог наполнил вашу жизнь радостью или показал свою темную сторону, это не имеет отношения к вашим поступкам. Святой Павел велит нам молиться, чтобы не стать орудием злодеяний. Но если мы сроднимся со злом, поймем его, то это не помешает нам осудить его. Жить с ним.

Когда Томас говорил в такой манере, его прихожане начинали нервно ерзать на скамьях. Эстер накручивала розовую ленту на палец, а несколько постоянных прихожан перестали посещать проповеди. Похоже, никому не нравилось слушать о зле, но Томас ничего не мог с собой поделать. Запах мужчины в черном был непреодолимым и чудовищным, хотя на нем был дорогой костюм и с личной гигиеной явно не было проблем. «Это запах зла», — думал Томас. Когда он стоял перед алтарем и обращался к фигуре за свечами, его коленки дрожали под облачением. Томас понимал, что запах шел от циничной, терзаемой души незнакомца. Под дорогим пальто и привлекательной внешностью скрывался монстр, жестокий, ненавидящий и завистливый, с извращенными сексуальными пристрастиями. Возможно, мужчина и не подозревал о собственном зловонии, но оно было. Томас мог поспорить, что он носил пистолет.

— Мы беспокоимся о тебе, — говорили тройняшки Мерчант. Они пригласили Томаса на воскресную баранину и партию в «перемычку», но ел он без аппетита, а играл плохо.

— Ты похудел, Томас, — заметила Маргарет.

— Да, — проворчала Мери Джуд, — и твои проповеди становятся истеричными.

Мейбл подняла руку. Сестры умолкли.

— Томас, — начала Мейбл, — в чем дело?

Томас смотрел в окно на октябрьскую луну.

— Есть кое-кто, кому нужна моя помощь.

— Кто? — хором спросили сестры.

Томас покачал головой.

— Я должен справится сам. Я единственный, кто может… заговорить с ним.

Мери Джуд стукнула по столу.

— Кто он, черт побери?

Томас встретился взглядом с тетушкой Мейбл.

— Он, — прошептал Томас.

Схватка состоялась несколько месяцев спустя, зимним субботним вечером. Томас находился в уединенной комнатке в дальнем конце церкви, слушая исповеди. В исповедальне он сидел на табуретке, через решетку внимая признаниям в грехах коленопреклоненных прихожан. Было начало января нового тысячелетия, и бесплотные голоса через решетку обдумывали, в чем следует покаяться и какое наказание на них наложат. Томас обычно слушал исповедь с закрытыми глазами. Он наслаждался запахом дуба и темнотой, но был смущен интимностью исповедальни. Томасу часто казалось, что человек за перегородкой абсолютно обнажен, как в примерочной какого-нибудь дорогого магазина или в одиночной камере тюрьмы. Томас слышал каждый вздох, каждый всхлип так отчетливо, что начинал чувствовать себя неудобно, будто подглядывал. Его сильнейший дар, его зрение было отнято, поэтому Томас ориентировался в темноте оставшимися несовершенными чувствами. Итак, даже несмотря на чудесный вечер, Томас был не в духе. Внезапно безумный страх пронзил Томаса, когда он услышал скрип открывающейся в исповедальню двери. Ужас сковал священника, кожа покрылась мурашками — через решетку ощущался знакомый, отравляющий запах.

— Вы знаете, кто это? — спросил низкий голос.

Томас содрогнулся, перекрестился и прижал к носу платок.

— Да.

— Откуда вы знаете?

Томас был в смятении. Ему казалось, что между ним и фигурой в черном был заключен негласный договор. Пакт о том, что, чего бы ни хотело существо от Томаса, оно ограничится посещением проповедей.

— Просто знаю, — произнес Томас.

Незнакомец злобно фыркнул.

— Вы, наверно, гадаете, почему я пришел к вам только сейчас? Спустя столько дней?

У Томаса стало тяжело на сердце. Он ясно ощутил, что скамьи за исповедальней пусты. Было девять часов, и время исповеди вышло. Но даже речи не могло быть о том, чтобы выпроводить страшное создание. Томас задержал дыхание, открыл глаза в темноту, отделявшую его от незнакомца.

— Да, — признался Томас, — я удивлен.

Послышался шорох, потом все смолкло. Незнакомец сел.

— Я пришел сказать, — произнес голос, — что человеческая жизнь — абсурд.

— Я знаю, — ответил Томас.

Невидимый посетитель засмеялся.

— Я сомневаюсь, что вам это известно. Как бы там ни было, человеческая жизнь — пустяк, и я собираюсь прервать одну из этих жизней.

Томас не отнимал платка от лица.

— Ты собираешься покончить с человеческой жизнью?

— Да.

— Собственной?

— Нет, — незнакомец зевнул. — Я собираюсь убить другого человека.

