Александр Щеголев Как закалялась жесть Ужасы любви

Все, что описано в этой книге, автор не придумал, а лишь перенес из ближайшего будущего в недавнее прошлое, заменив вымышленные фамилии подлинными

ПОКЛОН В ПОЯС:

Доктору Андрею Трофименко, живущему в любви и ради любви.

ЗЕМНОЙ ПОКЛОН:

Ольге, которая и есть любовь.

Книга первая Красавец и чудовище

Женщины — это существа, похожие на людей и живущие рядом с людьми.

И. А. Бунин

Особнячок в центре Москвы, фальшивая утонченность вкусов и показное жизнелюбие. Деловая хватка и коллекционный фарфор. Наверное, из-за всего этого клиенты и прозвали мою жену Купчихой. Но внешние приметы обманчивы. Настоящая она — совсем не такая, какой подает себя людям, и кому как не мне знать это. Пусть на светских раутах ей желают долгих лет жизни, пусть!..

Я сделаю все, чтобы тварь подохла.

Она будет умирать долго. Как я.

* * *

Мы познакомились на вернисаже…

«На вернисаже», — какая пошлость. Просто гнусный январский дождь загнал меня в тот пустой зал, нелепая случайность.

— Мой друг, вам нравятся райские яблочки? — спросила меня одинокая посетительница, указывая на ближайший натюрморт.

Картина изображала включенный телевизор (на экране голая женщина пилила какое-то дерево, надо полагать, яблоню), а на телевизоре лежало зеленое яблоко, из которого рос стебелек чертополоха с симпатичным цветочком на конце. Исполнено в стиле гиперреализма. Были и другие картины, объединенные общим названием: «Наш сад». Торшер с надкусанной грушей вместо лампочки, растущий из глиняного горшка небоскреб, — в таком духе.

— Только тертые с сахаром, — неуклюже пошутил я.

— Могу устроить, — сказала она. — У меня в раю есть связи.

— Вы опасная женщина.

— О, совсем нет, — она улыбнулась. — Хоть меня и зовут Эва.

— Саврасов, — назвался я в ответ…

Дурак.

Зачем я это сделал? Фамилия известного художника 19-го века, которую я ношу не без гордости, прозвучала бы в картинной галерее совершенно по особенному, — так мне казалось. Воистину, тщеславие и глупость — родственные слова. Не назови я себя, может, спасся бы тогда.

— Саврасов? — изумилась женщина.

И вдруг захохотала, непринужденно взяв меня за руку.

Ее реакция была странна, однако она хохотала так заразительно, что я не выдержал, присоединился. Смех, знаете ли, пьянит. Как и близость. Вокруг — никого, стены увешаны произведениями искусства; за окнами дождь, в душах праздность… Когда она успокоилась и объяснилась, я уже принадлежал ей, пусть не сознавая этого.

— А вот госпожой Саврасовой я пока что не была, — гулко сообщила она…

* * *

Открытость, живость, обезоруживающая женственность, — одна из масок, за которой Эва прятала себя настоящую. Она имела власть над простейшими животными, называемыми мужчинами. Миниатюрная, изящная, хрупкая, большеглазая, она нравилась крупным и сильным особям — вроде меня. Размер партнера — это ведь для нее крайне важно, в этом весь смысл.

От Эвы неотразимо пахло. Она знала нужные слова, в ее кокетстве было нечто завораживающее, она была драгоценностью, которой нестерпимо хотелось овладеть…

Наваждение.

Оказалось, два предыдущих ее мужа носили фамилии Серов и Суриков. Она, соответственно, тоже. И вот, представьте — познакомилась с Саврасовым!

«Передвижники[1] — моя слабость», — прошептала она мне после первого поцелуя.

Все это было так смешно, что через три дня мы поженились.

Ничто не мешало нашей авантюре, поскольку в тот момент мы оба были свободны, как ветер. Серов и Суриков остались в прошлом. Три дня перед регистрацией брака я сходил с ума от нетерпения, пока марш Мендельсона не дал мне право обладать этой женщиной.

В брачную ночь она отрезала мою правую ступню…

Пять дней назад

Последнее, что она продавала, всегда был палец с обручальным кольцом…[2]

1.

Мать разговаривала с клиентом по телефону. Реплики доносились сквозь неплотно прикрытую дверь:

— Разумеется, Алексей Алексеевич. Правильно, самое время! Ах, как вы правы, ничто так не способствует жизненному тонусу, как новая игрушка…

И чего она лебезит, поморщилась Елена. Этот ее Алексей Алексеевич — всего лишь председатель какой-то там партии в Думе. А может, не в Думе, может, в непримиримой оппозиции. Ладно бы советник Президента или нефтегазовый магнат. И вообще, почему было не отложить разговор? Мы обедаем, господин председатель, перезвоните позже…

— Я думаю, назначим на завтра, — говорила мать. — На десять утра, как в прошлый раз… Нет, что вы. Лежалых игрушек у нас не бывает. Как говорится, с п А ру. Главное, чтобы ваш друг был доволен, не правда ли? Ваш друг достоин уважительного к себе отношения…

Могла бы и закрыться получше, подумала Елена, мельком глянув на гувернера. Зачем посторонним это слышать? Гувернер Борис, конечно, не совсем посторонний, — как и повар-китаец, начавший разносить десерт, — но все-таки дело есть дело.

Все у нее напоказ (усмехнулась Елена мысленно ) — и дом, и крутые связи, и даже родная дочь…

Хорошо хоть телефон в кабинете защищен от прослушки. В трубку была вставлена особая пластинка, называемая нейтрализатором, — штучка недорогая, что-то около ста баксов, но весьма надежная. И кабинет, весь целиком, тоже был защищен. А еще гостиная, в которой обитатели особняка сейчас обедали. Раз в пару недель приходил специалист по электронной безопасности, следивший, чтобы в этих двух помещениях не завелись чужие уши…

Борис поймал взгляд своей ученицы и улыбнулся. Уверенный в себе молодой мужчина, благоприятный во всех отношениях. Вилка в левой руке, нож в правой. Эталон. Аура из тонких, еле заметных ароматов туалетной воды… К репликам, выползавшим из-за плохо закрытой двери, он был подчеркнуто безразличен.

— О, как ты красив, проклятый, — бросила Елена в воздух.

— Dans quele sens?[3] — осведомился гувернер.

Сегодня был «французский день».

— Aucun.[4] Цитата из Ахматовой.

— Позвольте спросить, что, собственно, вы с Ахматовой имели в виду с вашей цитатой?

— В моем классе все девчонки по десять раз уже влюблялись. Эпидемия какая-то — с рецидивами. Мне-то в кого бы влюбиться, что посоветуешь?

Борис с нетерпением поглядывал на лежавшее перед ним фруктовое желе, не смея приступать к десерту до возвращения хозяйки. Хотя, сладкое предназначалось ему одному: Елене с матерью предстояло заканчивать обед совсем иным блюдом, о чем гувернеру знать не полагалось. Сегодня была пятница. День Ворона.

— Au commancement je vous conseille de ne pas vous tromper, — сказал Борис. — L’amour entre un homme et une femme ce ne sont que des hormones.[5] Это побочный психо-физиологический эффект обмена веществ, индикатор, реагирующий на содержание в крови, к примеру, тестостерона или эстрогена…

В столовую вернулась мать.

— О чем разговор, молодежь?

— О том, что любовь — это гормоны, мама.

— Я утверждаю, что истинный медик, каковым, без сомнения, станет ваша дочь, — пояснил Борис, — должен представлять себе механику нейрохимических процессов, управляющих нашим поведением, какими бы высокопарными словами сии процессы не именовались.

— Прошептал парень девчонке «я тебя хочу», — прокомментировала Елена, — а на самом деле тестостерон из его кастрюли убежал.

— Отнюдь нет, отнюдь нет! — запротестовал Борис. — Половые гормоны, которые вызывают простое сексуальное возбуждение, это частный случай!

— А я считаю, что любовь — это когда любишь, даже когда секса не хочешь. Половые гормоны в кровь не вбрасываются, а ты все равно любишь.

— Как интересно, — сказала мать. — Вы кушайте, Борис Борисович.

— Спасибо, Эва Теодоровна… (Гувернер сосредоточенно вошел серебряной ложечкой в желе. ) Милая барышня, существуют и другие, особые гормоны, которые ответственны именно за возникающее у человеческой особи чувство любви — в высоком его понимании. Когда нужно закрепить привязанность партнеров друг к другу, гипоталамус вырабатывает специальный нейрохимический коктейль, который вызывает у них непознаваемое, как нам раньше казалось, чувство… (Он ел, нежно обсасывая столовый прибор. Отпивая сок из бокала, он смешно приподнимал усы. )

Мать ждала, когда он закончит.

— Какие на сегодня планы? — спросила она.

— В понедельник у Елены зачет по моллюскам. Думали начать готовиться.

— Зачет — это правильно… Я попрошу вас, мой друг, подождите вашу подопечную в учебной комнате.

Гувернер встал.

— Я понимаю, Эва Теодоровна.

— Пускай умрут, кому мы не достались, и сдохнут те, кто нас не захотел… — задумчиво произнесла хозяйка, глядя на улицу. — Вот и вся любовь…

За окном моросил холодный октябрьский дождь.

2.

На самом деле мою жену зовут не Эва. Ее настоящее, полное имя — Эвглена. Бедняжке с отцом не повезло — то ли биологом он был, то ли зоологом; думаю, отец и начудил с именем дочери. Не мать же? Впрочем, ее мать вроде была из тех же — биолог, врач, ветеринар… неважно.

Есть такой род (или вид?) одноклеточных организмов, обитающих в стоячих водоемах — «Эвглена Зеленая». Относится к простейшим. Размножается делением. Половой процесс достоверно неизвестен, происхождение неясно. Ну и так далее. Между прочим, может служить индикатором степени загрязнения вод и даже участвовать в самоочищении водоемов…

До чего же точно! И про индикатор загрязнения, и про загадочный половой процесс, и про неясность происхождения. Я, когда прочитал об «Эвглене Зеленой» в справочнике, хохотал так, что любовник моей жены, лежащий на другом конце палаты, решил, будто я рехнулся. А мне в тот момент стала вдруг ясна природа власти этой особи — над нами, мужчинами. Мужчины — те же простейшие! Вот так, и никакой мистики…

У Эвглены Теодоровны — зеленые глаза. Чертовски символично.

Знал ли чудаковатый папаша, приклеивший своему дитю мудреный ярлык, что родился достойный представитель столь любимого им вида (рода)? Вряд ли. И спросить у него не удастся: родители Эвы пропали, когда девчонке было около пятнадцати. Темная история. Пропали без вести — оба сразу, и отец, и мать. По моим сведениям (которые в моем положении добыть крайне трудно), они не вернулись из леса. Завзятые были туристы, даром что зоологи-медики. Дети природы. Отправились в поход — и канули. Оставили рожденное ими существо развиваться в суровых условиях опекунства. И что в результате выросло?

И чем все это закончится?

У Эвглены Теодоровны есть дочь — моя падчерица, — примерно того же возраста, какой была она сама, когда стала сиротой. Так вот, смотрю я на эту девочку и вспоминаю почему-то биологический справочник. Одноклеточные организмы размножаются делением. Из материнской клетки возникает дочерняя, и больше их ничто не связывает — НИ-ЧТО…

Эта незатейливая мысль дает мне силы приближать конец, каков бы он ни был.

3.

Горечь, казалось, проникала в мозг. Специальный соус, приготовленный поваром Сергеем, не помогал, загонял мерзкий вкус в подсознание. Соус явно обладал противорвотным действием, иначе трудно объяснить, почему эта дрянь не просилась обратно. Велики и непознаваемы чудеса китайской кулинарии!.. А матери, похоже, нравилось: она уплетала фарш с таким удовольствием, словно это была, скажем, индейка. Возможно, мать по обыкновению «держала лицо», вела себя правильно . Хотя, скорее всего, запредельная горечь Елене только чудилась, а на самом деле мясо ворона было вовсе не гадостным. Так или иначе, но совершать глотательные движения от этого не становилось легче…

Фарш был сырым.

И мясо ворона было настоящим. Не какой-то там ворОны — именно вОрона. Черного. Дьявольской птицы, живущей, по слухам, до трехсот лет.

К западу от Москвы, в известном местечке Петелино, присоседилась к крупной птицефабрике скромная ферма, специализировавшаяся на выращивании воронов. Мало кто знал о ее существовании, но столь экзотическая продукция пользовалась спросом среди продвинутой части столичной элиты, не жалевшей денег на экзотику (больших, кстати, денег). Разумеется, Эвглена Теодоровна — в их числе. Каждую пятницу повар Сергей ездил в Петелино, привозил в клетке живую птицу, убивал ее, и затем готовил для хозяев блюдо из сырой воронины, превращая несъедобное в съедобное. Владелец фермы гарантировал клиентам полную санитарную безопасность: отсутствие в птицах паразитов, вирулентных бактерий и вирусов, — хоть это утешало…

Дождались, когда повар уйдет к себе. Невозможно было понять по его неподвижному скуластому лицу, о чем он думал, когда его бесцеремонно изгоняли из столовой. Сергей Лю — так звали этого слугу. Давным-давно обрусевший китаец, говорящий по-русски лучше, чем средний москвич. Без возраста, без родни, без вредных привычек.

— Эвочка, завтра реализация, — тихо сообщила мать.

Новость! Елена как-то и сама догадалась. Алексей Алексеевич, выставленный за обедом напоказ, означал только одно. Трудно было не догадаться.

— Меня зовут не «Эвочка».

— Ну, хорошо, Ленусик, — примирительно сказала Эвглена Теодоровна. — Позанимаешься с Борисом и поднимись, пожалуйста, в студию, приготовь там все… как обычно.

— И не «Ленусик», — сказала Елена.

— Ты чего такая колючая?

— Как Алексей Алексеевич на тебя вышел?

— ПАгода порекомендовал. Лично.

Елена успокоилась. Господин Пагода был шефом Исполнительного комитета Государственной Думы. А по совместительству — главным посредником и, называя вещи своими именами, главным покровителем Эвглены Теодоровны.

Вообще, клиенты обычно держались в сторонке (за редким исключением). Клиенты — народ пугливый, особенно из тех, которые сидят на высоких жердочках. Все контакты, включая телефонные разговоры, осуществлялись через посредников, коих насчитывалось совсем немного. Посредники были ветками, на которых гроздьями висели заказчики. Прибыль и возможную ответственность делили пополам. Впрочем, попадались среди клиентов и такие, как Алексей Алексеевич, которые предпочитали общаться с Купчихой напрямую…

— Когда мы закончим жрать эту дрянь? — Елена показала на розетку с фаршем.

(Розетка была мейсенского фарфора: ручная роспись, сюжет с цветами и бабочками, потертая позолота. )

— Никогда, — улыбнулась мать. — У тебя предубеждение, мой друг, борись с ним. Давай назовем это блюдо дичью, договорились? Мы с тобой должны жить долго, Аленькая моя.

— Если б оно и вправду помогало…

Может, кому-то и помогало. Ни статистики, ни научных трудов по данной теме не имелось. Была мода, и была вера. Кто первый сказал, что молекулы ДНК, содержащиеся в белках взрослого ворона, особым образом воздействуют на иммунную систему человека, растормаживают программу, дремлющую в человеческих ДНК? Кто был этот ученый? История не сохранила имени. Но идея пошла в люди. Генетический материал, содержащийся в мясе ворона, смутил умы просвещенной элиты. Мистики-экстрасенсы утверждали, что другие долгожители (черепаха, крупный попугай), не годятся — энергетика не та, Высший Смысл не тот. Позитивисты советовали употреблять мясо непременно сырым — дескать, термическая обработка разрушает структуру белков, убивает живые клетки… Слово естественным образом превратилось в дело. Просвещенная элита хотела жить долго. Или хотя бы болеть поменьше…

— Ты подумала насчет собаки? — спросила Елена.

Ответ пришел после долгой паузы.

— Не уверена, что это нужно.

Дочь в сердцах бросила вилку и откинулась на спинку стула. Ну что за дура, подумала она. Такие ясные вещи, и то разжевывать приходится… уговаривать…

— Клиент, приходя к нам в дом и увидев абсолютно здоровую, холеную собачонку, что подумает? — объяснила она, стараясь сохранить терпение. — Что наш дом «исключительно порядочный», как ты выражаешься. Что здесь живут люди того же круга.

— Ты знаешь, почему я не решаюсь, — с деланным спокойствием сказала Эвглена Теодоровна. Сорвалась высокая, истеричная нотка, и тут же была придушена. — После того случая…

— Я не ротвейлера предлагаю завести и не питбуля. Купим пекинеса, девочку, назовем ее Лули — как английская королева. Или, например, карликового пинчера. Безобидные, как хомяки.

Мать закрыла на секунду глаза. Лицо ее поплыло — не справилась, не удержала в себе воспоминания. Там, за закрытыми веками, увидела она нечто страшное; и застыла перед раскрытым ртом вилка с фаршем, и задрожала вдруг нижняя губа…

— Обидные, безобидные… После того случая — не могу забыть, и все тут. Прости, дорогая, но собака в доме — не в моих силах.

Елена знала, о каком случае речь. В раннем детстве, на глазах маленькой Эвглены Теодоровны, которой тогда было годиков пять, здоровенная овчарка разодрала ее отцу (покойному деду Елены) левую кисть. Двух пальцев человек лишился, а ребенок психотравму получил… Страшный образ всю жизнь мать преследует. Но ради дела можно бы и потерпеть, разве нет?

— Ты почему плохо ешь? — восстановила мать дистанцию. — Поднажми. Я кое-что хотела с тобой обсудить, поскольку мы компаньоны. Есть перспектива расширить дело…

Несколько минут Елена слушала, молчаливо закипая, не веря своим ушам; наконец не выдержала, вскочила:

— Ты что, ничего не понимаешь?

— Чего не понимаю?

Самое возмутительное, что мать не советовалась, а ставила в известность! Наверное, внутри себя все уже решила.

— Что происходит — понимаешь?

Мать распрямилась и спросила ровным голосом:

— А что происходит, моя дорогая?

…Обнаруженная ею перспектива состояла в том, что товаром очень заинтересовались в Скандинавии. Финны, датчане и прочие шведы. Увы, доставать подобные редкости там, в оазисе цивилизации, затруднительно, тогда как мы — у них под боком. Короче, намечается крупный заказчик, готовый брать товар «аккордами». «Аккорд в Скандинавию» — это ж какая сумасшедшая выгода! Откуда он взялся, этот заказчик? Очень просто: Сергей на него вывел. Какой, пардон, Сергей? Наш китайский повар, какой же еще… Вот такой, можно сказать, казус. Господин Лю, оказывается, не только слуга, но и посредник с великолепными связями…

Странное чувство наполнило Елену. Черное, как смола. Чернота выплеснулась через край. Кровь остановилась и стала черной, легкие окаменели, мир распался на множество черных кубиков… длилось это лишь мгновение.

Позорное мгновение страха.

Сказали бы Елене, что это был именно страх — убила бы наглеца на месте. Никого и ничего она не боялась. Что же случилось сегодня, в дождливую октябрьскую пятницу, в священный День Ворона? Ей хотелось взять скарификатор и исколоть себе пальцы, чтобы выпустить поганую жижу на волю, но все медицинские инструменты хранились выше этажом…

Она так и не села обратно за стол. Стояла и смотрела на мать сверху.

— …Новый канал, новая респектабельная клиентура, — говорила Эвглена Теодоровна. — А если ты Сергею не доверяешь… ну, и правильно. Только не забывай, что до тебя, пока ты маленькая была, он был моим ассистентом. И сейчас помогает. Не сорваться ему с крючка…

И вдруг выяснилось, что терпение кончилось. Адская горечь распирала рот. Елена опрокинула недоеденную розетку прямо на скатерть.

— Короче, кого мне к завтрашнему готовить? Старого или нового?

— А ты как думаешь? — спросила мать, заулыбавшись (выходку дочери она приняла за свою победу ). — Кого бы ты сама реализовала?

Елена пошла к двери. Обернулась:

— Думать — не мое дело. Ты босс.

4.

В нашу с Эвгленой брачную ночь тот, предыдущий ее муж, с фамилией Суриков, был еще жив. Жизнь его поддерживалась аппаратом гемодиализа… впрочем, уместно ли здесь это слово — жизнь? От человека оставалось только туловище — без конечностей, без гениталий, без почек, печени и желудка. Вскоре не стало и этого. Купчиха продала остатки, затем — его голову, а затем — палец с обручальным кольцом.

Последнее, что она продавала, всегда был палец с обручальным кольцом.

Таким образом, пока мы с супругой кувыркались в будуаре, материализуя наши с ней сексуальные фантазии, Суриков находился здесь, в палате. Я узнал об этом уже на следующее утро, когда меня самого привезли сюда из операционной. Чего только не бывает в семейной жизни…

Как Эвглена смогла выйти замуж, если прошлый муж был еще при ней? Как получила штамп в паспорте? Я спросил однажды. Она объяснила. Свидетельства о смерти ей выдают без предъявления тела, вот и вся разгадка. Оказывается, у нас и такое возможно. Любовь творит настоящие чудеса, говорят классики, — любовь мелких тварей к деньгам… Так что к моменту нашего знакомства Эвглена официально числилась вдовой, свободной и законопослушной.

До Сурикова был Серов. А до Серова? Бог весть. Достоверно известно лишь то, что Эва сменила передо мной вовсе не двоих мужей, а шестерых. И все мы, если верить нашей любительнице изящных искусств, отличались звучными фамилиями. Во всяком случае, кто-то из предыдущих точно был Репиным. Теперь, вот, в ее коллекции появился и Саврасов. Неравнодушна она к художникам-передвижникам, что ж тут странного… Ну не смешно ли? До икоты…

Короче, я — седьмой по счету. Счастливый номер.

Любопытно, свидетельство о моей смерти она собирается оформить ДО или ПОСЛЕ?

5.

— …Поди, пожалуйста, сюда, — зову я Елену.

Она отрывается от шкафчика с инструментами, подходит к моей кровати, вопросительно смотрит. Возраст — 15 лет c с хвостиком. Неуловимая грань между девочкой-подростком и молодой женщиной. Иногда она ухаживает за мной, когда тети Томы нет: приносит еду, меняет простыни, в трудные моменты даже подкладывает судно.

Трудные моменты — это дни после операций.

— Завтра утром, да? — тихонько спрашиваю у нее.

Молчит. Смотрит с явным сочувствием.

— Ну ты же понимаешь, если выбор пал на меня, надо на всякий случай дела привести в порядок, проститься с родными, написать завещание…

Нет, не улыбается. Впрочем, шутка моя печальна, слишком много в ней нешуточного. В руках у девочки бикса — емкость круглой формы, похожая на кастрюльку с дырочками, в которую складывают хирургические инструменты. Когда юная медсестра идет от меня обратно к шкафчику, в биксе что-то весело погромыхивает.

Зовут ее тоже Эвгленой. Купчиха дала дочке собственное имя — то ли чтоб себя увековечить, то ли в память о своем пропавшем отце. Эвглена с зелеными глазами разделилась надвое, и возникла Эвглена Вторая. Поистине — простейшие размножаются делением. Есть у девчонки, как ни странно, и отчество: «Викторовна». Что за Виктор? Отец, надо полагать? Надеюсь, не Васнецов… Хотя, какая мне разница?

Ненавижу художников.

А дочка предпочитает, чтобы ее звали Еленой. Как угодно, только не Эвгленой. Это прекрасно…

— Елена… — произношу я тихо и медленно. — Колдовские звуки. Если ты вслушаешься, как звучит твое имя, ты почувствуешь силу. В нем есть то, чего не хватает тебе в жизни. А может, тебе стоит хотя бы иногда произносить свое имя — вслух или про себя? Вот, послушай: Е-ле-на… Е-ле-на…

— Смешно, — дергает она плечами, не оборачиваясь.

Ничего смешного, девочка, откликаюсь я мысленно. Расшатывать твою защиту — это тяжелый труд.

— Когда ты пробуешь свое имя на вкус, оно может быть или сладким, или соленым.

— Да что в нем такого важного, в моем имени?! — наконец разворачивается она.

— Поверь, совершенно ничего важного! Главное то, как ты его чувствуешь. Если опереться на собственное имя, можно добавить себе устойчивости в жизни. Можно петь свое имя, как мантру, как заклинание. Слушаешь звуки — «Е», «А»… и при этом чувствуешь, как расслабленность появляется в твоем теле. А задрожавшая вдруг рука поможет тебе еще больше расслабиться и понять разницу между напряжением и душевным покоем.

Елена непроизвольно прячет руки за спину… Я продолжаю, не сбавляя темпа.

— А ведь тебе нужна сила, ведь так! Ты видишь, что с тобой делают. Ты чувствуешь, что становишься пластилином и теряешь форму. Ты теряешь собственную личность. Ты послушай свой голос! Послушай, как меняется твой голос, когда ОНА говорит с тобой…

Не знаю, как насчет голоса Елены, но мой — точно меняется. Даже тембр. Откуда, из каких глубин отчаяния приходит эта вязкая густота, эта засасывающая убежденность?

— …Посмотри на себя. ОНА дергает за нитки, и ты выполняешь все, что ОНА хочет. Видишь, как ты становишься марионеткой? Чувствуешь, как ты съеживаешься и становишься меньше ростом, когда ОНА говорит с тобой?..

ОНА — это мать. Достаточно простого местоимения, потому что Елена отлично понимает, о ком речь. Лучше меня понимает…

Девочка слушает — с остановившимся взглядом. Мимика отсутствует. В голосе моем она слышит голос матери. Она и вправду смотрит на себя со стороны, она думает именно то, что я сейчас озвучиваю — ее страхи и ее чувства.

Это транс.

— …Ты марионетка в ЕЕ театре. Твои глаза потухают, твои руки опускаются. Ты — пластилин. Ты — никто…

Елена топает ногой:

— Сами вы «никто»! Сами!

Бежит в коридор. Из операционной доносится яростное громыхание. По столу она двинула ногой, что ли? Эти звуки, как музыка.

Тетя Тома, наша медсестра, выглядывает из своей клетушки, сердито глядит на меня и что-то мычит, жестикулируя рукой с бутербродом.

Я улыбаюсь.

Очередная порция яда впрыснута. Далеко не впервые я ввинчиваю в Елену подобные вещи, и каждый раз ее реакция все острее, — положительный симптом, я надеюсь. Ибо эта жутковатая девчонка — мой единственный шанс на спасение…

— Так есть заказ или нет? — бросаю я в сторону коридора, на сей раз громко.

Безответный вопрос.

Откликается любовник, как там его… Алик Егоров. Живо привстает на локте:

— Какой заказ? — спрашивает он нервно.

— Заказы — они разные бывают. По телефону, по факсу, по интернету. Я рассуждаю следующим образом. Во-первых, ужин нам сегодня не принесли и, скорее всего, не принесут. Почему? Чтобы желудок перед наркозом не загромождать. Во-вторых, запертый доселе медицинский шкаф явил миру свое бесовское нутро. В третьих…

Появляется Елена.

— Нет никакого заказа, — говорит она резко. — Не говорите ерунду!

Ее слова адресованы больше Алику, чем мне. Я-то всё уже понял.

— Нет, так нет. Убогие так доверчивы.

— Вы о чем? — совсем разволновался парень.

Единственное, что пока остается за кадром — кого завтра будут резать, его или меня.

6.

Она атаковала Бориса Борисовича с ходу, повисла на нем, повалила на ковер.

— А моллюски? — спросил гувернер с наигранной строгостью.

— Моллюски — на фиг. Давно пора готовить зачет по теме «дефлорация».

Елена по-хозяйски обняла гувернера и поцеловала его в губы. Тот не сопротивлялся, не разорвал близость.

— Вы что-то путаете, барышня. «Дефлорация» — в программе следующего учебного года. A la fin des fins je me suis marie.[6]

— Ta femme est grise. Comme la moissure elle fleurit une fois par an, au mois d’ao?t[7]

Он не попытался защитить жену от нелепого оскорбления, не возразил ни словом, ни жестом. Это означало одно: Борис Борисович полностью согласен с происходящим. «Он мой», — подумала Елена с холодным удовлетворением.

— Если ты боишься, что тебя застукают с малолеткой, мы закроем дверь на шпингалет, — сказала юная проказница и вспорхнула с ковра…

Потом они целовались. Все в рамках, очень пристойно. Слюнявили друг друга, как маленькие. Ученица покорялась не очень смелым рукам своего наставника, смотрела в его лицо, покрывшееся красными пятнами, и гадала: о чем Борька в этот момент думает? Наверное, о том, что маленькая дурочка от него, красавца, без ума. И нужно всего лишь подождать годик, пока девчонка не повзрослеет, чтобы вынудить Купчиху дать согласие на брак. Сначала, конечно, придется развестись с нынешней женой, но интрига стоит того…

Елена училась в специализированной школе, в классе с медико-биологическим профилем, потому мать и гувернера специального подыскала: тоже с медико-биологическим профилем. Чтоб заодно и домашним учителем поработал. Аспирант-заочник Первого медицинского. 26 лет. Женат. Ему купили квартиру здесь же, рядом с особняком, и обещали, что в перспективе эта квартира перейдет в его собственность. Детей у Бориса не было, мать специально отбирала бездетных, свободных. А жена его… А что жена?

— Хочу разбогатеть, — заявила Елена.

— Продавая моллюсков? — парировал он. — Разводя жемчужниц и выковыривая из раковин перламутр?

— Тебе хорошо прикалываться, ты можешь жениться на богатой наследнице и отравить ее родичей.

В глубине его чистых, прозрачных глаз закрутились темные водовороты.

— Отравить родичей — дело нехитрое. Но, во-первых, жена у меня уже есть, я, кажется, упоминал об этом. Во-вторых, принцесса, где я вам возьму богатую наследницу?

— А ты подумай, ты же умный.

— Vous dites des b?tises, H?lene,[8] — сердито сказал гувернер, кряхтя, поднялся с ковра и надел пиджак.

Все правильно: «Елена» и никак иначе. Никаких «ленусиков» или «аленьких». Он называл ее тем именем, которым она называла себя сама, он всегда понимал, когда она провоцирует его, а когда издевается. Он обращался к ней на «вы», даже если она к нему на «ты»…

Борис Борисович и вправду был очень умным.

— В некоторых случаях обручальное кольцо — это кольцо Всевластья, — сказала Елена. — Как у Толкиена. Читал Толкиена?

— Только в подлиннике.

Перешли за стол, раскрыли учебник. И вдруг опять принялись целоваться…

С Борькой все ясно, продолжала Елена думать о своем. А как быть с молчаливым и незаметным господином Лю? Просто повар… Сначала он помогал матери работать в студии, теперь помогает избавляться от требухи, не нашедшей применения. Когда-то давно мать вовлекла Сергея в свои дела… зачем? Возможно, никого в нужный момент рядом не оказалось. Начинать всегда нелегко. Но последняя его инициатива — со Скандинавией, — означает, что он вовсе не прост. Такие контакты в одиночку не найдешь. Кто за ним стоит? Китайская диаспора стремительно набирает в Москве силу, и вожди ее интересуются решительно всем, — вот и ответ. Как же мать не врубилась? Оглянуться не успеешь, как будешь работать на дядю. На китайского дядю.

Кстати, та птицеферма, где разводят воронов, тоже находка Сергея Лю. Пока по Москве шепоток гулял, он уже наладил для матери поставку чудодейственного мяса. Елена однажды напросилась к нему в компанию и съездила в Петелино. Владельцем фермы оказался некий китаец. Оно и понятно: вряд ли кто-то еще, кроме выходца из Китая, смог бы организовать столь странное и сложное производство…

— Чем, пардон, от вас несет? — поморщился Борис Борисович, отрываясь от девчоночьих губ. — Запах… какой-то противоестественный.

Учитель и ученица, не сговариваясь, прекратили баловаться. Сняли дверь с задвижки.

— Есть способ гораздо безопаснее, — проворчал гувернер, обтирая лицо платочком. — Чем жен менять…

— Способ чего?

— Быстро разбогатеть.

— Ну и?

— Выпускать товары для больных, для бедных и для глупых. Вернейшее средство.

Кому он это сказал? И зачем? Наверное, не мог избавиться от наваждения: жениться на богатой принцессе, а потом отравить королеву-мать… до чего же заманчивая перспектива…

7.

Вид из окна хорош! Пруд с лебедями, бульвар со скамейками, гуляющие люди; кругом — доходные дома начала века. Жизнь по ту сторону прекрасна и удивительна. Я люблю смотреть из окна и строить планы на будущее.

Планы на будущее — мое хобби.

Особняк расположен на Чистых прудах, в районе Архангельского переулка. Где-то здесь гонял на своем мотоцикле неуловимый Савранский из «Покровских ворот», пугая старушек и птиц. А не так уж далеко отсюда, на других прудах и другом бульваре, остроумный писатель Булгаков отсек голову редактору Берлиозу, лишенному чувства юмора…

Жизнь по сию сторону стекла тоже в своем роде удивительна.

В палате нас двое. Любовника зовут Алик Егоров и лежит он на дальней кровати. Он новенький, не обвыкся. Совсем еще молодой: видно, хотел ублажить богатую скучающую дамочку и получить в награду все сокровища мира. Альфонс-неудачник. Никак не поверит в происходящее, и потому — прикован наручником к специальной скобе в изголовье. Три дня назад Эва перевезла его сюда из будуара. Впрочем, жить ему недолго (они больше двух-трех недель не живут), о чем парень, на его счастье, не знает. А если «аккорд» неожиданно грянет — и того меньше… У Алика обе руки пока в целости, так что второй, свободной, он может дотянуться до «судна», если ему приспичит. Здесь никто старается под себя не ходить — тем более, в качестве протеста. Живо на «аккорд» пустят — вне очереди. Или в подвал переведут, на «Нулевой этаж». И вообще, начнешь бузить — все для тебя кончится.

С этим здесь легко.

Бунты иногда случаются, как же без бунтов. Улица — вот она, обманчиво близка; нестерпимо хочется хоть кому-то дать о себе знать… Но только в окнах — отнюдь не простые стекла. Плюс решетки. Нет шансов.

Кроватей в палате четыре. Хорошо оборудованные, на колесиках. Две — пустые. Пока пустые. В начале недели на одной еще жил предыдущий любовник… как же его звали, того огрызка?.. «Огрызок» — вот самое точное название для таких, как они… и как я…

Нет, я все-таки на особом положении. Живу по сравнению с остальными фантастически долго — почти бессмертный. Горец. Она меня бережет, моя женушка, по пустякам не тратит. Я муж, и я отчим, — глава семьи, блин. Девять месяцев, как мы с Эвгленой Зеленой поженились…

8.

— Тетя Тома! — зову я. — Скинь меня отседова!

Из подсобки является пожилая женщина. Она там живет, в этом техническом помещении — среди швабр и ведер. У нее есть топчан, тумбочка, маленький холодильник…

Переваливаясь с ноги на ногу, как моряк в качку, тетя Тома подходит к моей кровати. Ноги у нее тяжелые, отечные, в венах. И вся целиком она — грузная особа. Наверное, непросто ей справляться со своими обязанностями. Она снимает меня с кровати, ставит на пол и дружески треплет по стриженой голове.

— Дальше сам, — говорю я.

Обычно я доползаю до уборной без посторонней помощи, не ленюсь. Хоть какая-то нагрузка. Передвигаюсь на трех обрубках, помогая правой рукой. Одну руку Эва мне пока сохраняет: то ли из-за обручального кольца, то ли чтоб я мог ласкать ее тело в редкие минуты близости. Уборная — это помещение метрах в пяти от моей кровати. В границах нашей маленькой территории я свободен, в отличие от Алика Егорова. Учитывая, что ноги у меня отсечены до колен, а из кистей осталась только правая (левой руки нет по локоть), каждый поход в туалет — это подвиг.

Герой…

Тетя Тома озабоченно следит за мной. Перед самым входом в уборную она останавливает меня, расстегивает и приспускает на мне штаны.

— Отвернулась бы, — привычно прошу я.

Самостоятельно залезаю на низкий унитаз, — четыре вершка от пола, — и освобождаюсь от продуктов метаболизма.

Нет, не отвернется. Боится, что я грохнусь и попорчу себе что-нибудь. Ее заботливость иногда трогает до глубины души, а иногда кажется изощренным издевательством.

«Тетей» эту женщину зовут обе хозяйки дома. Она одновременно санитар, медсестра и уборщица, короче, штатный ангел-хранитель второго этажа.

— Интересно, сколько тебе платят? — задумчиво говорю я.

Тетя Тома что-то мычит в ответ. Во рту ее вместо языка обиженно мечется багровый обрубок. Задавать нашему «ангелу-хранителю» вопросы — безнадежное занятие, причем, не только потому, что некий рассерженный хирург сделал ее немой. Теоретически мы можем общаться с помощью пластиковой доски и специального маркера, лежащих на моей тумбочке, но практически — толку ноль. Сколько ни подсовывай тете Томе маркер, ответы получаешь такие: «Спроси у жены», «Чего пристал?», «Позови жену и хлопни кулаком по столу». Иногда такие: «Мое дело горшки выносить». Но чаще — «Отстань», «Надоел», «Не знаю»…

— Интересно, если я покончу с собой, тебя за это уволят или слегка пожурят? — продолжаю я размышлять вслух.

Ее реакция неожиданно остра. Она бросается к тумбочке, хватает доску, пишет и показывает мне. «Ты правда хочешь покончить с собой»?

— Так я и признался. Весь кайф обломаете.

Тетя Тома относит меня на кровать.

— И вообще, — злюсь я, — ты сначала ответь хоть на один мой вопрос, а потом свои задавай.

Она стирает губкой написанное и вновь пишет:

«Мне не платят. Я не из-за денег».

— А из-за чего?

«Мальчика моего спасаю».

— Какого-такого «мальчика», блин-компот?!

«Тебя тоже. Вас всех».

Я смотрю на кривые строчки и не понимаю, смеяться или плакать. Тетя Тома не умеет ни шутить, ни просто улыбаться. И она права — без нее мы не проживали бы и дня после регулярных операций. Антишоковая терапия — прямая обязанность нашей убогой медсестры. Капельницы, уколы, снова капельницы…

— Если бы хотела нас спасти — пошла бы в милицию, — говорю я. — Чего проще? И не надо врать.

Ее рука с доской бессильно опускается. Я поворачиваюсь на бок — спиной к собеседнице — и ставлю в разговоре точку:

— Успокойся, не собираюсь я сводить счеты с жизнью. Я еще на ваших похоронах самбу станцую, бабье чокнутое.

9.

Елена ожесточенно чистила зубы, не жалея десен. Третий раз за день. Ментоловая паста с трудом изгоняла застрявший во рту вкус сырой мертвечины.

И зачем мы мучаем себя этой пакостью, думала Елена. Какой смысл жрать мясо ворона, выращенного на ферме? Нет смысла. Надо брать настоящую, дикую птицу, которая падалью питается. Правда, в этом случае можно запросто подцепить такую заразу, от которой всю жизнь будешь избавляться. Личинки, яйца, цисты — и что там еще. Замкнутый круг.

Мода диктует, и мать — как все…

«Забей», — говорит в таких случаях один хороший знакомый Елены.

Пора решать китайский вопрос, вернулась она к главному. Убрать Сергея — значит, объявить ИМ войну. Оставить Сергея при матери — с большой вероятностью попасть в рабство. Что делать?

Ведь есть же у матери прикрытие! О, еще какое!.. Нет, не воспользуется, не дернет за невидимый шнурок. Скажет: «Не тот повод». Спросит: «А в чем проблема, Эвочка, что тебе привиделось?» Короче, мать ничего делать не станет, потому что…

Да потому что дура, просто и кратко сформулировала Елена.

Она сплюнула в раковину. Слюна была с кровью.

10.

Если мы называем нашу тюрьму палатой, то хозяйка дома — студией. Может, потому, что в Купчихе погиб художник, может, из-за картин, развешанных по стенам. Между прочим, среди картин есть и те, которые мы с ней рассматривали в галерее — в день нашего знакомства. (Яблоко-мутант на телевизоре. Растущий из кадки небоскреб, который поливает старуха в ночной рубашке. Мексиканский пейзаж, где вместо кактусов — торчащие из песка гОловы писателя Максима Горького, все в длинных колючках…) Она скупила цикл «Наш сад» целиком, вероятно, чтобы сделать мне приятное.

«Студия», блин…

Кроме дурацких картин в нашей палате ничего от студии нет. Реанимация, процедурная — это да. Причем, всё в одном помещении. Здесь и аппарат гемодиализа, который иногда называют искусственной почкой. Медицинский шкафчик (железо плюс стекло), в котором хранятся хирургические инструменты. В углу штативы для капельниц. Операционная — рядом, в соседней комнате. Вообще, две трети второго этажа — это маленькая, но вполне оборудованная больница.

Будуар тоже на втором этаже, но в другом конце особняка. Туда можно попасть двумя способами: во-первых, пройти дальше по коридору, — за операционную, за кладовку, за туалет для персонала. Во-вторых, снизу по отдельной лестнице, что прячется возле «черного хода» (этим путем Эвглена обычно и приводит возбужденных мышек в мышеловку).

Попасть, наоборот, из будуара в «студию» для постороннего человека возможно только одним способом — на каталке…

И персонал имеется. Помимо тети Томы иногда появляется улыбчивый, приветливый китаец по имени Сергей, который на любой отвлеченный вопрос реагирует так: «Я попробую что-нибудь для вас сделать».

Иди в жопу, отвечаю я в таких случаях. Мысленно, конечно…

На тумбочке возле моей кровати красуется статуэтка, подаренная мне Эвгленой много месяцев назад, еще на 23 февраля. Стойкий оловянный солдатик. Изготовлен, правда, не из олова, а из чугуна, — качественное художественное литье. Одноногий, естественно, как ему по сказке и положено… Что это, намек? Издевка? Или искреннее проявление чувства прекрасного?

Я не в обиде на свою супругу за этот подарок. Лично мне статуэтка нравится вовсе не изяществом форм; просто она увесиста и очень удобно лежит в руке…

11.

Аккуратно уложив инструмент, Елена уносит снаряженные биксы в операционную. Там у них есть сухожарый шкаф, куда биксы с инструментом и должны быть поставлены. Все правильно — без термообработки нельзя. Вынимать непосредственно перед операцией. Я теперь многое знаю по части хирургии, жизнь научила. Куда бы этот мусор из башки вытряхнуть?

Уцепившись рукой за спинку кровати, я сползаю на пол.

Единственной моей руке любой атлет позавидует — жуть, а не рука. Машина. Заменяет мне три недостающих конечности.