Томас сконцентрировался, как спортсмен перед решающим выступлением. Не обращая внимания на зловоние, он начал молиться за себя и за незнакомца.

— Иисус Христос, помоги нам, — молился Томас.

— Продолжай, — попросил священник.

— Этого человека зовут Джеймс Бранч, — сказал незнакомец, — он мой сосед. Я собираюсь его пристрелить.

— Почему?

В тишине Томас физически ощутил презрительную усмешку мужчины.

— Причин не существует, отец. Есть только абсурд. Люди умирают. Это все.

— Боюсь, это хорошее оправдание для человека, планирующего убийство.

— Идите к черту, отец!

Томас молчал, он ждал. Он думал о тех вещах в жизни, на которые он смотрел и изумлялся. Он вспоминал живот Джослин Рич, увядшие цветы, руки нищих.

— Да что вы можете вообще знать об абсурде, отец?

— Думаю, немного.

— Верно. А вот я знаю об этом много. Очень много.

Томас старался ни о чем не думать. Он уводил свои мысли от подозрений, что незнакомый человек вооружен.

— Моего брата убили в детстве, отец. Это случилось в парке развлечений. Мужчина в костюме мультяшного героя убил его. Гигантская рыбка Гуппи.

Томас ждал. Влажное, прогорклое зловоние просачивалось прямо через решетку, наполняя исповедальню, как отхожее место.

— Можете не стесняться и смеяться, отец. Я знаю, что это забавно.

— Мне не хочется смеяться. Мне жаль твоего брата.

— Да, ясное дело, жаль.

Томас начал вслушиваться в голос незнакомца. Это был молодой, но влиятельный человек, циничный мужчина, которому нужно было выговориться.

— Расскажи мне о Джеймсе Бранче, — попросил Томас.

— Я уже сказал, чего мне хочется, — огрызнулся прихожанин.

— Хорошо.

Потянулись минуты. Темнота была преддверием ада.

— Я расскажу тебе о моих женщинах.

— Хорошо.

— У меня их много. Что-то вроде гарема. Я богат и вожу этих женщин на ужин, они приходят ко мне домой и раздеваются, затем я их связываю, и они делают то, что я скажу.

— Это необычно.

— Помолчите, отец Мерчант.

Томас был удивлен, услышав свое имя. Происходящее напоминало оглашение приговора в суде.

— Эти женщины, — продолжал молодой человек. Он был отвратителен. — Эти женщины помогают мне… Они немного облегчают боль внутри. Иногда.

Томас думал о мужчинах и женщинах Манхэттена. Они ходили в рестораны, ожидали свой заказ, безучастно ехали в лифтах, целовались в парке Баттери или ругались в постели. Внезапно Томаса осенило, он нашел ключ к сердцу молодого человека. Он понял.

— Этот Джеймс, — предположил Томас, — этот Джеймс Бранч. Он увел одну из твоих женщин. Полюбил ее.

Фигура за решеткой молчала.

— Она полюбила его, — продолжал Томас, — а она твоя фаворитка.

Томас слышал тяжелое дыхание мужчины.

— Нет смысла иметь любимых людей, отец. Бог забирает их.

— Не всегда. А даже если забирает, то ведь он только одалживает их нам.

— Замолчи, священник, — незнакомец ерзал в своей клетке, — не пытайся быть умнее меня. Кругом абсурд, и ты это знаешь.

Томас опять закрыл глаза.

— Тогда зачем ты пришел? — осторожно спросил он.

Посетитель молчал минуту.

— Ты прав насчет девчонки, — наконец признал он.

Перед глазами Томаса возникла черная атласная простыня. Посреди нее лежала обнаженная девушка с волосами цвета меда.

— Так зачем убивать друга? — спросил Томас.

— Я не говорил, что он мой друг. Он сосед.

— Даже так.

— Я не допущу… Он пытается…

Зловоние усилилось. Томасу впервые пришло в голову, что должен существовать сверхъестественный аромат, благоухание, рождающееся тогда, когда одна душа пытается побороть другую.

— Почему твой сосед не может любить эту женщину? — спросил священник. — Ты сказал, у тебя гарем. Его недостаточно?

— В моей жизни, — прошипел пришелец, — нет ничего достаточного.

Томас дышал только ртом. Он склонился вперед, лицом к решетке, его глаза были закрыты.

— Ты носишь оружие?

— Да.

— Поэтому ты никогда не причащался?

— Да.

— Ты считаешь, что твои поступки и мысли настолько ужасны, что Господь тебя не простит?

Незнакомец скрипнул зубами.

— Да, — выдавил он.

Томас вытер пот со лба. Его голова раскалывалась от бремени чужой жизни. Его прошлое, воспитание тетушек, ясность собственного сердца внезапно остались позади. Наступил переломный момент. Осталось невыясненным только одно.