Кровать целиком стальная, спинка сварена из трубок; предусмотрена также скоба для наручников, за которую я возьмусь, когда буду залезать обратно. Одет я по-домашнему: в майке и бриджах. Штанины в бриджах наглухо зашиты, вдобавок, кусками войлока проложены, чтобы культям комфортнее было. Культи на ногах уже не болят. Ноют и чешутся сами ноги, которых нет… впрочем, это общее место в ощущениях всех калек. Рана на левой руке еще тревожит, все-таки трех недель не прошло, как Эва отсекла мне остаток предплечья, пощадив локтевой сустав…

Со стороны, наверное, я похож на толстого червя, который, суетливо извиваясь, перемещается по полу. Держать равновесие — не проблема, давно привык. Добираюсь до розетки и включаю телевизор. Выбираю канал и перекидываю Алику пульт управления. Я читал программу передач и знаю, что сейчас этому человеку нужно. Шум стадиона врывается в нашу студию.

— Кто болеет за «Зенит», у того мошна звенит, — провозглашаю я.

— Все, кто ходит на «Спартак», получают там в пятак! — мгновенно оживляется он.

Алик прибыл в Москву из Ленинградской области, поэтому фанатеет за «Зенит». И потому же — никто его здесь не хватится. На недельку приехал, бедолага: столицу посмотреть, на футбол сходить, то-сё…

Когда Елена возвращается, «Зенит» как раз забивает «Спартаку» гол. Алик вне себя от счастья, поэтому преспокойно берет три маленькие таблетки, которые протягивает ему наша медсестра. Послушно глотает, — одну, вторую, — не отрывая сияющих глаз от экрана… И только через минуту вдруг соображает:

— Стой, это зачем?

Кто ж тебе скажет, зачем? Глупый.

— Чего ты мне дала?

Скорее всего, седуксен. Премедикация. Болельщику предстоит тяжелое утро. Елена, не отвечая ему, подходит ко мне, — я жду, сидя на полу; гляжу на нее снизу вверх. Она, как всегда, в штанах: ни юбок, ни платьев не носит. Вряд ли стесняется моих взглядов, просто характер такой.

— Мне тоже? — спрашиваю.

— Вам — нет.

Мне — нет… Это хорошо.

Ох, как хорошо! Короткие секунды триумфа.

— Стой! Думаешь, я полное дерево? — кричит Алик. — Чем ты меня травишь, сука? (Футбол его больше не интересует. ) Да я просто вытошню это дерьмо, и всё!

Елена ухмыляется краешками губ.

— Не советую, — говорю я мальчишке. — Хуже будет.

Он смотрит на меня и утыкается лицом в подушку. Насчет того, что будет хуже, он мне верит…

Елена проверяет, хорошо ли закрыт шкаф с инструментами.

— У тебя есть парень? — начинаю я разговор.

Она только хмыкает.

— Предположим, был бы, — говорю я ей. — И что бы он сказал, если бы узнал, чем вы с матерью на жизнь зарабатываете?

— Нужно платить за мою учебу, — вдруг решает она ответить. — Нужно платить за дом.

— Понимаю, очень престижная школа. Учиться в ней — показатель незаурядной крутизны… Неужели ты вправду думаешь, что все на свете продается?

— Нет, не все. Только то, на что есть покупатель.

— Это все теория. А на практике, я полагаю, нет у тебя парня. Нет и быть не может. Твоя простейшая будет недовольна, а ты не захочешь ее огорчать.

Лицо девочки костенеет. Кто такая «простейшая», она не спрашивает.

— Захочу — огорчу, — цедит она.

— «Захочу», «не захочу»… Я, наверное, неправильно выразился. Чтобы завести нормального парня, тебе придется перешагнуть через свой страх. Для этого нужно быть сильной. Твоя беда в том, что ты боишься… признайся себе, КОГО ты боишься?

Сейчас, думаю я. Сейчас она повернется, рванет дверь на себя…

— У меня есть парень, — сообщает она, глядя в пол. — Мы вместе учимся. Говорит, что любит.

Что-то изменилось в ее голосе. И в лице. Дрогнуло что-то — появилось на миг и спряталось…

— Ого! — искренне удивляюсь я. — Слушай, я тебя поздравляю. Честно. Нынешние молодые люди редко признаются в любви, нет у них в лексиконе такого слова.

— Ну только не надо! — все-таки срывается Елена. — Что вы в этом понимаете, вы все!

Она делает стремительный шаг к выходу на лестницу. Однако я не даю разговору так просто оборваться.

— Ты потрясная девчонка, я завидую твоему неведомому другу. Извини, что влез не в свое дело, но…

Дверь, готовая вот-вот хлопнуть, притормаживает.

— …Насчет понимания. Может быть, я единственный здесь, кто тебя понимает. Понимает и ценит. Может быть, ты сама еще не знаешь собственной ценности. Подумай об этом.

Елена уходит из палаты.

Через пару секунд дверь приоткрывается, и в щель просовывается искаженное гневом лицо.

— Если парень меня любит, — чеканит Елена, — то ничего плохого обо мне не скажет, чем бы я там ни зарабатывала на жизнь.

Дверной косяк содрогается.

Поразительно. Я уже и забыл, с чего начал разговор, а она помнит… Неужели и правда — «парень»? Неужели простые чувства не чужды каменной принцессе? Может, она даже… влюбилась?

Нелепое предположение. Но — вдруг?

Размышляя об этом, я не смог заснуть до утра…

Четыре дня назад

Надежда умирает последней. Но, в конце концов, тоже умирает…

12.

Отсчитывая сердечные сокращения, пищал монитор; в его электронном чреве еле слышно шумел вентилятор. По одному экрану ползла кардиограмма, по другому — ритмы мозга. В целом параметры были не критичны: АД чуть повышено, пульс чуть учащен, насыщенность крови кислородом — в норме.

— А теперь сама, — сказала мать. — Не забудь — разрез ступенькой.

Обращается со мной, как с несмышленышем, подумала Елена.

Предстояло отнимать пальцы на обеих руках. Впрочем, с левой рукой мать уже закончила. Товар был уложен в контейнер, пять ран на кисти — зашиты. Голый Алик Егоров спал на столе под многофокусной лампой: дыхание свободное, лицо безмятежное. Парень хорошо переносил наркоз.

Елена взялась за ампутационный нож.

Когда удаляешь палец, то разрез тканей и вправду нужно делать ступенькой. На ладонной поверхности кожи оставляют больше — она крепче, тренированней. Это букварь… Елена работала сосредоточенно и быстро. Оттянуть кожу, перевязать сосуды, вытянуть и отсечь нервы. Сухожилия — тоже долой. На пальцах нет мышц, только сухожилия, это облегчает дело. Затем — пилить кость…

— Подожди, он просыпается, — сказала мать.

Она ввела Алику Егорову еще кетамина и некоторое время следила за его дыханием.

Новая порция ампутантов заняла свое место в контейнере. Эвглена Теодоровна с одобрением наблюдала за действиями дочери. Та зашивала раны, используя для этого лавсан — как и для перевязывания сосудов. Глупо тратить кетгутовую нить, если в ближайшие дни пациент лишится остатков кистей. Больше всего Елена любила заключительную стадию процесса: прятать неопрятную окровавленную кость под нежным лоскутом кожи; трехгранная хирургическая игла, изогнутая полумесяцем, порхала в ее сильных руках. А резать и пилить — нет, не любила.

— Ты моя отличница, — сказала мать.

— Если б знали вы, из какой крови растут стихи, — откликнулась Елена, меняя перчатки. — Дальше, как я понимаю — ты?

Она бы и сама справилась, но время поджимало: скоро явятся клиенты. На очереди стояли лодыжка и почка. Число заказов ко вчерашнему вечеру прибавилось — купить новые «игрушки», кроме Алексея Алексеевича, изъявили желание еще двое: один — постоянный клиент, и новый человек. Именно этот новый и запросил пальцы — на пробу. Зачем ему «на пробу» все десять — его, конечно, дело, но рекомендация пришла от серьезнейшего, давнего посредника.

— Ты будешь звонить ПАгоде? — спросила Елена.

— Зачем?

— Рассказать про Скандинавию и китайцев.

Мать не ответила: занята была.

— Тогда скажи мне номер телефона, я сама позвоню.

— Что за вздор? Подай зажим.

Тончайший слой костяной пыли покрыл пластик стола. От ноги пациента отделился сочный кусок: нога укоротилась дюймов на пять. А чтобы избежать возражений, пациент получил очередные кубики кетамина внутривенно. Работа кипела.

— Тебе чего, Саврасов? — осведомилась Эвглена Теодоровна, не поворачивась.

В операционную заглядывал карлик-получеловек. Ухватившись за дверную ручку единственной конечностью, он окинул взглядом помещение:

— По жене соскучился.

— Спасибо, милый, я очень тронута.

Его бархатный баритон, его блестящие глаза могли бы свести с ума не одну женщину. Возможно так и было — в прошлом.

— Помощь нужна? — предложил он голосом, полным искренности.

Елена засмеялась. Мать, наоборот, не приняла абсурдную шутку.

— Если ты понадобишься, мы тебя непременно позовем.

Урод ушел, ловко балансируя на своих обрубках. Как он сохранял вертикальное положение — только ему ведомо.

— Поворачиваем, — скомандовала мать. — С датчиками аккуратнее.

Четыре руки уложили Алика Егорова на левый бок, открыв правый ножу хирурга.

— Какое чистое, благородное тело, — прошептала Эвглена Теодоровна. — Что же я делаю, стерва, живорез, коновал, что же я творю…

Три слезинки упали на стерильную поверхность стола. Стальной хирург неожиданно всплакнул. Такое иногда случалось: короткий приступ, секунда слабости, жалость к себе и к человечеству, оскорбленное чувство прекрасного… Наверное, Эвглена Теодоровна и вправду была в душе художником. И еще она была сентиментальна, как это ни странно.

Она промокнула глаза салфеткой и попросила:

— Скальпель.

Разрез в поясничной области, длиною от живота до позвоночника, лишил благородное тело чистоты…

* * *

…Удаление почки — не очень сложная операция, требующая, тем не менее, от исполнителя и от ассистента полной концентрации внимания. Увы, Елене трудно было сосредоточиться. Пока мать копалась во внутренностях спящего красавца, она все думала, думала…Мысли ее были темны, как венозная кровь. Подавая инструменты, она дважды вместо зажима Микулича взяла с подноса зажим Кохера. Позор.

13.

Алексей Алексеевич приехал лично. Руслан, дежуривший в вестибюле, довел высокого гостя до кабинета хозяйки, а охрану притормозил — с молчаливого согласия господина председателя.

Партийный босс прибыл в сопровождении собачки — она вбежала первой, принюхиваясь и осматриваясь. Любопытная тварь была мальтийской болонкой.

— Какая прелесть! — воскликнула Эвглена Теодоровна, непроизвольно отшатнувшись. Собака визгливо залаяла на нее. — Ах, какие мы сердитые… Руслан! — нервно позвала она. — Покажи нашему маленькому гостю его комнату. Вы не возражаете? — улыбнулась она Алексею Алексеевичу.

Разумеется, он не возражал. Рядом с вестибюлем было устроено специальное помещение для собак: с ковриками, с речным песочком, с корягой, которую можно пометить, с пахучими пластиковыми косточками. Болонку увели.

Алексей Алексеевич, хоть и возглавлял влиятельную партию конституционных анархистов, имел при этом выраженную склонность к порядку. Первое, что он сделал — отдал Эвглене Теодоровне использованный контейнер, а затем — копию платежного поручения, подтверждающего, что деньги за услуги перечислены.

— Здесь — за обе прошлые и за нынешнюю…

Он запнулся. Он получал товар всего лишь в третий раз, потому был строг и скован.

— Игрушку, — помогла ему хозяйка, небрежным жестом отправляя документ в бумагорезку.

— Точно так. За игрушку.

— С вами на редкость приятно иметь дело, — сказала Эвглена Теодоровна, взяв ладонь посетителя в свои руки. Тот на мгновение обмяк, словно поднятый за шкирку кот. Прикосновения этой женщины сильно действовали на мужчин.

А потом контакт распался, и вместе с тем напряжение ушло из кабинета. Новый контейнер был передан клиенту.

— Разрешите взглянуть? — спросил Алексей Алексеевич.

— Бога ради, сделайте одолжение.

— А оно не испортится?

— Ни в коем случае.

Алексей Алексеевич отстегнул крышку и гадливо скривился. Внутри лежала почка.

— Правильно ли я поняла, что пробные, так сказать, шары не вызвали отторжения? — спросила Эвглена Теодоровна.

— Не то слово! — оживился гость. — Были приняты «на ура»!

— Замечательно, теперь мы можем сделать наши встречи регулярными. Если захотите — оформим подписку. Я разработаю для вас индивидуальную схему.

— Спасибо за все. Знаете, я вам очень благодарен. Вы внесли в мою жизнь хоть какой-то смысл.

— Я счастлива. Не забудьте, в наши игрушки желательно играть поскорее, иначе они портятся.

— Я понимаю…

Когда господин председатель и его маленькая свита отбыли, Эвглена Теодоровна вызвала к себе менеджера Руслана.

— Запомни на будущее, — сказала она. — Если пропустишь дальше прихожей хоть одну псину, тебя найдут в мусорном баке. Распотрошенного и объеденного крысами. Но сначала я тебя уволю.

* * *

Контейнер с лодыжкой предназначался главе акционерного общества «Недра». За товаром приехал не Сам, а его драгоценная супруга. Скинув шубку Руслану, она впорхнула в кабинет. Эвглена Теодоровна ждала ее, раскрыв объятия. Женщины расцеловались, как добрые подруги («Какая ты хорошенькая!», «Ты сегодня просто прелесть!»), покружились, не разнимая рук, и принялись обсуждать насущные темы: погоду в Дубаи, покупку Большого театра нефтяным гигантом «Челси юнайтед», скандальный развод в семье Цукерманов. Эвглена Теодоровна забрала пустой контейнер и взамен отдала полный. Гостья приняла товар, не посмотрев — как нечто малозначащее. Хозяин АО «Недра» оформил подписку, заплатив за год вперед, так что процесс получения новых игрушек давно превратился для этой семьи в обыденность… Светский треп затягивался. Время приезда клиентов было рассчитано, согласовано и дважды уточнено, однако глупая кукла трещала, не умолкая, — о том, что ее мужу в Эмиратах подарили девять верблюдов, и теперь возникла жуткая проблема, как и где эту живность держать; о том, что у них в доме то ли эпидемия началась, то ли теракт такой хитрый, но домашние собачки одна за другой сваливаются с чумкой, соседи в панике, и только их рыжему сеттеру по кличке Чубайс хоть бы хны. Эвглена Теодоровна слушала с живейшим интересом («Не может быть! Да что ты говоришь!»), а потом вбросила этак невзначай:

— Кстати, о Чубайсе. Сюда вот-вот приедут из правительства.

И шестеренки заклинило. Разговор сломался. Внезапно вспомнив о чем-то срочном, гостья подхватилась и убежала.

За порогом взревели моторы.

Хозяева «Недр» предпочитали не попадаться лишний раз на глаза новой знати.

* * *

Насчет правительства — была сущая правда. Пальцы Алика Егорова должны были достаться Первому заму Председателя Кабинета, курирующему блок социальных сношений.

Заказчик входил в число восьми государственных деятелей, подлежащих обязательной охране. Это, знаете ли, уровень. Чтобы не нервировать Управление охраны, и здраво рассудив, что в некоторых делах лучше обойтись без вооруженного эскорта, Первый зам прислал вместо себя доверенное лицо.

— Помощник, — представился вошедший.

Было в нем что-то от сторожевого пса — то ли взгляд, то ли манера принюхиваться. Плюс галстук, больше похожий на ошейник. Короче, холуй высокого полета.

Контейнер был упакован, обвязан и запечатан. Холуй забрал его, положил на стол банковскую квитанцию и пошел на выход.

— Мы же договаривались, оплата только при получении второй порции! — запоздало среагировала Эвглена Теодоровна. — Только если груз понравится!

Посетитель не снизошел до ответа. Хозяйка поспешила следом.

— Передайте вашему шефу, что груз нужно использовать сразу, как только вы его доставите, — суетилась она. — Иначе никакого толку не будет…

Холуй сел за руль черного родстера и был таков.

Кроме слова «помощник» он не произнес больше ничего. Ни слова. Ни звука.

14.

Елена приводила операционную в порядок. Собрала и дезинфицировала инструменты, вымыла стол (водой и хлорамином), после чего занялась полом.

Из палаты доносились выстрелы и вопли — это Старый смотрел телевизор. «Старым» Елена нарекла отчима. «Папой» язык не поворачивался назвать, хотя, если честно, изредка накатывало что-то — не к этому чужому человеку, а вообще. Беспричинная тоска, безадресная нежность… отвратительная смесь!

Папа… Кто он? Где он? Не могла же мать его тоже… как их всех?!

Что касается отчима, то в глаза Елена его никогда не звала «старым». Только при матери или мысленно. Она старалась к уроду вовсе не обращаться. Впрочем, относилась к нему с уважением. Не трус, не истерик — в отличие от большинства. Его всегда интересно послушать…

Но вот вопрос: зачем он заглядывал в операционную — в самый разгар работы? С пустым разговором, лишенным всякого смысла. И долго ли стоял под дверью?

Послышался характерный звук — словно мягкой щеткой по полу проехались. Елена напряглась.

Урод полз по коридору.

15.

— Атас! Отцепляй трос, мяч лопнет! Тихо, сейчас рванет… Отойди от края, ёпс… Земля надвигается!..

Алик Егоров бредит. Голова его мечется по подушке — влево, вправо. Иногда он пытается приподняться и тут же падает обратно. Остатки его конечностей подергиваются.

Пациент в муках отходит от наркоза. А чтобы он не загнулся и дотянул до следующей операции, наши заботливые девочки еще в операционной поставили ему капельницу и «усы». Через капельницу Алик получает плазму крови (на крючке висит размороженный пакет, в локтевую вену введена игла-«бабочка», рука зафиксирована ремешками). Что касается «усов», то это кислородная терапия: в ноздри Алика вставлены трубочки, ведущие к специальному аппарату.

Пациент выживет.

В палате работает телевизор, выдавая на-гора кубометры очередного вздора (повторяют убогий сериал про вампиров), но картонные ужасы меня не интересуют. Я смотрю на порезанного Алика Егорова. Я размышляю о сущем и вечном…

* * *

Кто и зачем покупает у Эвы столь странный товар?

Никак не могу взять этого в толк, не вижу смысла! Коммерческой выгоды тоже не вижу. А ведь они нас именно продают — кусками! Причем, судя по всему, за хорошие деньги… От моих вопросов относительно дальнейшей судьбы ампутантов Эва уходит, даже соврать что-нибудь ленится, хотя баба она болтливая (в отличие от дочери), много мне порассказывала за долгие месяцы нашего супружества. Спросить у Елены? Елена, возможно, в курсе, но… Нет, нет. С падчерицей на такие скользкие темы я стараюсь не разговаривать. Ни к чему нарушать хрупкую связь, возникшую между нами. Разговоры с падчерицей — единственное оружие, которое мне доступно.

А может, я просто боюсь услышать правдивый ответ?

И еще — какое ко всему этому отношение имеет господин Пагода, которого так часто по ящику показывают?

* * *

Елена как раз одна, без матери — готовит «студию» к новым кровавым деинсталляциям. Тети Томы нет — ушла. В выходные, когда мать и дочь дома, ее обычно отпускают. Впрочем, на ночь няня всегда возвращается.

План очередной беседы у меня продуман заранее. Выждав некоторое время, я добираюсь до операционной, стараясь шуметь поменьше. Заглядываю в раскрытую дверь…

Девчонка смотрит на меня. Она все слышала, маленькая ведьма. Она меня ждет.

— Может, еще раз вколоть ему седуксен? — киваю я в сторону палаты. — Мучается парень.

— Вколола, сколько надо.

Я вползаю внутрь.

— Побуду здесь, ладно? Скучно одному.

Операционная у них совмещена с предоперацонной — маленькое, чистенькое и очень домашнее помещение. Наверное, когда-то здесь размещалась детская — судя по зайчикам, нарисованным на сводчатом потолке. Кроме этих зайчиков ничего не напоминает о светлом прошлом. Никакой лишней мебели. Операционный стол, пара штативов для капельниц, сухожарый шкаф. Аппарат для наркоза плюс «искусственное легкое». Мойка с краном, который модно повернуть локтем; емкости для дезрастворов, где замачивается инструмент. Полимонитор. На стенах — две мощные ультрафиолетовые лампы.

Родной, до слез знакомый интерьер.

— Я хочу тебе кое-что сказать, — осторожно начинаю. — Нынешняя ситуация меня по понятным причинам беспокоит. Ты только скальпелем не кидайся, договорились?

Елена замирает возле пакета, куда она сгребла весь мусор, и молча оборачивается ко мне.

— Вспомни, раньше в палате меньше трех любовников не было, все койки были заняты. Это не считая меня. А теперь? Что, количество заказов уменьшилось?

— Нет, не уменьшилось, — признает она после паузы. — Просто мать многим клиентам отказывает.

Елена ответила! Суровая молчальница распечатала уста! А ведь еще вчера любой вопрос, связанный с «заказами», «клиентами» и другой чертовщиной, разбивался о глухую стену…

— Кстати, о матери, — продолжаю я, не дав сумасшедшей радости вырваться на волю. — Чем наша амеба занята?

Только улыбку себе позволяю, легкую, чуть виноватую улыбку.

— Эвглена — это не амеба, — поджимает она губы. — Совсем другое клеточное строение.

— Прости, я плохо разбираюсь в одноклеточных.

Конечно, подобный юмор ее цепляет, все-таки она тоже Эвглена, пусть и Вторая. Однако период отторжения давно нами пройден. Чем больше ярлыков я повешу на ее родительницу, тем лучше. Ярлыки поддерживают тот невидимый деструктив, который я кропотливо выращиваю в рыхлом девичьем разуме, это как корни огромного сорняка.

— Мать сейчас богатых дебилов очаровывает. Это надолго. А почему вы про заказы спросили?

— Да просто в голову пришло. Ты же видишь, нашей «простейшей» все труднее и труднее приводить любовников, которые могут быть хорошим товаром. И, тем более, новых мужей. Когда-нибудь она станет неспособна это делать. А тебе — всего пятнадцать. Она — уже неспособна, ты — еще неспособна. Чем платить за учебу? За развлечения, за клубы, за катание на лошадях?

— Вы это к чему? — напряженно спрашивает Елена.

— Ты гораздо умнее ее. Ты и сама это знаешь. Я вообще не говорю ничего такого, чего бы ты сама не знала. И другие видят, что ты умнее. Да все это видят! Ты могла бы поставить дело совершенно по-другому. Да, я уже обречен, я не увижу результатов. Но ты… ТЫ! Молодая, красивая, настоящая Елена Прекрасная. Ты достойна всего, о чем мечтаешь, потому что ты умница, ты отчетливо видишь, что нужно сделать, чтобы машина снова раскрутилась… не так ли?

Я замолкаю. Мое «не так ли», — обязательная фраза. Девочка должна ответить. Я жду…

— Так, — соглашается Елена.

Я киваю.

— Вдобавок, ты прекрасный хирург. Такая молодая, и проводишь довольно сложные операции… не так ли?

— Так, — соглашается она уже без паузы.

— Твоей подготовке могли бы позавидовать опытные профессионалы… верно?

— Ну… да.

— До чего же мир несправедливо устроен! В тебе, Елена, есть что-то б О льшее, чем просто способности, это факт. Таких, как ты, на земле мало. Честно говоря, я еще не встречал таких, как ты. Я снимаю перед тобой шляпу… (Позитив органично накладывается на деструктив, придавая сорняку жизнестойкость. ) Но твоя предприимчивость, твоя жажда настоящего дела целиком уходит на мытье полов. (Я показываю на швабру. ) Твои руки связаны, твой мозг отравлен страхом. Обидно до слез, ей-богу.

Я наконец ловлю взгляд Елены. Глаза ее повлажнели: похоже, ей тоже обидно до слез. В ее глазах отражается ослепительно белый кафель. Она хмуро интересуется:

— И что дальше?

— Ты изучала паразитов. Тех, которые питаются чужими соками, живут за чужой счет. Ты понимаешь, о ком я говорю. Это существо паразитирует на нас, на клиентах, на тебе. Особенно на тебе. Ведь ты — другая, ты — делаешь. Создаешь. Питаешь своего паразита. А паразитов уничтожают, их уничтожают всеми средствами. Они, как опухоль, которую вырезают. Подумай об этом.

— Да как же… да что вы мне такое предлагаете?! — шипит Елена.

— Я? Предлагаю? — изумляюсь я. — Боже упаси. Тебе не нужны советы дилетантов, ты сама найдешь выход, в этом нет сомнений. А я… Убей меня, если я знаю, как тебе поступить.

Она тупо смотрит на пакет с мусором. Ее глаза белы, как смерть.

— Убей меня, если я тебе хоть в чем-то соврал, — добавляю я спокойно. — Убей меня, Елена Прекрасная.

Двумя рывками, опираясь рукой о пол, я покидаю площадку. Сеанс окончен.

Елена быстро сворачивается, включает кварцевые лампы, запирает операционную и догоняет меня.

— Лично я никого не убиваю, — с обидой сообщает она.

Не убивает, так не убивает. Пусть последнее слово останется за ней…

Душераздирающий вопль потрясает Второй Этаж. Девчонка бросается в палату; я — следом.

Поднеся изувеченные руки к самому лицу, Алик Егоров рассматривает их — глазами, полными ужаса… и вдруг кричит снова — без слов, без смысла, во всю мощь фанатской глотки. Этот выброс эмоций перекрыл бы рев заполненного стадиона.

Человек со свежевырезанной почкой не может вопить. Он — смог.

Кожаные ремешки, державшие руку, освободились, — застежка подкачала. Наверное, пациента привязали впопыхах, абы как. Плохо работаете, девочки! Капельница сдвинута и вот-вот упадет. Игла-«бабочка», выдранная из вены, качается на силиконовой трубочке. Кровь из иглы капает на пол…

В стремительном броске Елена ловит падающий штатив и тоже кричит:

— Заткнись, ты, дерево!

16.

На десерт подали горячий шоколад с круассанами. Елена нехорошо глянула вослед удалившемуся повару, с подозрением понюхала чашку и сказала:

— Я тут прочитала, что «любовь — это более-менее непосредственный след, оставленный в сердце элемента психической конвергенцией к себе универсума». Конец цитаты. Наконец-то все стало ясно, и мне сразу полегчало. Спешу поделиться с вами, а то так необразованными и помрете.

Борис Борисович тонко улыбнулся.

— А вот Наталья Бехтерева утверждает, что любовь — это особая форма невроза, с особой симптоматикой, — сказал он. — Тоже вполне работоспособная формулировка.

— Вам бы, молодежь, все насмехаться над святыми вещами, — укоризненно сказала Эвглена Теодоровна. — Не била вас жизнь своей десницей. Любовь — это несчастье и слезы, а зачастую, милые дети, это смерть.

Отчего-то хозяйка дома вышла к обеду мрачной, растерявшей привычную яркость. Странным взглядом она посматривала на дочь, и черты ее лица при этом хищно обострялись.

— Вероятно, уважаемая Эва Теодоровна имеет в виду неразделенную любовь, — сказал Борис Борисович. — В этом случае главное — правильно поставить диагноз. И назначить лечение. Синдром «несчастной любви» резко уменьшает выработку серотонина, а его недостаток в мозгу вызывает депрессию. Есть вполне доступные средства, которые заставляют гипофиз увеличить выработку серотонина, и в результате — состояние человека резко улучшается. Несчастная любовь проходит.

Помолчали.

— Кстати, все это правда, — добавил Борис Борисович.

Он отщипывал круассан мелкими кусочками и отправлял себе в рот.

— Известно ли вам, дражайшая Елена, — снова заговорил гувернер, — что шоколад — это хорошее лекарство от любовных страданий? — он показал на ее чашку. — В шоколаде содержится фенилэтиламин. А это как раз то самое вещество, которое стимулирует выработку серотонина. Вот что думает о любви позитивистская наука.

— Фантастика, — покивала Эвглена Теодоровна, думая о своем. — Объясните мне, как врач, хороший пациент — это кто?

— Хороший пациент — тот, которого редко видишь, — ответил Борис Борисович.

— Я-то серьезно спросила. Мы тут поспорили… Вы когда собираетесь в театр?

— Завтра, — гувернер сразу прекратил есть. — В Большой. Или планы изменились?

— Ненавижу театры, — вставила Елена. — Особенно Большой.

— Нет, ничего не меняется, — сказала Эвглена Теодоровна. — Просто если моя дочь вздумает сбежать — заприте ложу.

— Может меня еще и к креслу привязать? — сказала Елена.

— Почему бы нет? Так и сделайте, Борис Борисович.

— Существует более эффективный способ, — сказал гувернер. — Называется «фармакологическое связывание». Берем, к примеру, аминазин, атропин и спирт… — он осекся, поймав взгляд хозяйки.

Вошел менеджер Руслан, оправляя синий пиджак.

— Какой-то мужик, — доложил он. — Незнакомый. Без машины, без охраны.

— Чего хочет? — спросила Эвглена Теодоровна.

— Говорит, шел мимо и решил зайти.

— Гони в шею.

— Просил передать, что его фамилия Неживой.

Эвглена Теодоровна встала.

Нет — вскочила, сдернутая со стула невидимой нитью.

— Как?..

Ее голос внезапно сорвался.

— …пропусти!

— В кабинет?

— Сюда, сюда!

Она так и стояла, ожидая. Когда гость появился в столовой, она прошептала: «Виктор Антоныч…» и сорвалась с места. Снова встала, пробежав едва ли пару метров, и снова кинулась вперед. Она обняла вошедшего мужчину, уткнувшись лицом ему в плечо, — только потом успокоилась.

Обитатели дома никогда хозяйку такой не видели.

Человек по фамилии Неживой был высок, широкоплеч и поджар. Серый костюм, шитый на заказ, очерчивал фигуру атлета. Рубашка и галстук — в тон костюму. Короткие, с залысинами, волосы — не светлые, не седые, а белесые и прозрачные, словно стеклянные. Рубленые нос и скулы. Устрашающе выдвинутые брови нависали над бесцветными маленькими глазами. Лет ему было этак сорок пять.

Он производил впечатление.

Человек в сером развел руками, как бы извиняясь за поведение женщины; обнимать ее он не стал…

Елена тоже поднялась. Виктор Антонович, думала она. Антонович — ладно. Но — Виктор… В ее висках застучало.

Эвглена Теодоровна отступила на полшага, взяла мужчину за руку и, не сводя с него глаз, торопливо заговорила:

— Знакомьтесь, это мой старый друг… это моя дочь Елена, а это… ну, в общем, неважно. (Ох, как она на него смотрела! ) Пойдемте, Виктор Антоныч. Пойдемте скорей. Или вы голодны?

— Я не столько старый, сколько подержанный, — сказал гость. — Приятного всем аппетита. Подожди, подруга, не тяни, оторвешь конечность…

Он обогнул стол и вдруг оказался возле Елены. Как будто сильный зверь прошел по залу. Неудержимая мощь.

Взгляды девочки и мужчины встретились.

Бесцветные глаза ничего не выражали, однако Елена ощутила нечто. Как укол аскорбинки. Больно, но безопасно.

— Вся в тебя, — обернулся Неживой к Эвглене Теодоровне. — Чиста, как моча младенца. Кстати, мочевой пузырь не беспокоит? — обратился он уже к Елене.

Это было сказано с абсолютной серьезностью. Занятная манера общаться — обрушить на собеседника заведомую чушь и наблюдать за реакцией. Проверять людей на вшивость Елена тоже любила.

— Пока нет, — она спокойно ответила.

— На улице похолодало, рекомендую надевать под низ теплое белье. Здоровый мочевой пузырь — главное достояние женщины. В школах, п-твоить, надо не сменную обувь требовать, а поставить на входе крепких парней вроде меня, чтобы проверяли каждую девчонку — что там у нее под юбкой, по сезону ли одета. Как ты относишься к теплому белью?

— Положительно, лишь бы было чистым. Как моча младенца.

Неживой сморгнул: наверное, ожидал чего-то другого, хоть каплю смущения. Не дождался.

— Как ты со взрослым человеком разговариваешь! — взвизгнула Эвглена Теодоровна.

— Тихо, не звени, — поморщился гость. — Всё под контролем… Ну, пошли, покажешь, как ты живешь, — он вернулся в хозяйке дома. — Пообедаю я, с вашего позволения, в нашей ведомственной столовой. В обеде что главное? Не отравиться и не подавиться. Поэтому важно, чтобы поблизости был врач. Еще раз приятного аппетита. Надеюсь, в этом прекрасном месте есть хотя бы один врач…

Мать со своим «старым другом» ушли. Елена села. Сердце стучало в горле. Десерт в рот не лез — ни шоколад, насыщенный фенилэтиламином, ни, тем более, круассаны.

Борис помалкивал. Умный аспирант отлично понимал, когда можно говорить, а когда лучше поджать хвост.

— Ты начал рассказывать про какое-то «фармакологическое связывание», — сказала ему Елена. — Продолжай, я внимательно слушаю. Что там с чем надо смешать?

17.

Виктор Антонович Неживой надел рубашку, галстук, заправился и застегнул брюки. Пиджак оставил лежать на ковре. Использованный презерватив завязал узлом и сунул в напольную китайскую вазу, белую с золотыми драконами. 19-й век, между прочим. Сумасшедших денег стоит.

Эвглена Теодоровна не спешила одеваться — разметалась по кровати, совершенно счастливая.

— Шестнадцать лет, — сказала она. — Долго я ждала эту встречу.

— Хорошее вино с годами не киснет, — сказал Неживой.

— Спасибо, мне очень приятно это слышать.

— Я, собственно, про себя. А ты что подумала?

— Нахал!

— У-у, ты моя маленькая, — он присел на кровать, положил широченную ладонь женщине на бедро и повел рукой вверх по телу.

— Не надо, — попросила она, повернулась на бок и поджала колени к груди. — А то я вас опять раздевать начну. Вы кто теперь?

— В каком смысле?

— Ну, звание, должность. Где служите. Расскажете о себе?

— Я полковник. Служу не «где», а «кому».

— По-прежнему «верноподданный князь»?

— Так точно. Только король другой.

— Который по счету?

— Третий.

— Все выше и выше, да? Из Питера — в Москву…

— А из Москвы — в Кремль.

— Я почему-то так и подумала.

— А еще я теперь семейный. Жена, дочке четыре года.

— Опять девочка? Да вам можно заказы на девочек брать!

— Пардон, о каких девочках речь?

— Елена — ваша дочь…

Неживой встал, прошелся по спальне. Остановился перед дверью, занавешенной портьерой. В будуаре было два выхода: один вел на служебную лестницу и дальше вниз, второй — в медицинский блок. Неживой остановился перед вторым.

— Не дурак, — сказал он, заглянув за портьеру. — Догадался.

— Можно вопрос? Вы любите свою семью?

Он ответил не сразу. Подергал дверь. Было заперто. Прислушался…

— Ты же знаешь, я люблю только себя.

Эвглена Теодоровна привстала.

— Подождите, но ребеночка-то любите?

— Честно? Нет.

— Как — нет?!

— Положение обязывает иметь семью. И семья, п-твоить в жопу, у меня есть.

— Даже ребеночка… — она растерялась. — Значит, моей Ленке не на что надеяться?

Неживой вернулся к кровати. Присаживаться не стал.

— Надежда умирает последней. Но, в конце концов, тоже умирает. По-моему, ты даешь дочери все, что ей нужно, и еще сверху присыпаешь.

Эвглена Теодоровна молча оделась. Неживой с интересом наблюдал.

— Вы, наверное, пришли по делу, — сказала она.

— У-у, ты моя умненькая, — сказал он. — Именно по делу, и не по одному.

— Да, Виктор Антонович?

Она ослепительно улыбнулась; грациозно встала, оправив платье. Секунда — и влюбленная, потерявшая голову кошка обернулась светской львицей.

Неживой усмехнулся.

— Первое, — сказал он. — Мне нужен список твоих клиентов.

— Ого! Вам лично или…

— Полный список. Чтоб всех назвала, прошлых и нынешних.

— Это несерьезно. Как я могу?

— Это более чем серьезно, ласточка моя. Сегодня ты реализовала заказ — десять пальчиков. Как ты думаешь, для кого он предназначался?

— Откуда вы…

— Не отвлекайся, отвечай на вопрос.

— Ну, для Первого зама председателя Кабинета.

— Я спрашиваю, для кого он предназначался на самом деле? Вспомни, пошевели мозгами — кому могло понадобиться столько мелких, подчеркиваю, мелких… как ты называешь эту пакость?

— Иг… игрушками.

— Во-во. Мелких игрушек. Если вспомнишь — поймешь, кто мой король и чей я князь. Я не прошу список клиентов сейчас, зайду на днях. И не рекомендую консультироваться с теми, кто тебя прикрывает. Кстати, кто тебя прикрывает?

Эвглена Теодоровна поднесла руку гостя к своей щеке. Прильнула к этой огромной властной руке. Ее чувственные губы задрожали, ее зрачки расширились. От нее едва уловимо запахло полевыми цветами.

— Виктор Антонович, вы ведь не сделаете мне ничего дурного, — произнесла она. — Во имя нашего прошлого, во имя нашей дочери. Я и так — полностью ваша.

Сила, которую она вложила в эту реплику, сломала бы любого нормального мужика…

— Ты знаешь, что на меня твои фокусы не действуют, — спокойно ответил Неживой. — А плохого я тебе, конечно, не сделаю. Пока.

— Вы задаете абсолютно невозможные, страшные вопросы, — сказала Эвглена Теодоровна в отчаянии.

— Не хочешь разговаривать — я подожду. Давай перейдем к делу номер два. Где ты прячешь свою больничку?

— Здесь, на втором этаже.

— Отлично. Очень хочется посмотреть. Не откажешь старому другу в короткой экскурсии?

Эвглена Теодоровна тяжко вздохнула.

— Если вы настаиваете…

* * *

…Елена отпрянула от двери, возле которой она подслушивала, добежала на цыпочках до операционной, повернула к главной лестнице и выскользнула из медицинского блока. Закрыла стальную дверь с надписью «Второй» (красные буквы на белом фоне) и только тогда надела тапочки…

* * *

…Виктор Антонович Неживой остро взглянул на портьеру, скрывавшую дверь в «больничку», и широко улыбнулся.

18.

Необычные звуки ворвались в мир нашей тоски…

Я привстаю на локте. Сажусь. Тетя Тома тревожно выглядывает из своей каморки, затем выходит и смотрит вдоль коридора. Что ей там видно, не знаю. Слышен рев, то ли человеческий, то ли звериный. И тут же — отчаянный стон Эвглены: «Разбил!»

Все это далеко, но отчетливо. Похоже, из будуара. Наверное, дверь в будуар открыта, иначе хрен бы я что услышал. И вдруг рев обрывается. Торопливое шлепанье — где-то там, в конце коридора (ага, Купчиха забегала), — и снова ее стоны: «Разбил, скотина!.. Урод!.. Вот ведь урод!..» Потом яростно громыхает каталка; звук приближается…

Везут кого-то нового.

Низкорослый крепыш с бычьей шеей — в одних носках. Носки черные, длинные, почти до колен. На редкость волосатый дядечка. Пристегнут к каталке четырьмя ремнями. Лежит неподвижно, глаза закрыты.

Эвглена плюхается на свободную койку и произносит совершенно неожиданное для нее слово:

— Блин…

— Наш друг под наркозом? — интересуюсь.

— Какой наркоз?! — вспыхивает она. — Вазой его по башке долбанула!

И правда, стриженая голова строптивого любовника повреждена. Из темени сочится кровь, постепенно спекаясь в темно-вишневую лепешечку. И ваза пострадала. Уж не китайская ли, которой Купчиха так гордилась?

— Из захвата ногу вырвал, и давай лягаться, — жалуется она. — Просто бешеный. Оба шприца у меня из руки выбил.

— Неблагодарный.

— Ой, только твоих острот не хватало!

— Сотрясение мозга, — констатирую я. — Черепно-мозговая травма. Вам, девочки, на это, конечно, наплевать, но неужели вы собираетесь в таком состоянии его оперировать?

— Утром решу. Кстати, насчет наркоза… — Она встает. — Тетя Тома, пойдем, поможешь.

Женщины уходят.

И в ту же секунду будущий «товар» открывает глаза.

— Меня зовут капитан Тугашев. Я все слышу.

— Все слышу, а сказать не могу, — сочувствую я.

— Вы так шутите, да? Я сотрудник МУРа. Развяжите меня, быстро.

Он силится повернуть раненую голову и посмотреть в мою сторону.

— У тебя есть имя, капитан Тугашев?

— Роман.

— Ты на задании?

— Я всю жизнь на задании. Развязывай, ё-моё!

— Видишь ли, Рома, я не могу выполнить твою просьбу, потому что пока я буду до тебя добираться, девочки уже вернутся. Я не успею даже одну твою руку освободить. Так что если ты не на задании, а пришел сюда клубнички отведать, то плохи наши с тобой дела.

Наконец он увидел меня — в полный, как говорится, рост. Лицо его застывает.

— Попробуй зубами… — вымучивает он. — Рукой — и зубами…

Тетя Тома вносит снаряженную капельницу. Следом — Эвглена со шприцем.

— Держи его руку, — командует Эвглена. Затем — горе-любовнику: — Не дергайся, дурак! Иглу сломаю!

— Ты еще не знаешь Рому Тугашева, сука! — хрипит тот. — Ты, сука, меня еще узнаешь!

— Конечно, конечно, — воркует она, метя пленнику в локтевую вену.

С третьего-четвертого раза Эвглена попадает, куда надо.

— Передай… — говорит капитан слабеющим голосом. — Позвони драматургу… Пиши номер…

Все, спит. Заснул «на острие иглы». Сомбревин действует практически мгновенно, а ему для разгона вкатили, как видно, сомбревин.

Женщины перекладывают тело на кровать.

— Ну, и зачем ты такого жеребца заарканила? — спрашиваю.

Пока тетя Тома ставит капельницу (тоже с какой-то наркотой), Купчиха находит возможным поболтать.

— Никого я не арканила. Сам прицепился, когда я Виктора Антоновича до метро проводила. Тороплюсь обратно домой, и вдруг — этот. «Девушка, вы летите, как эсминец на боевом рейде. Возьмите на буксир побитого штормами клерка». Это я-то девушка!

— А дальше?

— Сам видишь, что дальше. Не прогонять же, думаю. Смотри, какой мясистый парень. Очень, думаю, своевременное знакомство, учитывая заказ Виктора Антоновича. Кроме того, разговор с Еленой из головы не выходит.

— Разговор с Еленой?

— Ой, не спрашивай. Что с девчонкой творится?

И я не спрашиваю. Боюсь себя выдать. Я слишком возбужден, чтобы вот так сразу найти вопросы. Купчиха уходит. Тетя Тома некоторое время сидит возле своего нового подопечного, и тоже исчезает — ложится у себя на топчан. Алику Егорову вообще вся эта сцена до фени — как спал, так и спит, сраженный промедолом. Ложусь и я.

Сердце слепо тычется в обрубках ног, словно щенок, потерявший мать.

19.

…Ночь.

Темная фигура пересекла гостиную и прокралась на кухню. В гостиной и в кухне, разумеется, никого не было, да и весь дом, можно сказать, спал, однако ночной странник изо всех сил старался не шуметь. Босые ноги вымеривали каждый шаг.

Ни еда, ни питье его (или ее?) не интересовали. В шкафу с посудой, в нижнем отделении, стояла роскошная подставка с кухонными ножами. Ножи были шведскими, известного производителя. Качественная сталь, фирменная заточка, стильный дизайн. Очень добротный комплект, не всякому он по карману. Любое из таких орудий воткнешь в тело по самую рукоятку — лезвие не сломается, даже если в кость попадет.

Ночной странник вытащил из подставки ножи — все до единого — и завернул их в полотенце…

20.

Моя супруга похищает и тайно режет людей.

Для чего нужно все это? В чем выгода, в чем смысл? Поначалу я решил — торговля донорскими органами, подпольная сеть, снабжающая клиники трансплантологии. Это когда увидел Сурикова без печени. Как же, думаю, банально! Дурной фильм, снятый по голливудскому шаблону; роман, читанный в сотне вариантов… Оказалось — нет. Увидел я, что и как Купчиха отрезает, что конкретно ее в человеческих телах интересует, и пошел мой мозг винтом…

Ее интересовало буквально все. Все шло в дело. Ноги и руки, как известно, не пересаживают, во всяком случае, пока. А также пальцы. Костный мозг? Чтобы взять его, отрезать ничего не нужно. Или, скажем, уши, носы, языки, — кому это могло понадобиться? Мне она сначала отсекла ступню, а потом, с интервалом в три недели, отнимала от ноги куски сантиметров по десять; хорошо хоть колено оставила. После чего взялась за вторую ногу. На кисти (на левой) сначала сняла все пальцы, лишь затем принялась постепенно уменьшать руку — до локтевого сустава. Никогда и ни у кого она не отнимала конечность сразу и целиком — только по частям.

По частям…

Почему?

Ответ на этот вопрос стОит всех прочих.

И вот новая загадка объявилась — Виктор Антоныч!

Купчиха, по ее словам, провожала гостя до метро. Очень похоже на правду, учитывая, что она смотрела на своего приятеля, как кролик на морковку. На морковку размером со слоновый пенис. А до того — зачем-то привела его к нам в палату…

Опять не заснуть. Просто беда. Как ночь, так желание жить обостряется.

Этот странный Виктор Антоныч, и этот его визит, больше похожий на смотрины… Видеозапись нашей беседы крутится и крутится в моей перегретой памяти. Я закрываю глаза…

* * *

…— Привет, орлы! — гаркает гость с порога.

Никто ему не отвечает.

— Саврасов, мой муж, — объявляет Эвглена, добавив в абсурдную сцену утонченную пикантность. Кроме меня, никого больше она не представила.

Гость представляется сам:

— Неживой. Фамилие такое.

Он подходит и подает мне руку. Я отвечаю на рукопожатие. Некоторое время мы меряемся силой. Он очень хочет победить, но я не уступаю…

Абсурд в высшей фазе.

— Как дела? — любопытствует он.

— Весь чешусь, — говорю я, — особенно под коленками. Особенно под левой, ее отрезали первой.

— Чешусь — значит, существую, — почему-то радуется он и еще прибавляет: — Пока чешусь — надеюсь.

Так и поговорили.

Смутный мужик. По манере двигаться и держать себя, по остротам, по костюмчику — да по всему! — явно имеет отношение к силовым структурам. Или имел отношение в прошлом. Оперативник какой-нибудь. Но тогда почему он один? Где толпа коллег? «Скорая помощь» — где?!

Очевидно, там же, где его совесть. В заднице.

Если же вспомнить то, что он отколол после знакомства со мной, картина будущего становится и вовсе беспросветно черной. «Черный квадрат» Малевича. Ненавижу художников…

— Ожидается заказ, — сообщает Неживой Эвглене, не стесняясь нас с Аликом. — Крупный заказ.

— Не здесь, Виктор Антоныч, — шепчет она в панике. — Умоляю вас, спустимся в кабинет…

— А что? — удивляется он. — Все свои. Кто-то здесь чего-то не понимает? Очень крупный заказ! В ближайшие две недели — двадцать контейнеров, как минимум. А то и несколько десятков. Ты сможешь обеспечить необходимое наполнение? — он многозначительным жестом обводит полупустую палату.

Честно сказать, меня в тот момент затрясло. Не такой уж я храбрый, каким хочу сам себе казаться.

После очередной операции, когда кончается действие наркоза, я всегда пл А чу…

А этот тип вдруг опять обращается ко мне:

— Ваша фамилия довольно известна, господин Саврасов. Не ваши ли работы украшают сии стены? — он идет вдоль живописной серии «Наш сад».

— Это работы моих учеников, — отвечаю я ему, подавив страх. — Мои висят в Третьяковской галерее.

— Непременно схожу, — обещает он. — Посмотрю ваши творения и вспомню, какого мастера мы потеряли…

Весело пошутили и расстались.

Вот так оно все и было…

* * *

Нет, не случайно здесь появился капитан Тугашев, не случайно он стал знакомиться с Эвгленой. Это событие — прямое следствие визита Виктора Антоныча. Понять бы теперь — кто-то прокололся или так задумано? И если прокололся, то кто: Купчиха, Неживой, Тугашев?

Но самое непонятное вот что. Жуткий монстр по имени Виктор Антонович, от которого уползти бы и забиться в щель, вызвал во мне противоестественное, совершенно необъяснимое ощущение, будто я ему нужен. Причем, живым. Ни на секунду я не сомневаюсь, что пугал он меня всерьез, и, тем не менее…

Кто он — вестник жизни или смерти?

Вот уж точно: «Пока чешусь — надеюсь».

Открывать глаза не хочется…

21.

Я просыпаюсь оттого, что в помещении кто-то ходит. Прислушиваюсь — не открывая глаз и не переставая сопеть. Тетя Тома? Купчиха?

Кто-то шлепает босыми ногами по линолеуму. А я лежу спиной к палате, то есть даже если попробую подсмотреть — увижу только картину. На картине — колючие, растущие из песка головы Максима Горького. Мексиканский пейзаж… Что делать?

Ситуация решает за меня. Я внезапно оказываюсь без одеяла — сдернули рывком. Ни хрена себе! Лежу голый. Изображаю секундное просыпание, издаю протяженный вздох и переворачиваюсь на другой бок. Пришелец застыл, ждет. Все в порядке, я продолжаю спать. Он отходит. Я приоткрываю веко — осторожно, на микрон…

Кто-то, тщательно завернутый в простыню. Ни головы, ни рук, ни ног пришельца не видно. Привидение? Лучше бы, конечно, оно; жаль только, что этот дом обходят стороной даже привидения.

Как положено, включено ночное освещение. Ледяная синева висит в палате, позволяя рассмотреть, что одеяла лишился не я один. Спящие Егоров и Тугашев также открыты для чужих взглядов. Некто в простыне явно рассматривает нас троих, словно выбирает. Наконец подходит к Тугашеву, склоняется над ним… В призрачном свете ночника лезвие ножа кажется картонным, ненастоящим.

Нож?!

Никаких сомнений. Коротким точным ударом пришелец вгоняет оружие в грудь спящего — в область сердца.

И тут же — металлический стук оживляет жуткую тишину. Похоже, привидение что-то рассыпало по полу.

Остатки наркоза слетают с Тугашева, как кожура с луковицы. Товарищ капитан распахивает глаза, явно не понимая, где он и что с ним. Пытается приподнять голову, затем пытается заговорить. На губах его пузырится кровавая пена, рукоятка ножа вибрирует вместе с диафрагмой. Убийца наваливается — держит жертву, смотрит, как человек умирает.

Тот умирал минут пять…

Что происходит? Совершается преступление или акт милосердия?

Как бы там ни было, я готовлюсь защищать свою жизнь. Я готовлюсь сорвать с ночного зверя покрывало, едва тот приблизится на расстояние удара. Моя единственная рука — это, знаете ли, тоже оружие… Однако ничего такого не нужно. Время подвигов еще не настало. Убийца уходит, оставив труп в постели; он уходит на лестницу, закрыв второй этаж на ключ.

Конец приключению.

Я вскакиваю.

Меня лихорадит.

Встав на краю кровати, осматриваю палату. Дверь к тете Томе закрыта — это в высшей степени странно. Спустившись на пол, я добираюсь до ее комнатенки, приоткрываю дверь, заглядываю в щелку… Жива старушка, надо же. Просто спит.

Идиллия.

Как кстати ее разморило, отметил бы проницательный сыщик.

Тугашев тоже спит — по своему. Я зачем-то тороплюсь к нему. Он мертв, мертвее, чем свет больничного ночника. Мертвенно-синие глаза открыты, из груди торчит рукоятка кухонного ножа. Прощай, Рома; возможно, тебе повезло… Обыскиваю пространство вокруг его кровати и обнаруживаю на полу несколько похожих ножей. Вот, оказывается, что выронил гость. На лезвиях — надпись: «SAAB».

В доме, нашпигованном хирургическими инструментами, убивают кухонными ножами? Смешно…

Я возвращаюсь к себе, не притронувшись к трупу. И, тем более, совершенно незачем бить в барабаны или, там, трубить в трубы, созывая здешних нелюдей. С какой стати я должен поднимать тревогу? Лучшая линия поведения — забросить на свою кровать одеяло и возобновить прерванный отдых, что я и делаю.

Случившееся — не моя проблема.

Три дня назад

Продать человека по частям гораздо выгоднее, чем целиком…

22.

Все смешалось в доме Облонских, написал бы по этому поводу классик.

Разумеется, то, что многие годы творилось на втором этаже, можно было квалифицировать, как серию предумышленных убийств, однако никто из хозяев дома не согласился бы со столь вульгарной формулировкой. Метаморфозы, происходившие с пациентами, ни в коем случае не являлись причиной их смерти. Пациенты умирали от естественных и понятных причин: остановка дыхания, гемотрансфузионный шок, синдром сосудистого сгущения, — и тому подобное.

Теперь же…

Убийство было самым настоящим, в традиционном варианте. Труп обнаружила тетя Тома, выползшая под утро из своей кельи. Тетя Тома, как выяснилось, накануне вечером изрядно приложилась к бутылке, да еще не к одной, потому и проспала все на свете. Когда Эвглена Теодоровна устроила санитарке выволочку, она, корчась от совершенно искреннего чувства вины, вывела дрожащим маркером на доске: «У моего мальчика вчера был день рождения. Хотела выпить за его пропащую душу».

Оглушающая простота!

Из дома никого не выпустили. Руслан остался на вахте, хоть его суточное дежурство и закончилось. Явился сменщик Руслана, менеджер Илья; этого посадили на телефон («Оставьте ваши координаты, хозяйка вам перезвонит»). Борис Борисович сидел в обеденной комнате, потеряв и свой лоск, и свою всегдашнюю уверенность. Все эти холуи ничего не понимали.

Органы охраны правопорядка, по известным причинам, никто извещать не стал. По тем же причинам нельзя было обратиться за помощью к специалистам со стороны. Ситуация вынуждала рассчитывать только на собственные силы. Дочь рисовала схемы — кто где спал минувшей ночью и какими путями мог скрытно перемещаться по дому; мать вела допросы, пытаясь поймать хоть кого-нибудь на лжи.

Напрасные усилия. Самодеятельный сыск лишь обострил общую нервозность, не дав никаких результатов.

Труп Ромы Тугашева убрали из палаты ранним утром — еще до того, как особняк проснулся. Спустили на Нулевой этаж — и все, был человек, нет человека. Обычно подобной работой (переноской останков) занимался Сергей Лю, но сегодня китайца решили не посвящать в подробности. Не тот случай. Носилки тащили мать с дочерью. Тяжело, конечно, а что сделаешь? Эвглена Теодоровна была встревожена и одновременно — весьма, весьма огорчена. Встревожена полным отсутствием смысла в произошедшем (в самом деле, зачем умерщвлять того, кто и так скоро освободится от жизненных пут?). Огорчало ее то обстоятельство, что кровь в покойнике загустела, стремительно шли процессы разложения, иначе говоря, материал был совершенно не пригоден к реализации.

Безумная расточительность…

Ножи, разбросанные вокруг кровати Ромы Тугашева, были аккуратно собраны и отнесены на кухню. Тот экземпляр, который застрял в мертвом теле, вынули, отмыли и тоже вернули на место. И вдруг обнаружилось, что комплект неполон: одного ножа не хватает. Вот такая странность в ряду прочих.

В поисках этой важнейшей улики (пропавшего ножа) Эвглена Теодоровна даже провела личный досмотр, собственноручно ощупав одежду на каждом из обитателей особняка. Затем она перевернула все здание, начав с больничной палаты наверху. Особое внимание было уделено помещениям, где ночевали холуи: каморке тети Томы, учебной комнате (там спал Борис Борисович), комнате повара, комнате охранников-менеджеров. Никакого результата.

Странности прибавлялись и множились.

Пропавший нож рождал очень нехорошие предчувствия.

Психоз незримо вползал в дом.

23.

Разговаривали в будуаре, чтоб никто из домашних не помешал и не подслушал.

— А если Саврасов? — с сомнением произнесла мать.

— Откуда у него ножи? — возразила Елена.

— Ну… Ему принес кто-нибудь.

— Ага. Китаец, например.

— Подожди ты со своим китайцем. Дался тебе этот китаец.

Да, мысленно согласилась Елена, про господина Лю разговор будет особый. Вслух она сказала:

— Даже если Старому кто-то принес ножи, как бы он смог? Такие подвиги не для него, мама. Скорей уж — тетя Тома.

— Если только она окончательно спятила.

— Кстати, почему бы ей окончательно не спятить?

— Мне кажется, если бы наша Тома спятила, то не стала бы в простыню прятаться. Слишком уж это… осмысленно, что ли. Убийца не хотел, чтобы его узнали. Это проявление разума, а не безумия. И вообще, какой смысл ей кончать новенького?

(Подробности убийства, в частности, тот факт, что ночной гость был закутан в простыню, мать и дочь узнали от Саврасова. «Что ж ты сразу кого-нибудь не позвал?! — немедленно вскипела Эвглена Теодоровна, услышав его историю. — Не спасли бы мужика, так хоть материал бы сохранили!» «Я думал, это дурной сон, — был ответ. — Мне, знаешь ли, каждую ночь кошмары снятся, и все — один реальнее другого. Не могу забыть твои ласки, любимая». «Не язви! — взвилась Эвглена Теодоровна. — Как ты смеешь язвить в такой момент!..»)

— Тетя Тома несколько перебрала вчера, — напомнила Елена. — То есть пребывала в состоянии измененного сознания. Разговоры о смысле здесь неуместны. Ударил градус в голову, она и принесла жертву высшим силам, хранящим, блин, ее «мальчика».

— Саврасов слышал, как она храпела… Да нет же, нет, она бы созналась! Ты же видела, как я на нее давила.

— Океан слез и вулкан благородных обид, — согласилась Елена. — Тогда кто — Борька? Или Руслан? Кто еще остался?

…Некоторое время обсуждали тех, кто остался. Борис Борисович? Во-первых, он ничего не знает, — ни о тайной больнице, ни о семейном бизнесе двух Эвглен, — во-вторых… достаточно первого. Менеджер Руслан? Те же возражения. Впрочем, этот парень далеко не так прозрачен, как Борис Борисович. И вынюхать при желании мог достаточно, чтобы сделать выводы, и обращаться с ножами обучен, как-никак бывший десантник. Работает по рекомендации одного генерала. Какого-такого «генерала»? («Тихо, тихо, не шуми, — досадливо поморщилась мать. — Тебе его имя ровным счетом ничего не скажет…») Короче, Руслана нам подсадили, рубанула Елена. Может, и подсадили, не стала спорить мать. Но даже в этом случае — надо же иметь хоть какую-то причину для столь наглой вылазки. А еще — ключ от Второго этажа. Где убийца раздобыл ключ? Например, носил с собой легально, тут же ответила Елена. Мать отвердела лицом. Да, круг подозреваемых очень узок. Настолько узок, милое мое дитя, что в голову лезет чудовищный, непоправимый вздор…

А ведь она меня подозревает, вдруг сообразила Елена. Не кого-нибудь — именно меня. Прежде всего — меня. Вот это да… И мотив убийства под рукой имеется: насолить любимой мамочке. После вчерашнего-то разговора!

В самом деле, что мешало дочери зарезать любовника матери и таким нехитрым способом самоутвердиться? Ничего не мешало. Отношения между двумя Эвгленами в последнее время заметно осложнились. А подростки, как известно, это существа резких суждений и поступков; уж кто-кто, а Эвглена Теодоровна отлично понимает такие вещи, поскольку сама была когда-то исключительно трудным подростком. Вот только повзрослела ли она с тех пор? И, если копнуть поглубже, не найдется ли у нее самой пары-тройки мотивов для убийства — скрытых под толщей дряни?

Кто знает…

Мать и дочь молча смотрели друг на друга, словно соревнуясь, у кого взгляд крепче. Победила мать. Елена потерла глаз, который внезапно зачесался, и тяжко вздохнула:

— Я все-таки хочу вернуться к господину Лю. Почему ты отмахиваешься от слов своего мужа?

Эвглена Теодоровна взялась на секунду пальчиками за виски.

— Прости, Аленькая, я что-то потеряла нить… От каких слов я отмахиваюсь?

— Только не делай вид, что забыла. Твой муж узнал руку убийцы.

— Ну, помню, конечно. Видел якобы сон, который не был сном. В том, что видел, не уверен… Очень сомнительно.

«Дура, блин!» — чуть не ляпнула Елена в сердцах. Сомнительно ей… Рука с ножом, высунувшаяся из-под простыни, была единственной частью тела, которую ночной гость открыл постороннему взгляду. Так вот, Саврасову показалось, что рука эта принадлежит не кому-нибудь, а повару-китайцу.

Может, конечно, и вправду — всего лишь показалось. Но…

— Ты когда-нибудь замечала, с каким трепетом твой муж относится к конечностям? — спросила Елена, стараясь не сорваться. — Особенно к кистям рук. Пунктик у него. Я думаю, наши руки он знает лучше, чем наши лица. С руками господина Лю — та же ситуация.

— Все, хватит! — сказала Эвглена Теодоровна. — Идем по второму кругу!

— Это ты ходишь кругами! А я пытаюсь обратить твое внимание на самого явного кандидата в подозреваемые!

— Ну, ты пойми, Аленькая…

— Я не Аленькая!

Мать картинно всплеснула крылами, словно умирающий лебедь на театральных подмостках.

— Ты пойми, нас столько с Сергеем связывает. Столько грязи, крови… в голове не укладывается, что это он…

— Как ты объясняешь кухонные ножи?

— Сергей не на кухне спит и за столовую утварь не отвечает, — сказала мать упрямо.

— Короче, своему Саврасову ты не поверила, — констатировала Елена.

— С Саврасовым ни в чем нельзя быть уверенным. Этот человек лжет так же очаровательно, как улыбается… из-за чего, признаюсь тебе, я в него и влюбилась.

— Но если он про Лю наврал, тогда как насчет простыни? И про то, что тетя Тома якобы дрыхла…

Эвглена Теодоровна вдруг изменилась в лице.

— Тетя Тома… — пробормотала она. — Спала ли наша дорогая тетя?

Мать и дочь переглянулись, пораженные одной и той же мыслью.

— Отмечала день рождения, — добавила Елена. — Своего, блин, мальчика.

Не сговариваясь, они вышли из будуара в студию и заторопились к лестнице. Минуя операционную, минуя палату. Саврасов моментально сполз с кровати и наблюдал за их передвижениями. Эвглена Теодоровна приветливо помахала ему рукой.

На лестнице они не выдержали, побежали. Со второго этажа на первый — и ниже, еще ниже… Открыли промежуточную решетку и остановились перед стальной дверью, украшенной словом «Нулевой». Красные буквы на белом фоне — так же стильно, как надпись «Второй» двумя этажами выше.

Вход в подвал.

Стальная дверь надежно заперта. Не только на суперсовременный врезной замок, изготовленный по модной технологии «плавающих бороздок», но и на задвижку. Задвижка мощная, а в «уши» ей вставлен солидный навесной замок. Дверные петли укреплены. Все это внушает уважение.

Эвглена Теодоровна с пристрастием подергала запоры.

— Дедуля не мог выбраться?

— Когда мы утром тело вносили, навесной замок был на месте, — ответила Елена. — Я лично открывала. Не с первого раза в дырку попала.

— А ключ?! Ключ где взяла?!

— Мама, не сходи с ума. Ключи от обоих замков мне дала ты, и я их тебе вернула. Не знаю, где ты там их прячешь.

— Похоже, дедуля ни при чем, — покивала Эвглена Теодоровна. — Ты права, Ленусик, не будем сходить с ума.

Дочь дернулась, однако смолчала.

Меня зовут Елена, тупо твердила она, поднимаясь на Второй.

Еще вопрос, кто из нас сошел с ума, шевелила она губами, открывая операционную.

Подозревает! Меня! А китайцу, значит, доверяет?..

24.

Стаканы опустели. Я наливаю нам обоим — на треть. Тост мой незатейлив:

— Да обласкают его шлюхи в ментовском раю.

Пьем. Закусываем шпротами. Тетю Тому ничуть не удивляет, с какой это стати я ляпнул про «ментовской рай», — она вливает в себя водку с тихой обреченностью. Молчит. Что молчит — понятно, но черкнула бы в ответ хоть что-нибудь, зараза. Пластиковая доска и маркер под рукой лежат. Зачем, спрашивается, я раскрутил ее на эти посиделки?

Поминаем безвременно ушедшего Рому Тугашева. Хороший был повод поговорить по душам, если, конечно, такие слова применимы к немой идиотке… жаль, что мои старания (как и ее водка) пропали зря…

— Что-то ты сегодня совсем неконтактная, — признаю я свое поражение. — Аномальная какая-то.

Мы сидим у нее в подсобке, на топчане, бок о бок. Она сливает остатки водки себе одной и приканчивает их одним глотком. Ставит пустую бутылку возле мусорного мешка. Я точно знаю, у нее под топчаном стоит заначка, но намекать про добавку уже нет смысла. Побаловались, и хватит. Напиваться тете Томе нельзя: ее умелые руки очень скоро понадобятся суровой хозяйке.

Купчиха с дочкой — в операционной. Режут Алика Егорова. Его, а не меня.

Не меня…

На самом деле я пил за это, и только за это.

Внеплановый труп, конечно, выбил мясников из привычного ритма, но, как оказалось, ненадолго. Клиенты, кто бы они ни были, ждут с нетерпением, и это — святое. Так что машина, давшая временный сбой, вновь запущена… По логике вещей, лечь на стол должен был именно я. Алика оперировали вчера, тело другого любовника куда-то унесли, кто остается? Эвглена выбрала Алика. В порядке исключения, надо полагать. Обычно пациента сразу после операции не трогали, дарили хотя бы два-три дня надежды, но здесь — особый случай. Очевидно, за столь короткий срок моя супруга не смогла решиться покончить со мной; для столь торжественного акта нужно время. Прежде, чем зарезать законного мужа, ей нужно испытать всю гамму переживаний, нужно поплакать ночами, нужно, в конце концов, отдать на супружеском ложе последнюю дань любви. А на Алика ей наплевать.

Везучий я парень.

Меня вдруг пробирает дрожь… Обошлось. Опять — мимо. Боже… сколько еще раз Ты будешь спасать своего непутевого раба?..

— Придет и моя очередь, — говорю я скорее себе, чем тете Томе. — Отрава — в кровь, упадут шторы, и последнее, что я увижу перед этим — твой уродливый рот. Обидно. Слушай, пышечка… Может, признаешься наконец, кто подрезал тебе язык? Эвглена?

Она отрицательно качает головой и с материнской нежностью обнимает меня. Это довольно неожиданно, однако я не высвобождаюсь. Уткнувшись подбородком в ее теплый бюст, я произношу:

— Думаешь, я не догадываюсь, что ты знаешь убийцу? Когда он ночью прикрывал дверь в твою конуру, ты видела его лицо. Ты ведь проснулась в тот момент, правда?

Эта провокация — моя последняя попытка хоть как-то ее расшевелить. Тетя Тома выпускает меня из варикозных рук, и тогда я кричу шепотом.

— Чего молчишь? Потеряла дар письменной речи?

Смотрим друг на друга. Ее глаза полны слез. Слезы ползут по вялым щекам. Женщина берет доску, берет маркер — и застывает.

— Да что с тобой? — спрашиваю я. — Кто-нибудь обидел?

Она пишет:

«Я УСТАЛА. ТЕПЕРЬ УЖЕ НАВСЕГДА».

25.

Качественно зашитая рана — это совершенство.

Елена смотрела на творение рук своих и ощущала гордость. Тело пациента украшали сразу два федоровских разреза, которые применяются при удалении почек. Вчерашний сделала мать, а сегодняшний — работа Елены. Ровная линия, ровный шов. Красиво… Впервые мать доверила ей операцию от начала до конца, сама выступив в роли ассистента, и дочь не подвела…

Что означает ее показное доверие? — думала Елена. Хотела наладить отношения или, наоборот, искала повод придраться?

Алика Егорова переложили с каталки на кровать. На его счастье, он пока не знал о том, что лишился второй почки, — как и о том, что обе руки ампутированы до локтей. Узнает, когда проснется.

Затем Алика подключили к «искусственной почке» (через катетер, введенный в подключичную вену). Эту процедуру опять же выполнила Елена, а мать придирчиво наблюдала. Еще один катетер, введенный через бедренную вену в паховую, позволил поставить капельницу. Только после этого голый огрызок был наконец закрыт простыней, а бригада врачей смогла расслабиться. Пациент будет жить… недолго, но все же.

Эвглена Теодоровна окинула палату хозяйским глазом. Саврасов сидел на полу возле двери в подсобку, уцепившись своей жуткой пятерней за дверную ручку; тетя Тома не соизволила выглянуть. Вид пустых кроватей вызывал раздражение, смешанное с тревогой, однако давать волю чувствам было нельзя. Наступил сложный период, это да. Не в первый раз. Вытерпим, и не такое в жизни бывало… Эвглена Теодоровна улыбнулась Елене:

— Хорошо поработала, друг мой. Присядь, отдохни. Я полагаю, просить тебя заняться операционной — просто нечестно.

Она шагнула к подсобке. Увидела тумбочку, увидела шпроты, стаканы…

— Пьяница чертова! — закричала она. — Ведь, кажется, опохмелялась уже! Мало?

— Это я ее уговорил, — сказал Саврасов. — Покойника помянуть — святое дело.

— Ой, только не надо в благородство играть! Все кругом, понимаешь, благородные, одна я у вас — неизвестно кто… Марш вниз, на кухню! — приказала она тете Томе. — Пообедай и возвращайся. Приведешь операционную в порядок. Подожди! Захвати пару контейнеров, поможешь отнести ко мне в кабинет.

Контейнеры лежали на той же каталке, на которой привезли пациента, только внизу, на полке. Их было пять штук. Тщательно закрытые, готовые для передачи клиентам. В одном — почка, в четырех — фрагменты конечностей.

— А ты, — мать обняла Елену за талию, — побудь пока тут, чудо мое. Последи за состоянием молодого человека. Хватит нам материал терять.

Эвглена Теодоровна взяла три контейнера, тетя Тома — два. Женщины удалились. Елена бросила в бак фартук, испачканный кровью, затем подтащила стул к капельнице и села.

— Конвейер заработал, — подал голос Саврасов. — Надо же. Быстро она подсуетилась. Я был уверен, что эта история выбьет ее дня на два, на три.

Почему «ОНА»? — подумала Елена. Почему — «ЕЕ»?.. Прозвучавшая реплика, несмотря на внешнюю безобидность, больно резанула слух. Разве заслуга одной матери в том, что чрезвычайное происшествие почти не отразилось на семейном бизнесе? Мать, если хотите знать, только вела переговоры с клиентами да переназначала время! А теперь как ни в чем не бывало пошла раздавать контейнеры с «игрушками»! Вся больничка, вся черновуха легла на Елену… да всегда так было! Почему этого никто не замечает?

Так мне и надо, зло сказала она себе. Пластилин, кукла на ниточках, никто…

Урод подполз к ней, держа зачем-то в зубах пластиковую доску.

— На, посмотри. Вернее, прочитай.

Елена прочитала.

— Что это?

— Это крик души, — пояснил Саврасов. — В исполнении тети Томы. Тебе не кажется странным, что она «устала навсегда» как раз сегодня?

— Тетка с придурью, — Елена пожала плечами.

— Крик души всегда имеет причину, даже у теток с придурью. Я думаю, она чего-то боится. Или кого-то. Эта ее усталость, Елена, вызвана страхом. А вывод простой: тетя Тома далеко не всё вам рассказала про нынешнюю ночь, если, конечно, хоть что-то рассказала.

— Чего, по-вашему, она НЕ рассказала?

— Мне трудно говорить, ведь я такой же подозреваемый, как… — Саврасов виновато улыбнулся.

— Ладно вам, раз уж начали. Никто вас не съест.

— Подозреваю, девочка, меня именно-таки едят. Надеюсь, не ты…

Елена поморщилась — осознала, насколько сомнительной получилась ее шутка.

— А насчет поведения нянечки — могу лишь предполагать, — продолжал Саврасов. — Возможно, она видела убийцу в лицо. Возможно также, убийца ей что-то сказал. Что-то такое, что запечатало ее уста получше отрезанного языка. А теперь подумаем, кого она может бояться в этом доме? Кто тот единственный человек? Кого здесь вообще можно бояться?

«Сергея Лю», — чуть было не вскрикнула Елена. И вдруг поняла…

Она непроизвольно встала.

— Вы хотите сказать…

— Подожди, не торопись. Есть одна вещь, которую ты явно не знаешь. Дело в том, что мужик, которого наша одноклеточная хозяйка притащила вчера в свой будуар и которого ночью зарезали, был сотрудником правоохранительных органов… Что, с тобой не поделились этой информацией? О чем и речь.

— Вы-то сам откуда знаете?

— Перед тем, как его успокоили, он успел перекинуться со мной парой слов. Нас тогда на минуту вдвоем оставили. Звали его — капитан Тугашев. Ментовскую ксиву, правда, я не видел, но… Думаю, удостоверение хранилось в кармане пиджака или рубашки. Так что Эвглена Теодоровна, когда осмотрела его одежду, не могла не сообразить, как сильно вы влипли…

Словно стрела вонзилась Елене в грудь. Предательская стрела, отравленная гневом. Темное пятно стремительно расползалось по телу, как чернила по промокашке; гнев поднимался из груди в голову, наполняя ядом все поры мозга… Тетя Тома боялась в доме лишь одного человека — хозяйку дома, — как же ясно теперь это видится! Приказали — молчит… Мать запаниковала, решила срочно избавиться от опасного любовника, и неважно, чьими руками она это сделала — холуя-китайца или собственными…

Саврасов говорил:

— …Вот как в жизни бывает, любезная моя Елена Прекрасная. Иногда надо пройти через унижение, чтобы узнать себе цену. Может, это не самый удачный момент, но я скажу. Плевать мне и на вашего капитана Тугашева, и на причуды моей жены. Я смотрю на тебя и восхищаюсь. Я впервые вижу девушку, которая в таком возрасте, такая молодая, делает то, что не под силу многим зрелым мужикам. Слушаю тебя и поражаюсь, как этот голос звучит в нашей обители скорби. Смотрю на твое тело, такое гибкое, красивое, и диву даюсь: как же так, как ты могла подчиниться паразиту?! Ты взгляни на себя в зеркало. Во что ты превращаешься, когда слышишь ее голос или даже просто вспоминаешь о ней? В тряпичную куклу. Ты буквально сползаешь на пол. У тебя лицо становится, как маска…

Поддерживать беседу Елена больше не могла. Картинки проносились в ее голове, сопровождаемые вязким голосом комментатора. Как же подло, думала она. Как же подло ты со мной, мамочка. Правду прячешь — и от меня, и даже, страшно выговорить, от своего благодетеля, господина Пагоды. В какие игры ты играешь, что за пакости готовишь?..

Страха не было. Ну, почти не было. Если бы мент попал сюда по заданию — его бы вытащили, не дали так просто прикончить. В крайнем случае, нагрянули бы с утра, забрали полусвежий труп, а всех живых на пол положили. Выходит, в сети попал нормальный похотливый кобель, который честно собирался трахнуть породистую суку. Тем более, сука сама зад подставила. В этом случае, будь он хоть трижды сотрудником, его не сразу хватятся. Кому какое дело, в каких постелях господа офицеры по ночам блядуют? Короче, бояться поздно. Если к вечеру ничего не произойдет, значит, обошлось…

Саврасов мягко ввинчивал реплику за репликой:

— …Из-за Елены была повержена Троя. Из-за такой, как ты. А это существо по сравнению с тобой — что оно? Опухоль, которую надо вырезать. Есть люди, как рак. Ты думаешь, что опухоль маленькая и жить не мешает, а через месяц, через неделю ты уже дышать не можешь. Со мной всё кончено, это так. Но ты?! Она и с тобой сделает то же самое, что со мной. Надо будет, она и тебя под нож пустит, ни секунды колебаться не станет. ПОДУМАЙ ОБ ЭТОМ…

Звучали ужасные вещи. Заткнись, шут гороховый, хотела крикнуть Елена — и не могла. Что за бред?! — хотела топнуть она ногой…

Слова засасывали, как трясина.

— …Твой паразит смеется над тобой. Как она радуется, когда у тебя что-то не получается! Ты обращала на это внимание? Конечно, обращала. И даже этот ваш китаец… Да все они — поимели тебя и выбросили. Они тебя дурой сделали. Один путь тебе — на аккорд. На почетный, но все равно — аккорд. Поверь, недолго осталось ждать. Она чувствует, что ты постепенно занимаешь ее место. Все меньше и меньше любовников ложится на эти койки; ну, и где ей брать материал? Так что придет время и тебе стать материалом…

Елена ударила этого мерзавца. Уродец опрокинулся на спину, нелепо взмахнув культями ног. Девочка крутанулась, чуть не потеряв тапочки, и зашагала прочь — в операционную, отмывать стол от крови.

Она не видела, что Саврасов улыбается.

Почему меня бесит то, что он говорит? — удивлялась себе Елена, надевая свежий халат, фартук и перчатки. Какое мне дело до его параноидальных фантазий? Почему я не могу сдержаться?

Да потому что Старый прав. Он прав.

26.

Из комнаты повара сладко тянуло марихуаной.

Приятный запах, поднимающий настроение. Только это была не марихуана. На самом деле там курилась специальная ароматическая палочка, сделанная из китайского полынника. Наркотического действия никакого, а запах — не отличишь. Из-за этого запаха, собственно, Елена и решила, что китаец находится у себя — отдыхает после обеда. Это значит, что кухня пуста…

Комната повара расположена в торце «холуйского» коридора. В противоположном торце — служебная лестница, ведущая на второй этаж, прямо в будуар; там же — «черный» выход из дома, на задворки особняка (именно этим путем мать обычно проводит к себе любовников). Кухня — рядом с жилищем Сергея Лю. Еще в «холуйском» коридоре есть дверь в комнату гувернера, а также, точно по центру, проход в гостиную.

Елена приоткрыла дверь кухни, осторожно всунула голову….

Блин! Повар, оказывается, был здесь, — возился с говяжьей полутушей, висевшей на крюке. Он не услышал, что дверь пришла в движение — из-за посудомоечной машины: шума от которой не больше, чем от стиральной, но все-таки — звуковая завеса… Елена застыла.

Облом.

Она быстро огляделась. Многочисленные баночки с сухими травами были уже убраны. Стеклянные вазы с водой, похожие по форме на коньячные бокалы, стояли на подоконнике, поближе к свету. В них тоже были травы, только живые, срезанные, которые повар приносил из частной оранжереи (принадлежавшей, естественно, очередному китайцу); эти растения хранились не более двух суток. Короче, чистота и порядок.

Можно тихонько исчезать, пока не засекли. Обыскивать кухню при наличии в ней хозяина — как-то неприлично…

Цель, с которой Елена пришла сюда, была не вполне обычна. Она собиралась взять образцы тех якобы безобидных травок и корешков, которые Сергей клал в соусы и приправы. Образцы были нужны, чтобы затем отдать их одному знающему человеку… Вадиму, кому же еще. Мать не знает о существовании Вадима. Она о многом не знает, и в этом — наше преимущество. Одноклеточная, блин… Елена скривилась. То обстоятельство, что мать доверяет господину Лю, своему холую, больше, чем родной дочери, очень ее задело! А еще Елену зацепили слова Саврасова — мол, китаец над тобой смеется… и правда ведь смеется, пусть и виду не подает! Реальные слова!.. И вспомнилось ей, что любой хороший китайский повар обязательно владеет секретами блюд, которые оказывают психотропное действие. У них, у узкоглазых, издревле трансовые штучки в ходу. И стала юная разведчица ловить момент, когда можно пробраться в тыл врага…

Зачем доверенному слуге использовать психотропную кухню? Чтобы негласно и незаметно управлять — либо в личных интересах, либо по приказу чьему-то. Но, в общем, его мотивы — это второй вопрос. Сначала надо доказать сам факт. И если бы выяснилось, что в аккуратных баночках и вазочках хранится хоть один природный атарактик, то бишь дрянь, снижающая критику и подавляющая волю, вот тогда бы мы посмотрели, кто над кем посмеется…

Ладно, подумала Елена. В другой раз приду. Лучше всего — ночью, когда китаец спит… если он по ночам спит, конечно.

Наверное, так же рассуждал и тот, кто украл столовые ножи.

Она уж почти закрыла дверь, как вдруг обратила внимание на то, чем, собственно, господин Лю занимается. Коровья туша висела на уровне человеческого роста. А в руках у китайца были палочки, которыми тот накладывал еду, которые использовал вместо вилок и ложек. В каждой руке — по две…

Короткий стремительный выпад — и палочки вонзаются в парное мясо.

Разворот, полуприсед — удар второй рукой.

Пауза. Сергей вытаскивает застрявшие в туше палочки… Что он делает? — изумилась Елена. Развлекается, озорничает, пока никто не видит? Что за мальчишество?.. И тут поняла. Это тренировка. Отработка приемов боя.

А говяжья туша — это человек. Враг…

Еле уловимое движение… это ведь удар в область печени, понимает Елена… палочки вытащены из тела, и новое движение — удар в область легких. На этот раз повар вытаскивает палочки не до конца — одним движением обламывает их… Елена обмирает. Она словно видит, что происходит: одна палочка вошла в область легочного ствола, пробила легочную артерию, вторая — пробила легкие. Вся кровь — тут же, моментально, — хлынула в легкие. Мгновенная тампонада. Смертельный удар… да что там, если бы это был человек — все удары смертельны!

Наверное, она что-то непроизвольно сказала или издала какой-то звук. Сергей повернул голову — и конец уникальному спектаклю. Обломки палочек исчезли в рукавах халата. В долю секунды повар преобразился: только что был беспощадный воин, и вот перед нами слуга, просто слуга. Он шагнул навстречу и поклонился:

— Да, хозяйка?

— А что сегодня к чаю? — нашлась Елена.

— Венецианское печенье, — учтиво ответил повар.

Из гостиной в коридор вышла мать.

— Ты здесь, моя дорогая? Входи на кухню, чего в дверях болтаться.

— Я лучше к себе. Надо к зачету готовиться.

Елена ушла. Одна гостья сменила другую.

— Сергунчик, — сказала Эвглена Теодоровна. — Душа моя. Как освободишься, займись, пожалуйста, операционной.

— Вечером клиент? — спросил повар.

— Совершенно верно. Я перенесла время. Ленусик с Бориком, вероятно, после чая в театр отбудут, так что сегодня вечером тебе придется мне помочь.

— Да, хозяйка, — поклонился Сергей.

Тень улыбки скользнула по его лицу.

27.

Новенького привозят после обеда. Он появляется мирно и очень буднично. Никаких истерик и сильных сцен; и никаких вам драк в будуаре. Боже упаси. Не сравнить с предыдущим бешеным животным, которого пришлось обездвиживать при помощи китайской вазы. Наоборот, наш гость демонстрирует веселую покорность судьбе — почти как в моем случае…

…Так и вижу, как это было. Достаточно глаза закрыть. Первая наша ночь, первая настоящая близость. Удивительная кровать — под балдахином и с роскошными спинками. Жадно меняем позы, пока не останавливаемся на той, которую Купчиха предпочитает всем прочим. Она — сверху, я — под ней. Она любит быть Хозяйкой. Расположив мое тело поудобнее, она позволяет мне кончить… А потом, когда жертва расслаблена, нажат скрытый рычажок, отпущены стопора, освобождены мощные пружины. Спинки кровати падают, обрушиваются, как кара небесная, вдавливая мое тело в матрац. Спинки — это захваты, как здесь их называют. Один прижимает ноги, второй, который в изголовье, фиксирует голову и верхнюю часть торса, включая плечи и руки. Не вырваться. Кто только ей сделал такую машину, в какой мастерской? Средневековье. Фэнтези, черт бы его побрал… Шприц наготове, наркотическая дрянь входит в мое тело. Ночная операция, которую я не помню. Утреннее пробуждение, которое ужасно хочется забыть…

Сейчас даже шприц не понадобился. Пациент в сознании: прикованный к кровати, он хохочет на всю студию:

— Эй, тетки! Гитару… где моя гитара, тетки? Хотя бы гитару в живых оставьте…

Успокаивается, только когда брезентовый чехол характерной формы кладут ему в ноги.

Чехол…

Неужели в нем то, о чем я думаю?

Неужели вот так запросто я получу средство, из-за которого вся тропаревская босот? и гопот? с почтением звала меня Скрипачом…

— Почему твой новый друг бодрствует? — спрашиваю. — У тебя что, сонное зелье кончилось?

— Ты же видишь, что это за существо, — отвечает Эвглена. — По-моему, он и так под кайфом, ботаник.

— Я о другом. Всяк сюда входящий оставляет не только надежду, но часть своей плоти. Почему сей счастливый человек миновал белую комнату с зайчиками на сводчатом потолке?

— Ой, некогда с ним возиться. Позже займусь, через час-два. Клиент только к вечеру придет, и желательно, чтоб материал был свежим. Саврасов, возьми его пока под свое шефство… хорошо?

Эвглена и правда торопится. Закрывает голого пленника простыней. Рывком усаживает тетю Тому на стул:

— Чтоб тут сидела, как гвоздем прибитая! И хватит жрать водку, скотина! Уволю!

— Подожди, где ты такого нашла? — останавливаю я супругу, прежде чем она исчезает.

— Такого? Играл на улице, подаяние собирал. От нас неподалеку, на углу.