— Послушай, — сказал священник, — ты не можешь убить живое человеческое существо. Это против божьих законов, и тебе это известно, иначе ты бы не пришел. Но есть еще кое-что, чего ты не знаешь.

— Что?

— Бог простил тебя.

Незнакомец втянул воздух, обдумывая сказанное.

— Откуда ты знаешь? Откуда, черт возьми, тебе это известно?

— Потому что Господь наградил тебя даром. Запахом.

— Запахом?

— Не смейся, — предупредил Томас, — я серьезно. Каждый вечер, когда ты появлялся в дверях, церковь наполнялась запахом чего-то горелого. Запах горький и отвратительный. Никто не ощущал его, кроме меня. Это не свечи или что-то еще. Это ты.

Темнота не шевелилась.

— Ты сумасшедший, — прошептал незнакомец.

Томас кивнул, соглашаясь с тем, что это прозвучало нелепо. Но страх перед Господом — залог мудрости, решил он, и настало время изгнать бесов из этого парня.

— Я чувствую тебя, — тихо произнес Томас, — это отвратительно. Почти невыносимо.

— Ты священник, — молодой человек поднялся. В первый раз в его голосе послышались нотки паники. — Ты чокнутый, чертов священник!

Томас встал. Он столкнулся с тем, чего не мог видеть. Он открыл глаза.

— Ты должен быть благодарен. Запах — это дар, предупреждающий знак. Бог дал тебе его, потому что любит тебя, но Он знает, что ты можешь поддаться искушению использовать пистолет.

— Заткнись! — Молодой человек был в бешенстве. Он дергал дверь своей кабинки.

— Теперь, когда ты знаешь о запахе, — сказал Томас, — ты не причинишь никому боль.

Оба мужчины вышли из исповедальни. Фигура в черном стремительно удалялась в сторону выхода.

— Ты думаешь, что ты обречен и безнадежен, — крикнул ему вслед священник. — Но ты ошибаешься.

— Идите к черту! — прорычал молодой человек. Он ощупью нашел выход на Уолл-стрит и исчез.

Томас Мерчант вдохнул свежий воздух. Он поспешил в домик священника, чтобы забрать телефон и верхнюю одежду. Не было ни раскаяния, ни отпущения грехов, Томас застегивал свою куртку. После стольких лет он был готов выйти из своего уединения, заточения ума, готовый к решительным действиям, чтобы преследовать на улицах города ужасное создание в черном костюме.

ЗЕЛЕНЫЙ ШАР

Джеймс Бранч нервничал. Была вторая суббота января, и он обедал с Ралли Мак-Вильямс, своей новой возлюбленной, во «Флэт Майклз». Они сидели за столиком в углу, ели цыпленка в чесночном и розмариновом соусах и каком-то вине. После еды подали кофе. Им прислуживал невысокий официант по имени Хуан. Он был очарован их идиллией и всячески угождал им.

Джеймс нервничал по двум причинам. Он хотел рассказать Ралли о своей странной, тайной привычке разговаривать с лифтом в Примптоне. Еще он собирался подарить ей опаловые серьги, которые появились у него уже давно, а сейчас лежали в кармане.

— Что? — переспросила Ралли. Джеймс и Ралли были одеты в голубые джинсы, и под столом нога Ралли касалась ступни Джеймса.

— Ничего, — отозвался Джеймс.

Через три столика от них сидела компания скинхедов. Они ели кальмаров. Джеймс знал их завсегдатаев «Флэт Майклз», а Ралли помнила по ночному клубу «Минотавр». Влюбленные и панки лишь кивнули друг другу. И у тех, и у других вечер складывался замечательно. Им был никто не нужен.

— Слушай, — сказала Ралли, — ты наверняка думаешь о чем-то классном. Что это?

Джеймс потягивал свой кофе.

— Ничего, — солгал он.

Глядя на Ралли, Джеймс думал о том, что счастлив. Возбужденный любовью или кофеином, его мозг ощущал прекрасное, запрещенное удовольствие. Некоторые рвут маргаритки, думал Джеймс. Другие едут в Уэльс, пробуют кокаин или строят туалеты для больных и бедных. В кармане Джеймс нащупал опалы. Они достались ему при странных обстоятельствах, и сейчас, глядя на голубую жилку на шее Ралли, он понял, что эти драгоценности откроют ему дорогу в удивительное место, запрятанное так далеко, что попасть туда можно, только если лечь в темноте с женщиной и, закрыв глаза, предаться созерцанию разноцветных бликов под веками.

— Ну расскажи, — просила Ралли.

— Расскажу, — пообещал Джеймс.