— И пел! — вдруг гордо добавляет парень. — Ей, кстати, понравилось, как я пел, — он приподымается и смотрит на меня.

Мой вид его не только не пугает, но даже не удивляет! Он ненормальный? Или «аномальный», как сейчас выражаются?

— Увела его для домашнего концерта, — поясняет Эвглена прежде чем пойти на выход.

— Мне нужен тру-уп, я выбрал ва-ас!.. — выводит он сильным, глубоким голосом. И заливисто хохочет.

Остаемся одни, если не считать немую санитарку. Некоторое время пленник пытается вытащить руки из браслетов, тихонько ругаясь. Затем окликает меня:

— Эй, сударь, вы очень странные вещи говорили. Хотя, вы красиво говорили, поэтично. Вы, наверное, поэт? Или писатель? И голос у вас красивый, вам бы тоже петь…

— Сам ты красивый. Ты, вообще, кто?

— Д?лби-Дэн, музыкант. А по совместительству — студент Гнесинки.

— Долби-Дэн… Данила, что ли? (Он кивает. ) Сам откуда?

— Из-под Зеленограда. Деревенские мы… Вы сказали, оставь надежду всяк сюда входящий. Мы, значит, в аду?

— Хуже, парень. Мы в художественной студии.

— Я подумал, это мне наказание за грехи, — произносит он на полном серьезе.

— И что за грехи у тебя, музыкант?

— Песни, наверное. Стихи. Когда заигрываешь с инфернальным или споришь с Создателем, будь готов держать ответ. Честно говоря, я всегда ждал, что чем-нибудь таким все и закончится.

Так. Оказывается, он ждал, чокнутый. Теперь понятно, почему этот ботаник не удивлен.

— У тебя в чехле правда гитара?

— «Хохнер», Германия — подтверждает он с гордостью.

— Разреши посмотреть?

— Вы разбираетесь в инструментах?

— Не столько в инструментах, сколько в струнах.

Я раскрываю молнию зубами, стаскиваю чехол. («Аккуратнее, пожалуйста…», — стонет парень.) Осматриваю вещь. Доли секунды мне хватает, чтобы осознать — повезло. Вот оно! Впервые повезло по-настоящему… Внешний вид и звук инструмента меня не интересуют. Только струны. Я боялся, что в его хваленом «Хохнере» окажутся пластиковые струны — вот это был бы облом! Но нет. Хорошая сталь. То, что надо…

Новенький рассматривает спящего Алика Егорова:

— Что с ним?

Алик подключен к аппарату гемодиализа, еще не отошел от операции. Я объясняю:

— Сначала от него отсекли малую часть. Затем — много-много малых частей, как внутри тела, так и снаружи. Ты видишь то, что осталось.

— А какой в этом смысл — отсекать малые части?

— Самый прямой смысл, парень. Бизнес.

— Вы же сказали, здесь художественная студия.

— Изделия из человечины пользуются в некоторых салонах большим спросом.

— Спасибо, что не соврали. Я, правда, ничего не понял, но любопытство удовлетворил… О, как эротично выразился! — он широко улыбается, словно предлагая и мне повеселиться.

Улыбка его вымучена. Губы дрожат. Разыгрывать из себя героя ему все труднее.

— Мне руки когда-нибудь отстегнут?

— Полагаю, к вечеру, — не вру я.

Объяснять ему, что произойдет ДО ТОГО, мне не хочется.

С минуту парень о чем-то размышляет, а потом начинает петь, отстукивая ритм босой ногой по корпусу гитары:

Искать смысл глупо,

Найти смысл нельзя,

Его нет, есть трупы,

С названьем «друзья»…

Интересно, я-то сам за какие грехи страдаю? Ни песен, ни стихов за мной вроде не числится…

28.

Елена попыталась перехватить карандаши, не выпуская их из руки, и уронила на пол. Оба.

— Черт!

Карандаши играли роль китайских палочек. Они были совсем новые, не заточенные, с тупыми концами.

— Толстоваты, — сказал Борис Борисович. — Почему бы тебе не попросить у Сергея настоящие?

Она и сама не очень понимала, что за блажь ей взбрела в голову с этими палочками. В принципе, она знала, как надо их правильно держать, китаец не один раз показывал. Но… Подсмотренная на кухне сцена все стояла перед глазами, рождая ощущение чего-то важного и упущенного. А еще Елена вспомнила, как повар, разложив во время обедов-ужинов еду по тарелкам и блюдам — палочками, не ложкой! — затем умело их перехватывал и прятал в рукаве широкого халата. Она даже удивилась однажды: зачем он так делает? Тот любезно объяснил: по привычке, мол. Китайские повара никогда не расстаются с палочками, держат их наготове. А еще Елена не раз видела, как Сергей, когда был в хорошем настроении, виртуозно вертел свои палочки в руках… В общем, захотелось вдруг и самой изобразить что-то подобное, повторить хоть один из этих трюков. Ну, чистая блажь… или все-таки — нет?

— Похоже, вы твердо решили стать воительницей, моя валькирия, — сказал Борис Борисович. Он поднялся с диванчика и шагнул к Елене. — Смотрите, как еще делают. Зажимаете палочки крестом… (он особым образом вложил карандаши ей в пальцы ) …и получается оружие. Можно вот так ударить (встав позади, он взял ее за запястье и двинул рукой ). Можно вот так. Можно перехватить чужую руку, поймать на ударе. Можно ударить по глазам… (каждую фразу он сопровождал показом ). Так что вы правильно начали, с основ. Прежде всего нужно овладеть разными хватками и научиться мгновенно их менять.

— Ого! — искренне восхитилась Елена. — Ты крутой? Я думала, ты простой аспирант.

— На службе Ее Величества! — щелкнул тот каблуками.

— Давай, давай, показывай дальше!

— Я теоретик, а не практик. А если серьезно, то в боевых искусствах есть бой короткими палочками, зажатыми в пальцах. Палочки — серьезное оружие, не для воспитанных барышень вроде вас. — Борис Борисович обнял ее, притянул к себе и прошептал: — Так что не вернуться ли нам к учебникам?

…К учебникам они не вернулись. И дверь на сей раз закрывать не стали. Пусть их всех! Целовались, кружа по комнате, натыкаясь то на стул, то на стол; при этом гувернер медленно, но целенаправленно метил в сторону диванчика.

— Подожди! — Елена внезапно высвободилась и метнулась к письменному столу.

В стаканчике стояли заточенные карандаши — грифелями кверху. Она взяла один, вложила себе в пальцы. Здорово заточен, идеально. Грифель на конце — как игла.

Игла шприца…

— Вы чего? — спросил Борис Борисович. — Боитесь меня?

Он был несколько разочарован.

— Есть вещи, которых я боюсь, — задумчиво произнесла Елена, рассматривая предмет в своих пальцах. — Ты не входишь в их число…

Удар палочкой — это укол, мыслила она. Не палочками надо уметь драться, фиг с ними, с палочками. Шприцем!

А лучше — шприцами. Двумя…

Она испытывала сильное возбуждение.

— Я могу тебя и пальцем убить, если захочу. Показать, как?

— Показать-то и я могу, — сказал Борис Борисович. — Ну и шуточки у вас, валькирия. Тоже мне, дева битв.

Неужели я готовлюсь защищаться, изумилась Елена, не обращая внимания на дурака рядом с собой. И ведь готовлюсь! — только сейчас она осознала это. Но от кого? Если от Сергея — никакая тренировка не поможет. От матери? Неужели наши дела так плохи?..

Кстати, о самозащите я задумалась не сегодня, вспомнила Елена. Вчера, например, с пристрастием расспрашивала Бориса Борисовича о «фармакологическом связывании», и тот, простая душа, раскрыл жутковатый рецепт… Назначила Вадиму встречу, о чем мать, разумеется, не догадывается, — тоже забота о безопасности.

Девочка продолжала внимательно смотреть на остро заточенный карандаш в своей руке.

Мало иметь специальные препараты, их еще доставить надо. Куда доставить? В тело врага. Причем, мгновенно, ведь второй попытки никто не даст. Потому и шприц держать — только особым образом, иначе вылетит из руки. Надо представить, что держишь не шприц, а китайскую палочку… Ох, как вовремя Елена увидела тренировку господина Лю! Как вовремя она поняла, чему ей надо срочно научиться!

— Вот возьму и напомню, что сегодня у нас с вами «английский вечер»! — пригрозил обиженный гувернер.

— Еще не вечер, — машинально откликнулась она.

Дева битв… Почему бы нет?

29.

— Знаете, что такое «первач»? — спросил Борис Борисович, с хитрецой оглядев общество.

— Самогон, полагаю, — ответила Эвглена Теодоровна, отхлебывая из чашки.

— Первач — значит, свежезаваренный чай. А вот вопрос посложнее: когда первач весь выпьют и спитую заварку снова заливают кипятком, как этот, с позволенья сказать, напиток называется?

— Вторяк, — буркнула Елена. — Я тоже иногда хожу в общагу.

— Неправильно, милая барышня. Вторяк — это когда спитую заварку используют по третьему разу. А второй раз называется «первач свежёванный».

Гувернер взял печенье и разломил его пополам. По форме оно было похоже на букву «S». Именно такую форму имеет Гранд-канал, если посмотреть на Венецию сверху.

— Остроумно, — сказала Эвглена Теодоровна, не скрывая зевка.

Борис Борисович заткнулся…

Пили чай с бергамотом. Из мейсенского сервиза. Специфический цветочный аромат витал над столом. Печенье было высыпано из пакета в вазу: настоящее венецианское печенье, которое готовят только в Венеции, на островах. Причем продают там же, на островах, даже в материковой части города его не купишь. Доставили эту диковинку самолетом — знакомые матери. По вкусу оно напоминало курабье, только было тверже.

— Так ты не передумала? — спросила Эвглена Теодоровна у дочери.

— Пойду, — твердо ответила Елена. — Когда ты меня еще из дому выпустишь, пусть даже на оперу.

— Завтра в школу выпущу. Силком вытолкаю, если сопротивляться станешь, — мать мило улыбнулась: пошутила. — Но я хочу тебя на всякий случай предупредить, дорогая моя. Наши с тобой вчерашние разговоры не закончены.

— Сегодняшние тоже, — парировала Елена.

Эвглена Теодоровна повернулась к гувернеру.

— И вам я хочу напомнить, уважаемый. Все ограничения, наложенные мной на эту особу, остаются в силе.

30.

Музыкант Данила пел, вернее, голосил во всю глотку, — наверное, чтобы заглушить страх:

…Проклятый мир, жестокий мрак,

он жизнь опутал, как паук,

он враг всего, он лютый враг —

реальный мир, источник мук…

Инъекцию сомбревина делала Эвглена. Повар-китаец крепко держал руку пациента. Прежде чем уйти в отключку, студент Гнесинки успел-таки дошептать куплет из своей странной песни:

…Ты знаешь сам, ты испытал

и мерзость слез, и сладость драк.

Семнадцать лет тебя пытал

реальный мир, жестокий мрак…

После чего был благополучно увезен в операционную; там закипела работа.

А палата — вновь полупуста.

Алик Егоров тихо произносит:

— Та сволочь тоже была музыкантом.

Голос его столь слаб, что я вынужден сползти с кровати и приблизиться.

— Какая сволочь?

— Мужик, который мне свой компакт-диск подарил. «Растаманом» себя называл, козел…

— Ты что, бредишь?

Долгая пауза. Стою рядом. Он продолжает, собравшись с силами (речь дается ему непросто):

— Меня недавно из ментовской школы поперли за аморалку… не ту девку хотел трахнуть, которую можно. Средняя школа милиции, знаешь? Город Стрельна, под Питером… а девка — малолетка оказалась. Мамаша у нее — шишка в областном ОВИРе. Брат — песни пишет. Известный дядька, я его потом по ящику видел. Он меня пригласил к себе домой, поговорили по душам. Он сказал, что я нормальный мужик, и что сеструху давно пора кому-нибудь отодрать. Ну а материнский гнев, говорит, это стихия, ты уж пойми нас. Короче, лично он против меня ничего не имел… растаман хренов… и в знак дружбы подарил мне компакт со своими песнями. С дарственной надписью. А я взял да растрепал всем про этот компакт. Говорю, приссал композитор, прощения у меня просил, даже, вот, подарок со страху сделал. До него все это, конечно, дошло… Слышу потом по радио его новую песню. Он там, значит, наяривает нашу с ним историю, в подробностях, как оно все было, а в конце… в последнем куплете… мол, не знал глупый гость, что когда подаренный диск откажется петь, настанет его, гостя, время приссать. Глупый гость — это я, понимаешь?!

Молчу, не перебиваю и не вмешиваюсь. Пусть парень выговорится, всё полегче станет.

— Не понимаешь ты… В четверг, когда я в Москву собирался, стопку дисков случайно развалил. Коробки посыпались на хрен. У пары-другой крышки отлетели, а один диск вообще выскочил… тот самый. Трещина на нем появилась, з-зараза. Я проверил — диск не читается… не играет, значит. Отказывается петь… Что это было? Предупреждение?

Он ждет.

— Да уж, надо было тебе дома сидеть, — говорю. — Компакты просто так не трескаются.

— Дурак, вот дурак… — Алик стонет. — Зачем в Москву поперся? А певун этот хренов… накаркал беду… воронья морда…

— Давай о чем-нибудь другом, — предлагаю я ему. — О футболе. Давай о «Зените».

— А что «Зенит», — шепчет он. — Москва как всегда не отдаст нам первое место. «Мясо» вытянут, а нам — под зад. Поставят карманных свистунов на последние матчи, каких-нибудь Веселовского, Каюмова, Петтая… и опять Петтая… Может, и хорошо, что я это не увижу, — он закрывает глаза и лежит так с минуту.

«Мясо »…

Я не болельщик, но даже я знаю, что добрые питерцы так называют московский «Спартак», — из-за того, что когда-то, еще до войны, он с гордостью носил название «Мясокомбинат». И все-таки от этого обычного, казалось бы, слова меня дрожь пробирает.

— Слушай, друг, — говорит Егоров. — Вот эта штуковина, которая тут жужжит, чего она делает?

— Это аппарат «искусственная почка». Отсасывает у тебя кровь небольшими порциями, очищает и возвращает обратно.

— Я так и думал. Значит, у меня нету почек?

Не отвечаю. Если парень все понимает, зачем ему мое «да»? Он вдруг успокаивается.

— У меня нету почек, — произносит он равнодушно. — Их, наверное, уже вшили в какого-нибудь туза. Нету рук. Нету ног. Ту малолетку я не трахнул, на «Зенит» больше никогда не схожу… Настало время приссать.

— Вот уж — точно.

— От нас ничего не останется?

— Разве что зубы и пирсинг.

— Попались мы, как мухи в паутину… Ты, наверное, многих повидал, таких, как я. Ты тут, смотрю, настоящая Царь-муха. Может, подскажешь чего? Или, пока они там студента режут… поможешь ?

Алик силится поймать меня в поле своего зрения. Наверное, хочет посмотреть мне в глаза.

– Помочь — не могу. Я не убийца, мой мальчик.

— А другие, до меня… без рук, без почек… как они? Что делали?

— Другие? Кто-то плакал сутками, кто-то сходил с ума, кто-то входил в ступор и замолкал. Некоторые держались. Но никто — по крайней мере при мне, — никто не попробовал раскачаться в кровати и выдернуть катетер или иглу из вены.

— А это что, получится?

— При определенном упорстве. Раскачиваться можно с боку на бок и вверх-вниз, на кроватных пружинах. Имей в виду, фанат, в этом деле важно, чтобы никого кроме нас на всем втором этаже не было. Ни в операционной, ни в подсобке, нигде. Иначе тебя живо обратно подключат.

— Я буду первым, — загорается он. — Я сбегу от них… спрыгну… соскочу…

* * *

…Слова! Всего лишь слова.

То ли пороху не хватило Алику Егорову, то ли нужной степени отчаяния; во всяком случае, ни одной попытки соскочить не было. Ни одной. До утра он кое-как дотянул.

31.

Бела донна! О, вы статны,

Как слеза чиста, краси-ивы!..

И белье ваше опрятно,

И повадкой не спеси-и-ивы…

В Большом давали «Казанову». Новые хозяева театра решили идти в ногу со временем. Оперу ставил модный режиссер, либретто писал скандальный куплетист. Лирический тенор (мировая величина!) в жилетке на голое тело и кружевных панталонах «клеил» на глазах сотен зрителей подержанную оперную диву, изображавшую юную красотку.

Огромный зрительный зал, ритмично опоясанный барьерами лож, внимал.

…Ах, невинность! Счастья птица!

В жизни раз всего дана-а-а…

Зазевалась чуть девица,

глядь — уж женщина она-а-а-а…

Елена с Борисом сидели в главной литерной ложе. Это практически на сцене, слева. Напротив, на другом конце сцены, помещалась правительственная ложа, — мать вполне могла заказать туда билеты, но решила не жлобствовать.

— How is the performance?[9] — шепотом спросил Борис.

— Спектакль не порнографический, но очень хороший, — ответила Елена обычным голосом — чтоб все слышали. Дамы в ложе укоризненно покачали головами. Мужчины хмыкнули, прикрыв рты платочками.

— My fairy lady, — зашептал Борис. — Firstly, such equivocal jokes here are indecent. Secondly, if I’m not wrong, we have got an English speaking evening.[10]

— I beg your pardon, a thousand apologies, a million apologies[11] … — она поднесла к глазам бинокль. — Look, a singer’s eyelids have turned blue.[12] И под глазами синева. Не высыпается, бедняжка — театр, семья, любовники…

— This is a make-up, I suppose.[13]

Елена аккуратно сместила взгляд — к зрительному залу. Положила бинокль на красный бархат. Еще повернула голову…

Вадим сидел совсем рядом — в крайней ложе бенуара. Вадим с завораживающей фамилией Балакирев. До него было метров пять-семь, не больше. От пяти с половиной до шести с половиной ярдов — в пересчете на «английский вечер». Вадима Балакирева совсем не интересовало происходящее на сцене — он смотрел только на Елену, она это чувствовала. Взгляды на миг соприкоснулись. Между ложами проскочила невидимая залу искра… только бы Борька ничего не заподозрил, озабоченно подумала Елена, — он дядька наблюдательный и ревнивый…

Страсти в спектакле, между тем, разгорались нешуточные. Взбешенный дож распекал потерявшую голову дочь:

…Что себе ты позволяешь?!

Ах, ты дура! Ах, ты шлюха!

С Казановой загуляла,

ты — дрянная потаскуха!

Ох-ха-а-а…

Ох-ха-а-а…

Ох-ха-ха, ха-ха, ха-ха…

Елена наклонилась к самому уху Бориса:

— Пошлятина. I’m so indignant, I can’t find any words. I’m going to look for.[14]

Тот встрепенулся.

— Подождите! Вы куда? — забыв про свой английский.

— Куда — куда?! Мочевой пузырь освободить. Драгоценнее мочевого пузыря у девочки ничего нет, ты сам слышал. Я бы дополнила этот список прямой кишкой. Насчет кишки намек понятен?

— Ну, не знаю, Эва Теодоровна просила…

— Вот тебе моя сумочка, — зашипела Елена. — Залезь в нее и оставь себе. Нет, ты залезь! Там все мои деньги, кредитка, мобильник, ученический билет, паспорт. Куда, по-твоему, я без этого денусь? Мягкую бумажку с собой не беру, думаю, в туалете найдется.

— Я с вами, — сказал Борис. Даже попу от кресла оторвал, скотина.

— Может, вы меня до толчка проводите? Подите, пожалуйста, на фиг, Борис Борисович!

Это было сыграно вполне убедительно. Соседи начали коситься. Елена вышла, а гувернер остался сидеть, тупо глядя в пространство.

Вряд ли он обратил внимание на то, что крайнюю ложу бенуара тут же покинул долговязый, коротко стриженый парень.

32.

Встретились, где договаривались — в боковом фойе с противоположной стороны от сцены. Подальше от глаз ревнивого гувернера. Фойе было просторным и пустым. Елена хотела сесть на диванчик, но Вадим, облапив ее длинными руками, полез целоваться. Разумеется, она была не против, и некоторое время они стояли, слившись в одно целое. Он расстегнул ей пуговицу на брючках и залез в трусы, — разумеется, она была не против. Кто-то вышел из буфета, кто-то вошел — им было плевать. Наконец она опомнилась:

— Стоп, снято!

— Соскучился, бля, — виновато сказал он, убирая руку.

Это Елена понимала. Ощущала нечто похожее. Застегнулась и сказала:

— Я вот для чего тебя вызвала…

— Зайдем, — предложил Вадим и, продолжая держать ее за талию, увлек в буфет.

— Пирожное? — спросил он, показав на подносы. — Бутерброд с икрой?

— Нам долго нельзя, гувернер пойдет искать.

— «Хуйвернем», — пошутил он и сам же засмеялся.

— Представляешь, Борька был готов меня возле толчка караулить.

— Забей.

— Девушкам говорят «отсоси».

— Так то девушкам… Заказываем чего-нибудь?

— Ну, хорошо. Давай просто кофе…

Они учились в одной школе, только Вадим — в выпускном классе. Почти взрослый. Балакирев — была его настоящая фамилия. Наверное, дальний родственник великого композитора, фамилия-то редкая. А может, нет. Елена никогда не спрашивала его о предках — незачем, пустое любопытство. Ценность Вадима состояла в другом — во-первых, это был друг. Нет, не друг, а гораздо больше, гораздо ближе! Во-вторых, он все мог достать. Из области фармакологии — буквально все. Несмотря на возраст, связи у него были фантастические. Собственно, он жил куплей-продажей специальных препаратов, — оплачивал таким образом свое обучение, содержал мать. Бизнес вел вне стен школы, потому как в школе была нешуточная служба безопасности…

Сели за столик. В буфете, столь же просторном, что и фойе, посетителей было мало — только те, кто пришел в театр не ради спектакля.

— Как тебе опера? Кайфуешь? — подколола Елена.

— Отстой галимый, — дал Балакирев краткую характеристику. Он всегда выражался кратко.

Елена передала ему листок с перечнем лекарств.

— Это надо срочно, — сказала она. — Хорошо бы завтра-послезавтра. Потому я тебя и побеспокоила.

— Да хоть всю ночь меня беспокой, — буркнул он, изучая список.

Елена смотрела на него, такого сурового, неулыбчивого, с хищным носом и волчьими глазами, и вдруг подумала: интересно, кто мне нравится больше, Вадик или… Виктор Антонович?

Идиотская мысль! Вадик надежен, как Гохран, и красив, как Аполлон на фасаде Большого, а Виктор Антонович — вот уж зверь, так зверь… вдобавок — отец… короче, сравнение некорректно по всем параметрам. И все же… Плевать, что отец, подумала Елена. Это даже упрощает дело. Какое, собственно, «дело»? Она не знала. Влечение, которое постепенно захватывало ее душу, не имело рациональной основы.

— Тиопентал натрия, — потыкал Вадим пальцем. — Эта позиция… прикольно. Расскажешь потом? Так. Аминазин, атропин…

— Достанешь?

— А то! Стопудово.

— Ну, ладно, пора расходиться. Поцелуй от меня своего Стрептоцида.

— Чего-чего?

— Шучу. Привет ему передавай.

Стрептоцидом звали Вадькиного друга и компаньона.

— Я тебе поцелую… — Балакирев накрыл ее руку своей. — Этот твой «хуйвернем», — он кивнул в направлении зрительного зала, — совсем оборзел. Так? Я приму меры.

— Брось, Борька тут ни при чем, — сказала Елена. — Это все мать. У нас с ней разговор был, я ей мозги вправляла. А она мне: «Милый дружочек, я вынуждена поставить ваши действия под полный контроль». Короче, если б было можно, она бы меня вообще в доме заперла.

— Как президента на острове Фаллос, — понимающе кивнул Балакирев.

— Чего-чего?

— Ну, как Горбачева…

Елена хохотнула:

— На острове Форос, отличник.

— Одна, бля, ерунда…

…Когда она вернулась, избитый Казанова в сопровождении хора мальчиков выползал из сточной канавы. Виды ночной Венеции были великолепны. Хор старательно выводил:

…Долго выл, пасть разевая,

головою в муках дрыгал.

Штаны с воплем надевая,

на одной ноге запрыгал.

Восвояси он убрался

В страшной злобе и обиде.

Он победы не дождался

В этой половой корриде…

Опера длилась еще два часа. Елена не следила за происходящим и упустила тот момент, как и когда Казанова умер. А потом на колокольне Сан Марко, скрупулезно воссозданной на сцене, забили колокола, и поехал исполинский занавес — багровый бархат с золотыми кистями. И грянули аплодисменты. Рукоплескали ярусы, рукоплескали ложи. Встал партер…

Когда зажглась люстра, зал целиком был кроваво-красным. Кровавая обивка кресел и мебели, такая же отделка лож, пугающий цвет занавеса, — все как нельзя лучше гармонировало с теми ужасами, коим зрители стали свидетелями. С ужасами любви…

Елена аплодировала стоя — вместе со всеми.

33.

Эвглена приходит ко мне, когда все в доме уже улеглись. Елена с гувернером давно вернулись из театра: в форточку слышно было, как они из машины вылезали, переругиваясь. Вахтер Илья, которого здесь называют «менеджером», обошел дом и закрыл вход. Тетя Тома выключила в медицинском блоке свет, оставив только ночник в палате, и отдыхает у себя — дверь в ее келью, как всегда по ночам, распахнута настежь. Где обретается китаец Сергей, мне плевать. Наверное, где-нибудь при кухне.

…Эвглена приходит в шлепанцах и в халате, с распущенными волосами. Тихонько спрашивает:

— Спишь?

— Нет.

Она садится ко мне на постель. Халат без пуговиц распахивается. Видно, что под ним — голое тело. Кушак торчит из кармана.

— Помнится, ты говорил, что соскучился. — Она лукаво улыбается и лезет рукой под одеяло.

— У тебя феноменальная память.

— Ой, и правда соскучился!

Никуда не денешься, половая функция у меня, несмотря на все испытания, почти не ослабла. А моя супруга считает своим долгом хотя бы изредка делить брачное ложе с законным мужем. Не знаю, зачем ей это надо. Может, чтобы раз за разом доказывать миру, какая она правильная, а может, эта женщина просто нимфоманка. Мне без разницы. Роль брачного ложа исполняет моя больничная койка, которая, кстати, заметно шире остальных. Я не против таких встреч: естество берет свое. И вообще, я подозреваю, что Эвглена до сих пор уверена, будто я без ума от нее.

— Подожди секунду… — она вспархивает с места и прикрывает дверь к тете Томе. Стесняется чужих глаз. Невесомые полы халата — как крылья за спиной. Поворачивается ко мне…

Она невероятно соблазнительна. Увидев ее, Пизанская башня встала бы прямо.

Алик Егоров не спит — молча смотрит на нас из полутьмы. Эти глаза Эве не мешают.

Музыкант Долби-Дэн отходит от операции, поэтому он не с нами: витает в неких сферах — детская улыбка на лице, левая нога прикована к спинке кровати. Ему вкололи лошадиную дозу, чтоб до утра не беспокоил. У бедолаги нет обеих кистей — отошли какому-то клиенту. Его вожделенная гитара, как и прежде, лежит на стуле поблизости, только на что теперь ему это сокровище? И что с человеком будет, когда настанет его новое утро?

Синеватый свет ночника лишает мир реальности. Отбросив одеяло, Эва ласкает меня. Сначала рукой, потом губами. Потом шепчет: «Темно» и включает настольную лампу…

Она видит меня. Она видит меня в подробностях. И случается то, что случается всегда.

Моя жена плачет.

— Что же я с тобой сделала? (Голос дрожит. ) Какой великолепный был мужик… какое было тело…

Было неплохое, что правда, то правда. Раз в неделю я ходил на тренажеры, держал форму. Дома — гимнастика. Бег… Женщина, изувечившая меня, всхлипывает.

— Жестокая штука — жизнь… Чего только не сделаешь, чтобы заработать на кусок хлеба…

— С черной икрой.

— Ты прости меня, Саврасов. Муж ты мой, кормилец мой. Знал бы ты, сколько денег в семью принес, — она покрывает поцелуями все, что от меня осталось. — Я твоя единственная радость, я же понимаю… я понимаю…

То, что она говорит — вовсе не садистская насмешка. Эвглена не притворяется, в эту минуту она искренне переживает. Но обольщаться на сей счет не стоит: только что она — сентиментальная дурочка, но прошла минута, и перед нами живодер с отрешенным взглядом. Сколько раз я наблюдал эту жутковатую метаморфозу…

Ее хрупкость — обман. У нее сильные, властные руки хирурга. Точные и быстрые движения. Она ласкает меня так неистово, что я вынужден ее остановить:

— Эвочка, я уже на подходе. Куда мы торопимся?

— Тогда — ты меня.

Она возбуждена, как высоковольтная линия. Чтобы замкнуть контакт, мне достаточно руки и языка. Она ритмично вскрикивает. Раз, считаю я. Слова больше не нужны, только цифры. Она запрыгивает на меня, торопливо помогая себе рукой, и пошли скачки. Я держу наездницу за грудь. «О-ой!.. Еще!.. Еще!.. О-о-ой!..» Через десять минут я считаю: два! Она не кричит, а воет. Спрашивается, кто из нас чья радость?

— А ты? — говорит она, измученно валясь на бок — рядом со мной.

— Я позже.

— Умница. Позже. Обязательно…

Я себя полностью контролирую, иначе нельзя.

— Расскажи что-нибудь, — прошу ее. — Как там, снаружи?

Только в такие моменты и можно раскрутить Эвглену на откровенность.

— Ты меня любишь? — неожиданно спрашивает она.

— К сожалению, да.

— Во всяком случае, ты меня любил, даже если это и в прошлом… Тут Ленка с Борькой обсуждали проблему любви. То гормоны приплетут, то невроз. А я, простая баба, слушаю их и по житейски думаю: как испытать оргазм, ну скажем… во время мытья посуды? Не это ли главная тема русской Камасутры, буде она когда-нибудь возникнет?

Жмурится, кошечка, вот-вот заурчит. Очень довольна собой.

— Испытать оргазм, Эвочка, можно только во время мытья медицинской посуды, и ты это знаешь, как никакая другая женщина.

— Все подкалываешь? Я почему об этом говорю. Мне кажется, Ленка не случайно насчет любви прохаживается. Тонко намекает, что это уже не для меня, что мое время вышло. А вчера перед обедом вообще перл выдала: мол, студия давно пустая, мамочка. Что, мол, перестали на тебя мужики клевать?

— Так вот о чем был у вас разговор, из-за которого бешеный мальчик Рома появился.

Я смотрю на кровать, на которой отдал концы капитан Тугашев. Спящего музыканта положили на другую.

— Нет, это была прелюдия к разговору. (Она гладит волосы на моей груди. ) Угомонили мы бешеного мальчика, а Ленка меня в кабинете ждет. И давай правду-матку гвоздить! Клюют на тебя, мамочка, только впечатлительные и безвольные существа, истерики да истероиды. Мужики на тебя, мамочка, не клюют. Вот и получается, что пациенты у нас сплошь безвольные истерики. Пациенты у нас — дерьмо, говорит. И все из-за тебя… из-за меня, то есть.

Эвглена привстает, рассерженная.

— Ну, привела я волевого бойца! И что? Он был идеальным пациентом?

— Если его убили, может, и был идеальным.

— Ну вот. Спасибо, напомнил…

Да уж, убийство продырявило картину их абсурдного мира. В дом вошла Новая Сила, но, по-моему, ни одна из хозяек до сих пор этого не поняла. Я наврал им, что опознал руку повара-китайца, — маленькая пакость. Пусть грызутся друг с другом, пока невидимый игрок осваивается… И еще — я, конечно, сильно рисковал, сообщая Елене, что убитый Рома Тугашев был ментом. Мать и дочь запросто могли помириться и выработать общее мнение. Например, такое: пора рвать когти. Сворачивать больницу, избавляться от свидетелей и трупов, причем, как можно скорее. В этом варианте моя кандидатура — первая на уничтожение. Но я рассчитывал, что неприязнь Елены к матери достигла той стадии, когда разум пасует перед распустившимся цветком паранойи…

Похоже, я не ошибся.

— А ты скажи Елене, что критиковать — все мастера, — предлагаю я.

— Уже. Знаешь, что она ответила? Сама, говорит, пойду на улицу, если мать обос… обделалась. Чертовщина. Что ты обо всем этом думаешь?

— Я думаю, не продолжить ли нам?

Эвглена сбрасывает халат.

— Правильно, хватит о грустном!

Она быстро возбуждается, кошечка. Она ложится на бок и подставляет мне попку. Я провожу пальцем по нежному позвоночнику. Млеет… Я легко могу ее убить. Задушить — одной рукой. Или сломать шею. Или взять за волосы и перекусить горло.

Если бы это могло меня спасти…

Убивать мою супругу нужно со смыслом, продумав все дальнейшее. Но если я почувствую, что меня опять пускают под нож, я сделаю это без всякого смысла. Я сделаю это.

— Ну? — торопит меня Эвочка.

Позы, которые мы практикуем, всего две: она сверху — я снизу, а также: она — спиной ко мне, я — сзади. На первый взгляд, иных вариантов быть не может.

— Давай попробуем по-другому, — предлагаю я.

— Как?

Я рассказываю.

— Ну у тебя и фантазия, — восхищается она. — А не свалишься с кровати?

— Ты меня держи.

Соединяем наши усилия.

Ее лодыжка на моем плече ходит ходуном, соскальзывает на культю. «Быстрее, Саврасов, быстрее!» Можно и быстрее. Теперь вся она бьется — как рыбина, выброшенная на берег. Я позволяю себе отключить самоконтроль, я отпускаю себя на небо. Т… т… три!!! Стонем хором.

Алик Егоров смотрит на нас с отвращением…

— Кстати, про любовь, — вспоминаю я «как бы вдруг». — Может, охлаждение твоих отношений с Еленой объясняется тем, что у нее парень появился?

— В каком смысле, — напрягается Эвглена.

— В том смысле, что не простой кавалер, а молодой человек с перспективой. По-моему, девушка думает о замужестве. Поздравляю, бабушкой станешь.

Она взволнована и не думает этого скрывать. Больше того, она пугается.

— Откуда знаешь?

— Елена сама рассказала. Только, пожалуйста, не ссылайся на меня, а то твой отпрыск меня за это…

— Своих источников не выдаю. И что за кавалер?

— Кажется, в школе с ней учится.

— Понятно… — говорит Эвглена. — Многое становится понятным… — Она сползает с постели, попадая ногами точно в шлепанцы. — Ну, детки чертовы. Сопляки. «Гормоны любви» у них, видите ли…

Потягивается. Набрасывает на себя халат.

— Слушай, ты даже не представляешь, как мне помог!

Она заглядывает к тете Томе («Спит, старушка…») и снова прикрывает дверь в каморку.

— Мой рыцарь, вы достойны награды, — провозглашает она шепотом.

Я знаю это.

34.

Мобильник внезапно заиграл, запел, засветился и даже затрясся.

— Приветствую, — сказал Неживой. — У твоей матери отключено. Не знаю, только трубка или мозги тоже.

— Ее разбудить? — сонно спросила Елена.

— Зачем? И с тобой можно прекрасно поболтать, несмотря на твой возраст. Ты во что сейчас одета?

— В ночную рубашку, — сказала Елена.

— Какого цвета?

— Белая в желтых цветочках.

— А под ней?

— Больше ничего.

Она отвечала с исключительной вежливостью. Ее трудно было вывести из себя столь примитивными способами.

— В твоем возрасте, — сказал Неживой, — девочкам полагаются пижамы. Ты с игрушкой спишь или без?

— С открытой форточкой.

— Ничего смешного. В твоем возрасте, чтобы психика развивалась гармонично, нужно пользоваться большими мягкими игрушками, изображающими сильных самцов — медведя, льва, дельфина.

Честно говоря, третье подряд упоминание о возрасте Елену все-таки достало. Круто достало. Трубка в ее руке вспотела. Она переложила телефон к другому уху.

— В комнате очень душно, Виктор Антоныч. Я вся горю. Я открываю окно и обмахиваю себя подолом ночнушки. Ложусь обратно и обнимаю сильного плюшевого самца ногами. Его морда утыкается мне точно в промежность…

Неживой выслушал до конца, не перебивая. Когда она выдохлась, сказал:

— Про мобильник вместо вибратора — хорошо придумано. Хотя, ясно, что ты никогда вибраторами не пользовалась. Пока, во всяком случае. Можешь затворить окно, подруга. И еще — не поленись, встань и закрой дверь на ключ.

— Зачем? — с трудом переключилась Елена.

— Я повторяю — встань, закройся на ключ. Боюсь, ночи в вашем доме становятся серьезным делом. Беда пришла, бабы дорогие.

— Да ну вас! — она наконец разозлилась. — Не надоело развлекаться?

— Ты против того, чтобы я звонил?

Сказано так, что Елена не смеет дерзить в ответ. Бывают ситуации, когда вдруг понимаешь — одно неловкое слово, и ты в опасности.

— А позвонил я, потому что почувствовал: надо позвонить. Я доверяю своим чувствам, дочка. Собственно, это единственное, чему я доверяю. Разве ТЫ не чувствуешь, что теперь тебе всегда, когда ложишься спать, придется закрываться на ключ?

Она чувствовала. Не совсем то, что сказал Виктор Антоныч, — нет, это был не страх, но… очень близко. Последние ночи Елена спала тревожно и, тем более, тревожно бодрствовала. И еще — она тоже доверяла своим чувствам.

— С какой стати я должна вам верить?

— Я слышал, у вас прошлой ночью труп завелся. А с утреца исчез куда-то. Так что настоятельно советую мне верить.

Она впилась зубами в мобильник. Только бы не ляпнуть что-нибудь… только бы не ляпнуть сдуру… пластмасса хрустнула… но где он мог это слышать ? Про убийство не знает никто. Никто — кроме них с матерью, кроме тети Томы да уродов в палате, которые со Второго этажа никуда не выходят и уже не выйдут…

— Что там за звуки? — остро заинтересовался Неживой. — Трубку со злости ломаешь?

— Наверное, помехи на линии. Вы про труп что, пошутили?

— Какие шутки! — сказал он. — Мне приснился вещий сон. А мои вещие сны всегда сбываются… дочка.

Пластмассовый корпус не выдержал-таки, развалился.

35.

Пока Эвглена выпаривает кетамин, я решаю спросить:

— Заказы, о которых говорил твой Неживой — их правда так много?

— Виктор Антонович пока не оставил заказов.

— Не оставил? Ты отрезала у этого гитариста обе руки, обе сразу! Обычно ты все-таки с ног начинаешь.

— А-а… это для вчерашнего клиента. Дня не прошло, ему опять понадобились пальцы. Как можно больше пальцев. Они сказали, вчерашняя порция вся ушла — с восторгом, с ритуальными плясками…

Я непроизвольно убираю с глаз долой свою единственную руку. На ней — целых пять пальцев. Я содрогаюсь, мысленно и телесно. Это не остается без внимания:

— Тебе холодно, мой сладкий?

— Эвочка, ну ты же понимаешь, о чем я спрашиваю. Вдруг эта наша ночь последняя?

— Материала пока хватает, — произносит она, задумчиво наблюдая за огоньком зажигалки. — Два «аккорда», и закрыли заказы. Так что не беспокойся…

Эвглена выпаривает «дурь», как чмо из подвала — на ложке. При помощи зажигалки. Эстетика дна и грязи. Кетамин пузырится, ложка вся уже в копоти. Это и есть та награда, которую Эвглена мне посулила — несколько минут космического кайфа.

Вообще-то кетаминовый наркоз — варварство и обман; не зря он применяется больше к животным, чем к людям. Во-первых, привыкаешь быстро, во-вторых, диссоциация сознания, которую вызывает этот препарат, вовсе не отключает боль. Когда Эвглена оперировала меня, она использовала более солидные средства — берегла мои рецепторы. Но совершенно другое дело — как сейчас…

На дне ложки остается белый порошок. Ждем, пока железо остынет. Это круче, чем ЛСД. Я знаю, я сам и научил мою супругу нехитрому фокусу с кипячением кетамина.

— Позволь, — говорит она, макает палец в порошок и щедро промазывает мне ноздри.

Затем — себе.

Ложится рядом.

Глаза закрыты.

Ждем.

— С Ленкой что-то происходит, — успевает сказать Эвглена. — Ей нужен если не отец, то хотя бы отчим. Мужчина, которого она уважает. Она тебя почему-то уважает, Саврасов, даже непонятно, почему. Помоги мне, и тебя ждет долгая, счастливая жизнь.

— Ты сделала предложение, от которого нельзя отказаться…

А вот и «приход».

Валюсь в сияющую бездну. Этот момент стоит того, чтобы родиться и умереть! Озираюсь в изумлении: цвета яркие, как в рекламе. Палата, в которой я медленно подыхаю, сворачивается до размеров бусины — ее нет. Фальшивка, ложь, сон. Все мои конечности целы! Прорастаю. Вокруг — вселенная, мой настоящий мир. Взлетаю. Лечу.

«Как красиво…», — слышу восторженный голос Эвглены. Она летит рядом, она всегда рядом. Мы — в ее будуаре. Я лежу, маленький и счастливый, а сгусток сексуальной энергии, разорвав джинсы, фантастической колонной уходит в небо…

КОМУ И ЗАЧЕМ ОТДАЛИ МОИ НОГИ?

…Размеры женщины не влезают в сознание. «Я сверху!» — командует она и, раскорячившись, вставляет мою колонну в себя. Если у тебя есть опыт и воля, ты можешь управлять вселенной. Я вырастаю до неба — и пусть крошечная тряпочная кукла беснуется где-то там, внизу. Слышу, как она смеется…

«…Когда-то мы с моими родителями были, ты не поверишь, бедными, как церковные мыши. А он мне — возьми свое. Возьми и продай. Я взяла и продала, а все вокруг удивлялись — откуда у сироты вдруг столько денег? Нет, такой богатой, как сейчас, я тогда еще не стала. Он был мне первым мужем, но ведь он, между нами, просто псих…»

Эвглена с увлечением рассказывает о своей маленькой жизни. Это неинтересно. Куда важнее то, что рассказываю я — о том, как мы с братом мастурбировали перед окном одной девчонки, как дрались с черемушкинскими, как прыгали с моста на самодельных резинках; о том, что погоняло у меня было Скрипач, поскольку я виртуозно владел «струной» — крайне эффективным в драке оружием, изготовленным из гитарной струны, гирьки и штопора…

КОМУ И ЗАЧЕМ ОТДАЛИ МОЮ РУКУ?