На улице было прохладно. Джеймс глубоко вдохнул, взял Ралли за руку и взглянул на диск луны на небе. Они прошли пешком пару кварталов, а потом сели в подземку и поехали в Примптон. Джеймсу не терпелось поведать Ралли о лифте фирмы «Отис» и подарить сережки, но вначале нужно было уладить вопрос с Патриком Риггом, бывшим парнем Ралли. Джеймсу не терпелось покончить со всеми недоговоренностями в отношениях с Патриком и официально объявить об их с Ралли отношениях. Итак, обещая рассказать обо всем позже, он попросил Ралли пешком преодолеть семь пролетов до его этажа. Джеймс держал Ралли за руку, пропуская вперед в дверях. Его сердце бешено стучало. Патрика дома не оказалось.

— Еще только десять, — сказала Ралли. — Он, видимо, в «Дюранигане» с женщиной.

— В «Дюранигане»?

— Он всегда туда нас приводит. Их. — Ралли сжала руку Джеймса. — Я хотела сказать — их.

Джеймс отвел глаза.

Ралли зашептала ему на ушко.

— Я люблю тебя, — выдохнула она. — Помнишь?

Джеймс кивнул. Ралли поцеловала его в висок.

— Хорошо, — вымолвила она. — Будем ждать?

Джеймс покосился на спальню Патрика и пожал плечами.

— Он всегда к одиннадцати возвращается. Остался час.

Джеймс и Ралли ждали. Они уселись на диван и попытались смотреть телевизор, но Джеймс не мог сконцентрироваться. Он не снял обувь, Ралли стала нервничать и тоже не смогла сосредоточиться. В конце концов Джеймс выключил телевизор, и они сидели в тишине, взявшись за руки. От нечего делать Джеймс прослушал автоответчик. Там были сообщения от друзей и одно от незнакомого человека:

«Добрый вечер. Меня зовут отец Томас Мерчант. Я священник. Сейчас суббота, двадцать один тридцать. У меня срочное сообщение для Джеймса Бранча».

Джеймс вскочил.

— Отец? — не поняла Ралли.

— Ш-ш-ш, — зашикал Джеймс.

«…ваш номер у оператора. Слушайте. Немедленно покиньте квартиру. Ваш сосед, мой прихожанин, только что ушел от меня, и… он очень возбужден. Если он направляется домой, то вы в опасности. Он упоминал ваше имя. Он вооружен».

— О боже! — прошептала Ралли.

«…идите в приход Святого Бенедикта на Уоллстрит. Жду вас в любое время. Надо встретиться немедленно. Вашему другу нужна помощь. Я могу…»

Автоответчик запищал. Голос священника оборвался.

— Патрик католик? — удивилась Ралли.

Джеймс встал и взял Ралли за руку.

— Пойдем отсюда.

Они накинули плащи и выбежали в коридор. Они направились к лестничной площадке, но вдруг Ралли удивленно вскрикнула. В нескольких шагах от них, загородив проход, стоял Патрик Ригг.

— Эй, вы двое! — окликнул он.

Он высился перед ними в черном костюме, уперев руки в бока. Казалось, он находился там уже давно, в нем чувствовалась решительность, как у спортсмена перед стартом. На полпути между любовниками и Патриком была закрытая дверь лифта фирмы «Отис».

— П-привет! — отозвался Джеймс.

Ралли отступила на шаг назад, за спину Джеймса.

— Давно не виделись, — сказал Патрик, — с Нового года.

Джеймс слышал дыхание своего соседа. Оно было учащенным и тяжелым.

Патрик прочистил горло.

— Надеюсь, у тебя все хорошо.

— Мы влюблены, — выпалила Ралли, — мы… пришли сказать тебе.

Патрик выпрямился.

— Ты слышал, Бранч? Ралли говорит, что ты влюблен.

— Я хорошо ее слышал, — прошептал Джеймс.

— Хорошо. — Патрик сжал челюсти. — Люди постоянно влюбляются и расстаются. Мне так кажется.

— Я хочу сказать, Патрик, — в голосе Ралли слышались металлические нотки, — мы больше не можем встречаться. Я теперь с Джеймсом.

— Никаких обид, — вставил Джеймс, — мы… ну, ты понимаешь. Хмм. Мы хотели тебе рассказать, чтобы расставить все точки над «и».

— У нас своя жизнь, Патрик, — сказала Ралли.

Патрик вздохнул. Медленно, будто следуя инструкции, он вынул из кармана пистолет и направил его на Джеймса.

— О боже! — воскликнула Ралли.

В коридоре кроме них никого не было. Джеймс заслонил собой Ралли.

— Стой на месте, Бранч. — Патрик целился в Джеймса.

— О господи, — только и могла сказать Ралли.

Джеймс чувствовал себя опустошенным. Никогда еще на него не направляли дуло пистолета, он взирал на него с ужасом и уважением. Пальцы Патрика с такой силой сжимали парабеллум, что суставы можно было принять за выступы на рукоятке. Джеймсу вспомнились слова школьного учителя физкультуры, который любил повторять: «Человеческое тело — это машина».