…Эвглена меня перебивает:

«Знаешь золотое правило торговцев людьми? Продать человека по частям гораздо выгоднее, чем целиком. Когда я доперла до этого, тут и начался мой путь на вершину. Человек вообще самый выгодный товар, потому как достается бесплатно. Причем, мужчины, как выяснилось, ценятся дороже женщин. Возьмем, к примеру, тебя…»

Она не договаривает, самозабвенно стонет. Я ей подвываю. Четыре! Или пять? Сбились со счета… Раз, два, три. Их трое, зависли неподалеку от спортзала, гопники чертовы. Я иду с тренировки — сумка на плече, в голове шум. «Пацан, дай прикурить». Отвечаю: «Пошел ты на…». Он мгновенно бьет, я автоматически ухожу и левым хуком отправляю его в нокаут. Остались двое. И набегают еще пятеро. Я достаю двоих или троих… меня валят и бьют ногами — я закрываю голову… больница с веселой медсестрой, колющей в вену разведенный спирт и выпаривающей кетамин в ложечке… палата на четверых оболтусов… вернее, студия с развешанными по стенам картинами… продать человека по частям гораздо выгоднее, чем целиком… гораздо выгоднее…

КОМУ МЕНЯ ПРОДАЛИ?

С той драки возле спортзала я и стал всегда носить при себе «струну», спрятанную в рукаве…

И вдруг Вселенная теряет воздух, как развязавшийся воздушный шарик. Нет больше ни объема, ни цвета. Черно-белая тоска захлестывает, как волна. Из сказочной реальности обратно в сон — не хочу, не хочу!

Всё, двери закрываются.

Это жестоко.

Жаль, но химическое блаженство так недолговечно. Пятнадцать минут, всего лишь пятнадцать минут… Пустота входит в мозг, и вместе с ней — острейшее желание вдохнуть новую порцию кайфа, и понимание, что делать этого ни в коем случае нельзя…

Какую судьбу ты расписала мне, хочу спросить Эвглену.

Ее уже нет рядом.

Два дня назад

Любовь, как вода, протекает сквозь пальцы…

36.

Труп тети Томы обнаружили утром, но довольно поздно, когда Елена уже уехала в школу, а Борис Борисович — к себе в институт.

Эвглена Теодоровна поднялась на Второй этаж, встревоженная тишиной, оттуда исходящей. Саврасов дрых без задних ног (до чего же точно, успела подумать она, — «без задних ног»). Алик смотрел в потолок, до сих пор пребывая в ступоре. Студент-музыкант тоже очнулся — он уже обнаружил отсутствие обеих рук, однако не кричал, не бился в припадке, не звал на помощь…

Санитарка лежала на своем топчане — мирная, всех простившая. С улыбкой на лице. А в груди ее торчал кухонный нож фирмы «SAAB». Нашлась-таки пропажа — таким вот образом.

Убили женщину, как и вчерашнюю жертву, ударом ножа в сердце. Вероятно, во сне, поскольку никаких следов сопротивления не было. Тело успело заметно остыть. Насколько Эвглена Теодоровна понимала в судебной медицине, смерть произошла около трех ночи… плюс-минус… неважно.

Кошмар множился.

Однако сегодня хозяйка дома была на удивление спокойна. Словно ждала чего-то этакого. Никакой суеты, никаких нервов, — сплошной сгусток воли и концентрации сознания. Сначала она разбудила Саврасова, что оказалось нелегко сделать, — тот спал, решительно ни на что не реагируя; очень похоже — оглушенный мощной дозой то ли снотворного, то ли наркотика. Проснулся — с мутью в глазах. Ничего, разумеется, ночью не видел и не слышал. Вероятно, их траванули обоих — Саврасова и Тому. Например, с ужином: они вчера вместе ужинали. Каким препаратом? Почему не почувствовали, к примеру, горечи?.. Проводить токсикологические исследования было некому да и некогда. К тому же результат ничего бы не дал, даже если б и был положительным. Ну, усыпили жертву и единственного свидетеля, — и что с этим фактом делать?

Остальных пациентов «студии» спрашивать было тем более бесполезно: снотворные средства входили в их противошоковую терапию.

Кто? — метался вопрос по дому.

Этой ночью, как и прошлой, в особняке ночевали всё те же, да плюс еще менеджер Илья. (Оба молодых человека, Илья и Руслан, в связи с чрезвычайными обстоятельствами отныне работали вне смен и графиков). Гувернер, согласно договоренности, проводил с подопечной весь уик-энд, и только в понедельник утром у него наступало личное время (аспирантура, диссертационные хлопоты, семья). В будние дни Борис Борисович должен был заглядывать сюда по вечерам — проверять у Елены домашние задания, — так что сегодня он еще появится…

КТО?

Впрочем, кое-что любопытное Саврасов все-таки сообщил. Оказывается, Тома вчера, будучи под градусом, почти созналась ему. Она видела, кто зарезал того крепыша… как там его… Рому. Саврасов даже показал доску с весьма показательной надписью: «Я устала. Теперь уже навсегда ». Почерк был Томин, нет сомнений. От чего бабка устала? От страха, вероятно; устала бояться. Доживи она до сегодняшнего дня — сама бы выложила, без понуждения, кого видела той ночью… однако, не дожила. А еще Саврасов удивился, что Эвглена ничего не знала ни про Тому, ни про этот ее письменный крик души. Оказывается, вчера он все рассказал Елене… и доску с надписью, говорит, ей показывал… Почему Елена промолчала? Навалились бы вдвоем на Тому — не теряя времени… Почему девчонка скрыла столь важный факт?

Не потому ли, что…

Эти предположения были чудовищны.

Эвглена Теодоровна позвонила Елене на мобильник — в промежутке между уроками. Поставила дочь в известность о случившемся… если, конечно, она еще об этом не знала, поганка… Судя по голосу — не знала. Или — искусно играла?.. С занятий было решено ребенка не снимать: школа есть школа, что бы дома ни творилось.

…Труп тети Томы унесли на Нулевой этаж. Физическая работа легла на плечи Сергея Лю (в этот раз без него было не обойтись). Эвглена Теодоровна сопровождала повара, открыла ему решетку. В нижней части двери, возле пола, была сделана маленькая дверца-окошко, — специально для подачи трупов. Сергей протолкнул туда мертвую Тому, после чего все было закрыто.

Покончив с неприятным, Эвглена Теодоровна взялась за поистине противное дело. Вызвала к себе менеджера Илью и в течение получаса растолковывала ему задачу. Тот, выслушав с каменным лицом, отправился исполнять приказ. Он отправился в школу, где училась Елена, — именно там мать намеревалась нанести первый удар…

Руслан остался.

Едва Эвглена Теодоровна принялась отзваниваться по накопившимся звонкам, в ее кабинете раздался звуковой сигнал — со Второго этажа. Давно она не слышала этого звука: тетя Тома обычно спускалась сама, когда случалось что-то экстренное. Тревожную кнопку, очевидно, нажал Саврасов, кто же еще… Неужели еще что-то стряслось?

Невозмутимость осыпалась с Купчихи, как лепестки с увядшей розы. Она помчалась наверх чуть ли не вприпрыжку…

37.

Как только труп тети Томы уносят, я немедленно принимаюсь за дело.

Мне нужно оружие. Похоже, настает время вооружиться; и я буду вооружен. Наконец-то я получу в руки настоящий боевой инструмент, не сравнимый, к примеру, с полуигрушечными ножами, которыми зарезали двух местных баранов.

Времени впритык. Эвглена или повар могут вернуться в любой момент…

Музыкант по имени Долби-Дэн лежит тихо, не разговаривает. Один лишь раз попросил судно; я подал, — и вся беседа. О чем бедолага думает? Что хорошего вспоминает?

Жалко студента. Гитарист без рук — это действует, особенно на того, кто понимает душу музыканта. Вспоминается почему-то Виктор Хара — гитарист со схожими травмами, замученный чилийской солдатней. Однако жалость не помешает мне, не остановит мою единственную оставшуюся руку…

Процесс изготовления «струны» продуман мною до мелочей.

Я, не спрашивая разрешения, вынимаю из чехла роскошный «Хохнер». Студент косит затуманенным глазом, но никак не проявляет недовольства. Его поведение и его состояние — вовсе не героизм и не уникальный самоконтроль. Честно говоря, повидал я и не такое в этих стенах. Это, скорее, начало психического расстройства; парень совершенно дезориентирован, мозг отвергает произошедшее, замещает страшную реальность какими-то безобидными фантазиями… Немецкая гитара хороша, но мне нужна не она. Несколько секунд я разглядываю струны, выбирая между 3-й снизу (соль) и 4-й (ре). Обе — в оплетке, это очень важно, но одна потоньше, другая потолще. Откручиваю колок и вынимаю третью — ту, что потоньше.

Действую рукой и зубами (а чем еще?).

Обычно в качестве рукоятки используют штопор. У меня нет такого богатства, зато есть чайная ложка, припасенная с ужина. Накручиваю на нее один конец струны. Обматываю все это дело скотчем, найденным в кладовке у Томы. Рукоятка готова. Скотч я не жалею, использую весь рулончик, — а сверху еще лейкопластырем. Проблема в том, что если струну напрямую, без защиты, крепишь к рукоятке, между пальцами в момент стираешь всю кожу. Я обычно ставил резиновую оплётку. Пластырь — не лучшая замена, но другого средства под рукой нет…

Теперь — боевая часть. На другом конце привязывают груз (чаще всего гирьку), в моем же случае отлично подойдет статуэтка стойкого одноного солдатика. Груз должен быть не менее 50 грамм, а здесь — литой чугун, раза в полтора весомее. Просто супер.

Как же пригодился мне твой издевательский подарок, возлюбленная Эвглена!

* * *

…Провозился чуть дольше, чем рассчитывал, но в срок уложился. Никто меня не засек, не поймал.

Засовываю гитару обратно в чехол. Затем пробую оружие: зажимаю ложку в пальцах, пропустив струну между средним и безымянным, и осторожно делаю «восьмерку» — перед собой, сбоку… и тут же целую грузиком пол.

Идиот! Если ноги у тебя ополовинены, до фигур ли высшего пилотажа? Тогда я кручу «восьмерку» над головой, параллельно полу… раскручиваю, раскручиваю до предела… тонкий свист ласкает уши… просто идеально.

Ловлю чугунного солдатика в кулак…

Организм вспомнил, как это делается! Моторика работает! Ха-ха, девчонки, ждите!

Было время, я разбивал бутылки даже без грузика, самой струной.

Наконец последнее, что осталось. Раньше я прятал эту штучку в рукаве, прикрепив ее нитками, и лишь в особых случаях брил левую руку. Зачем брил? Затем, что если намотать струну на руку, а потом снять, — эффект эпилятора гарантирован. В нынешних условиях побрить единственную целую конечность я не имею возможности, так что придется поискать другой вариант.

Изготовленную «струну» я обматываю вокруг талии, поверх майки. Грузик и рукоятку затыкаю за резинку бриджей. Надеваю рубашку. Нормально: и размотать недолго, и когда носишь — незаметно. Правда, насчет быстроты — это когда у тебя есть обе руки… Ладно. Теперь придется носить рубашку, не снимая.

Певец, закрыв лицо забинтованными обрубками, беззвучно плачет; слезы текут по его красивому бледному лицу, впитываются в бинт… Я смотрю на него и думаю: как ни жаль мне этого парня, но выживет из нас двоих только один. Выбор жесток.

Вдруг подает голос Алик Егоров, забытый и нами, и нашими мучителями:

— Я видел, кто это сделал…

Подползаю к нему.

— Чего-чего?

С трудом повернув голову, он мне подмигивает:

— Ловко у тебя получается… вжик-вжик… ты ведь отомстишь?.. за меня…

— Если ты мне кайф не сломаешь.

— Не боись, не сломаю… Позови… этих. Я видел… кто прикончил их бабку…

— Звать-то зачем?

— Сос… кучился…

38.

Эвглена Теодоровна взорвалась, как свето-шумовая граната:

— В чем дело, Саврасов?

— Все вопросы к нему, — показал урод на Алика. — Может, человек бредит, а может, решил помочь следствию.

— Я видел… ночью… кто убил тетю Тому… — сказал тот, улыбаясь. — Проснулся от боли…

Лучше бы не улыбался — сошел бы за нормального.

— И кто же?

Вместо ответа он поиграл язычком во рту. Удивительно похабное зрелище, если умеешь. Парень умел.

— И что сие означает? — осведомилась Эвглена.

— Хрен, — объяснил он.

— Правильно ли я поняла? Ты видел убийцу, но имя его не назовешь.

Он закивал, сияя. Она потемнела ликом.

— А если снова под нож, — сказала она. — Прямо сейчас.

— Катите колесики… Все для тебя… мадам…

— Язычок поганый отрежу.

— Стану… немым… спрашивай потом… у немого…

— На самом деле, конечно, начну с гениталий, — предупредила она.

Он хрипло закашлял — засмеялся.

— Я… бесполый…

— И без наркоза!

— Я… мертвец… ничего не чувствую…

— Так, — она огляделась, словно ища поддержку. Уродец уже забрался на свою койку и сидел там, изображая, что лично его эта ситуация не касается. Музыкант что-то напевал, вытирая слезы обрубками рук.

— Укол сделаю — все выдашь. Психохимию и мертвец почувствует.

— Отлично… кайф словлю… напоследок…

— Я еще вернусь, наглец — пообещала Эвглена Теодоровна. — С дочерью. Пусть поучится, как языки таким ничтожествам развязывать.

Она вышла, аккуратно закрыв дверь.

— I’ll be back,[15] — сказал Алик Егоров, подражая Терминатору, и хрипло закашлял.

39.

Понедельник в этом доме был не самым тяжелым из дней. Наибольшая операционная нагрузка обычно приходилась на субботу-воскресенье, так что понедельник мог бы сойти за выходной.

Так и сегодня: клиентов не ожидалось. Это сильно упрощало дело.

Специалист по электронной безопасности пришел к полудню. Эвглена Теодоровна вызвала его вне графика — через контору, назначенную когда-то Пагодой. Обычно этого человека не приглашали на Второй этаж, но сегодня предстояло нарушить правило.

Зачем понадобилось вызывать специалиста по прослушке? Да потому, что слишком уж много Виктор Антоныч Неживой знал и о больничке, и вообще, о том, что в доме делается! Объяснений этому обстоятельству Эвглена Теодоровна находила всего два: либо их подслушивают, либо в доме завелся «крот». А может, и то, и другое сразу…

Для порядка специалист излазил с аппаратурой первый этаж. Доложил: чисто. Перебрался на второй…

В студию, бывало, поднимались посторонние. Крайне редко, однако всякое в жизни случается. Иногда сантехник понадобится, иногда электрик. Или, скажем, мастер по ремонту медицинского оборудования. В подобных случаях, когда дело касалось нужд Второго этажа, специалистов присылали высокие покровители. Гости, разумеется, были не в курсе, куда пришли и что это за дом, однако узнать лишнее боялись даже больше, чем хозяева боялись перед ними раскрыться. Думали, тайная элитная больница от неназываемого крутого ведомства (так им говорили в конторе). Что по внешним признакам походило на правду.

…Музыкант Данила и фанат Егоров лежали под медленными капельницами, подававшими в кровь кетамин и дроперидол: их отправили поспать часок-другой, чтоб случайно не вякнули чего. В подобных случаях Эвглена всегда так поступала. Саврасова — не тронула. Доверяла его благоразумию. Саврасов был проверенный пациент: он давно уже вел себя весьма благоразумно. И вообще, он был не пациент, а муж, — поди, не чужой человек.

Специалист начал с визуального осмотра, в частности, снял со стен и осмотрел сзади все картины; вывернул из стен шурупы, на которых висели картины, снял вентиляционные решетки, проверил патроны обычных ламп и держатели ламп дневного света. Буквально обнюхал окна…

— Устаревшая система, — сказал он хозяйке.

— Вы о чем?

— Об оконных пакетах. (Окна студии состояли из блоков, наполненных инертным газом, исключающих вибрацию стекол. ) Лучше бы вам установить более современные — с волнистой поверхностью стекол.

— Установим…

И началось настоящее дело: гость пошел вдоль стен, манипулируя какой-то штуковиной с экранчиком. На людей, лежащих на койках, он старался, по мере возможности, не смотреть. Впрочем, сами койки вынужден был исследовать.

— Это у вас детектор электричества? — полюбопытствовал Саврасов, показывая на штуковину в руках мастера.

— Виноват?

— Ищете скрытые источники питания?

— Никак нет, — ответил тот, ни на секунду не прерываясь. — Элементы питания давно уже не ищут. Это скорее локатор. То есть работает по принципу, похожему на локацию. Любые полупроводники особым образом искажают электромагнитный сигнал, а без полупроводников, без диодов и транзисторов, как вы понимаете, ни одна микросхема не обходится.

— Саврасов, хватит болтать, — оборвала беседу Эвглена Теодоровна.

Нервничала…

«Жучки» были найдены во всех основных помещениях: в палате, в операционной и в будуаре. В палате — под шкафом с медицинским инструментом. Маленький белесый комочек — словно жвачкой по днищу шкафа мазнули. В операционной закладку приклеили прямо под столешницей, нагло и грубо. А в будуаре их было сразу две: первая — в патроне лампы, стилизованной под канделябр; вторая — над кроватью, в карнизе, на котором висел балдахин. Причем, если в канделябре — просто микрофончик, то над кроватью спрятали телекамеру…

— Кому отсюда уходила информация? — потребовала хозяйка ответ, не подумав.

— Да кому угодно, — пожал специалист плечами.

Кому угодно… Неживому? Пагоде? Господину Лю, дополнила бы список Елена… Ох, не зря Эвглена Теодоровна подсуетилась! Теперь хотя бы вражеские уши были обрезаны, пусть и не видно пока, на чьей они голове…

…По просьбе заказчицы специалист поставил датчики на окна, поднимающие тревогу, если на стекло направят луч лазера. После чего у него возник встречный вопрос: нужны ли датчики, если изнутри пойдет радиосигнал? Недостаток: система срабатывает на мобильники и, кроме того, нужно тянуть контур по всем помещениям, а это долго. Эвглена Теодоровна засомневалась. С одной стороны, на Втором этаже мобильниками не пользовались, с другой стороны, если это долгий процесс… Есть другой вариант, тут же сориентировался мастер, — поставить всюду глушилки. Быстро и дешево. Правда, эти устройства, прямо скажем, топорно работают, никакой избирательности… возможно возникнут проблемы с радиосвязью на первом этаже, — мобильники, телевизор… Но вы же все проверили, резонно заметила хозяйка. Может, пока и нет необходимости так страховаться?

Слово за вами, вежливо согласился специалист.

Прежде чем уйти, он выполнил последнее поручение заказчицы — установил телекамеру в палате. Объектив широкоугольный, типа «рыбий глаз», охватывающий все пространство комнаты. Монитор — в будуаре, там же — компьютер, на который, при желании, все записывается. Полезнейшее нововведение, выводящее свободу пациентов (и без того нулевую) прямо-таки в минусовую область…

…Пока в «студии» происходило все вышеописанное, с Эвгленой Теодоровной связался менеджер Илья. Он позвонил из школы и доложил хозяйке о том, что сумел выяснить. А выяснил он, собственно, все, что требовалось, причем, без особого труда. В службе безопасности школы вели негласные досье на каждого из учеников. Мать Елены — в лице ее доверенного сотрудника, — разумеется, была допущена к подобной информации… Подавив приступ бешенства (не при людях же!) она ненадолго уединилась в кабинете и лично позвонила директору. Школа, в которой училась Елена, входила в состав частной образовательной сети «Наше Будущее», владелец которой, сват министра образования, был одним из клиентов Эвглены Теодоровны. Так что проблем в разговоре не возникло. Директор отлично понял озабоченность матери и обещал принять незамедлительные меры…

Специалист по электронной защите получил оговоренный гонорар и удалился.

Когда обитатели больнички уже проснулись и начали отходить от наркоза, когда хозяйка распорядилась насчет обеда, когда день двигался к экватору, в гости явился Неживой Виктор Антонович…

40.

Сразу поднялись в будуар.

— Возьмите меня, — потребовала женщина, жадно притягивая к себе мужчину за ремень брюк.

Эта театральная фраза прозвучала в ее устах отнюдь не пошло. Высший пилотаж.

— Без вопросов, — сказал Виктор Антонович, аккуратно снимая пиджак. — А что еще тут можно взять?

С полчаса они не разговаривали, если не считать междометий. Затем гость поискал китайскую вазу, чтобы бросить туда очередной использованный презерватив. Вазы не нашел — и положил сию драгоценность на хрустальную ладонь, стоявшую на туалетном столике и выполнявшую функцию подставки для колец.

Он прошелся по будуару, с хрустом разминая руки, — в чем был, не одеваясь. В свои сорок пять полковник был — просто на загляденье. Усевшись на кровати по-турецки, Эвглена Теодоровна следила за ним взглядом готовой к прыжку кошки. Особенно впечатлял размер гениталий гостя и, если можно так выразиться, их фасон, о чем он был прекрасно осведомлен.

— Ну что, поговорим о делах наших скорбных?

— А это обязательно? — мурлыкнула хозяйка, не торопясь выходить из образа представительницы кошачьих.

— Дуру не строй из себя, — сказал он грубо. — Тебе не идет.

Она принялась одеваться. Он остановил ее:

— Подожди. Стопы мне разомни, если не трудно.

— С нас-лаж-де-ньем! — она в момент соскочила с кровати, уложила мужчину обратно и устроилась возле его ног. Работа закипела.

— Хорошо… — сказал Неживой расслабленно. — Ты доперла наконец, кому два последних дня отправляла… хм… игрушки в виде пальцев?

— Ну… не до того было… а что, правда не Первому заму?

— Ты, моя маленькая, газет не читаешь? Телевизор не смотришь? Первый зам — из чей команды?

— Вице-президента… кажется.

— Вот здесь помнИ, левее… и вот здесь… еще… еще… хорошо… а несколько месяцев назад — что случилось в семье вице-президента? Об этом разве что холодильник не вещал. Неужели не слышала?

— Вице-президент… — прошептала она. — Ну, конечно… А почему так сложно, почему не напрямую?

— Не задавай идиотских вопросов, Эвочка. Первые лица никогда не подставляются, для того и существуют преданные люди. И вообще, есть уровни, до которых тебе никогда не допрыгнуть, смирись с этим. Ну что, поняла главное?

— Я поняла, Виктор Антонович. Мое место возле параши.

— Грубишь?.. Да, вторую ногу… спасибо, маленькая… Твое место на том уровне, который тебе позволили занять.

— Вы решили меня закрыть?

— Зачем же! Твоя фирма приносит радость многим уважаемым людям. Дело, которому ты посвятила жизнь, пусть и попахивает мертвечиной, зато объединяет властную и финансовую элиты и в целом укрепляет стабильность в государстве.

Эвглена Теодоровна закончила массаж стоп и спросила:

— Кто ваш король, Виктор Антонович?

Он молча встал, взял с туалетного столика помаду и написал на экране монитора: «Служба ЗК».

Сразу стер.

— Не поняла, — честно призналась она.

— Вот и хорошо, что не поняла, — сказал он. Наличие в комнате монитора слежения наконец удостоилось его внимания. — О, новая игрушка?

На экране была видна палата. В изрядно искаженном виде, но целиком. Саврасов карабкался на унитаз, снимал бриджи… Неживой гоготнул.

— Да ты извращенка! Что решила насчет списка?

— Ка… Какого списка?

— Опять включила «дурочку»? — поморщился гость. — ВСЕГО списка. Нам нужны твои клиенты.

— Кто мне подсунул «жучков»? Вы, Виктор Антонович?

— Это вам, людям, чтобы узнать, нужно подслушать, — сказал он с гримасой, похожей на улыбку. — Мне нужно только захотеть узнать. Ты не ответила, моя сладкая.

— Я же не могу… — взмолилась она. — Это же как врачебная тайна… как тайна исповеди… Это непорядочно, это уже не бизнес…

— Ну, загнула! Не сходи с ума, девочка, ты не бизнесом занимаешься. Ты преступница.

— Я себя уважать перестану, — простонала она в отчаянии.

— Зато жива останешься, дура.

Несколько мгновений молчали.

— Все-таки — нет, — сказала Эвглена Теодоровна, приняв решение.

— Не поняла ты меня, не поняла… — Неживой покачал головой, — а жаль… не зря тебе дали такой псевдоним — Купчиха…

— Люди завистливы и малокультурны.

— Так и я о том же… Давай-ка опять навестим твою мясницкую. Поприветствуем твоего супруга… А вот это мы категорически исключим. — Он загасил монитор и вынул из разъема шнур, ведущий к телекамере. — Хорошая у тебя игрушка, Эвочка, но из меня плохой актер…

Гость собрал свою одежду с ковра (получился большой ком), отдернул портьеру и открыл дверь в больничный коридор, — не одеваясь.

— Вы что, прямо так пойдете? — ужаснулась она.

— Да какая разница. Все свои. Там и облачусь, чего зря время терять.

Он пошел к палате.

Она кое-как влезла в белье, в шелковый халат и побежала следом.

41.

Я слышу тяжелое шлепанье босых ног, идущее от будуара. Я вижу здоровенного голого мужика, выходящего из коридора. В первое мгновение мелькает безумная надежда: любовник «сорвался», оглушил Эвглену, пошел выяснять, что тут у нее творится… Облом. Очередной облом.

Узнаю Неживого Виктора Антоныча. Его видок меня не удивляет, я здесь отучился удивляться. Прямой опасности не чувствую, а значит его появление — это не повод слезать с горшка.

Он словно мысли мои подслушал:

— Сидите, сидите, — этак небрежно. Озирается и бросает ком с одеждой… мне на кровать!

Он отлично сложен, качественнее, чем я в мои лучшие годы. Широкий, но при этом плоский, — как парадная дверь в особняке. Его бы на операционный стол под зайчиками — вот девочки бы порадовались такому роскошному куску плоти… Необычный цвет кожи, правда, притормаживает эстетические восторги. Ноль загара — ладно. Человек не то чтобы бледный или, там, бело-розовый; нет, он как будто стеклянный, как мертвый. В тон волосам на голове… Впрочем, здоровенная сарделька, болтавшаяся между ног и устрашившая бы любого античного ваятеля, не оставляет сомнений в том, что мужик жив и готов к бою.

Хорошо, что его главный калибр находится в выключенном состоянии, а то даже я бы, наверное, смутился.

Зацепившись взглядом за Алика Егорова, возле койки которого стоит выключенная «искусственная почка», Неживой непроизвольно морщится. Конечно, для полноценного «аккорда» не годится, понимаю я. Речь, помнится, о десятках контейнеров шла… А кто годится? Лучше об этом не думать…

— Не плачь, парень, — участливо говорит Неживой. — Люди на гемодиализе живут по пять-шесть лет. Зафиксирован даже случай, когда пациентка прожила двенадцать лет. Мало того — ребенка в такой ситуации родила!

— Я уже свое… отрожал… — выдает ему Алик.

Гость от души смеется. Тут и Эвглена прилетает, завязывая на ходу поясок халата.

— Вам не холодно, Виктор Антоныч? — спрашивает она с намеком.

Тот не слышит вопрос. Продолжая смеяться, он показывает Эвглене на обгрызенные руки музыканта:

— Вот об этом я тебе и толковал, дурища-бабища!

— Я бы попросила…

— Тихо, тихо, я бы тоже попросил. Оставь нас, пожалуйста, с твоим мужем наедине. Поговорим, так сказать, тет-а-тет. Как мужчина с мужчиной.

Я уже справил нужду, уже подтерся, уже вернул штаны на место. Самое время возвращаться. Торжественно сползаю с трона…

И вдруг Виктор Антоныч портит воздух. Получается у него так громко и так неожиданно, что мы все застываем, застигнутые врасплох. Немая сцена.

Он радуется, как дитя:

— А здорово я пернул, да? Здорово пернул? — оглядывает всех искрящимися глазами. — Эвочка, ну ты скажи, тебе понравилось?

— В вас все прекрасно, вы же знаете.

— Прямо как Чехову Антону Палычу, царствие ему небесное… Ну и выброс! Господин Саврасов, вы, как художник, не можете этого не оценить!

Теперь он смотрит на меня. Ждет. Взгляд его из-под жутких нависающих бровей неподвижен и гнетущ. Маленькие глаза — как пуговицы. Ох, что за мутный человек… Надо бы ответить, так ведь вляпаешься сдуру…

— Это была музыка… — отчетливо произносит студент Гнесинки. — Трубы Судного Дня…

Неживой подходит к его койке.

— Какие трубы, любезнейший?

— Ваш духовой инструмент достоин этого места… чистое «фа», которое вы произвели… как и ваша нагота… что естественно — то не всегда прекрасно, но всегда понятно… вот почему нагота сатира естественна в своем уродстве…

Ну, Долби-Дэн! Ну, дал! Мало того, что отвлек внимание от моей персоны, так еще и врезал — наотмашь. Гость поиграл скулами.

— Сатир, говоришь? Ты пока еще не в Аду, малыш.

— Там мы тоже встретимся.

— Непременно. Я тебя сам найду… — Неживой разворачивается к Эвглене. — Насчет заказов, кстати, вопрос решен. Сегодня вечером к тебе приедут… за игрушками. И завтра. И так дальше — каждый день. Что конкретно нужно и к какому времени, я не помню, тебе сообщат… — Он многозначительно посмотрел на музыканта. — Я не вмешиваюсь в твою работу, Эвочка, но у тебя есть прекрасные образцы, с которых можно начинать. Сознание — отдельно, тело — отдельно. Идеальная чистота.

Я залезаю на свою кровать, жалея, что не могу стать невидимым. Гость тут же вспоминает обо мне:

— Моя одежда вам не помешает?

— Лишь бы я ей не помешал.

— Вы правы, есть вещи, которые поважнее людей… Эвочка, у тебя внизу никаких дел?

Несколько мгновений она стоит в растерянности. Уходить ей жутко не хочется, и вместе с тем — нельзя не уйти… Я впервые вижу, чтобы мужчина имел власть над этой женщиной, а не наоборот. Жаль только, не могу насладиться ее унижением, поскольку вовсе не являюсь сторонним наблюдателем.

Когда Эвглена все-таки выходит на лестницу и закрывает за собой дверь, Неживой подсаживается на соседнюю со мной койку и дружелюбно сообщает:

— Не бойся, Скрипач, телекамера и микрофон отключены. Можно говорить свободно.

Меня берет секундная оторопь.

— Как вы меня назвали?

— Брось, кто в Никулино не знает Скрипача. Три года состоял на учете в инспекции по делам несовершеннолетних, был фигурантом пяти уголовных дел, одно дошло до суда, но лично для тебя та хулиганка, в отличие от твоих корешей, закончилось по малолетству ничем.

— Это все до армии было, — возражаю я. — Тринадцать или четырнадцать лет назад. Считай, в прошлой жизни. Никакого Скрипача давно нет, и его никто не помнит. Некому помнить.

— А как же брат? Он, по моим сведениям, должен помнить.

Выдержка наконец мне изменяет. Сердце колотит в горло, сплющивая слова и фразы, но я все-таки говорю этому мерзавцу:

— Ты садист, Виктор Антоныч? Тебе нравится мучить смертников? Меня не сегодня-завтра зарежут, спасибо твоим заказам, так что все твои психологические этюды — фигня по сравнению с тем, что придумали Эвочка с доченькой. Пф-ф-ф! Пузыри!

Несколько секунд он смотрит мне в глаза, не мигая. Я не отвожу взгляд, держусь… хотя, это непросто, ох как непросто…

— Я не садист, любезнейший, — отвечает он ровным голосом. — Я милейший человек. Мне сорок пять лет, тебе — тридцать. Я — бывший мент, и я всегда прав. Ты, хоть и храбришься на эшафоте, но ждешь чуда. Так что прежде, чем сказать еще что-нибудь, пораскинь мозгами, как ко мне обращаться — на «ты» или на «вы».

Он попадает в точку. Я отчаянно надеюсь на чудо, я столько времени работал, чтобы чудо состоялось… неужели я сломаю все своими руками?

— Простите, Виктор Антонович, — вымучиваю я. — Брат — мое слабое место… Вам что-то о нем известно?

— Ничего особенного. Он вернулся из рейса три месяца назад. Приехал из Питера в Москву, а тебя нигде нет. Увидел, что квартира заброшена и запущена…

— У него есть ключи. Это мамина квартира, наша с ним общая.

— Тебе виднее. Вероятно, поспрашивал ваших общих знакомых… ну, и оставил в милиции заявление. О пропаже тебя. А потом уехал обратно в Питер, отпуск у него был — всего неделя. Я запросил пароходство — сухогруз «Владимир Гончар» сейчас в Роттердаме. Милиция, естественно, не предпринимала никаких шагов по твоему розыску, кому это надо.

— Спасибо, — говорю я искренне. Хоть у брата все в порядке — и то легче.

— Могу еще кое-что порассказать. До армии ты закончил реставрационное училище, художником по металлу. Служил в стройбате. Полагаю, решетки на генеральских дачах делал, так? После армии устроился в «Росреставратор». Не прижился там. Работал кузнецом в частных мастерских, например, в фирме «Ажур», но перед тем, как жениться на Эвочке, уволился и оттуда…

— По ее настоянию, — дополняю я. — Хотела, чтобы я курсы менеджеров закончил, а потом директором заделался в какой-нибудь из ее фирм. На самом деле просто подстраховалась, чтоб меня на работе не хватились, когда я исчезну.

— А как ты хотел, дружок? Коварство и любовь идут по жизни об руку. Ну, что у нас еще?.. Жили вы без отца, а мать ваша работала на стройке маляром-штукатуром. Там же и погибла в результате несчастного случая. Мои соболезнования. Тебе тогда было десять лет, твоему брату — четырнадцать. Опеку над вами приняла бабушка по материной линии, ее уже нет в живых…

— Вы много обо мне знаете, — осторожно говорю.

— Интересно вдруг стало, кого Эвочка себе в мужья взяла. Она ведь в стандартных мужчин не влюбляется.

— А я о вас — ничего.

— Да пожалуйста, какие тайны, — пожимает плечами Неживой. — Начинал я в Питере, лейтенантиком в тамошнем Главке. Потом, когда дорос до майора, в ЗООПе. Один генерал, который мне доверял, прозвал меня «верноподданным князем». А выше того генерала в Питере тогда не было. Служил я ему верой и правдой, пока он не ушел на пенсию и не передал меня в Москву… Кстати, ты знаешь, что Эвглена тоже из Питера? И что росла она, как и ты, без родителей?

— Знаю, ее родители из экспедиции не вернулись.

Он наклоняется ко мне и вдруг произносит шепотом:

— Туфта. Девочке пятнадцать лет было, когда она прирезала обоих. И отца, и мать. Ночью, когда они спали. С вечера растворила в вине донормил, чтоб сон был беспробудным. Это снотворное, почти без горечи. Ужинали они всегда красиво — с красным вином. Трупы продала целиком — по неопытности. Да и начальные деньги были нужны — для покупки инструментов и любовников. Я тогда прикрыл Эвочку, отпустил ее на все четыре стороны. Разве что трахнул пару раз… молодой был, резвый… вот и сейчас пытаюсь спасти дурочку.

— Как же так, — шепчу я в ответ. — Вы, сотрудник правоохранительных органов, должны бороться со злом… и тогда должны были…

— Во-первых, уже не сотрудник. Во-вторых, менту со злом бороться — все равно, что пилить сук, на котором сидишь. В третьих, Эвочка никакого отношения к нашему отделу не имела… И вообще, аккуратно она все проделала. Вы будете еще больше возмущены, но приобщил Эвглену к этому странному занятию ее учитель биологии. Учитель! В школе! Он потом стал ее первым мужем… Я на них обоих вышел только потому, что был знаком с посредником, который трупы купил. Мне тогда, кстати, уже «капитана» дали…

— Виктор Антонович, — продолжаю я шептать. — Не знаю, чем я заслужил такую откровенность, но… куда уходят наши тела? То, что не в клиники по трансплантологии, это ясно. Эвглена любит повторять, мол, человека дороже продать по частям, чем целиком… Что за бред?

— Так ты не знаешь? — Неживой радостно изумляется. В полный голос. — Тебе что, главного не сказали?

Он раскатисто хохочет и хлопает от избытка чувств себя по голым бедрам. Я не вижу ничего смешного, но на всякий случай улыбаюсь. Впрочем, представление длится недолго: словно Луна на секунду показалась в разрыве туч и спряталась обратно. Гость мрачнеет:

— Извини, конечно, но если супруга не считает возможным посвящать тебя в тонкости процесса, то я не вправе вмешиваться. ПОКА не вправе… Что касается этой ее фразы — насчет продажи человека в розницу… то это, видишь ли, моя фраза. Пошутил как-то при ней. Кто же знал, что девочка все буквально воспримет. Всегда была без чувства юмора.

Я наконец понимаю, к чему он клонит. И вообще, с какой целью меня окучивают. «Пока не вправе…»

— Могу я что-нибудь сделать для вас, Виктор Антонович? — спрашиваю этак не всерьез. — Чтобы подружиться с вашим великолепным «пока»?

— Чтобы подружиться? Расскажи мне для начала чего-нибудь, чего Эвочка не знает.

Стать информатором такого влиятельного человека? Да с наслаждением…

…Я развлекаю гостя печальной историей Ромы Тугашева, который был ментом, но Эвглену почему-то это обстоятельство не взволновало, иначе обязательно поделилась бы информацией с Еленой. Неживой слушает меня с горячим вниманием. Особое удовольствие у него вызывает рассказ о том, как его коллегу умертвили: он требует подробностей, он чуть ли не подпрыгивает на кровати, — в полном восторге…

— Тугашев умолял позвонить какому-то «драматургу», — сообщаю я. — Может, бредил под наркозом?

— Все правильно, — радуется Неживой. — Драматург — это мой лучший друг, Андрюша Дыров. Кличка такая. Чехова обожает… скотина. А капитанчика его, было дело, я поучил вежливости, так он, как видишь, не смог забыть того урока.

— Тугашев что, за вами следил?

— Если за мной и будут следить, то не такая шелупонь. А этот — случайно заметил меня в метро. Как раз на Тургеневской. Я-то заметил, что он меня заметил, а он не понял. Поперся за мной, герой… Хотя, почему случайно? Нужных мне людей я на улицах случайно не встречаю. Я хотел , чтобы что-то такое было. Мои желания имеют свойство сбываться… Ты не поверишь, люблю я в метро ездить! Столько ненависти, столько энергии — м-м-м, деликатес! Подзаряжайся, не хочу.

— Если он за вами не следил, то почему тогда…

— Полагаю, увидел, что я был в этом доме, и решил познакомиться с хозяйкой… на свою голову. Самодеятельность проявил. Любопытный был экземпляр… Ладно, чем еще повеселишь?

Я рассказываю, как позавчера, подслушивая перед дверью операционной, услышал фамилию «Пагода». Из контекста разговора следовало, что этот человек имеет к бизнесу Эвглены прямое отношение. Может, конечно, однофамилец…

— Тот самый, — успокаивает меня Неживой. — Слушай, да ты хороший парень. Ценные сведения даешь. Еще что-нибудь есть?

Я окидываю мысленным взором свои заначки… «струна» на поясе… Елена, измененная моими вторжениями в ее сознание… кое-что другое, о чем лучше не вспоминать…

— Это всё, — отвечаю виновато.

Гость потягивается, хрустя мослами. Он явно к чему-то прислушивается; во всяком случае, разговор со мной вдруг становится ему не интересен.

— Ничего, будет время — будет веселье… — рассеянно произносит он.

И рывком встает.

Теперь и я слышу: внизу какой-то шум, вопли. Слышен топот шагов по лестнице. Неживой ждет, повернувшись к двери фасадом, азартно сжимая и разжимая кулаки. Он даже не думает одеваться; его многоуважаемые шмотки — по-прежнему свалены кучей на моей кровати…

Елена врывается в палату, едва не сорвав дверь с петель. Вся красная, пылающая гневом. Натыкается взглядом на голого мужика… и мгновенно потухает.

— Я показывал, как можно по отдельности сокращать ягодичные мышцы, а также прямые бедренные мышцы, левую и правую, — совершенно обыденно говорит Неживой. — Твой отчим, оказывается, хорошо разбирается в культуризме. Вот, смотри, как это делается… — он поворачивается в полуприседе, принимая классическую позу. Ягодицы его и впрямь ритмично дергаются — независимо друг от друга.

— Извините… — бормочет Елена и выскакивает вон.

…Оделся он по военному быстро. Он не сказал больше ни слова, а на губах его гуляла странная улыбка. Он вышел вслед за Еленой, не соизволив попрощаться… и в ту самую секунду, когда дверь за ним захлопнулась, я замечаю, что на моей кровати остался мобильник с гарнитурой…

В следующую секунду я прячу эту драгоценность под одеяло, лихорадочно думая: действительно ли телекамера отключена?

42.

Будь окна стеклянными — полопались бы на хрен от визга.

— Тебя видели с ним в туалете! — надрывалась мать. — В ДАМСКОМ!!!

— Это когда?! — не отставала Елена.

— Да много раз! После школы!

— И что в этом такого?!

— Что делает пятнадцатилетняя девочка с парнем, который старше ее на два года, в дамском туалете?!

— Трахается! На унитазе! Как в порнухе!

— Не смей! Как ты смеешь так с матерью разговаривать, мерзавка?

— А ты как смеешь в мою личную жизнь соваться?..

Сказать, что Елена была в бешенстве — ничего не сказать. Она чуть умом не тронулась, когда поняла, что произошло. Сегодня в школе, ближе к концу учебы, директорша вызвала Вадима и очень культурно ему объявила: мол, нам очень жаль с вами расставаться, но ваше место срочно понадобилось одному юному гению, за которого боролись несколько образовательных сетей. Мол, вас ни в коем случае не отчисляют, а всего лишь переводят в другую школу, входящую в состав «Нашего Будущего». Уровень образования там никак не ниже, а территориально это даже ближе к вашему дому. Учебный год только начался, так что ущерб для вас минимален, но если вы решите расторгнуть контракт с нашей системой, мы вернем деньги и за сентябрь, и за октябрь… В общем, подлянка.

И все бы ничего; в конце концов, подлянки на то и существуют, чтобы подлавливать людей в самые неподходящие моменты. Школа и в самом деле заманила к себе известного парнишку, чемпиона Европы по спортивному программированию, а тот филиал, куда Вадиму предложили перейти, и правда — ближе ему и удобнее… Если бы не менеджер Илья, с которым Елена столкнулась на переменке. Если б не бегающий взгляд этого холуя…

Мать откуда-то пронюхала про Вадима и надавила на директоршу.

Это было так же ясно, как и то, что в этом доме мать меньше всего доверяла тете Томе… теперь — покойной… несмотря даже на ее сильно усеченный язык…

— Ты еще не доросла до «личной жизни»! — крикнула Эвглена Теодоровна.

— Зато ты доросла! До настоящего маразма! За что ты выперла человека из школы?

— Он не нашего круга, как ты не понимаешь! Ты хоть знаешь, кто у него родители?

— У него мать-одиночка! Как и у меня, кстати!

— Ты еще смеешь сравнивать?

— А что ты чушь несешь? При чем здесь родители? Ты б еще сказала, его фамилия тебе не нравится!

— И скажу! Что это за фамилия — Балакирев? Может, всех композиторов переберешь? Тоже мне, «Могучая кучка»! Следующий кто, Римский Корсаков или Кюи?

— Бородин!

— Я тебе дам — Бородин!!!

Елена оскорбительно засмеялась:

— Кто бы говорил?! От твоей коллекции художников-«передвижников» у нормального человека вообще крышу снесет.

Мать взвизгнула на пределе голосовых связок:

— Ты с ним вступала в половую близость? Отвечай, поганка!

— Да! — с наслаждением воткнула Елена. — Да! Да!..

43.

Врет, думаю я. Ни с кем она не спала… то есть не вступала в половую близость, как изящно выразилась ее мамаша.

Елена — пока еще девственница, как бы ни корчила из себя взрослую…

Мать и дочь ругаются в будуаре. За плотно закрытой дверью. Я стою в коридоре возле кладовки, где они хранят контейнеры. Дверь в будуар, между прочим, хорошо звукоизолирована, — чтобы любовников не спугнуть случайными звуками из больнички, — так что в обычной ситуации ничего бы я не услышал.

Ситуация необычна. В руке у меня мобильник, в ушах — наушнички…

…Когда Неживой ушел, я выждал пару минут, залез под одеяло и перепрятал трубку к себе в карман бриджей. Еще выждал — только потом слез с кровати и заполз в каморку тети Томы. Эта комнатушка — единственное место в палате, куда телеглаз не может дотянуться. Мобильник я рассмотрел там. Крохотный аппаратик, из дорогих; раскрывается, как книжка. Включая его, я боялся, что понадобится вводить код, — вот был бы облом… Код не понадобился, экран благополучно загорелся. И все-таки облом состоялся. В телефоне не оказалось SIM-карты. Пытаться звонить кому-либо было совершенно бесполезно.

Зачем Неживой оставил эту штуку? Случайно выронил? Нет, невозможно. Он сделал это нарочно, разыграл спектакль! Вообще, с какими целями он столько времени торчал в палате? Очевидно, с несколькими сразу. Во-первых, поговорил со мною за жизнь… Действительно ли моя информация для него важна? Об этом можно только гадать… Во-вторых, ждал Елену, чтобы продемонстрировать ей свои чресла. О мотивах этого поступка не хочу даже предположений строить… Наконец, он подбросил мне неработающую «трубу». Зачем?

Задавая себе безответные вопросы, я тем временем вставил наушнички в уши, — машинально, не задумываясь, что делаю… и вдруг отчетливо услышал прерывистое всхлипывание.

Выдернул наушники — всхлипывание пропало. Вставил обратно — появилось снова. И тут я допер…

Дверь в каморку была открыта. Напротив двери, по ту сторону палаты, располагалась кровать, на которой лежал музыкант Долби-Дэн… вот он-то и издавал эти едва слышные звуки. Я развернул мобильник торцом в сторону Алика — и услышал в наушниках его тяжелое дыхание.

Неживой оставил мне спецсредство. Направленный микрофон, закамуфлированный под мобильник, — вполне вероятно, снабженный передатчиком. Шпионскую технику…

Эвглена с дочкой поднялись в будуар по боковой лестнице, минуя студию. О том, что мои девочки там, я догадался по неразборчивым воплям, внезапно грянувшим оттуда. Вот тогда я и решил проверить, каков мобильник в деле…

— …Вы хоть предохранялись? — омертвевшим голосом спрашивает Эвглена.

— Само собой.

Я отлично их обеих слышу. Ни стена, ни дверь — не помеха моим ушам, усиленным спецтехникой.

— Завтра проверим тебя на венерические заболевания и на внутренние инфекции.

— Мама, не сходи с ума. Какие, на фиг, венерические заболевания?

— И еще. Я нанимаю детектива, чтобы приглядывал за тобой вне дома. Служба безопасности в школе тоже будет предупреждена. Мобильника ты временно лишаешься, а все твои телефонные звонки я ставлю на контроль.

— Значит, мы уже не равноправные партнеры? — ехидно справляется Елена.

— Я — твоя мать.

— Ты — мое всё… Ассистировать тоже детектива пригласишь? А-а, поняла! Господина Лю — в операционную, меня — на кухню, обеды готовить. Рокировка.

— Никто тебя из операционной не гонит. Научись разделять семейные дела и бизнес.

— Отлично, давай разделим… шеф. Кто будет на Втором этаже убирать?

— Пока — ты.

— Я?! Одна?!

— А что ты предлагаешь?

— По очереди!

— Давай решим так: сегодня все-таки — ты… а завтра вернемся к этому разговору. Ну неужели ты не понимаешь, — в голосе Эвглены прорезалось отчаяние, — что я не могу… не могу — все сразу! Столько всего обрушилось…

Елена хмыкает:

— А детективов нанимать — можешь?.. Кстати, камера слежения что, уже сломалась?

— Виктор Антонович выключил. Сейчас, подожди… посмотришь…

Ага! Телекамера и правда не работала, зря я нервничал. Но теперь — лучше не рисковать… Я спешу в палату, на ходу засовывая в карман штанов и мобильник, и наушники.

Окончание разговора уже не слышу…

* * *

…Несколько секунд Елена разглядывала картинку на экране (два пациента смирно лежали на своих койках, а Старый бесцельно ползал по палате). Потом бросила в воздух:

— Трудно было предупредить, что наверху голый Виктор Антонович? Видела же, как я на Второй побежала! Хотела идиоткой меня выставить?

— Чушь-то не пори! — возмутилась мать. — Я что, по-твоему, специально?

— А что, НЕ специально?

— Деточка, я думала, он давно оделся! Мне и в голову не могло прийти, что он столько времени нагишом просидит! Как будто нарочно тебя ждал.

Может, и вправду ждал, подумала Елена. Отчего-то эта мысль была приятна. Голых мужиков она повидала на операционном столе, но Виктор Антонович — это было что-то особенное. На это стоило посмотреть… хотя бы просто посмотреть…

— Не о том мы говорим, Аленькая, — примирительно сказала мать. — Тетя Тома была такой безобидной, безвредной. Кому она помешала?

— Может, тому, кого она прошлой ночью опознала? — спокойно предположила Елена.

Мать и дочь столкнулись взглядами, как две соперницы на ринге. Обе явно хотели что-то сказать, и обе смолчали. Безмолвный поединок закончился ничьей: никто не смутился и не отвел глаз. Эвглена Теодоровна сообщила — с неким скрытым смыслом:

— Между прочим, этот парень, футбольный фанат, сказал мне, что видел ночью, кто Тому зарезал. Он якобы проснулся…

— Ну и?

— Что — ну? Отказался говорить! Наглец. Я собираюсь его как следует поспрашивать, без тебя не начинала.

Если она ждала, что дочь встревожится, то просчиталась.

— Ну так пошли, чего время терять, — сказала Елена. — Только, чур, спрашивать будешь ты. Мне на палача еще учиться и учиться…

Мать с дочкой покинули комнату переговоров, надутые, как две разгневанные индюшки.

44.

Алику Егорову давно пора было делать очередной сеанс гемодиализа. Изо рта его несло мочой, лицо заметно пожелтело. Однако класть пациента под аппарат пока не торопились.

— Черт, что же с ним делать? — в сердцах бросила Эвглена Теодоровна.

Свидетель закашлялся, захлебываясь слизью. Кашель заменял ему смех. И это был единственный его ответ — на все вопросы, задаваемые прелестным хирургом.

— Пытать военнопленных, тем более увечных, запрещено Венской конвенцией, — медитативно произнес Долби-Дэн.

— Идиот! — сказала хозяйка.

— Согласен… — сказал музыкант.

И вправду непонятно было, что делать. Эвглена Теодоровна уже сломала мерзавцу все пальцы на единственной уцелевшей ноге, уже лишила этих пальцев ногтей… пациент дергался в ремнях, — страдал, но терпел. Причем, похоже, терпел без особого труда: его ведь двое суток буквально накачивали морфинами. А психохимию мать с дочерью отставили сразу. Ни галлюциногенов, ни стимуляторов Алик мог не выдержать; слишком большая вероятность была, что умрет, едва войдя в транс.

— Дробить суставы? — с сомнением предположила Эвглена Теодоровна.

— Да ему это по фиг, — ответила Елена. — Нужно воздействовать на нерв. Напрямую.

— На какой?

— Например, на зубной.

— Я уже думала… но во всем доме нет бормашины! Самой завалящей! Как вскрыть канал? Драть зуб целиком?

Помолчали, с ненавистью разглядывая строптивца.

— Больнее всего… видеть… ваши рожи… — выхаркал тот.

— Блин, и что мы мучаемся? — вдруг воскликнула Елена. — У нас же есть готовый нерв! Прямо под бинтом, только рану вскрой!

Мать поняла ее на лету.

— Ты моя умничка.

Раскрутили повязку на обрубке ноги. Начали снимать швы на культе, освобождая еще не схватившиеся лоскуты кожи.

Алик повернул голову, нашел взглядом Саврасова и прошептал:

— Отомсти…

Уродец, глядя ему в глаза, быстро кивнул. Парень улыбнулся, успокоенный. Мать с дочкой хлопотали над телом, поэтому ничего этого не заметили.

Когда Эвглена Теодоровна оттянула кожу на обрезанной кости и взялась пинцетом за один из оголенных малоберцовых нервов, пациент отчаянно закричал и попытался выгнуться дугой. Наконец-то проняло подлеца!

— Больно мальчику, — сказала она нежно и отпустила пинцет. — Ну как, идем на контакт?

Обмякшее тело лежало без движения. Потом разлепились губы:

— Идем в жопу… под ручку с дамой…

— Фу, — поморщилась Эвглена Теодоровна. — Ну что ж, ты сам вынуждаешь меня…

Она вновь пошуровала пинцетом под оттянутой кожей. Ответом ей был только душераздирающий вопль — и ничего кроме этого: говорить пациент то ли уже не мог, то ли по-прежнему не хотел. На губах его пузырилась слюна. Воняло мочой. Клиническую картину дополняли позывы ко рвоте.

— Контакт разумов — главная проблема ксенологии, — изрек Долби-Дэн. — Особенно, если одна цивилизация гуманоидная, а вторая — нет.

— Замолчи, идиот! — сорвалась хозяйка. — На его место захотел?

Она предприняла еще попытку, и на этот раз не просто дотронулась до нерва, но вытянула волокно из раны, не отпускала некоторое время… вопль длился и длился, а потом вдруг оборвался.

У Алика Егорова начались судороги.

— Подключаем к аппарату! — скомандовала Эвглена Теодоровна.

Не успели. Остановка дыхания.

— Черт! Маску, быстро!

Елена плотно прижала к лицу пациента ротоносовую маску, Эвглена Теодоровна взялась качать воздушный мешок. Нет, простая вентиляция легких не помогала.

— Катим в операционную!

В операционной стояло «искусственное легкое» — к нему и повезли. Однако не довезли. Алик Егоров умер до того, как была вставлена интубационная трубка.

Массаж сердца пациенту уже не делали…

45.

Гонка была страшная. Тело, образовавшееся столь внезапно, нужно было продать до того, как оно бы протухло. Поручив дочери готовить операционную к «аккорду», мать побежала в кабинет — срочно обзванивать посредников…

И началась распродажа по сниженным ценам! Кто хотел получить товар вне графика, должен был приехать сегодня же. Постоянным подписчикам контейнеры предлагались бесплатно, в качестве подарка от фирмы. Клиенты проявляли вполне понятный энтузиазм, так что список потребных «игрушек» вскоре был составлен. Высшие чиновники, дельцы, политики, — многим из них сегодня повезло. Не остался без раздачи и бомонд (как же без бомонда?) — богатые шоумэны, певцы, артисты, журналисты…

Насчет головы Эвглена Теодоровна позвонила отдельно — и тут уж никаких скидок. Мол, свежая «доза» появилась, можете забирать, если еще не передумали.

Установив очередь и договорившись о точном времени, кто из клиентов когда прибудет, хозяйка бегом вернулась наверх.

…Тело разделывали в спешке. Ничего зашивать не требовалось — работа была чисто мясницкая. Укорачивали конечности, отпиливая кусок за куском; вынимали внутренние органы. Елена принесла два десятка контейнеров, которые быстро наполнялись, — в строгом соответствии со списком.

Гениталии отложили отдельно, эта деталь традиционно отходила супруге АО «Недра». Мать отделила голову и кромсала ее, как кочан капусты, срезая выступающие части. Нос и уши, как «мелкие игрушки», предназначались для нового вельможного заказчика — для Первого зама председателя правительства, того самого, которому за прошедшие двое суток уже дважды посылали полный комплект пальцев…

Вообще, гОловы с некоторого времени шли особой статьей. Елена знала, кто на них претендует, кто вожделенно ждет звонка от Купчихи. Очень странный клиент: в отличие от всех прочих, он брал куски человечины ДЛЯ СЕБЯ ЛИЧНО! Всегда — только голову. Вернее, ему нужен был мозг. Между прочим, сынок большого телевизионного босса… «Игрушки» этот псих примитивно жрал, называя их «дозой». Прочитал в какой-то книге, что если регулярно съедать сырой человеческий мозг, то постепенно из человека превратишься в супера (в книге таких гурманов, обладающих сверхспособностями, называли «тенятниками»).

Впрочем, чужая глупость никого не касается, если она хорошо оплачена. До того, как появился покупатель на головы, их приходилось попросту выбрасывать.

Елена, кстати, из любопытства начинала читать ту книжку про тенятников, но бросила. Противно стало. Физиологии ей и в «студии» хватает. Кроме того, хоть бы один симпатичный герой был, а то всё маньяки, людоеды, ведьмы, да борцы с этой нечистью, которые ничем от своих оппонентов не отличаются…

Уложились в полчаса. Остатки сложили в пластиковый мешок, чтобы потом отнести на Нулевой этаж.

Два десятка заполненных контейнеров плюс пластиковый мешок с требухой — вот и все, что осталось от Алика Егорова.

46.

Ох и разбередил Неживой мне душу своим разговором! Про брата, про мать… особенно — про мать. Зачем бывший мент наводил обо мне столь подробные справки — отдельная загадка, которая когда-нибудь разрешится сама собой, я это чувствую, но воспоминания, наполнившие меня после его ухода, как дрожжи разрыхляют и вспучивают мозг. Не взорваться бы…

Воспоминания делают меня слабее.

Брат у меня и вправду моряк, закончил Арктическое училище в Питере. Без работы на берегу не сидит. Дослужился до боцмана. В Москву приезжает редко и неохотно — наверное, не может простить этому городу свое сиротское отрочество. Все-таки ему уже четырнадцать было, когда мама со строительных лесов навернулась; он и понимал тогда гораздо больше меня, да и маму куда лучше помнил. Едва школу закончил — удрал от нас с бабкой, фактически оставив мне московскую квартиру…

Ради этой проклятой квартиры, мама, собственно, и пошла работать на стройку (в советские времена это был один из способов получить жилплощадь). Строили Юго-запад Москвы, сносили старое Тропарево-Никулино, тянули проспект Вернадского… там же мы и поселились. Мать не была замужем, поднимала нас в одиночку. О папаше, которого мы никогда не видели, так и не рассказала, впрочем, утверждала, что отец у нас с братом один. А погибла она так глупо, что до сих пор выть хочется. Работала на лесах — всего-то на третьем ярусе! Незакрепленные доски в настиле вывернулись под ногой, соскользнули — она и провалилась, да так неудачно, что попала в дырку с лестницей между первым и вторым ярусами… в общем, судьба. Или — не судьба.

«Хулиганка», о которой упомянул Неживой и которая едва не опустила меня на шхеры, случилась, когда мне было пятнадцать. Забрались мы с пацанами в «Высотник», то бишь Дом культуры строителей, — вернее, в краеведческий музей при Доме культуры… тьфу, глупейшая была затея! Неохота вспоминать… В общем, как раз после той истории я начал взрослеть: закончил школу и попытался поступить в Строгановку, в высшее художественно-промышленное училище. Не попал, естественно. Тогда пошел в среднее специальное, учиться на художника по металлу, благо там рисунок не сдают (но рисовать все равно надо уметь). Подозреваю, в училище меня взяли исключительно из-за фамилии, да еще из-за того, что парень был сильный. «Художник по металлу» — это ведь, собственно, кузнец… Потом в течение восьми лет я ковал решетки, решетки, решетки, — каминные, оконные, для заборов и балконов, — а еще делал цветы (кованые), декоративные ручки, скобки, люстры… пока меня не сожрала Эвглена Зеленая, одноклеточная ценительница прекрасного.

Психологией увлекся где-то на пятом году рабочего стажа, когда в фирму «Ажур» перебрался. Любопытный факт: с течением времени почти каждый художник проявляет интерес к психологии. А психологи и психотерапевты, соответственно, рано или поздно начинают потихонечку рисовать или лепить, — вот такая инверсия. Не знаю почему, но это происходит. Вероятно, художники однажды задумываются, как воздействуют на людей их творения, в частности, какие эмоции вызывают те или иные цвета и сочетания цветов… а психологов, думаю, к самостоятельному художественному творчеству подвигает широкое использование графических методов диагностики. Цели у тех и у других похожи: получить еще б О льшую власть — над зрителями, над пациентами… В моем случае было так: с детства я любил смотреть на огонь (может, потому и пошел в кузнецы). Работая в кузнице, наблюдая за жизнью огня и восхищаясь, как причудливо меняется цвет металла, я вспоминал гипнотизеров, которые используют блестящие предметы для концентрации чьего-либо внимания. Этот образ цеплял меня все чаще, пока наконец я не начал покупать и почитывать брошюрки, в изобилии лежащие на книжных лотках…

Хоть в чем-то мне в жизни повезло.

Коварство и любовь идут по жизни об руку, сказал давеча Неживой.

Если б не мое дилетантское увлечение психотехнологиями, хрен бы я приручил этого малолетнего монстра, который сейчас убирает наш этаж…

* * *

…Елена сухой шваброй подметает пол в палате. Она уже привела в порядок кровать, на которой умирал Алик Егоров (сменила матрац и белье), а до того — вымыла операционную. Короче, заняла место павшей тети Томы. Мурлычет что-то себе под нос, подпевая телевизору.

Музыкальный канал транслирует концерт модного коллектива «Глиста чухонская». Судя по названию, группа родом из Карелии, откуда-нибудь из Олонца. Под нескончаемое техно танцует кордебалет. Синюшные тела извиваются на сцене и летают на пилонах. Ультрафиолет искажает цвета костлявых танцовщиц… Елена заинтересованно поглядывает на экран. Неужели ей нравится?

Она вдруг пытается повторить пару-другую танцевальных па, увиденных по телевизору. Получается недурно: вращение, высокий батман, снова вращение. На лице ее — короткий миг восторга; швабра в руках — вместо партнера…

А ведь во многом Елена ребенок, думаю я. Просто ребенок. Любит блеск и танцы. При этом кое-что умеет: в элитной школе учат основам хореографии. Движения ее быстры и свободны. Хорошая растяжка, характерное переступание… Я много месяцев наблюдаю за ней, давно оценил и пластику ее, и реакцию (как ловко она подхватила позавчера стойку от капельницы, опрокинутую Аликом!). Из Елены получился бы хороший боец, если чуть подправить бабскую манеру двигаться. Вот она вильнула бедром и не присела — не привычна к ударным техникам. Тогда как уход, например, от удара ногой включает в себя обязательный присест…

Я, глядя на нее, привычно стараюсь скопировать выражение ее лица. Мое дело — не моторику ей подправлять, а мысли. Она, заметив мой взгляд, улыбается мне в ответ. Я улыбаюсь ей.

Раппорт (он же контакт) установлен.

— Елена Прекрасная… — говорю.

— Все смеетесь?

Она устало опирается на черенок швабры. Пауза в работе.

— Я?! Смеюсь?! Никогда я не позволяю себе смеяться над людьми, подобными тебе. Бывает, что мой плач принимают за смех… (Я действительно пускаю по щеке слезинку, это несложно. ) Я бы гордился такой дочкой — в другом месте и в другой жизни. А так… Мне больно — за себя, за тебя, за нас…

— Почему — за меня?

— Тебя сегодня ударили. Прости, что лезу не в свое дело, но… Это видно. Тебя ударило существо, которое обожает рассуждать о любви, при этом за собственной дочерью не признает права на нормальные человеческие чувства.

Швабра с сухим стуком падает. Елена темнеет лицом и распрямляется — очевидно, вспоминает своего кавалера, выпнутого из школы. Я не хуже Купчихи знаю, куда бить, где у девчонки самое больное место. Я говорю:

— Если это существо разрешает любить, то только себя. И подразумевает под любовью полное подчинение… Кстати, где оно?

— В кабинете. С посредниками общается.

— Похоже, в доме черт знает что творится? — начинаю я атаку.

— Да, — признает Елена.

— Тревожно на душе?

— Да.

— Но ведь ты пока держишься?

— Да…

— Надо принимать решение, пока эта медуза не ударила еще больнее.

Я ввинчиваю в мозг Елены это мое «надо», как шуруп-саморез — безжалостно и глубоко.

Хитрость в том, что после трех очевидных утверждений, на которые волей-неволей ответишь «да», человек бессознательно согласится и с четвертым…

— Ты отлично видишь все, что происходит, — продолжаю я. — Ты слышишь, какие унизительные вещи они говорят прямо тебе в глаза, ты чувствуешь, как несправедливость стягивается вокруг тебя змеиным кольцом. Ты видишь их иезуитские улыбочки, слышишь их ложь, чувствуешь, что терпеть это больше не можешь. НАДО решаться…

(Девочка в трансе — смотрит сквозь меня стеклянными глазами. )

— Были у тебя когда-нибудь настоящие куклы? Чувствовала ли ты настоящую любовь? Подумай. Вспомни. Позволяла тебе мать дружить, чувствовала ли ты настоящую дружбу? Каждый человек достоин любви и дружбы, и ты тоже. Признайся себе честно, хочешь ли ты любви? Ответ один — конечно, да. Нужно, чтобы хоть кто-то на этой земле любил тебя просто за то, что ты есть. Неважно, кто это будет: собака, кошка, такой калека, как я. Какую участь уготовила мне одноклеточная тварь, я знаю. Но мне бы хотелось, чтобы ты поняла и запомнила: все средства хороши, когда человек дерется за свое право любить. Пистолет. Яд. Ампутационный нож… никаких моральных преград!

(Ее глаза на миг вспыхивают. Она готова драться, а преграды — это прекрасный допинг. )

— …И еще — я горжусь тобой! Ты перешагнула через свой страх, прекрасная валькирия…

Конец монолога. Очередная порция слов-шурупов вошла во вскрытое мною подсознание.

Согласен, работа грубая, топорная. Однако интуиция мне подсказывает, что взрыв близок, так что не до эстетики. Чем больше дыр я понаделаю в черной девичьей душе, тем больший эффект будет иметь вложенная программа…

Программа ненависти.

47.

В последнее время цифра «четыре» его словно преследовала.

Началось еще с российского паспорта, полученного при великодушном содействии юристов самого Ше Хуана, Желтого Змея. Столько лет прожить на птичьих правах, и вот, здрассьте, — обнаружить, что долгожданный документ имеет серию «44». И в номере паспорта нашлись еще две — ДВЕ! — четверки. Это ж угораздило! Душа Сергея содрогнулась, когда он впервые раскрыл корочки… Или, например, в пятницу он ездил в Петелино, — на птицеферму за вороном. Так вот, разовый пропуск на территорию птицеводческого предприятия ему выдали как нарочно: под номером «41». И на бланке заказа красовалась проштампованная цифра… четыре, конечно! Мало того, со вчерашнего дня кто-то повадился слать ему на мобильник SMS-ки с одним-единственным текстом: «444»… Пугающие странности.

Учитывая, кто и за какие услуги помог ему с получением гражданства…

* * *

…Господина Лю звали вовсе не Сергей. Настоящее его имя было Се-эр, что в переводе означает Се Второй. (Се Первый — это старший брат, оставшийся на родине. Обычное дело: родители назвали обоих сыновей одинаково, вот младший и получил к имени добавку «эр».) Только став невозвращенцем, Лю Се-эр превратился, на местный манер, в Сергея Лю, — для пущего врастания в новую жизнь.

Он приехал в Россию из Харбина, из тех многострадальных земель, которые для русских были когда-то Манчьжурией. Сейчас это — КНР. Так что Елена зря клеймила домашнего повара словом «господин»; обращение «товарищ», вероятно, звучало бы уместнее. История переселенца была проста и печальна. Два десятка лет назад молодой гунцинтуань юань (то бишь комсомолец) приехал в Питер, тогда еще Ленинград, учиться в Педиатрическом институте. Отец его, почтенный Лю Бао, был известным в Харбине врачом, заведующим гинекологическим отделением в Центральной больнице КВЖД. Однако в институте молодой человек не доучился: сбежал с четвертого курса, как только получил известие, что отца его — вместе с матерью, — на родине арестовали…

Таким подобрала его Эвглена — без крыши над головой, без денег, без образования.

И поваром он был не вполне настоящим. Готовить научился подростком, когда работал в ресторане, директором которого был его дядя. Работал-то он уборщиком, но времени не терял — смотрел и спрашивал, поощряемый дядей и прочими родственниками.

Фамильный иероглиф «Лю» имел множество значений: от небесных (созвездие Плеяд) до самых что ни на есть земных (русский рубль). Были и обычные: ждущий, сберегающий, хранящий… вот именно последнее толкование и нравилось более всего Се-эру. Потому что имя Се означало «благодарность». Вместе с фамилией получалось — Хранящий Благодарность.

Таким он и виделся сам себе — хранящим благодарность.

Добрые чувства его к хозяйке этого дома и к самому дому не имели границ.

Вернее, границы эти совпадали с границами Российской Федерации. Много лет он жил при Эвглене фактическим нелегалом. Хозяйка обещала помочь, она могла бы ему помочь… да все, видно, забывала… то ли за делами, то ли по какой-то иной причине…

Он сам нашел, кто ему поможет.

Уже помогли. В «высотке» на 6-й Парковой улице, известной в определенных кругах как Хуаншэлоу («Башня Желтого Змея»), с ним обращались совсем не так, как в этом особняке. Выслушали со вниманием, и мелкое препятствие в виде отсутствия гражданства решили за какой-то жалкий месяц. Паспорт, пусть и с этими погаными четверками, — есть паспорт! Отныне человек по имени Сергей Лю — полноправный гражданин России, о чем его хозяйка даже не подозревает.

Хозяйка о многом не подозревает.

Она знает, конечно, что в преданном псе, прикормленном ею много лет назад, нет ничего настоящего. Никакой он не «Сергей», не повар, не медик и, тем более, не господин… Все они об этом знают. Какой из слуги господин? И давно уже не «товарищ». Короче, не человек, а только видимость, тень… Чего они не знают, так это того, что мечта его жизни, — обрести плоть, стать материальным, — вот-вот сбудется. Спрашивается, отчего бы ему не испытывать искреннюю, выстраданную симпатию ко всем, кто обитает в этом доме? Как не любить то, что очень скоро будет принадлежать ему?

Дом, бизнес, люди, — ВСЁ.

* * *

И вдруг это странное обилие четверок… Нельзя сказать, чтобы такие совпадения всерьез пугали закаленного жизнью бойца, но определенные мысли, как их не гони, в голову лезли.

Если белые избегают цифру тринадцать (непонятно по какой причине), то с отношением китайцев к четверке все предельно понятно. Иероглиф, обозначающий эту цифру, и иероглиф слова «смерть», хоть и пишутся по-разному, но читаются абсолютно одинаково: «Сы». Из-за того-то в китайских гостиницах нет четвертых этажей (после третьего идет пятый или нумерация начинается с пятого, а не с первого), из-за того-то некоторые телефонные номера можно получить почти даром, — и тому подобное. Так что, хочешь не хочешь, а забеспокоишься…

Ну, положим, с «эсэмэсками» более-менее ясно: их, скорее всего, шлет Елена. Глупая девчонка решила пошалить. Видно же, какие взгляды она бросает на своего верного слугу (а также слышно, что нашептывает матери). Но всё остальное как понять? Знаки ли это, посылаемые свыше? Или простая случайность?

Вот и сегодня на ужин хозяйка распорядилась поставить не три прибора, как обычно, а четыре…

48.

Повар Сергей принес красно-оранжевые ломти в открытом блюде, разложил их по тарелкам, подал.

— Ты сюда-то тоже клади, не жадничай, — сказала Эвглена Теодоровна, указав на пустующее место.

Четвертая тарелка предназначалась тете Томе. Как и бокал с вином. Дань памяти усопшей, — так объяснила мать свое распоряжение насчет количества приборов. (Дань глупости, думала на сей счет Елена.) Впрочем, посмотреть, как отреагирует на эту блажь господин Лю, было нелишне.

Нервничал господин Лю. Всегдашняя его невозмутимость стоила ему заметных усилий, что при внимательном наблюдении становилось очевидным: забыл нарезать лимон, вместо белого вина поначалу принес красное…

На ужин была форель под кедровым соусом. Роскошно звучит, но ужасно невкусно есть. Хотя сама по себе форель — это очень красиво и очень вкусно. Прежде чем положить кусок в рот, Елена счищала ножичком пахнущую хвоей дрянь… своеобразный был ножичек. От рукоятки отходило нормальное лезвие, которое потом утоньшалось. И вилка была специальная — с двумя зубцами. И вообще, вокруг тарелки лежало множество мелких, почти хирургических инструментов (вилочки, ножички, щипчики), — для операций над морепродуктами. К рыбе обязательно подаются морепродукты, из коих сегодня были креветки. В детстве, помнится, Елена отказывалась кушать рыбу только потому, что нужно было пользоваться всеми этими штучками.

— Что вы ищете, Борис Борисович? — спросила Эвглена Теодоровна.

— Лимон.

— А вы любите остренькое, шалунишка. Почему вы сегодня такой молчаливый? Что с вами?

Гувернер и вправду приехал какой-то пришибленный, потухший. За истекший час произнес, самое большее, пять с половиной фраз.

— Размышляю об оптических иллюзиях.

— В каком это смысле? — напряглась Эвглена Теодоровна.

— Да вот… смотрю на радужную форель… это ведь радужная форель?

— Разумеется.

— Лучи света, падая на брызги воды, рождают радугу, прекрасную, но такую недолговечную. Вода не умеет сохранять прекрасное. Те же лучи, падая, к примеру, на фотопленку, тоже рождают разноцветные картины, куда устойчивее и прочнее. Но по какой-то причине то, что люди оставляют себе на память, язык не повернется назвать прекрасным… Красота эфемерна, лишь уродство стабильно и надежно.

Хозяйка дома неодобрительно покачала головой.

— Похоже, дружочек, тяжелая пища действует вам на нервы.

— Рыба, мама, — это легкая пища, — вмешалась Елена. — А Борька, по-моему, опять завел песню… ты будешь смеяться… о любви. Что нового ты хочешь поведать нам о любви, Борис Борисович?

— В соотношении с рыбой? — уточнил тот.

— Под рыбу, как ни под что другое, естественно говорить о любви. Потому что это вода, и потому что перед нами не простая форель, а радужная.

— Какое отношение вода имеет к любви? — Эвглена Теодоровна поморщилась. — Что за странная ассоциация?

— Нам на эстетике рассказывали, — сказала Елена. — Вода — это среда, в которой человек чувствует себя легче, чем на суше. А женщина чувствует себя в воде более изящной, более слитой с окружающей средой. Не зря так любят показывать эротические сцены именно в воде: в ванне, в море…

— К черту с вашей любовью, — произнес Борис с раздражением.

— А-а, так речь, наоборот, о ненависти?

— Ненависть — вовсе не противоположность любви, дорогая моя отличница. Эти чувства одного знака. На другом полюсе, к вашему сведению, лежит безразличие. Двойка вам по эстетике.

— Хватит, — попросила Эвглена Теодоровна. — Эротические сцены им подавай…

— Но главное — любовь, как и вода, протекает сквозь пальцы, — повысила голос Елена. — Не удержишь, хоть ты трех холуев ко мне в школу подошли.

— Да хватит! — рявкнула мать, отбросив вилку. — Других тем для разговора нет, что ли? Как жрать, так они за свое…. Борис Борисович, если я хоть раз услышу от вас это нелепое слово, вы понимаете какое, вы будете тут же уволены.

Гувернер склонил голову, отрезал от лимона горбушку и принялся выжимать ее над остатками блюда…

Что мы тут нагородили, с отвращением подумала Елена. Вся эта болтовня, вся эта безобразная чушь, — о чем?

О том, какую подлость сегодня сделала мать. Только об этом. Что бы Елена ни говорила — она говорила о Вадиме Балакиреве и о той несправедливости, которую взрослые называют заботой… и мысли матери, судя по ее горящему взгляду, работали в том же направлении.

О чем говорил за ужином Борис Борисович, было не вполне ясно. Да это никого и не интересовало.

Наличие четвертой тарелки было забыто. Упокоившаяся душа Тамары, рабы Божьей, не потревожена была ни единым поминанием.

49.

— От меня жена ушла, — объяснил он. — Кто-то подбросил ей эти чертовы фотографии… Извини, но я, боюсь, не смогу с тобой сегодня полноценно заниматься.

Борис Борисович невидящим взглядом изучал анатомический атлас над столом.

Он впервые назвал ученицу на «ты».

— Что за фотографии?

— Ну, там где я…

— Со мной? — спросила Елена. — У нас же ничего особенного не было. Лапал — это да, поцелуйчики себе позволял… и все, кажись.

— С тобой — тоже подбросили…

«Тоже»? Елена удивилась. Фотки, где они в разных видах целуются взасос, а руки Бориса шарят в разных укромных местах, сделала и послала, разумеется, она сама. Сделала давно, а послала не далее как вчера. Проверочку решила учинить, сымпровизировала. Но, получается, был и какой-то другой компромат?

— Вон оттуда снимали, — показал гувернер. — Не вскакивай, я уже проверил — камеру изъяли… Главное — зачем? Зачем? Что за тварь завелась у вас в доме…

— У нас в доме много чего странного творится.

— Квартиру я пока жене оставил. Поживу здесь… а дальше видно будет…

— Это ж твоя квартира! — возмутилась Елена. — Вернее, моей матери.

— Я и говорю — пока…

Она прекрасно знала его обстоятельства. Ситуация была такова: провинциал из далекого Саратова приехал когда-то покорять Москву, поступил в медицинский, закончил с отличием, поступил в аспирантуру, женился на такой же провинциалке… Эвглена Теодоровна купила аспиранту квартирку неподалеку, — там они с молодой женой теперь и проживали. А до того — ютились в общаге, о чем Борис Борисович очень не любил вспоминать. Квартира, согласно уговору, окончательно ему бы отошла, когда Елена закончила школу и поступила бы в медицинский.

— Все — к чертям…

Он обхватил голову руками и коротко застонал…

* * *

Елена с любопытством разглядывала его руки.

У Борьки были короткие толстые пальцы и короткие, но ухоженные ногти.

Ногти — это крайне важно, это едва ли не первый показатель светскости. Или, наоборот, несветскости. Нормальному человеку трудно представить, насколько влияет на репутацию то, с какими руками ты приходишь в общество. Руки должны быть холеными, причем, чтобы достичь требуемой степени холености, нужно потратить не меньше года. Проблема именно в ногтях — как за ними не ухаживай, нельзя за короткое время сделать им форму… А пальцы, в идеале, должны быть тонкими и длинными. Если пальцы короткие — это минус человеку…

Борис Борисович появился в жизни Елены чуть больше года назад. Аспирант с короткими пальцами. Как же он старался соответствовать стандартам! Ему ведь приходилось бывать с ученицей в таких местах, куда его раньше пустили бы разве что в составе бригады «скорой помощи». И за год он достиг поразительных результатов — речь опять же о ногтях, конечно… За все надо платить, Боренька, подумала Елена. Хочешь заполучить принцессу — сделай последний шаг и стань мерзавцем. Жену надо было бросить еще прошлым летом. Так-то.

Тяжело ему, сердешному. Притворяться всегда тяжело. Он ведь простой мужик, Борька, без этой манерности, которую ему навязывает мать. Какой из него, к свиньям, светский лев? Полные губы. Вообще — крупный мужчина, склонный к полноте, хоть и держит форму. Сахарный… И с постоянным внутренним конфликтом.

Столько сил угробил на то, чтобы врасти в новую жизнь, и вдруг — конфуз.

«Все — к чертям…»

Про пальцы да про светскость, собственно, он и рассказал Елене. А еще вот про что. Оказывается, если указательный палец длиннее безымянного, значит, перед нами человек, направленный на решение реальных проблем, то есть прагматик. Таков Борис Борисович — именно такое у него соотношение длин пальцев. Им управляет либо выгода, либо страх (Елена это просекла давным-давно). Если же безымянный палец длиннее указательного, то человек — романтик, и духовная жизнь для него гораздо важнее мирской. Таков, как ни странно, Саврасов… и сама Елена, кстати…

* * *

— Хочешь, приходи ко мне ночью, — невинно предложила она.

Он зашевелился, посмотрел на нее. Вышел из ступора, мущщина.

— Я понимаю, ты насмехаешься… впрочем, если нет — спасибо. Но…

— Что — но? Трусишь?

— Твоя мать — страшная женщина.

— Я не лучше. Видал, как я дерусь?

— Это с карандашами вместо китайских палочек?

— Я неплохо и скальпелем владею… Кстати, при чем здесь моя мамаша? — спохватилась Елена.

Он смолчал. И тут наконец она доперла.

«Другие фотографии»…

— Ты что, с этой амебой трахался?

Он отвернулся.

— И кто-то вас щелкнул? А потом послал фотки твоей жене? — Она захохотала. — Ну, мать! Ну, просто ни одного пениса не пропустит!

— Да всего один раз, когда нанимала… и еще разок чуть позже… Нет, Эва Теодоровна не могла это сделать, — тихо сказал Борис Борисович. — Зачем ей? Не понимаю…

Он сидел за учебным столом, нервно сцепляя и расцепляя руки. Его ученица вольно раскинулась на диванчике.

— Мне бы твои загадки. Иди лучше ко мне, учитель. А то скушно.

Он не сдвинулся с места.

— Тогда рассказывай, как ты мою мать ублажал. Валяй, валяй! Мне нужны все подробности…

50.

Два часа — это, конечно, не четыре, но тоже нехорошее время.

Повар Сергей Лю проснулся в два ночи. Секунду он смотрел на светящийся циферблат часов, сбрасывая с себя лохмотья сна…

«Циферблат часов…» Он поспешно выгнал из головы эти ненужные слова, вернее, заменил их русским эквивалентом. «Часы» в китайском языке фонетически совпадают со словом «похороны». В последнее время Се-эр стал таким суеверным, что самому противно делалось… но ведь ставки высоки! Так высоки, как никогда еще в его жизни… Он лихорадочно вслушивался.

В гостиной кто-то был. Громко сдвинули стул. Уронили что-то металлическое.

Он откинул простыню, подхватил с тумбочки палочки и бесшумно, не одеваясь, выскользнул из своей каморки. В коридоре и в гостиной — тьма. Он застыл. Посторонние звуки больше не повторялись, не слышно ни шагов, ни голосов… никого нет? Он перевел органы чувств в другой режим, пытаясь уловить чужое дыхание или шелест одежды… абсолютная тишина.

Сергей подобрался к выключателю, крепко зажмурился и зажег свет. Тут же открыл глаза. Коридор был пуст, все двери закрыты. Плотные портьеры, скрывавшие окна, висели неподвижно, — ткань не топорщилась, не морщинилась подозрительными складками. Можно ли за ними спрятаться? Сейчас проверим… И вдруг — опять скрежетнул сдвигаемый стул! Звук пришел из гостиной; кто-то там все-таки был, кто-то неуклюжий бродил ночью по первому этажу! Повар, превратившись в воина, бросился к выходу из коридора, не дожидаясь, пока ночной гуляка опомнится и даст деру…

Странная линия блеснула в воздухе чуть выше головы. Блеснула и исчезла — словно росчерк невидимого пера. Невесомая, незаметная глазу нить пересекала коридор, протянувшись от портьеры вглубь гостиной. Слишком поздно Сергей понял, что это означает, чтобы среагировать. Краем глаза он заметил, как некто в белом прыгает на него с подоконника, попытался в развороте уйти вниз и вбок… не успел, увы. Не успел. Космических размеров молот вогнал воина в пол.

Свет померк.

Грозные китайские палочки вылетели из разжавшегося кулака…

* * *

…Сознание вернулось к нему, когда злодей уже закончил трудиться над его беспомощным телом. Господин Лю Се-эр был обмотан скотчем — весь, снизу доверху. Вероятно, злодей знал, что с этим парнем шутки плохи, потому и подстраховался, трус. Ноги были стянуты в коленях и в лодыжках; руки заведены за спину и тоже зафиксированы — предплечье к предплечью, как в сумасшедших домах делают. Рот надежно заклеен…

Воин лежал на животе, уткнувшись подбородком в паркет.

Жив!

Вывернув голову, он обнаружил рядом с собой… замотанную в тряпье кочергу. Вот, значит, чем его шибанули по затылку! Подлое, позорное орудие, в самом что ни на есть русском стиле. Этим запросто прибить можно было, любая девчонка справилась бы… Пощадили, однако… Голова разламывалась… Откуда в доме кочерга?

Повернувшись в другую сторону, он увидел кусочек гостиной. А еще он увидел, как человек, завернутый в простыню с ног до головы, освобождает ножку стула от капроновой нити… И стало окончательно ясно, что произошло. Дичь попалась на примитивный обман. Охотник таился за портьерой — на подоконнике в коридоре, — и дергал за нитку, заставляя стул в гостиной двигаться. Сергей сдуру поверил звуковым эффектам, за что и поплатился…

Если связали, то не убьют, мелькнуло на периферии сознания.

Почему-то вспомнился дед, учивший юного Се-эра искусству самозащиты. Дед говорил, повторяя великого Лецзы: «У земледельца бывают разливы и засухи, у торговца — доходы и убытки, у воина — победы и поражения. Таково проявление судьбы…» Какой из меня, к черту, воин?! — подумал Сергей. Или торговец. Или, тем более, — повар. Так что моя судьба — в чем-то другом… «Ценящий жизнь, возможно, НЕ будет жить; презирающий жизнь, возможно, НЕ умрет, — говорил дед. — Бывает, что живут, когда нет возможности жить, или умирают, когда нет возможности умереть. Кажется, что все это происходит вопреки нашему желанию. Нет, Се-эр, не вопреки. Живут — сами по себе, и умирают — сами по себе. Таково проявление судьбы…»

Сергей Лю очень хотел жить.