— Патрик, — произнес Джеймс, — послушай…

— Может, ты все-таки перестанешь рыпаться? — огрызнулся Патрик.

Джеймс потер руки. Он вспомнил об опалах в кармане, о том, что они для него значили. Он смотрел на пистолет.

— Патрик, — тихо сказал он, — у тебя… хм. У тебя много девушек. И все они тебя обожают.

Патрик закрыл глаза, затем медленно, с трудом открыл их.

— Ралли. Ты не подойдешь на минутку?

Ралли плакала. Ее ногти, короткие и острые, впились в руку Джеймса.

— Никуда я не пойду, псих, — всхлипывала она.

Джеймс отступил на два шага, отталкивая Ралли назад.

— Стой! — приказал Патрик. — Не двигайся. Джеймс остановился.

— Она расстроена, — объяснил он, — хмм, ты не псих.

Подбородок Патрика дрожал.

— Джеймс, — сказал Патрик, — я никогда не рассказывал тебе о моем младшем брате?

— Нет, Патрик.

— Хорошо, я расскажу. Его звали Фрэнсис. Он был убит в парке развлечений.

— Патрик, мне очень жаль…

Патрик нахмурился. Он не двигался с места.

— Патрик, пожалуйста, — умоляла Ралли.

— Разве не весело, Бранч? Разве не забавно, что Фрэнсиса убили в парке развлечений?

Джеймс вспомнил, что где-то читал о том, что люди, которых застрелили, пачкали штаны перед смертью.

— В этом нет ничего смешного, Патрик, — сказал он.

— Нет, это смешно. Это длинная история, но если прочтешь об этом в газетах, то обхохочешься.

— Хорошо, — согласился Джеймс.

— Что значит «хорошо»? В этом нет ничего хорошего. — Патрик снял пистолет с предохранителя.

— На помощь! — закричала Ралли. — Помогите!

— Заткнись, — прорычал Патрик, — заткнись и иди ко мне. Немедленно!

Ралли заплакала. Она уткнулась лицом в плечо Джеймса.

— Пусть она подойдет, черт возьми.

Глаза Джеймса сверкнули.

— Нет, — прошипел он.

Дверь лифта открылась. Оттуда вышел священник. Он посмотрел сначала на Патрика, а потом на Джеймса и Ралли, стоявших слева от него.

— Ох, — вырвалось у Джеймса.

Глаза Патрика широко раскрылись. Он отступил назад.

— Отец Мерчант?

На священнике была красная дешевая куртка с серой оторочкой на капюшоне, из тех, которые носили дети в семидесятых, катаясь на санках. Под курткой виднелись черная рубашка, тугой белый воротник сутаны.

— Убери пистолет, — потребовал священник. Он откинул капюшон и встал между Джеймсом и Патриком.

— Вы за мной следили? — поинтересовался Патрик.

— Я нашел адрес твоего соседа, — ответил Томас, — а швейцар дал номер квартиры. Убери пистолет.

— Я Джеймс, — раздался голос за спиной у священника, — Джеймс Бранч. Тот, кому вы звонили.

— Я Ралли.

Священник промолчал. Он смотрел на Патрика, концентрируя всю силу разума и самообладание на своем отчаявшемся прихожанине. Если бы Джеймс и Ралли могли видеть лицо священника, они поразились бы взгляду светлых голубых глаз и выражению отвращения, исказившему черты Томаса.

— Отдай мне пистолет, — вымолвил Томас Мерчант, — оставь их в покое.

Рука Патрика, сжимавшая пистолет, дрогнула, но он не сводил прицела со священника, стоявшего в нескольких шагах от него.

— Она должна быть со мной, — произнес Патрик.

— Глупости. Никто не должен никого принуждать, — священник расстегнул куртку, теперь был виден белый воротник. — А сейчас отдай мне оружие. Нет нужды наставлять его на близких тебе людей.

Глаза Патрика наполнились слезами.

— Мне плевать на них.

— Хмм. Отдай пистолет, — священник протянул руку.

— Не смейте со мной разговаривать в таком тоне. — Патрик судорожно сжал парабеллум. — Никто так со мной не разговаривает.

— Святой отец, — подал голос Джеймс.

— Отдай пистолет, — настаивал священник.

Свободной левой рукой Патрик погладил ствол оружия.

— Он мой, — заикаясь, пробормотал он.

Священник топнул ногой.

— Дай его сюда! Прекрати эту комедию.

— Не могу, — громко сказал Патрик.

— Можешь, — приказал священник, сделав шаг вперед.

— Нет. Я не могу. Не могу. — Пистолет задрожал в руках Патрика.