Вспомнился отец. Отца репрессировали за то, что он успешно лечил женщин от бесплодия. Если б не успешно — вряд ли пострадал бы. У почтенного Лю Бао было мало неудач, но одна-единственная, увы, оказалась роковой. Доверилась ему супруга Первого секретаря Харбинского горкома партии. И вот, у высокородной дамы на фоне фолликулинотерапии совершенно неожиданно развился рак яичников… В общем, отца арестовали, как тайваньского шпиона. И мать, добрейшую Лю Му, работавшую у мужа ассистенткой, тоже посадили. Обоим дали пожизненное. Отец умер в тюрьме семь лет назад, а что с матерью, Сергей не знал… Остался лишь старший брат — с женой и двумя детьми. Сергей регулярно посылал им деньги…

Дед умер тогда же, вскоре после приговора. Не выдержал удара судьбы — той самой судьбы, которой, казалось, безоговорочно доверял. Так что его спокойная мудрость обернулась фальшивкой.

Все оказалось фальшивкой! И прежде всего — мечты, которые Сергей вынашивал последние полгода…

* * *

Он яростно завозился на полу, пытаясь перевернуться. Его схватили за волосы, катнули на бок, сильно пригнули голову к груди. И тут же последовал удар ножом. Превосходным кухонным ножом фирмы «SAAB».

В спину.

Лезвие вошло не вдоль позвоночника, а поперек — точно между первым и вторым грудными позвонками. Сантиметров на девять. Для того и нужно было голову нагнуть, чтоб позвонки раздвинуть; потому и хорош был кухонный нож, что сталь у него тонкая…

Ювелирная работа. Настоящее мастерство.

Краткая вспышка боли, и Лю Се-эр вдруг потерял свое тело — потрясающе сохранное, тренированное тело. Ствол спинного мозга был перерезан. Это означает пожизненный паралич от плеч и ниже, если, конечно, после такой операции жертва сможет дышать… Жертва дышала. Нож был вытащен из раны. Искалеченного человека наконец повернули лицом вверх, и он взглянул в лицо хирурга.

«Ты!» — хотел изумиться он, однако скотч помешал.

Хирург приложил палец ко рту. Затем взял Сергея за подбородок, запрокинул ему голову и воткнул кончик лезвия под щитовидный хрящ. Говоря попросту — под кадык. Трех-четырех сантиметров достаточно. Главным было не задеть сонную артерию, расположенную слева и справа, а попасть точно посередине, максимально аккуратно. Теоретически это знает любой студент-медик. Сталь погрузилась в область гортани. Нервы, обеспечивающие работу голосовых связок, — как и сами голосовые связки, — были повреждены.

И Сергей навсегда лишился дара речи — буквально.

Ни рук, ни туловища, ни ног, ни голоса — ничего не осталось. Даже боли. Ощущалась только голова, как центр пустой Вселенной.

Крови практически не было, тонкие струйки сочились из ранок.

Клейкую ленту содрали с его рта. Сергей Лю пытался что-то сказать: воздух с беспомощным сипеньем выходил из легких…

Он хотел сказать: «За что?!»

Вчера

Кровать — это место, где заканчивается любовь и начинается бизнес…

51.

— Я надеюсь, ты не обыскивал эту квартиру до меня?

— Нет, Эвглена Теодоровна, — ответил менеджер Руслан, коротко взглянув честными глазами.

— И записи не слушал, не просматривал?

— Да что вы, Эвглена Теодоровна!

— Хорошо, дружочек, верю.

Разговаривали в автомобиле. Вел Руслан. Хозяйка сидела не сзади, как обычно, а на пассажирском сиденье рядом с водителем, — чтоб удобнее было общаться.

Проехали по Амундсена, по Медведковскому шоссе, свернули на проспект Мира. Москва в столь ранний час была дружелюбна к автомобилистам, которых насчитывалось на улицах сравнительно немного.

— Я ж все время у вас на виду, — сказал Руслан укоризненно. — Днюю и ночую при вас.

— Ночуешь при мне? Это успокаивает.

Она положила руку ему на бедро. На мгновение водитель оцепенел.

— Не отвлекайся, не отвлекайся от дороги. Нам с тобой рано еще на тот свет… Мне все кажется, ты хочешь что-то сказать. Ты все думаешь, думаешь о чем-то. Смелее.

— Ну, да… есть такое дело… Вы уж извините, Эвглена Теодоровна, но условия работы, по-моему, изменились. Зона моей личной ответственности расширяется, риски возрастают… вернее, риски появились, раньше не было… Короче… как бы это сказать…

— Скажи прямо — хочу пересмотреть наши финансовые соглашения.

— Ну, в общем… — менеджер покосился на руку, лежащую на его бедре. — Да.

— Понятное желание. Притормози.

Встали в районе гостиницы «Космос». Хозяйка отстегнула ремень и сладко потянулась, выгнув спину.

— Твой добрый друг Илья — он думает так же?

— Мой друг?! — вспыхнул Руслан. — Да пошел он в жо… простите. Я хотел сказать — он сам по себе, я сам по себе.

— И правильно. Илюша, конечно, хороший мальчик, но слишком на тезку своего похож.

— Какого?

— Который до тридцати трех лет на печи пролежал, пироги трескал, самогонкой запивал. Нашему Илье до тридцати трех — еще целых пять лет. На тебя, Руслан, одна надежда…

Она придвинулась к водителю, взяла его неистребимую щетину в свои ладони, повернула его голову к себе.

— Я ведь могу на тебя надеяться?

— С…само собой.

— Эх, Руслан, Руслан. Где ж твоя Людмила?

— Н…нет у меня Людмилы…

— Да знаю, знаю. «…И у ветра спрашивал, и у солнца спрашивал…» Может, не там искал? Может, поближе поищешь?

— Я все для вас сделаю, Эвле… Эвгне… Теодоровна…

— Умница, — женщина поцеловала его в губы.

И отпустила.

— Кури, если хочешь.

Дрожащими пальцами он полез было в нагрудный карман. Остановил себя:

— Спасибо, я потом…

— Значит, говоришь, финансовые условия изменились… Что ж, в отличие от Ильи, ты — ТЫ, — имеешь право на повышение, витязь мой Руслан. Вот только как быть с твоим генералом? Видишь ли, слуга двух господ не может рассчитывать на полное доверие.

— Эвглена Теодоровна! — воскликнул «менеджер». — Я давно уволился из Вооруженных сил и ничьим приказам не подчиняюсь. С товарищем Пустовитом, не отрицаю, мы неформально знакомы, но это ж не значит, что я обязан ему обо всем докладывать. Тем более, вы ж сами говорили, вы с ним в одной лодке плывете.

— Хорошо хоть не бьешь себя в грудь. И не клянешься в вечной преданности… Ты знаешь, чем мы занимаемся?

— В общих чертах, — осторожно ответил Руслан. — Я плохо разбираюсь в трансплантологии.

— В трансплантологии… Да, конечно. Понравилась моя больница?

Менеджер дернул щекой.

— Впечатляет.

— А в законах разбираешься получше, раз уж заговорил о риске, — Эвглена Теодоровна улыбнулась. — Ладно, поехали домой. Я подумаю, как сделать наши с тобой отношения более справедливыми.

Машина тронулась с места.

* * *

Пока ехали дальше по Мира, она молчала. Думала — как и обещала…

Нужен помощник и друг. Прежде всего — в операционной. Сергей оказался мелкой тварью, да и нет больше Сергея. Кем его заменить? Кого взять в ассистенты?

Руслан Алыпов. Кандидатура? Положим, в операционной этот мальчик бесполезен и даже нелеп (в качестве ассистента, конечно), однако в остальном… Это ведь с его помощью обнаружилось, что у Сергея есть квартира. В Свиблово. Именно оттуда Эвглена Теодоровна и ехала сейчас в компании бывшего офицера-десантника…

Удивил Руслан, удивил. Давно уже повар ему не нравился (а кому китаец в этом доме нравился?), и вот как раз в минувшую пятницу, когда они с ним на пару ездили в Петелино за вороньим мясом, Руслан обыскал плащ, оставленный в машине. Он и раньше так делал, да ничего интересного не находил. Но в этот раз нашел. Квартирную квитанцию, выписанную на русскую фамилию. Никому ничего не сказав, он провел короткое расследование, поговорил с мужиком, указанным в квитанции, и выяснил, что квартиру у того снял какой-то узкоглазый. Руслан показал ему фото Сергея… В общем, прокололся повар. И сегодня с утра пораньше, когда тело обнаружили, менеджер поспешил доложить хозяйке о своем открытии.

А уж как удивил Сергей, сожри его черви…

В тайной квартирке — почти пустой, без мебели, — скрывалось достаточно, чтобы Эвглена Теодоровна всерьез обеспокоилась насчет того, не побывал ли уже здесь кто-нибудь любознательный (тот же Руслан, к примеру). Российский паспорт на имя Лю — это ладно. Слишком долго китаец мечтал сорваться с крючка, чтобы не найти кого-то, кто за него похлопочет. Похоже, нашел-таки. Видимо, это те же люди, кому он хозяйку продал. Те, для кого он поганые записи делал. Домашнее аудио, понимаешь ли. А также горячее видео в жанре «adult» … Вот, оказывается, кто насовал «жучков» в студию! Вот кто пристроил видеокамеру в будуаре!

Эвглена Теодоровна, едва сообразив, что за коллекцию собирал ее ассистент, выгнала на хрен Руслана из квартиры, прослушивала и просматривала материалы в одиночестве.

Сергей начал «писать» их с дочерью еще с весны. Приемную аппаратуру, очевидно, прятал у себя в кухне — у него там, как на корабле, большое количество укромных мест (не сотни, так десятки!), куда стороннему человеку не придет в голову заглядывать. В настоящий момент и приемничек, и диктофончик были в квартире на улице Амундсена: унес их Сергей из особняка. Надо думать, унес из-за обысков и прочей суеты, которая началась в доме после первого убийства.

Права была Елена насчет этого человека. Ох, как тяжко сие признавать…

Однако вернемся к менеджерам. Очевидно, что Руслан в качестве помощника предпочтительнее, чем Илья. Во-первых, взрослее, во-вторых, спокойнее и злее. Вообще, оба они очень ревностно следят за работой друг друга, молчаливо соревнуются, кто круче (о чем хозяйке прекрасно известно — еще бы, ведь она неустанно подпитывает это здоровое соперничество). Но можно ли им доверять, им обоим? И дело не только в генерале Пустовите, одном из заместителей господина Пагоды по Исполнительному комитету, чей любопытный нос скоро укоротят. Вопрос в другом: не причастен ли кто-то из этих вояк, перековавшихся в холуев, к событиям последних дней? Иначе говоря, можно ли всерьез подозревать Руслана с Ильей — как в убийствах, так и в расправе над Сергеем Лю?

Сегодняшний случай многое расставил по местам. Менеджеры, конечно, мужчины непростые — со спецподготовкой, с кавказским опытом и все такое. Но вряд ли им, бывшим десантникам, было под силу сделать то, что сотворили с иудой-поваром. Здесь нужен не столько боевой опыт, сколько хирургический.

Круг подозреваемых, таким образом, сужается до двух человек. ТАК искалечить Сергея был способен или Борис Борисович, или…

Стоп!

Это безумие, сказала себе Эвглена Теодоровна. Этого просто не может быть…

Тело, кстати, обнаружил как раз Борис Борисович: вышел поутру в туалет… в общем, на его крик сбежался весь небольшой коллектив. Повар лежал в гостиной — украшал собою обеденный стол. Парализованный. Со вскрытой гортанью. До конца дней своих лишенный возможности как двигаться, так и звуки издавать, — а конец его дней в такой ситуации был ох как близок… Смешно. Устанавливали телекамеру на втором этаже, а нападение случилось на первом. Все было зря…

Первым делом Эвглена Теодоровна поговорила с менеджерами. Сказала, что милицию звать необязательно, никто ведь не погиб. Ну да, кто-то ранил слугу, — так мне же раненого и лечить. Ближайшая больница — ближе не придумаешь: в этом же доме. Если понятливые — получите хорошую премию… Мальчики были понятливыми. Эвглена Теодоровна говорила с каждым в отдельности. Руслану, помимо прочего, сказала: мол, своему генералу ты, конечно, доложи, — он, в конце концов, из нашей компании, плывет с нами в одной лодке. Руслан сделал круглые глаза: какой-такой генерал? Такой, такой, сказала Эвглена Теодоровна. Главное, никому другому не докладывай. У Пустовита крутой нрав — уж об этом-то его порученцы должны хорошо знать… С Ильей разговор был проще. Согласен ли ты, дружочек, помочь слабой женщине, спросила Эвглена Теодоровна, взяв молодого человека за руки. Он моментально стал согласен — на все. Конец разговора…

На второй этаж Сергея отнесли они же, Руслан с Ильей. Прежде чем поручить мальчикам это дело, Эвглена Теодоровна заперла Саврасова в операционной; туда же отвезла и кровать с музыкантом. Менеджеры впервые поднимались в больничную палату, и совершенно незачем было им кого-нибудь там видеть. Положили повара на свободную кровать, помогли его раздеть.

На груди и на плече у пострадавшего обнаружились татуировки: на груди — в виде какого-то иероглифа, на плече — змейка, кусающая себя за хвост. Увидев их, Руслан тихо присвистнул…

* * *

Когда проспект Мира превратился в Сретенку, хозяйка вновь заговорила.

— Тварь неблагодарная!

— Кто? — дернулся водитель. — Я?

— Знать бы все-таки, для себя он старался или по чьей-то просьбе…

— А, вы про повара. Мне кажется, я могу вас успокоить, Эвглена Теодоровна. Из того, что вы рассказали, с большой вероятностью следует, что информацию он только собирал, а не передавал в оперативном порядке. Копил c какой-то целью. Например, боялся чего-то… или кого-то…

— Меня, — кивнула женщина.

— Есть вариант, что он просто сколачивал компромат. На всякий случай. Касаемо работы в пользу третьих лиц… Вариант тоже вполне вероятен. Только и здесь он вел какую-то игру, иначе сливал бы всю прослушку по мере поступления. Допросить бы его, как положено.

— Это пока невозможно, — сказала Эвглена Теодоровна.

Увы, безо всяких «пока», подумала она. Какой с растения спрос? Как допрашивать бревно?

— Понимаю… Вы меня, конечно, извините, — сказал Руслан. — Вам виднее, кто он такой и откуда взялся, но если бы меня попросили описать типичного члена Триад — я бы с ходу взял вашего повара за образец.

— Ты серьезно?

— Про Триады? Вполне. Ну, вы посмотрите на Сергея посторонним взглядом. Для простой прислуги — слишком много прав себе забрал. Слишком много стрелок на него переводится. Постоянно контачит с другими китайцами, которые жизненно важны для вашей семьи, с тем же владельцем птицефермы… Я не удивился бы, если б он нового посредника вам предложил. А то даже сам посредником заделался.

Скандинавия, подумала Эвглена Теодоровна. Прислуга, которая клиентов приводит. Ох, какая я дура…

— Я в наших-то бандитах путаюсь, а тут еще иностранные, — сказала она горестно.

— Именно что бандиты, даже если называют себя с понтами. Честно говоря, я не слышал, чтобы китайцы по Москве в авторитете были, у нас своих структур хватает.

— Я спрашиваю — как отреагируют эти твои Триады на то, что Сергей искалечен? Если, не дай Бог, ты насчет них не ошибаешься.

— Немножко посожалеют, что им испортили такого хорошего повара, — пошутил Руслан. Поймал бешеный взгляд хозяйки и тут же дал задний ход. — Эвглена Теодоровна, как они вообще узнают, что ваш слуга искалечен?! Никак. Он просто исчез. Мы тут ни при чем.

— Предположим, придет кто-то, какой-нибудь другой китаец, спросит Лю…

— А мы ответим: госпожа его рассчитала, и он ушел. Выгнали вы подлеца. Продукты воровал и на рынок скупщикам сдавал. Если родственников у него нет — никто искать не станет.

Когда вывернули на Сретенский бульвар, хозяйка сказала:

— Я подумала над твоим прошением.

— Каким? — напрягся Руслан.

— Об увеличении денежного довольствия. Предлагаю радикальное решение. Хочешь долю в доходах?

— Какой процент? — быстро спросил менеджер.

— Процент обговорим отдельно, но поначалу на многое не рассчитывай. Вопрос в принципе. Или ты наемник, или ты в деле.

— Да не вопрос! Вы просто мысли мои читаете, Эвглена Теодоровна. Уникальная вы женщина.

— Не подлизывайся, Алыпов. И еще, как ты понимаешь, перемены в наших отношениях имеют смысл только при условии сохранения тайны. Что бы ты ни увидел в больничке, что бы ты ни услышал в моем кабинете…

А вот и Чистопрудный. Подкатили к особняку.

Руслан Алыпов выскочил из машины и открыл пассажирке дверцу, радуя мир удивительно хорошим, просветленным лицом.

* * *

Вернувшись домой, Эвглена Теодоровна в ту же минуту призвала к себе второго охранника — Илью. Через четверть часа, выдержав строго конфиденциальный разговор, розовощекий богатырь покинул кабинет хозяйки.

Он вышел красивым, сияющим, можно сказать, оплодотворенным. Такой вид бывает у счастливца, внезапно узнавшего свою истинную цену…

52.

Я смотрю на повара и радуюсь жизни. У меня так мало простых человеческих радостей, но сегодня мне сделали просто феерический подарок.

Сергей лежит на кровати, на которой совсем недавно помирал Алик. На горле — повязка. Уставился взглядом в потолок и думает о чем-то. Интересно, о чем? Ухода за ним никакого: местным бабам нынче не до него, да и не некому больше всерьез ухаживать за пациентами. Безрукий Долби-Дэн, к примеру, еще со вчерашнего дня просит меня подкладывать ему судно, что я и делаю (иначе мы все тут потопли бы в зловонии). А китаец, к счастью, не писается и не какается, — сделать это без посторонней помощи при его ранении трудновато. Катетер бы ему поставили, что ли, проявили милосердие. Елена Прекрасная обожает ставить взрослым мужикам катетеры, я не раз это замечал… Хотя, нет! Вот уж нет! Пусть мучается!

То, что Сергей временно забыт и брошен, говорит о том, что его уже списали.

Я в восторге.

Впрочем, Эвглена поначалу пробовала с ним поговорить. «Ты видел нападавшего? — спрашивала на разные лады. — Кто это был? Кивни, если да, или хотя бы моргни…», — затем перечисляла всех чад и домочадцев. Раненый никак не реагировал. «Зачем ты нас подслушивал?!» — трясла его Эвглена, и тогда он улыбался в ответ…

— Ленка там готовит операционный стол, — доверительно сообщаю ему. — Догадываешься, для кого? Твоя лучшая ученица. Кстати, ты ее кумир. Не знал? Ничего, скоро узнаешь, как хорошо вы с Эвочкой ее научили…

Ноль эффекта; ни одна жилка на лице мерзавца не дергается.

Елена и вправду сейчас за стеной — приводит мясницкую в рабочее состояние. А я не испытываю по этому поводу не только страха, но и беспокойства, — возможно, впервые за девять месяцев. Потому что сегодняшний день — не мой. Сегодня я зритель. Болельщик.

— Помнишь, как ты держал меня, когда я пытался оказать сопротивление, — напоминаю повару, — как не давал мне уползти со стола или вмазать кому-нибудь из вас в морду? Кунфуист хренов. А то, бывало, сцеплю я руки на груди, чтобы не дать вам сделать укол с наркотой, а ты, значит, возьмешь и разожмешь. Сильный ты мужик… был. Или помнишь, я лицо закрывал, чтоб мне маску не надели? А ты аккуратненько так, нежненько руку мою от лица отдираешь… Полиция ты наша. Долой полицию! Хорошо, что с тобой таких проблем не будет, повезло девочкам.

Ни звука в ответ.

— Упыри жрут друг друга, — говорю я уже себе. — Неужели дожил… дотянул… о, Боже…

Он, разумеется, слышит. Одинокая слеза ползет по его щеке: ага, проняло, нелюдь! Как же это справедливо…

— Вот так оно все и кончается, палач-недоучка.

О чем же он все-таки думает? Какими мыслями встречает мои словесные оплеухи?

* * *

Когда Елена появляется в палате, я уже насытил свою мстительность. Сижу на кровати, в окно смотрю. Констатирую, не оборачиваясь:

— Школу мотаешь?

— Это плохо? — говорит она с вызовом. Девочка взвинчена и агрессивна. Просто великолепно.

— Почему плохо? Ничего плохого, кроме хорошего. Любой нормальный человек только рад будет на уроки не ходить, ежели есть такая возможность. Правда, сегодня чуть-чуть другая ситуация…

— Какая ситуация?

Поворачиваюсь.

— А такая, что лучших людей начали выбивать, — показываю на Сергея. — Теперь неизвестно, где безопаснее, дома или в школе.

— Смеетесь? — спрашивает она после паузы.

— Да ни Боже мой! Ты — единственный человек в этом гадючнике, ты единственная, кто достойна другой участи. Хочешь не хочешь, а начнешь за тебя волноваться.

Я смотрю в ее глаза. Я проникаю за плотно задернутые шторы. Там — страх…

— С чего вы, вообще, взяли, что за меня нужно волноваться?

— С того, что война.

— К… как?

— Хорошая ты моя… единственная, неповторимая… Елена, победившая страх… Еще не поняла?

— Чего?

— На войне гибнут лучшие. А выигрывают одноклеточные. При любом раскладе.

Елена молчит; молчит и смотрит на меня стеклянным взглядом…

* * *

«Война, война, война…» — пульсирует в ее голове. Это нелепое слово, казалось бы, не имеющее к реальности никакого отношения, как заноза вошло в ее разум и сердце. Не убьешь ты — убьют тебя. Но если убивают лучших, надо ли оставаться лучшей? Не будет ли правильнее стать подлой и мелкой? Стать микробом — как они все… как ОНА…

Чтобы выжить.

Если врагом оказался не Сергей Лю, то кто тогда?

Черный страх туманит рассудок. Откуда страх? Ведь я победила это позорное чувство! — напоминает она себе. И рождается гнев.

Людей и без того катастрофически не хватает, Старый совершенно прав! Люди — самое слабое место в том деле, которым они занимаются. Между тем, кто-то умело раздувает пожар безумия, отыскивая все новые и новые мишени. Нужно самому быть безумцем, чтобы разрушать сложившуюся годами систему, — ради чего? Неужели только ради болезненного желания вернуть ускользающую власть?

Я тебя знаю, маска, усмехается Елена мысленно.

— Меня голыми руками не возьмешь, — говорит она Старому. — Я скользкая.

Тот медленно кивает…

* * *

Сергей Лю слушает эти пустые разговоры и думает о том, как причудлива людская благодарность. А также ее отсутствие.

Он всегда относился к Саврасову с симпатией; Саврасов — единственный из пациентов, кто сумел вызвать у китайца сочувствие за все время его службы на железную Эвглену. Если остальные — просто «материал», то этот — человек! Оба они, хирург и пациент, были лишены родителей; у обоих в живых остался только брат, — старший… Разве обидел его Лю хоть словом, хоть взглядом? Нет и нет! Раз или два он даже отговаривал хозяйку, ставившую своего мужа в план… Короче, в том, что Саврасов до сих пор жив, есть немалая заслуга Се-эра.

И Елену он поддерживал, когда у нее что-то не получалось, — это правда, правда!

А уж как верен был хозяйке…

И вот теперь, в тяжкую минуту беды, отчетливо видно, что зря он тратился на сочувствие и симпатию, ибо никто из большеносых не достоин светлых чувств.

«Большеносые» — это русские. Ограниченные, злые люди, несущие в себе порочное зерно несправедливости. Они пренебрежительно зовут всех азиатов «узкоглазыми», хотя, например, у тех же японцев (как к ним не относись) — глаза круглые. Россия — страна Больших Носов, Большого Хамства и Большого Невежества. Когда-то давным-давно, на одном из больших островов в дельте большой реки, на проспекте, также называемом Большим, большеносая Эвглена, притворившись женщиной, дала приют доверчивому гунцинтуаню… и этот маленький крючок оказался длиной в полтора десятка лет… и вот, наконец, история закончилась — рыбку попросту сожрали…

Это Судьба, мудро улыбается дед.

Мысли раненого теряют связность, неумолимо превращаясь в бред. Оно и понятно: бывший мужчина пребывает в посттравматическом шоке, который никто не собирается купировать.

По приезде в Ленинград Лю Се-эра более всего поразил тот удивительный факт, что здесь, как и в родном Харбине, оказался Большой проспект. Даже два Больших проспекта! — на Васильевском и на Петроградской. Он подумал тогда, что это знак, что суровый русский Север, возможно, не так уж сильно отличается от его родных мест… думал: врасту и приживусь, как люпин на кладбище… не знал он тогда, что невообразимые российские просторы сначала сузятся до размеров этого дома, а теперь и до размеров этой кровати.

ЗА ЧТО?!

53.

Тайные разговоры, как обычно, вели в будуаре.

— Значит, твой специалист по электронике нашел «жучки»? — с обманчивым спокойствием спросила дочь. — И ты мне сообщаешь об этом только сейчас?

Мать развела руками:

— Так получилось, Аленькая.

— ТОЛЬКО СЕЙЧАС?!

— Во-первых, не хотела тебя лишний раз возбуждать, — голос матери опасно зазвенел. — Откровенно говоря, в последнее время ты ведешь себя несколько… аномально. Во-вторых, с какой стати я обязана делиться с тобой всем, что мне докладывают мои сотрудники?

— Я тебя предупреждала насчет Сергея? А ты с ним разве что не целовалась… хотя, может и целовалась, откуда мне знать. Вот с такой стати, мама.

— Не смей так со мной разговаривать!

— И я тебе не Аленькая!

— Ты моя дочь! И всегда останешься дочерью, хочешь ты этого или нет!

— Ну да, маленькой шаловливой девочкой…

Несколько секунд они молчали. Елена смотрела на мать сверху вниз: она была выше на полголовы.

— Без второго ассистента — беда, — сухо произнесла Эвглена Теодоровна. — Ты хорошая помощница, но тебя одной мало.

— Кто-то выбивает нам лучших людей, — усмехнулась Елена.

— О чем ты?

— Так, о своем… Насчет ассистента есть вариант.

— Какой?

— Борис Борисович.

— Ты с ума сошла! — ужаснулась мать. — А если это он зарезал Тому и надругался над Сергеем?

— Я НЕ сошла с ума.

— Не цепляйся к словам. Просто никакой уверенности в том, что…

— Мы это уже обсуждали, — оборвала ее дочь. — У Борьки нет ни мотива, ни возможности.

— Есть должная квалификация.

— Мало ли у кого квалификация. Я Борьку проверила. Своим способом. Он не при делах, я уверена.

— Каким-таким способом?

— Долго объяснять. Послала кое-что его жене. Если б он после этого пришел к нам, как огурчик, свежий и веселый, значит, притворяется. Но он все мне выложил — и про фотки, и вообще… Ты видела, какой он вчера за ужином сидел? Не того человека опасаешься, мама.

— Фотки какие-то… А кого мне надо опасаться? — вкрадчиво спросила мать.

Она не верит ни одному моему слову, подумала Елена. Думает, это я совершила два убийства и напала на китайца. Я зарезала мента по фамилии Тугашев — вероятно, чтобы поставить точку в споре о годных и негодных пациентах. Тетю Тому — потому что санитарка меня якобы видела. Сергея — потому что давно боюсь его…

И пришло холодное спокойствие.

— Тебе? — оскорбительно изумилась Елена. — Кого-то опасаться? И правда, ляпнула я, не подумав. Извини.

— На что ты намекаешь?

— На то. Подозреваешь меня — и мне же говоришь «не сходи с ума»! А не сама ли ты все это устроила… спектакль этот с трупами?

— Я?! Зачем?!

— Не знаю, зачем. Объясни.

— Что за глупости! — закричала мать. — Ты хоть понимаешь, что я больше всех пострадала?!

— Ну, чемпион по глупостям у нас все-таки ты. Любительница дешевых эффектов. Достаточно посмотреть на картины идиотские, которые ты в палате поразвесила.

— При чем здесь картины?

— Ни при чем, естественно. Пустота и полное отсутствие художественного вкуса.

— Не смей! — голос Эвглены Теодоровны сорвался.

— Не смею, не смею… Вопрос по делу можно? Упорное нежелание завести собаку — это у тебя что? От большого ума?

— Как тебе не стыдно, ты же знаешь о моей проблеме.

— Вот-вот. Проблемы — у тебя, а веду себя ненормально почему-то я.

— Я сказала — аномально, а не ненормально.

— Ну да, вежливо, но в рыло.

Эвглена Теодоровна сморгнула:

— Не поняла.

— Историю в школе плохо изучала? Один командующий Белой армией инструктирует офицеров: господа офицеры, мол, если не хотите бунта, с солдатами обращайтесь вежливо. Вопрос из зала: «А с денщиками как?» Ответ: «Вежливо, но в рыло».

— Не смешно.

— Кстати, насчет денщиков. Почему я второй день убираюсь в студии? Ты обещала по очереди.

— Слушай, на меня столько всего свалилось…

— Держать слово у тебя нет времени, зато блюсти чужую честь — это мы умеем. Конечно, если нет своей чести, чем еще заниматься… Думаешь, выгнала из школы Балакирева, и решила вечный русский вопрос? Вот тебе! — Елена вскинула вверх средние пальцы — на обеих руках сразу. Типа: фак ю!

Мать поперхнулась от неожиданности. Не нашлась, что ответить.

— Дура, — вколотила Елена. — Неужели думала, что эта подлянка остановит нашу любовь?

— Да что ты понимаешь в любви, малявка?! — взвизгнула Эвглена Теодоровна. — Соплюшка!

— Медуза! Амеба!

— Для всего, что я делаю, есть причина!

— Причина? — Елена расхохоталась. — Ну да, ты психически нездорова. Это — веская причина.

— Не смей!

— Вот и Борьку заставила себя в задний проход трахать! Ничего, кроме задницы, ему не доверила! Это нормально, ты, знаток любви?

Мать, закусив губу, дала дочери пощечину.

Та, не задумываясь, дала сдачи.

Эвглену Теодоровну отбросило на пару шагов. Девчонка была физически сильнее.

— Обезумела… — пробормотала женщина и торопливо сунула руку в медицинский халат, который надела, готовясь к операции. Выхватила из кармана шприц, сорвала с иглы пластиковый колпачок. — Обезумела…

Елена лишь долю мгновения разглядывал инструмент в руках матери (5 кубиков какой-то дряни) — развернулась и помчалась прочь из будуара…

* * *

Уродец стоял в коридоре у самой палаты — вне зоны действия видеокамеры. Готовый, если что, быстренько вернуться назад. В ушах была гарнитура, в руке — лже-мобильник, подкинутый Неживым.

Он слышал все. Поэтому он успел убрать аппаратуру, когда страсти разгорелись не на шутку.

Елена вырвалась из-за портьеры и помчалась в сторону палаты. Саврасов рывком бросил себя к стене, чтобы не оказаться на пути этого вихря. Елена глянула на него дикими глазами, но ничего не сказала.

Следом выскочила Эвглена — с изрядным опозданием.

Елена добежала до стеклянного шкафа, рванула створки и схватила два шприца, лежавшие в кювете. Как и мать, она подготовилась к разговору. Подстраховалась — как раз на такой вот случай. Шприцы были заполнены прозрачной жидкостью. Девочка крутанулась и приняла защитную стойку, встречая противника.

Эвглена остановилась метрах в трех, подняв руку для удара. Застыла в этой нелепой позе. Шприц она зажимала в кулаке, словно рукоять кинжала, положив большой палец на поршень.

Елена, в отличие от матери, держала инструмент не совсем обычным образом: пластиковые цилиндры лежали на ее ладонях, пропущенные между средним и безымянным пальцами. Поршни упирались в подушки кистей. Кисть при ударе сжимается, и вместе с нею поршень вгоняется в шприц.

Урок господина Лю (с его палочками, воткнутыми в коровью тушу) не прошел даром.

— Что ты задумала? — прошипела Эвглена.

— То же, что и ты, мама. Прочитала твои мысли.

— Что у тебя в шприцах?

— Аминазин — два кубика. Спирт — один кубик. Плюс атропин. Ты против?

— Не слишком ли много ты читаешь специальной литературы?

— В самый раз.

Елена мягким шагом пошла вокруг матери, выставив иглы перед собой. Та встрепенулась и тоже задвигалась, не позволяя обойти себя сбоку. Уродец метнулся под ближайшую койку. Поединок начался.

Первой атаковала Эвглена Теодоровна. Елена отскочила, автоматически отмахнувшись. Задела иглой соперницу; Эвглена вскрикнула, на ее руке появилась царапина.

Ножевому бою или, там, фехтованию никто из сторон не обучался, так что ничего интересного во всем этом не было. Никакой эстетики. Бабская суета, сопровождавшаяся дурными визгами. Впрочем, на рожон девочки не лезли, очертя голову вперед не кидались, — осторожничали, ловя момент. Ведь достаточно было одного-единственного укола, чтобы решить дело. Кроме того, шприцы плохо годятся на роль холодного оружия: слишком хрупки… Елена делала выпад за выпалом — то слева, то справа, — стремясь загнать мать между кроватей, в узкое пространство. Эвглена держала дистанцию и свободной рукой ловила руку дочери, чтобы всадить иглу ей в плечо. Все было тщетно: сближаться боялись обе.

Патовая ситуация.

Через минуту, не сговариваясь, мать и дочь опять встали, шумно сопя. Красные, разгоряченные, некрасивые. С искаженными ненавистью лицами. Несколько секунд они мерялись взглядами, потом Елена поинтересовалась:

— А у тебя что? — она указала взглядом на шприц.

Эвглена ответила коротко:

— Дитилин.

— Опа! — восхитилась Елена. — Если попадет в кровь — паралич дыхательного центра.

— Я попаду в мышцу.

Из-под кровати вдруг выполз Саврасов.

— Рискуешь жизнью дочери? — сказал он. — Очень мило с твоей стороны.

Роскошный все-таки у него был голос. Бархатный баритон, мечта профессионального соблазнителя.

Эвглена Теодоровна взвилась от неожиданности.

— Это ты рискуешь!!! — издала она вопль. — Уберись, тварь!!!

— Я тебя тоже очень люблю, моя маленькая, — Саврасов подмигнул Елене.

— А ты — брось шприцы!!! — продолжала кричать Эвглена Теодоровна.

— Брошу. Только прицелюсь получше.

— Не доводи до греха!!!

— Пустить чадо на аккорд, какой же тут грех? — выцедила Елена. — Я тебя породил, я тебя и убью. Тарас Бульба в юбке.

— Ты больна!!! Больна!!!

— Спасибо тебе, мама. За унижения. За то, что лишала меня друзей. Позволяла слуге смеяться надо мной… Как же ты меня достала!

Ярость ослепила хозяйку дома. Отринув осторожность, она рванулась вперед — к этой идиотке, к этой юной стерве, забывшей, кто здесь кто… нет, не успела! Елена, перехватив шприц, метнула его, как дротик. Попала неудачно, плашмя, но — в лицо. Эвглена Теодоровна словно на стену наткнулась. Рефлекторно закрылась руками. Пригнулась, пытаясь уклониться…

Тут-то ее и поймал Саврасов. Схватил любимую супругу за кулак с зажатым в нем шприцем и дернул к полу. Она упала на четвереньки. Елена, не теряя ни мгновения, подбежала и всадила иглу в подставленную ягодицу, — сквозь халат.

Всё. Конец безобразной сцены.

— Шпага сломана, мушкетер, — сказал Саврасов. Его била дрожь…

Нога у Эвглены отнялась моментально. Боль была такая, что терпеть невозможно; она и не терпела — кричала, елозя по линолеуму. Силилась подняться, с ужасом ощущая, как теряет вторую ногу, теряет туловище. Все тело стремительно уплывало в боль. Сознание туманилось.

Дочь аккуратно вынула из руки матери шприц.

— Что ж ты натворила… зверенок…

Стоны превращались в тихий вой. Голос угасал.

— Три-четыре минуты, и абзац, — сказала Елена с гордостью. — Проваляется в отключке часов шесть, не меньше.

— Чем ты ее? — спросил Саврасов.

— Это называется «фармакологическое связывание». Его используют в психиатрических больницах, чтобы лишней дозы психотропов не давать. Сильное миорелаксирующее действие. Ну, то есть, расслабляющее.

— Прочитала где-то?

— Нет, Борька объяснил. Под горячий шоколад с круассанами. (Елена пнула мать ногой. ) Это, оказывается, круто.

— А дитилин — что такое?

— Курареподобное вещество. Если в мышцу — тут же судорога, потом расслабление и полное обездвиживание. Человек в сознании, а двигаться не может.

— Яд?

— Ну.

— Значит, она тебя отравить хотела?

Елена не ответила. Она задумчиво разглядывала неподвижное тело под своими ногами.

54.

Гувернер находился в своей комнате: покинуть особняк ему сегодня не позволили. Когда Елена вошла, он играл на компьютере во что-то кровавое, орущее, отвратительно-яркое.

— Хочешь подняться на второй этаж? — спросила Елена.

В глазах его мелькнул страх. Маленькие искорки.

— Зачем?

— Нужна помощь.

— Какая?

— Как врача.

— А где Эва Теодоровна?

— Наверху тебя ждет.

Он поставил игру на паузу. Елена, усмехнувшись, выключила компьютер вовсе.

— Я что, не вернусь сюда? — спросил Борис Борисович, сделав вид, что пошутил.

— Ты дурак? — ответила она грубо. — Там серьезное дело, а других врачей в доме нет.

— Это по поводу Сергея?

— По поводу него тоже.

— Дала бы хоть записаться. Я почти до конца уровня дошел.

— Играть в рабочее время стыдно. Пошли, стрелок…

…Первое, что увидел гость, войдя в студию, — лежавшую на полу хозяйку дома.

Затем он увидел все остальное: Саврасова, безрукого музыканта, Сергея Лю… но главное все-таки — Саврасова.

— Ничего себе! — сказал он обалдело.

Уродец широко улыбнулся ему со своей кровати.

— А что с Эвой Теодоровной? — спросил Борис Борисович.

Елена показала шприц:

— Мама была перевозбуждена. Пришлось успокоить.

— Ничего себе… — повторил он. — Подожди… Она жива?

— Обижаешь. Живее всех живых.

— Так ты хочешь, чтобы я привел ее в чувство?

— Наоборот. Для начала помоги мне ее перетащить. Ты — за плечи, я — за ноги.

— Подожди… В каком смысле — наоборот?

— Давай, давай, не боись! — сказала Елена, наклонилась и взяла мать за лодыжки. — Раз, два, взяли.

Секунду-другую он колебался.

— Куда несем?

— Вон туда. Первая комната налево.

Он решился.

Миниатюрная Эвглена Теодоровна была вполне транспортабельна. Елена, разумеется, справилась бы и одна. Борька ей понадобился совсем, совсем для иного, однако вводить аспиранта в дело требовалось постепенно, щадя его тонкую психику.

Тело доставили в операционную, сгрузили на стол. Борис Борисович озирался. Глаза его разгорались.

— Ты уже все понял? — спросила его Елена.

— Я давно понял.

— Что?

— Твоя мать входит в структуры, которые занимаются нелегальной трансплантологией. Она поставляет товар на рынок. Я прав?

— Сообразительный, — похвалила его Елена.

Пусть думает, что хочет, улыбнулась она мысленно. Нелегальная трансплантология? Пусть. Правды все равно не узнает. Лишь бы сбежать с перепугу не захотел… или блевать не начал…

— Органы куда, на Кавказ отправляете? — показал Борис Борисович свою проницательность. — Самолетами? По моим сведениям, в Москве гораздо опаснее оперировать, засыпаться легче.

— У тебя много вопросов.

— Да, много, — сказал он с вызовом.

Елена подошла к нему вплотную, обхватила мужчину за шею и впилась губами в его пухлый чувственный рот. Поцелуй длился и длился. Когда гувернер шумно задышал через нос, Елена отпустила его.

— Да, — шепнула она ему.

— Что — да? — прошептал он в ответ.

— На твой главный вопрос — да. Я согласна стать твоей женой.

Она расстегнула ему брюки, сунула туда руку, поймала непомерно раздувшуюся плоть и засмеялась.

— Отлично, и здесь «да»! Полцарства в придачу хочешь? Мужу полагается пятьдесят процентов семейного бизнеса. Ты примерно представляешь, сколько это — пятьдесят процентов?

— Тебе еще только пятнадцать лет, — сказал он хрипло.

— Четыре месяца подождешь с формальностями? А без формальностей — хоть сейчас.

— Она даст согласие на брак? — он кивнул на Эвглену.

— Если ты мне поможешь, она на все даст согласие.

— Отпусти, а то я штаны испачкаю.

— Не отпущу. Мое.

— Зачем тебе грязный муж в грязных штанах?

— В будуаре есть душ, туалет и богатый гардероб. Я покажу. Ах, да, ты же и без меня это знаешь… скотина. Пять ночей будешь прощение вымаливать.

— Хоть всю жизнь.

— Ты меня любишь?

— Черт возьми. Конечно, да. Нет, это слишком слабое слово.

— Поклянись.

— Клянусь нашим будущим ребенком.

— Поклянись лучше своей диссертацией.

— Клянусь диссертацией…

Елена вытащила руку из его брюк, отодвинулась и сняла со стены трубку местного телефона.

— Русланчик, — сказала она, пока Борис Борисович торопливо застегивался. — Мама просила вам передать, что мы очень заняты, у нас очень срочная работа… нет, она сейчас не может оторваться, она позже с вами поговорит… да, работа долгая… просила, чтобы вы все звонки заворачивали, она потом разберется… и еще. У нас тут Борис Борисович, помогает нам. Мама подтверждает свое распоряжение насчет него. Не выпускать ни в коем случае, что бы он вам ни говорил… Да, чуть не забыла. Тут ко мне должны прийти два молодых человека, вы их не обижайте. Конечно, мама в курсе. Она вам потом сама все скажет и прикажет…

Разговор закончился.

— Вот так, Борька, — улыбнулась Елена гостю. — Руслан в курсе наших дел, мать его взяла в долю. Назад пути нет, что бы ты сейчас ни решил.

— А что решать-то?

Азарт и алчность вытеснили страх.

— На чьей ты стороне во время дворцового переворота.

— Так это дворцовый переворот?

— Как видишь.

Борис Борисович глубоко вдохнул и шумно выдохнул.

— Что надо делать? — спросил он.

Словно в холодную воду нырнул.

55.

Инструменты лежали в сухожаром шкафу — еще с ночи. Как в термостате. Елена перед сном выключила обработку, но биксы не вынула. И вот теперь ими занимался Борис Борисович: вынимал, осматривал, раскладывал… Гувернер выполнял функции ассистента; впрочем, ни на что другое он пока не годился, нервничал слишком. А Елена сегодня была главной в операционной. Впервые в карьере.

— А это обязательно? — в который раз спросил ассистент.

— Первым делом — обездвижить и деморализовать, — терпеливо повторила Елена. — Она сама так пациентов ломает. Ты же видел — там, в палате.