Кровь отлила от лица Томаса Мерчанта. Он вглядывался в жалкого человека, стоящего перед ним в дорогом черном костюме, с трясущимися руками, и выглядевшего потерянным и напуганным. Указательный палец Патрика подрагивал на спусковом крючке, и священник с ужасом ощутил, как ощущал в рыданиях исповедующихся, в напыщенных заголовках газет во время войны, в глубоком таинстве Библии, что время слов закончилось. Курок был взведен, негодяй мог выстрелить в любую секунду в молодых людей, стоявших за спиной Томаса. Ради них священник сделал то, что первое пришло ему в голову, чтобы направить всю злость Патрика на себя. Он насмешливо улыбнулся прямо в лицо вооруженному человеку.

— Ты дурак, — сказал он.

— Прекратите, — умолял Патрик.

— Святой отец, — предупредил Джеймс.

Мужчина в нелепой красной куртке насильно заставил себя рассмеяться.

— Бог мой, мальчишка, — презрительно скривился он, — ты хоть представляешь, как ты смешон?

Казалось, пистолет выстрелил сам. Ралли закричала, Патрик в недоумении отскочил в сторону, увидев кровь, стекавшую по виску священника. Томас Мерчант упал как подкошенный.

— Господи, — кричала Ралли. — Боже мой, ты застрелил его!

— Патрик, — прошептал Джеймс.

Они уставились на упавшего, истекающего кровью человека.

Патрик, пошатываясь, приблизился. В его глазах стоял страх.

— О боже!

— Ты застрелил его! — вопила Ралли. — Ты убил его!

Патрик рухнул на колени. Он протянул левую руку и коснулся ботинка священника, но тут же отдернул руку, будто обжегшись. Голова Томаса Мерчанта лежала на полу, волосы были мокрыми от крови.

— Бог мой. — Патрик задыхался. Он весь дрожал. Правую руку, все еще сжимавшую пистолет, он поднес к виску.

— Нет, — вырвалось у Джеймса. Он перегнулся через тело священника, но Патрик уже выстрелил.

Сестры в больнице Святого Луки быстро привыкли к Джеймсу. Возможно, они чувствовали особый аромат влюбленности, окружавший Джеймса, хотя он приходил всегда один. Сестры каждый раз приветливо улыбались молодому человеку с сонными глазами, проводившему у кровати Патрика Ригга дни напролет.

Священника удалось спасти. Пуля прошла по внутренней стороне черепа, слегка задев мозг. Если бы Джеймса и Ралли не оказалось поблизости и некому было бы перевязать голову и вызвать «скорую», то он, скорее всего, скончался бы от потери крови. Но уже на следующий день после ранения отец Мерчант смог подняться с кровати и довольно бодро передвигаться. Ему не разрешалось покидать больницу, но он появлялся тут и там, навещая больных и умирающих. На его голове красовалась толстая повязка. Единственным последствием ранения стало то, что его глаза слезились, и врачи предупреждали, что это неизлечимо. Они полагали, что пуля задела лицевые нервы. Таким образом, Томас Мерчант, всегда отличавшийся завидной остротой зрения, должен был провести всю оставшуюся жизнь с платком в руках, чтобы не позволить миру скрыться за пеленою слез.

Патрик был парализован и впал в кому. Паралич сковал всю правую часть тела, от глаза до ступни. Пуля, предназначенная им для себя, повредила лобную долю. Пулю успешно удалили, и шансы Патрика оценивались как удовлетворительные. Врачи надеялись, что паралич со временем пройдет.

Джеймс взял двухнедельный отпуск в «Харроу Ист» и ухаживал за своим соседом. Напуганная происшедшим, Ралли не хотела находиться рядом с Патриком и ждала вестей от возлюбленного в Сохо. Джеймс звонил из больницы Святого Луки, шепча в трубку свои мысли насчет планов на будущее.

— Мы попробуем спамони[9], — говорил он, — в Палермо.

Ралли возражала. Ей не нравилось спамони.

— Бутерброды с угрем, — предлагал Джеймс, — в Шанхае.

— Почему ты не отходишь от него? — удивлялась Ралли. — Он же хотел нас убить.

— Я его сосед, — отвечал Джеймс, — у него больше никого нет. У него где-то есть отец, но я не знаю, как с ним связаться.

— Он застрелил священника.

— Священник в полном порядке.

— Скажи, что любишь меня.

— Люблю.

Ралли казалась расстроенной.

— Кто мой тигр?

— Я.

Ралли замолчала.

— Это правда? — Казалось, она была напугана. — Я имею в виду, не важно, что случилось с Патриком, мы с тобой… ничего не изменилось?

— Скажи, что любишь меня.

Ралли любила.

Джеймс провел с Патриком две недели, иногда оставаясь на ночь, — тогда сестры расстилали ему койку в холле, напротив палаты Патрика. Это было запрещено, но Джеймс им нравился, и они не хотели его выгонять.

День ото дня Патрик все больше худел. Джеймс видел, как сестры его моют, разминают его левую руку и ногу. Джеймс пытался не двигаться хотя бы десять минут, представляя, что ощущает парализованный. Они размышляли о том, могут ли люди, находящиеся в коме, думать или молиться. Он ел безвкусные бутерброды и думал о Ралли. Однажды, заглянув в медицинскую карту Патрика, он узнал, что тот потерял двадцать фунтов. Джеймс решил поговорить с врачом о прогнозах по поводу состояния Патрика. Врач, низенький таитянин, ничего хорошего ему не сказал. Джеймс позвонил Ралли.

— Приезжай, пожалуйста, — произнес он, — пожалуйста, приезжай вечером. Мне нужно поговорить с тобой.

Ралли приехала. Они встретились в кафе на нижнем этаже, к Патрику она заходить не хотела. Они сидели за белым пластмассовым столом и пили сок.

— Патрик быстро теряет в весе, — выдавил Джеймс. Под глазами у него были темные круги от постоянного недосыпания.

Ралли слегка кивнула. Она нарядилась специально для Джеймса, чтобы напомнить ему о своем существовании. На ней было черное платье и туфли на каблуках.

— Ты плохо выглядишь, — сказала она.

— Мне кажется, он умирает, — отозвался Джеймс.

Ралли вздохнула.

— Это все, о чем ты хотел со мной поговорить?

Джеймс оглядел кафе. За соседним столиком сидели четыре обритых наголо мальчика, а рядом с водопроводным краном стояло инвалидное кресло, в котором скорчился мужчина. На столике, забытый всеми, лежал зеленый воздушный шар. Он перемещался над поверхностью столика под действием ветра или магии.

— Все умирают, — вымолвил Джеймс.

Под столом рука Ралли коснулась его колена.

— Джеймс, милый, что с тобой?

В этот момент Джеймс решился.

— Я хочу кое в чем признаться, — сказал он, — это важно.

— Хорошо.

— Я расскажу…

— Ладно.

Джеймс смотрел на детей, больных раком. Он знал, что где-то в их телах, в крови затаилась ненасытная, невидимая сила. Он ощущал, что Ралли ждет от него признания в преступлении, в чем-то извращенном и серьезном. Дети играли в карты, и Джеймс почему-то понял, что они были братьями и, в общем, вполне довольны своей судьбой. Шар, поднявшийся в воздух то ли под действием воздушных потоков, то ли по собственной воле, медленно парил над детьми, подобно разведывательному зонду. Ралли крепко сжала его руку.

— Я разговариваю с лифтом, — вымолвил Джеймс.

— Что ты сказал?

— Я разговариваю с лифтом фирмы «Отис» в моем доме. Каждую ночь на протяжении часа. Я закрываюсь в лифте и останавливаю его между этажами. Я сижу, скрестив ноги, раскачиваюсь взад-вперед и рассказываю лифту обо всем на свете.

— Ты… — Ралли склонилась ближе, — что ты делаешь?

Джеймс посмотрел на нее. На ее лице отражалось недоумение и любопытство. Он улыбнулся, пожал плечами и поцеловал Ралли.

Джеймс хотел бы, чтобы она всегда была такой стойкой и в то же время хрупкой. Он вынул опаловые сережки из кармана и вложил в ладонь Ралли.

— И еще, — произнес он, — это тебе.

Ралли взглянула на подарок. Она вскрикнула от радости. Все сомнения, все вопросы Джеймсу подождут.

— О, дорогой, — лепетала она.

Еще трое суток провел Джеймс, дежуря у палаты Патрика. Он вслух читал ему свои любимые книги, но разговоров с врачом стал избегать. Джеймс старался не замечать, как его сосед превращается в обтянутый кожей скелет. Каждую ночь, засыпая на отведенной ему койке, он был готов к тому, что, проснувшись, найдет Патрика мертвым.

На третью ночь Джеймс проснулся в два часа ночи и приподнялся на койке. В коридоре было темно и тихо. Его разбудило настойчивое монотонное пение, доносившееся до него сквозь сон. Когда он заглянул в палату Патрика, ему показалось, что над его соседом склонились три белые фигуры. Они положили руки на голову и ноги Патрика, и Джеймс догадался, что пели именно они. Одна фигура напоминала швейцара Сендера. Во второй Джеймс узнал Томаса Мерчанта. А третий незнакомец был седой, лица его Джеймс не видел, но мог поклясться, что это был Джон Касл, незнакомец из подземелья, подаривший ему драгоценные опалы. Когда мужчина взглянул в сторону Джеймса, тот ощутил непреодолимую усталость и провалился в сон.

Наутро его разбудила зеленоглазая сестра.

— Ваш друг, — сказала она, — пришел в сознание.

Зевая, все еще ошеломленный, Джеймс приблизился к Патрику. Томас Мерчант тоже был в палате, он стоял у кровати. Его лицо было спокойно, а из глаз неудержимо текли слезы. Сестра вышла.

Глаза Патрика были открыты, но бессмысленны. Он был уже не такой бледный, как прошлым вечером.

— Эй, Патрик. — Джеймс присел на край кровати.

Глаза Патрика пытались сфокусироваться на Джеймсе.

— Джеймс, — тихо произнес он.

— Твой правый глаз открылся, — объяснил Джеймс, — он видит.

Патрик кивнул. С невероятным усилием он согнул правую ногу.

Джеймс уставился на согнутое колено. Он слегка коснулся его.

— Ты вылечился?

Патрик разогнул ногу.

— Не совсем, — проскрипел он.

— У вашего друга все еще парализованы правая рука и четыре пальца на ноге, — пояснил Томас Мерчант.

— Они тоже заработают, Патрик, — ободрил Джеймс.

— Нет, сын мой, — голос священника звучал твердо, — они останутся парализованными.

Джеймс обернулся к священнослужителю. Он вглядывался в его лицо, в слезы, вызванные неведомыми чувствами.

— Откуда вы знаете? — спросил Джеймс.

— Это не важно, — произнес священник.

— Бранч. Джеймс.

Джеймс повернулся к койке. Повязка на голове Патрика была вдвое толще, чем у священника. Джеймс беспокоился, заметил ли Патрик свою худобу. Еще его интересовало, отпустят ли Патрика домой.

— Да, Патрик, — отозвался Джеймс.

Патрик закашлялся. Его глаза были воспалены от инфекции или печали.

— Рад, что ты здесь, — прошептал Патрик.

Джеймс погладил его по ноге.

— Мне очень жаль, Джеймс.

Джеймс был поставлен в тупик. Он сел, снова погладил ногу Патрика. Из коридора доносились утренние звуки: ездили тележки, застилались простыни, словно Патрик был не в больнице, а в дорогой, респектабельной гостинице. Он думал о том, проснулась ли Ралли, о Долли Партон, об обритых мальчиках, игравших в карты. Он раскачивался на стуле.

— Я… виноват перед вами обоими, — прошептал Патрик. — Мне жаль.

Джеймс вздохнул.

— Как ты смотришь на то, чтобы не болтать, а лежать и выздоравливать?

Патрик посмотрел на себя. Он не сводил глаз со своей безвольной правой руки. Он закрыл глаза и тихо засмеялся.

— Я классно вздрючил себя! Так ведь, Бранч?

Джеймс взглянул на священника. Он ждал от него нужных слов утешения, слов, которых он не знал. Но отец Мерчант предоставил инициативу Джеймсу.

— Патрик… — начал Джеймс. — Я… хмм. Может, тебе стоит помолчать? Просто отдыхать и выздоравливать.

— Я не хочу молчать, — прокаркал Патрик, — я только что вышел из комы.

— Знаю, — сказал Джеймс.

— Сколько… ну, ты знаешь. Как долго я был в отключке?

— Две недели, — ответил священник.

— Две недели, — подтвердил Джеймс.

Патрик вытянул левую, здоровую руку и сжал большой палец Джеймса. Ему потребовалось для этого много времени.

— Знаешь, на что это похоже? — лицо Патрика исказилось. Он казался испуганным. — Знаешь, каково это — так долго молчать? Внутри все понимать, но молчать?

Джеймс кивнул в знак согласия. Патрик все еще держал его руку.

— Знаю, — вымолвил Джеймс.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Игра в шашки (англ.).

2

Немецкий художник-экспрессионист.

3

Род коктейля.

4

1 м 70 см.

5

Термин, используемый в психологии, по значению близок к слову «интуиция». Образован от древнего названия Цейлона (Серендип), принцы которого обладали способностью обнаруживать нечто ценное случайно, во время поисков чего-либо совершенно другого.

6

Искательница сексуальных приключений из фантастического фильма «Барбарелла» (реж. Р. Варни, 1968). В роли Барбареллы снялась Джейн Фонда.

7

Прекрасный эльфийский город из романа Толкина «Властелин Колец».

8

Старинное орудие пыток.

9

Мороженое с орехами и фруктами.

Content

Дэвид Шиклер
Американский поцелуй

ДОННА И ЧЕКЕРС

КУПАНИЕ ДЖЕЙКОБА

ЧЕТВЕРТАЯ ЗЛАЯ МЫШЬ

ОПАЛЫ

АМЕРИКАНСКИЙ ПОЦЕЛУЙ

ОБЯЗАТЕЛЬСТВО

КУРИЛЬЩИК

СЕРЕНДИПИТИ

РАССКАЖИ ОБ ЭТОМ ОТИСУ

В ЧЕРНОМ

ЗЕЛЕНЫЙ ШАР

Примечания