— Да уж видел.

— Обездвижить навсегда, сечешь фишку? Парализовать волю.

— Как-то это странно… работодательницу. А тебе она вообще — родная мать…

Он посмотрел на Эвглену Теодоровну, распластанную на операционном столе, и сразу отвел взгляд.

— Мать? — изумилась Елена. — ЭТО?! Протри глаза! А фотки, думаешь, кто твоей жене послал? Работодательницу ему жалко!

— Да не жалко мне. Просто…

— Что, потряхивает?

— Есть немного, — признался он. — Руки как будто чужие.

— Ничего, обвыкнешь…

* * *

…Лампы давно разогрелись, халаты и стерильные перчатки были надеты.

На икру наложен жгут — чтобы избежать кровотечения. Операционное поле, то есть кожа на лодыжке, стерилизовано (спиртом, затем йодом и снова спиртом, чтобы снять йод). Конечность обложена стерильными простынями.

Время пилить…

Пациентка очнулась, как только Елена сделала разрез, — пришла в сознание намного раньше положенного ей срока. Застонала, шевельнулась.

— Ремни потуже, — скомандовала юная хирургиня. — Зажим, быстро. И колени держи.

Ампутировали стопу. Раздевать Эвглену Теодоровну по этому поводу не стали, только оголили ноги.

— Я же предупреждал, фармакологическое связывание — это не наркоз, — сказал Борис Борисович нервно. — Надо закись азота давать. Для начала.

— Я сказала — зафиксируй ее!

— Я в перчатках!

— Переоденешь!

— Ох, как же это все неправильно, непрофессионально, грязно…

— Цыц! Критик хренов. Еще зажим!

Женщина на столе попыталась открыть глаза. Веки не слушались, взгляд был мутен.

— Не надо… закись азота… — отчетливо прошептала она.

— З-зараза, — произнесла Елена. — Сосуды сочатся… — Затем громко: — Мама, как ты себя чувствуешь?

— Тошнит… Не надо наркоз. Делай местную анестезию.

— А выдержишь?

Эвглена Теодоровна не ответила. Грудь ее размеренно поднималась и опускалась, глаза были закрыты.

— Опять заснула, что ли? — удивилась Елена. — Ладно, местную, так местную…

Спешно обкололи ногу новокаином. Потом молча ждали. Борис Борисович заменил перчатки; руки его тряслись. Елене показалось, мало дали новокаина, — еще добавили. Потом она осторожно потянула кожу в месте будущего распила…

— Больше, больше оттягивай… — прошептала мать, не открывая глаз. — Четыре-пять сантиметров… минимум… Кожа на культе должна остаться лишней…

— Знаю.

— У нее чувствительность и так была потеряна, — сказал Борис Борисович срывающимся голосом. — Плюс новокаин. Думаю, все в порядке.

Он был сильно возбужден.

Елена зажала сосуды, вытянула и отсекла сухожилия, то же проделала с нервами. Завернула вверх мышцы — как рукав. Теперь — пилить кость. Кортикальный слой плотный, но внутри полость, там легче …

Елена счастливо улыбалась.

Когда она сняла надкостницу и опустила мышцы, Эвглена Теодоровна опять напомнила о себе:

— Не забудь… сосуды перевязать…

— Не забуду.

— А зашивай кетгутом… не жалей…

— Для матери ничего не жалко.

Операция близилась к завершению: в полость раны вводились антибиотики, зашивались мышцы и кожа.

— И трубочку поставь…

— Да что ж ты все подсказываешь?! — восстала Елена. — Не подсказывай! А то я сама не знаю, что делать!

Она оставила в ране резиновую трубочку, выведя конец наружу — чтоб избежать скопления жидкости и нагноения.

— Ну, вот и все, — буднично сообщила она.

Содрала перчатки. Аккуратно уложила отсеченную ступню в контейнер. Кивнула Борису Борисовичу:

— Накладывай повязку.

Затем отошла к окну и застыла, изучая взглядом бульвар… Ассистент некоторое время смотрел на нее — с восхищением и ужасом.

Она вытащила из-под халата мобильник и вызвала чей-то номер.

— Вадим? — сказала она в трубку. — Ну что, можете приезжать. Да, оба. Были, были затруднения, но… Устранены. Хирургическим путем, — она засмеялась. — Так что у нас день открытых дверей. Я тебя тоже…

— Кому звонила? — поинтересовался Борис Борисович, возясь с бинтами.

— Одному посреднику, которого эта медуза сдуру отшила. Скоро познакомлю.

— Елена… — позвала мать.

— Ау.

— Как же так… Елена? Как это все случилось?

— Меня зовут Эвглена, — отозвалась дочь. — Эв-гле-на.

56.

— Что это за человек — там, в палате? — спросил Борис Борисович.

— Который?

— Ну, такой… со слегка отталкивающей внешностью.

— Муж матери, — сказала Елена. — Мой отчим. Хороший, кстати, мужик.

— А чего он такой… неполный? Если хотели обездвижить, достаточно ногу. Ну, еще кисти.

— Мужик немножко сдвинутый, в смысле, психически. Сам себе портит конечности, их приходится ампутировать. Болезнь даже такая есть…

— Аутоапотменофилия, — кивнул Борис Борисович. — Навязчивое желание перенести ампутацию.

— Вот-вот…

Кажется, поверил. Гувернер теперь во что угодно готов был поверить: критика съехала до нуля.

Но можно ли верить ему, подумала Елена. Прагматик-то он прагматик, все сделает ради денег (ради денег моей матери) либо от страха. Либо от того и от другого в сумме. Но… Кто-то же убил мента и тетю Тому, кто-то превратил китайца в растение? Борьку надо проверить.

И проверим! Не зря же я затащила его сюда…

Сидели на материной кровати — в будуаре, ясное дело. В том самом месте, где обычно заканчивается любовь и начинается бизнес. Елена сказала после операции, что ей срочно необходимо расслабиться, а Борька намека не понял, все допытывался, когда же они возьмутся за следующего пациента. Ему было все равно, кого потрошить, хоть Сергея, хоть музыканта, лишь бы скорей, лишь бы по-настоящему, — в глазах огонь, в руках зуд, — вошел во вкус, интеллигент! Елена заявила, что смертельно устала, однако Борька снова ничего не понял, принялся выспрашивать про эту штуку с крышкой, в которую она положила отрезанный от матери кусок, и даже задал совершенно неуместный вопрос: зачем сохранять человеческие фрагменты, непригодные для целей трансплантологии, — и тогда она закрыла его рот поцелуем…

Елена уронила партнера на подушки и села на него сверху.

— Да что мы о всякой херне? — крикнула она. — Требую релакс!

— Психичка! — сказал он, притягивая ее к себе. — Будет тебе релакс, будет тебе стимуляция эндогенных[16] психотропов…

Она дала ему время разгореться и воспылать. Позволила его рукам лазить, где вздумается. Но едва лишь он попытался снять с нее футболку — вырвалась, спрыгнула на пол и полезла в туалетный столик.

— Ты чего?

— Эндогенных мало, — пояснила она, вытаскивая ящички. — Требую чего-нибудь экзогенного.[17]

— Выпивку ищешь?

— Нет, не выпивку.

— А что?

— А вот это, — показала она ампулу. — Чтобы закрепить наш союз.

Кетамин.

Борис Борисович рывком сел.

— С ума сошла? Я колоться не буду!

— Кто тебя заставляет колоться? Не надо колоться. Мама один фокус знает… — Елена достала закопченную ложку и зажигалку, — …мне однажды показала. — Надломила ампулу и заполнила ложку раствором. — Смотри…

Щелкнула зажигалкой, поднесла огонек. Жидкость быстро запузырилась.

— Сейчас все лишнее выпарится. Получим чистейшую, кристальнейшую, безупречнейшую диссоциацию сознания. Знаешь, что такое диссоциация сознания?

— Да побольше тебя. Реальные картинки смешиваются с глюками.

— В данном случае только с приятными. И никакого похмелья.

— Насчет похмелья — спорно. Я только не понимаю, зачем нам это…

— Хочу! — капризно сказала Елена. Она выключила зажигалку. На дне ложки остался белый порошок. — Подождем, пусть остынет, — она положила наркотик перед зеркалом…

И вдруг принялась раздеваться.

Отвлеклась на пару секунд, чтобы расстегнуть Борису Борисовичу брюки и рвануть на нем рубашку. Посыпались пуговицы.

— Давай, давай. Трахнемся с кайфом, вот зачем. Не боись, я пробовала.

— Пробовала? — спросил гувернер потрясенно. — Ты, девочка, даешь…

Разделись быстро. Оба. Он стоял — слегка поплывший, плохо соображающий, что делать дальше. Елена сорвала с постели одеяло:

— Ну ты, каменный! Согрей барышне ложе.

Он неловко полез на кровать. Она взяла ложку с кетамином.

— Остыла кашка? Остыла… Эй, смотри, как надо. — Макнула палец в порошок и промазала себе нос. — Вот ты и нашел свою сказочную принцессу, богатырь. Не отставай, а то улечу одна, без тебя. На!

Он медлил.

— Да бери же!

Он отвел ее руку.

Тогда Елена залезла следом на кровать, встала перед гувернером на колени (соски — точнехонько в его побледневшее лицо), сунула ему под нос ложку и нехорошо спросила:

— Проблема? Трабл?

— Ноу трабл, — попытался он улыбнуться. — Просто…

Она вдруг чихнула, успев отвернуться.

— Просто, ты трус и ханжа. Это первое. Второе — ты мне не доверяешь.

Она осторожно вернула ложку с порошком на туалетный столик, упала на спину, заложив руки за голову, и закончила мысль:

— А если не доверяешь, пошел отсюда на хер. Не ломай кайф, мудила нудный. Нудила мутный…

Молчаливая борьба между страхом и алчностью опять исказила лицо мужчины. Впрочем, длилось это лишь миг.

— Хорошо, — решился он. — Отравимся вместе.

Храбрился, чудак.

— Сиди, я все сделаю, — произнесла Елена с нежностью.

Она самолично обработала его ноздри порошком — чтоб наверняка и без сюрпризов.

Результата ждали, взявшись за руки. Спустя несколько минут Борис Борисович внезапно замер — с опущенными веками. Тут же раскрыл — нет, распахнул глаза и с изумлением оповестил окружающий его мир:

— Я не понимаю! А где прямые углы?

Зрачки в его глазах играли, выплясывая бешеный танец.

— Фантастика! — прошептал он. — Радуга — во всю глубину!

Это был «приход»…

* * *

Елена села по-турецки, поджав ноги, и натянула на плечи одеяло.

Устала. Так мало сделано, столько еще предстоит, а уже устала… Кусок дерьма, уткнувшийся ей в живот, восторженно изрек:

— Влагалище — это мировой океан! И наоборот! Ух, ты! Если падать, то в бесконечность! Марианская впадина…

— Я держу тебя, — отозвалась Елена и зевнула.

— Спасибо, леди. Солнечные блики играют на «барашках» волн. Какие очаровательные бирюзовые кудряшки! Я так и знал, что ты красишься. Надо быстрее. Осторожно, Ленка, двери комкаются. Придержи створки.

— Мои двери открыты только для тебя.

— Ух, ты! Урология — моя слабость. Тайная любовь. Урология — это катетеризация всей страны! Ленин сказал!

Она оторвала от себя Бориса Борисыча и уложила его, не обращая ровно никакого внимания на стоящий колом член. Наступало то, ради чего вся эта интрига с кетамином была затеяна.

Допрос под «дурью».

Проверочка…

Кетамин развязывает языки, вызывает неконтролируемое словоизвержение. И если направить речевое возбуждение в нужную сторону, встроившись в чужие глюки, можно узнать все, что человек скрывает. Впрочем, если ты сам в этот момент под действием наркотика, то ничего из речей своего партнера не запомнишь. Вот почему Елена организовала подлый обман. Вовсе не выпаренным кетамином она намазала себе ноздри, а простой содой, которую заблаговременно насыпала в пудреницу возле зеркала. Макнула в ложку средний палец, а в нос сунула указательный. Древняя детская «наколка». Борис Борисыч, к счастью, попался.

— Полетели, — сказала она.

— Куда? — с готовностью дернулся он.

Она взяла его руку в свою.

— Держись за меня.

— Летим синхронно?

— Само собой… Москву видишь?

— Где? Подожди… О! Какая палитра, какие мазки.

— Давай на улицу Амундсена.

— А где это?

— Что, никогда не был?

— Там наши враги? Мой меч к твоим услугам, — гувернер взялся свободною рукою за член. — Смотри, я прокалываю галактику… планета за планетой… ты сними доспехи, это, право, лишнее…

Он принялся ожесточенно онанировать. Елена, скривившись, прикрыла его куском простыни.

— Пространство искажается, Борька. Летим к тебе домой. Надо срочно забрать то, что ты прячешь.

Он ахнул.

— Опять искажается?

— Комкается.

— Я прячу их не дома, я закопал это в горшок с пальмой.

— Пальма, которая в гостиной?

— Там.

— Тогда летим в гостиную.

— Сквозь стены?

— Прорубайся мечом.

— Ура!

— Если окропить землю в кадке твоим семенем, тайник даст побеги.

— Даст побеги? — мужчина вдруг поежился. Даже прекратил на некоторое время двигать под одеялом рукой. — Нельзя! Виктор Антоныч запретил мне делать новые копии ключей.

«Виктор Антоныч»? Елена напряглась.

— А мы ему не скажем. Как он узнает?

— А как он узнал про дачу под Саратовом?! — Борис Борисович сильно разволновался. — А про ваш милый особнячок?! Про подвал, где вы держите ваше чудовище…

— Чего-чего? — Елена остолбенела.

Вот это было круто. Ох, как круто!

Времени оставалось немного, минут пять-восемь. Пора было браться за дело всерьез.

— Борька, ты вырастаешь. Ты колоссален, как Гулливер в стране лилипутов. Ты раздавишь любое чудовище, — сказала Елена, чтобы человек успокоился; и тот успокоился. — Твоя башня выше Останкинской, но мой океан поглощает ее, — она уселась на него верхом, поглаживая тряпичный холм перед собой. — Мы с тобой — одно целое, у нас одна голова и один мозг. Мы закрываем солнце, и наступает ночь. В доме все спят…

…Когда, уже на исходе дозы, Борис Борисович бурно кончил под простыней, картина его предательства в целом была ясна.

57.

Едва Елена оделась, позвонил Виктор Антонович Неживой.

Как по заказу. Елена даже вздрогнула, услышав в своей мобиле его голос.

— У тебя с кишечником все в порядке? — энергично спросил он.

— А что?

— При пониженной кислотности бывают запоры, особенно у девочек. У тебя ведь пониженная кислотность?

— Запоры бывают и при пониженной, и при повышенной кислотности, — ровным голосом ответила Елена. — И у мальчиков тоже.

— Ну да, ну да. Я же не врач, это вы там врачи… А понос тебя пока не беспокоит?

— Почему «пока»?

— Ураганный стресс часто сопровождается непроизвольной дефекацией. Называется «медвежья болезнь».

— А-а, понятно. Подождите, трусики проверю… Нет, чистые.

Неживой деланно засмеялся. Елена добавила:

— Понос еще бывает словесный. У людей, которым нечего сказать.

Теперь он засмеялся по-настоящему:

— О, хорошая шутка! Но я ведь тоже хорошо пошутил, правда?

— Правда.

— Нет, правда — правда?

— Обалдено пошутили.

— Тут новый заказ наклюнулся, а твоя мать не берет трубку, — сказал Неживой без перехода.

— Мама сейчас не может говорить.

— Ну ты же взрослая, сама справишься.

— С чем?

— Да хотя бы с этим разговором. Новый заказ — это огромный объем, таких объемов, девочки, у вас еще не было. А также новый посредник. И все это крайне срочно, потому что спецрейс вот-вот улетит в Великобританию.

— Вы посылаете «игрушки» самолетом?

— Разумеется. С дипломатической почтой.

Елена помолчала.

— Давайте не по телефону, — предложила она.

Он изумился:

— Что, кто-то прослушивает? Так это я сам и слушаю. Мобильные телефоны — лучшие друзья контрразведки. А капитализм, к вашему сведению, это контрразведка плюс мобилизация всей страны. Мобилизация — значит покупка населением мобильных телефонов. Ленин сказал!

Елена сглотнула и непроизвольно посмотрела на слабо шевелящегося гувернера. Ленин, блин, ему сказал… Совпадение? Случайно ли Неживой позвонил ИМЕННО СЕЙЧАС?!

На эту тему не хотелось думать, особенно после того, что выдал под кайфом Борис Борисович. Особенно если вспомнить, какой рыбак наживил пухлого аспиранта на свой крючок.

— Кстати, я хороший человек? — вдруг спросил собеседник — с живейшим интересом.

Ну и вопрос!

Может ли Неживой спрашивать с живейшим интересом? Еще как может! И попробуй ему не ответь…

— Так я хороший человек? — повторил он нетерпеливо.

— Хороший, — выдавила Елена.

— Ответ правильный… Мой посредник явится за первой порцией заказов сегодня, ближе к вечеру. Предварительно позвонит, скажет, от меня. Значит, ты сейчас берешь бумажку и ручку — или включаешь в телефоне диктофон, как угодно, — и записываешь… Не молчи. Готова?

— Готова.

— Список заказов такой…

* * *

Что же ему от нас надо, думала Елена, притиснув сжатые кулаки к разгоряченному лицу. Что за гадская интрига?

Вообще, сколько всего навалилось — разом и скопом… Мать спятила, это определенно. Повар со своими «жучками» — то ли компромат копил, то ли готовил товар на продажу. Борис Борисович исправно «стучал» Неживому …

Да, да и да! Теми гнусностями, которые натворил в последние дни «гувернер», управлял ни кто иной, как Виктор Антонович, полковник чего-то там секретного-специального. Подробности Елена не смогла вытащить из одурманенного мозга, но главное поняла: ее домашний учитель плясал на ниточках этого жуткого мужика. Скорее всего, не по своей воле, но разве от этого легче? Борис Борисович оказался марионеткой. Куклой с холеными ногтями. Жадным трусом… Причем, он ведь не только «стучал» Неживому, все не так примитивно! Умудрился изготовить копии ключей от Нулевого этажа, и когда темный полковник дал ему отмашку — воспользовался этими ключами. Пробрался ночью к подвалу и выпустил на волю то поганое животное, которое длит там свои дни. Выпустил — потом впустил обратно и запер дверь, как было. Один раз, второй… Ни мать, ни Елена и помыслить не могли, что такое возможно…

«Монстр из подвала», как выразился Борис Борисович. Название для культового ужастика.

Теперь ясно, кто шалил в доме по ночам. Хорошо хоть обошлось всего двумя трупами… вернее, тремя, если приплюсовать Сергея Лю; а его мы с удовольствием приплюсуем.

Где же Вадим?

Блин!.. Возбуждение от блистательной победы куда-то подевалось. Накатившее отчаяние оказалось совсем не тем призом, на который Елена вправе была рассчитывать…

* * *

Пришел Вадим Балакирев.

Он пришел со своим компаньоном, со Стрептоцидом. Кликуха такая. Елена этого парня раньше не видела, зато много о нем слышала. Впрочем, сначала гостей тормознули на входе: Руслан позвонил, доложил об их прибытии, и тогда Елена, очнувшись от тяжелых дум, поспешила к матери в палату. Мать еще не до конца отошла от шока, но связно мыслить и разговаривать могла.

— Ты понимаешь, что я запросто отрежу тебе руки? — осведомилась дочь. — Хоть сейчас.

Мать понимала.

— Но ты этого не хочешь?

Мать не хотела.

— Тогда постарайся обойтись без лишних слов, когда будешь говорить с Русланом. Там ко мне пришли двое. Скажи, чтобы пропустил обоих, и что ты посылаешь меня их встретить. Скажи, что они студенты-медики, и ты берешь их в ученики взамен Сергея. Если Руслан посмеет удивиться, напомни ему, что его место возле параши, и решения в этой хате принимает не он. А если ты все-таки вздумаешь меня сдать…

Дочь показала ампутационный нож и только потом дала телефонную трубку. Мать всхлипнула:

— Как я могу тебя сдать… ты дороже для меня всего на свете…дурочка…

Разговор получился скоротечным и, в общем, бестолковым. Так, репетиция. Настоящий, обстоятельный, серьезный разговор ждал, разумеется, впереди. Главное — мать сделала все, что от нее требовалось…

Еще вчера Елена выяснила, что холуи-менеджеры не знают Балакирева в лицо, — даже тупоголовый Илья, который был послан в школу, чтобы напакостить Вадиму. Так что с этой стороны сюрпризы не угрожали. Елена быстро сбежала вниз и провела парней сквозь прихожую — на том операция благополучно завершилась.

Наконец она была не одна!

Гости с любопытством озирали внутреннее убранство особняка…

Хваленый Стрептоцид, которого Елена наметила себе в ассистенты, произвел на нее благоприятное впечатление. Худенький, компактный, приглаженный. Свободный в движениях — приверженец этакой богемной расхлябанности. В тонких очечках. Длинные угольно-черные волосы зачесаны назад и перехвачены кожаным ремешком. Одет также во все черное, под цвет волос. Улыбчивый до кретинизма; даже когда говорил — улыбался, демонстрируя необычайно большие боковые зубы, больше похожие на клыки. Добрый вампирчик. Полная противоположность брутальному Вадиму… Стрептоцид и вправду был студентом медиком — учился на четвертом курсе в том же самом Первом медицинском, где аспирантствовал Борис Борисович, — причем, был отличником.

— А вы не торопились, — заметила Елена сварливо.

— Москва, — пожал плечами Балакирев.

— Моя госпожа напрасно гневается, — подал голос вампирчик. — Мы рождены в несуществующем городе, созданном больными фантазиями спятивших славян. Перемещение по нему на автомобиле столь же нелогично, как тифозный бред.

— А, так вы на тачке?

— Я бы сказал, на карете.

— Кстати, я рождена в Санкт-Петербурге.

— И Петербурга, увы, нет! Не вводите меня в заблуждение. Это миф. Я как-то пытался туда приехать — нет его!

— Сел в отцепленный вагон? — улыбнулась Елена, изобразив жестом укол в вену.

— Лег. Было темно, и я заснул. Проснулся уже в Москве. И понял, что я родился.

— Заново?

— Нет, это когда я в первый раз родился…

Наш кадр, подумала Елена. «Моя госпожа…» Если он и скальпелем орудует, как языком…

— Хватит трепаться, отличник, — сказал Балакирев.

Так и познакомились.

…В гостиной ненадолго задержались: Елена решила проверить кадку с пальмой. Выкопала из земли грязный полиэтиленовый сверток, внутри которого и вправду обнаружился комплект ключей, — от Нулевого этажа, от Второго, от черного хода. Даже от сейфа матери! Таким образом, предательство Борис Борисыча получило вещественное подтверждение… змеюка высокоученая! Как же вовремя новая хозяйка дома раскусила эту тварь!

Поднявшись в палату, Елена и Вадим долго целовались. Взасос. Специально — на глазах у матери.

— Какая дура… — шептала Эвглена Теодоровна. Слезы ползли по ее щекам.

Стрептоцид, тем временем, бродил по этажу, с восторгом осматриваясь и разговаривая сам с собой. (В частности, заглянув в операционную, отчетливо молвил: «А что, хороша живодерня…»)

Из раскрытой двери будуара неслись жалобные вопли пленника. Оно и понятно: очнуться в таком виде и в таком положении — непросто. Да плюс еще отходняк после «дури». Мерзавец был надежно, тщательно зафиксирован (прямо в постели): во-первых, спинками кровати, сброшенными со стопоров, во-вторых, боковыми ремнями, вытянутыми из-под днища.

Дав матери вволю напиться из горькой чаши поражения, дочь привела гостей в спальню.

— Голый, — констатировал Балакирев и с подозрением посмотрел на Елену. — Я не врубаюсь, солнышко. Вы с ним, что…

— Мы с ним ничего. Не тупи.

— Что вы задумали? — всхлипнул Борис Борисович, таращаясь на всех троих сразу.

— Просто поговорить, — Елена присела на край кровати.

— Зачем ты меня отравила?

— А по-другому ты разве сказал бы правду? Про то, что ты агент уважаемого Виктора Антоновича, что у тебя были ключи от подвала, и что ты, мон шер, жуткая мразь. «Стучать» дяде — это у тебя приработок такой? Мать тебе мало платила?

— Да какой приработок?! Он откуда-то про Саратов пронюхал… ну и…

— Что — про Саратов?

— Это еще до того, как я в Москву… ну, смысле…

— Сбежал.

— Зачем? Перебрался.

— И что там у тебя случилось?

Борис Борисович не ответил.

— Тиопентал натрия? — предложил Стрептоцид, потирая руки.

— Не надо, так скажет.

— Что вы собираетесь со мной сделать… ну, это… потом? — спросил гувернер слабым голосом. — Лишите меня жизни, да?

Елена засмеялась:

— Какой пафос!

— Пустите на органы? — Борис Борисович заплакал.

— Опа! — сказал Стрептоцид. — Это называется, привет всем параноикам! Люблю я вас, убогих, вы помогаете жить нормальным. Глядя на вас, становишься как-то спокойнее, веселее, добрее к людям.

Гувернер посмотрел на него, часто моргая:

— Ваше лицо мне знакомо, молодой человек… Где-то я вас видел… — и вдруг стал рваться из зажимов. — Домой! Хочу домой!

Балакирев заботливо подтянул ремни. Стрептоцид укоризненно покачал головой:

— Береги энергию, мужик. Или отдай мне на хранение. Я буду прокручивать ее через соответствующие структуры и получать дивиденды…

— А-а-а!

— Борька, перестань! — рявкнула Елена — так, что все на миг застыли. Заткнулся и пленник — Ты врач? Врач. Нам позарез нужен врач. К тому же ты влип по уши, когда мы с тобой резали мою медузу. Ты запачкался, Борька, так, что не отмоешься. Welcome to the gang.[18] Глупо тебя — на органы, еще пригодишься. Торжественно обещаю сохранить тебе жизнь, если откроешь свои секреты. Честное скаутское. Полежи спокойно и подумай.

Аспирант размышлял недолго. Он поверил, потому что страстно хотел верить.

— Да какие там у меня секреты…

— Секреты на бочку! — обрадовался Стрептоцид.

— Я, кажется, вспомнил, — сказал Борис Борисович. — Вы — наш студент. Не ваша ли фотография на «пятачке» висит, как одного из лауреатов президентской стипендии?

— Не отвлекайтесь, — сказал Стрептоцид строго. — Назовите свою фамилию, имя и отчество.

— Бородин Борис Борисович.

— Бородин… — повторил Стрептоцид. — Бородин, Балакирев… — Посмотрел на Вадима и коротко гоготнул. — Музыка сфер… Ноты судьбы…

— Что с тобой, чумной?

— Наверное, слишком часто ходил в консерваторию, — подсказала Елена. — Мужики, хватит хохмить, тут человеку не до юмора. Итак, Бородин Борис Борисович… Чем тебя взял Неживой?

— Это случилось, когда я еще был в фельдшерском училище… молодой был, не умел сказать «нет»… в общем, делал аборт одной девчонке. Мой бывший одноклассник ее обрюхатил, она ко мне за помощью прибежала. Девчонка вроде тебя, пятнадцать лет… было… кто ж знал, что у нее нарушение свертываемости крови? Умерла от кровопотери, так быстро, что я сообразить ничего не успел. Прямо там, у нее на даче…

— Короче, ты в Москву от уголовного розыска сбежал.

— Да не бежал я! Училище успел закончить… Она никому не сказала, что ко мне обратилась, даже своему парню. Его, кстати, через месяц машина сбила. Насмерть. У девчонки папаша — известная в городе фигура… печально известная. А Виктор Антонович меня с улыбочкой спрашивает: как ты думаешь, существует ли для безутешного отца срок давности за такое преступление? И если отец погибшей узнает, кто автор неудачного аборта, какая смерть ждет этого эскулапа — быстрая, как твоего дружка, или они что-то поизящнее придумают? Вот такие вилы. С одной стороны — вы с Эвой Теодоровной, с другой — саратовский бандюк.

— Давно ты «стучишь» Неживому?

— Давно.

— Еще до нас?

— Почему? До вас меня никто не трогал. Не пошел бы я к вам, ничего бы не было.

— Ну и когда он тебя вербанул?

— Да только первый месяц я работал спокойно. Потом Виктор Антонович остановил меня возле квартиры, которую вы мне отдали в пользование…

— Откуда взялись копии ключей?

— Удалось снять слепки. Сначала от будуара и от вот этого вот сейфа. (Борис Борисович показал взглядом на дверцу в стене. ) В один из тех моментов, когда… ну, ты понимаешь… когда Эва Теодоровна несколько размякает. Во всяком случае, в уборную она с собой ключи не брала… (он кивнул в сторону туалета )… а уже потом я сюда проник без приглашения, открыл сейф и снял остальные копии ключей.

— Где ты научился это делать?

— Виктор Антоныч дал мне воск, или как там эта штука называется. Непосредственно копии изготавливал уже он сам.

— Понятно. А зачем было выпускать этого… из подвала?

— Неживой приказал.

— Ты хоть знаешь, КОГО выпускал?

— Он сказал, там преступник, скрывающийся от правосудия.

Елена долго, долго смеялась, не могла остановиться. Даже новые соратники смотрели на нее с удивлением. Потом она спросила:

— Как же ты не побоялся, что тебя первого прирежут?

— Неживой посоветовал сказать ему «Приятного аппетита».

— Это могло не сработать.

— А еще просил передать, дословно, поклон со всем решпектом от Витюши.

— Заветное слово джунглей, — улыбнулся Стрептоцид.

— Значит, три раза ты выпускал его на прогулку, — подытожила Елена. — По приказу Витюши.

— Почему три? — испугался Борис Борисович. — Два.

— Как это — два?! Мент — раз, тетя Тома — два, Сергей — три.

— Только два раза, Елена! С разницей в сутки. Сначала — в ночь с субботы на воскресенье, потом — нынешней ночью. Чем хочешь клянусь!

— Кто-то уже клялся в любви, положив руку на диссертацию, — проворчала Елена.

— Ну, я не знаю… Зачем мне врать?

— Вроде незачем. Кухонные ножи кто с кухни крал, ты?

— Я.

— А зачем один нож спрятал? И где?

— Не прятал я никаких ножей!

— Боря! — укоризненно сказала Елена. — После первой ночи один нож пропал. Если не ты его спрятал, то кто?

— Не знаю! — истерично выкрикнул Борис Борисович. — Я тебе все рассказал! Когда ты меня развяжешь?

Елена по-прежнему сидела на кровати, задумчиво похлопывая рукой по матрасу. Потом вдруг встала.

— Я давно хотела тебе кое-что сказать, Борька, да все к слову не приходилось. Если не сейчас, то уже никогда не скажу.

— Да? — напряженно спросил Борис Борисович.

— Прежде чем клясться в любви, хорошенько выучи текст.

— Не понял…

— Могу на французском. Avant de dire tes serments amourex, il faut mieux apprendre le texte . Опять не понял? Тогда на английском: Before making a declaration of love, learn the script properly .[19]

Борис Борисович непроизвольно поморщился:

— Лучше так: Before swearing in love, learn the script properly .

— А мне нравится первый вариант, — бросила Елена, выходя из будуара.

Вернулась она со шприцем.

— Что это? — аспирант опять задергался, изо всех сил пытаясь вырваться.

— Сомбревинчик.

— Ты же обещала! Ты обещала, дрянь!

— Я тебя обманула. Ты меня вон сколько раз за год обманывал, а я тебя — всего один раз…

Пока Балакирев держал его руку, она вкатила наркоз в вену.

— Теперь в потрошильню? — спросил Балакирев.

Обмякшее тело освободили и погрузили на каталку.

— Добро пожаловать в новую пищевую цепочку, — сказал посерьезневший Стрептоцид.

* * *

…Дворцовый переворот завершился, подумал Саврасов, спешно срывая гарнитуру и рассовывая подслушивающую аппаратуру по карманам.

58.

Пока эта компания нелюдей режет и пилит чужую плоть, превращая людей в человечину, я решаю наконец пообщаться со своей супругой.

Она давно уже очухалась; но в себе ли она? Непросто удержать разум на таких виражах судьбы — кому как не мне это знать. Она лежит неподвижно. Под тремя капельницами сразу: противошоковая терапия в полный рост (заботливая дочь подстраховалась). Свободная рука пристегнута к кровати, как и положено новеньким. Со мной разговаривать не пытается, хоть наши койки и соседствуют. Смотрит в потолок…

Я смотрю на нее. И одна-единственная мысль скачет в моей раскаленной голове, как мячик в тесной комнате: дождался! ДОЖДАЛСЯ!!!

— Все еще тошнит? — спрашиваю ее.

— Не тошнит, — отвечает Эвглена. — Просто тошно.

Монотонный, заторможенный голос.

— Тошнит, тошно… Эвочка, мой глаз оттенки дерьма не различает.

— Надо было тебе первым делом язык отрезать, а уже потом все остальное.

— Язык? Это почему?

— Отстань.

— Как тете Томе?

— Тамара сама себе отрезала язык.

— Зачем?

— Чтобы я ей поверила. И я ей тогда поверила.

— О, какие у вас тут страсти были. А мой-то тебе зачем?

— Я знаю, это ты настроил Ленку против меня. Свернул девчонке мозги. Потом натравил меня на ее парня… Боже, только сейчас догадалась… только сейчас…

— Жаль.

— Жаль? Чего?

— Что ты догадалась. Я мечтал, как рассказываю тебе об этом. Как ты вдруг понимаешь, что запеленатая тобой добыча тебя укусила, и этот укус смертелен, что никакая ты больше не паучиха, а такая же муха, как все мы тут, и никто тебя не хватится, и жизнь закончена, хоть страх и гонит мысли по извилинам, а сердце — кровь по жилам…

— Хватит, Саврасов, — сказала Купчиха, повернула голову и посмотрела на меня. — Убей меня, Саврасов.

— К…как?

— Как хочешь. На твое усмотрение.

Вот это поворот! Вот уж вираж, так вираж!

Убить ее?

Сползаю с кровати. Встаю перед Эвгленой. Наши головы — почти на одном уровне. Убить ее… Почему нет?

— Ты серьезно?

— Это твой час. Закончи свое торжество красиво, ты же художник.

— Я кузнец.

— Вот именно.

— Я не убийца, в отличие от тебя.

— Дай мне руку, Саврасов… (Я выполняю ее просьбу. ) Страшная ручища. Как я любила ее… все эти месяцы…

— Все эти месяцы ты меня медленно укорачивала. Твое чувство прекрасного дорого мне стоило.

— Эту великолепную руку я бы ни за что не тронула. (Она кладет мою пятерню себе на шею. ) Знаешь, я ведь решила остановиться и больше не менять мужей. Ты был в безопасности, ты меня полностью устраивал. Жаль, не нашла времени сказать тебе это… Ну же. Сожми пальцы.

Шея ее тонка, горяча и подвижна. В артерии отчаянно бьется пульс. Сжать пальцы — как просто… Или лучше подушкой? Чтобы никаких следов. Елена подумает — последствия шока. Психогенная асфиксия, судороги гортани…

— А видеокамера? — напоминаю. — Ведется запись.

— Система испорчена. После случая с Сергеем я психанула, стукнула по пульту.

— Да, горяча ты, матушка… Что ж, признаюсь и я тебе. Ты права с Еленой, она была моим единственным шансом. Она — ваше слабое место, девочки. Дети и невротики всегда сравнивают себя с кем-то, пусть даже не отдают себе в этом отчет. Она, естественно, всю жизнь сравнивала себя с тобой. Посеять в ней сомнения оказалось так просто, что даже неинтересно рассказывать.

— Как ты завоевал мою дикарку?

— «Елена Прекрасная, я восхищаюсь твоими нежными и в то же время очень умелыми руками»… в таком ключе. Сироп. Твоя дочь падка на лесть, как и все вы, бабы.

— Это да.

— Оставалось мне только закрепить негатив позитивом и навесить на тебя побольше обидных ярлыков… Короче, я не о том хотел сказать. Ты, Эвочка, создала в доме идеальную атмосферу унижения и постоянно подпитывала ее. Так что без твоей помощи я бы не справился. Спасибо тебе за это — как матери и как боссу.

— Много говоришь, Саврасов, — шепчет Эвглена. — Где твоя ненависть?

И правда, что со мной? Чего я жду? Завершить месть — секундное дело. Если уж справедливость — то по полной…

— Ну же! Ну!

Отчего я убираю руку с ее шеи?

Не могу.

Эвглена беззвучно плачет. Я прижимаюсь лицом к ее обнаженному плечу, я слепо ласкаю ее грудь.

Не могу! Я до сих пор люблю эту женщину.

Адский выползень, утащивший меня в бездну, — как же я тебя ненавидел, пока ты была всесильна! Теперь, когда ты стала беспомощной и жалкой, я все тебе простил.

Ненависть — это форма любви.

И вдруг оказывается, что мои глаза тоже влажны…

59.

Стрептоцид вытащил биксу из сухожарого шкафа и сказал озабоченно:

— Пробник цел. Будем заново стерилизовать или как?

— Зачем заново? — удивилась Елена.

— Инфекцию занесем.

Пробник в биксе — это пузырек с порошком серы. Если сера во время термообработки не расплавилась, значит, инструменты не стерильны и не готовы, значит, есть опасность внести в рану бактерии… Елена развеселилась.

— У нас «аккорд», коллега! Тебе Вадька рассказывал, что такое «аккорд»?

— Вадька рассказывал, — буркнул Балакирев.

— Трупу инфекция не страшна, — сказала Елена. — Ты, главное, успокойся. По первому разу непривычно, я понимаю.

— А чего непривычно? — браво расправил плечи Стрептоцид. — Нормальное потрошилово.

— Маньяк-самоучка, — пошутил Балакирев.

— Почему самоучка? Па-апрашу! Лауреат президентской стипендии!

— Трепачи, — с удовольствием констатировала Елена.

Впервые в операционной была отвязная, раскованная атмосфера. Тело Бориса Борисовича лежало на столе под лампой, полностью готовое к употреблению.

— Поехали, — сказала Елена.

Дружно сменили перчатки.

И закрутился маховик, изящно поименованный одним из участников процесса, как «потрошилово»…

* * *

…Руки членили на специальном столике, отставленном вбок от основного операционного стола.

Елена и Стрептоцид работали поочередно, давая друг другу отдых. Лишь Балакирев вкалывал без замен: раз за разом подносил контейнеры, в которые сам же и закладывал готовые фрагменты.

Контейнеры хранились в кладовке. Их пока еще хватало, мать была запаслива, однако Елена озабоченно прикидывала, что же делать, когда невероятный по объему заказ Неживого будет сдан… Разумеется, клиенты-москвичи исправно возвращали эту специфическую тару обратно, но Виктор-то Антоныч грозил отправить их не куда-нибудь — англичанам! Вряд ли оттуда вернется хоть что-то… впрочем, вопросом этим можно и нужно озаботить посредника.

— А хорошо придумано, — с восторгом сказал Стрептоцид.

Оказывается, его мысли двигались в параллельном направлении. Пока она возилась с плечевым суставом, он подробно рассматривал один из контейнеров.

— Ваша система перевозки мяса проста до гениальности, коллега… — Стрептоцид причмокнул. — С виду — кастрюлька как кастрюлька, а внутре у нее… сюрпрайз! Где делают?

— На заводе «Ленинец» в Питере. Конверсионное производство. Только их ведь совсем для другого делают, это уже мать под наши дела приспособила.

Система и впрямь была проста и эффективна. Абсолютно герметичные «кастрюльки» были предварительно обработаны охлажденным газом, затем закрыты. В таком виде они ждали своего часа сколь угодно долго.

— Не говори «мясо», — ворчливо произнесла Елена. — Говори «игрушки». Привыкай пользоваться рабочей терминологией. Специфика товара требует осторожности и такта, особенно в переговорах.

— А правда, что у твоей досточтимой мамаши погоняло «Купчиха»?

— Погоняло у блатных. У порядочных людей — ники или псевдонимы.

— «У порядочных»!.. — Балакирев раскатисто хохотнул.

— Чего ржешь?

— Кошерно сказано!

— Заявка на роман «Идиот», присланная неизвестным автором, — прокомментировал Стрептоцид.

Все улыбались. Было весело…

* * *

…Когда занялись нижними конечностями, Елена спросила:

— Кстати, а тебя почему называют Стрептоцидом?

Добровольный помощник объяснил:

— Потому что я только в первую секунду кажусь сладким. На самом деле я горький.

— А лыбишься по-доброму.

— Улыбка, моя госпожа, это чисто животное движение, изначально предназначенное устрашить врага — показать зубы, оскалиться. (Он с удовольствием продемонстрировал свои клыки. ) То есть ничего доброго в улыбке, по здравому размышлению, быть не может…

Он поправил очки испачканным в крови пальцем.

* * *

…Когда Борису Борисовичу вскрыли брюшную полость, Елена изрекла, обращаясь к его изрядно укороченному телу, лежащему на хирургическом верстаке:

— «Обрюхатил», говоришь? Хорошее слово… Я думаю, ты мне с три короба наврал, принц. Небось, не от твоего дружка, а от тебя самого та девчонка и залетела. А ты ей взял и криминальный аборт прописал… фельдшер…

Это поразительно, но Елена была права! Жаль, что никто не мог в этот момент подтвердить ее ослепительную догадку…

* * *

…Когда очищенную от лишних деталей голову укладывали в контейнер, Стрептоцид полюбопытствовал:

— Неужто и такая безделушка в дело идет?

— Да в книге одной написано, что сырой мозг на тарелке — это завтрак для чемпионов. Вечная молодость и все такое. Кое-кто поверил.

— Автор книги, разумеется, из Москвы.

— Не помню, а что?

— У нас все приличные авторы в Москве, это общеизвестно. Ты сама, кстати, не пробовала…кх-кх… сей завтрак для чемпионов? Вдруг правду написали?

— Во-первых, с меня хватит и вороньего мяса…

— Пардон муа?

— Неважно, проехали. Во-вторых, я и так номер один.

— А вот это — точно…

* * *

…Когда оставшиеся от разделанной туши субпродукты побросали в мусорный мешок, когда в коридоре вырос штабель готовых к транспортировке контейнеров, когда мужчины, с разрешения хозяйки, тяпнули по паре глотков неразбавленного спирта, Вадим Балакирев сгреб в охапку обоих компаньонов и сообщил им, блаженно заглядывая в лица:

— Понтово! Йесс?

Елена содрала с руки перчатку и провела пальцем по его забрызганной красными капельками щеке:

— Что понтово, медвежонок?

— Все понтово, что в кайф.

Он был, по обыкновению, краток, но емок…

* * *

…Когда позвонил посредник, обещанный полковником Неживым, товар был уже спущен вниз, в кабинет Эвглены Теодоровны.

Новая знать благополучно обживалась во дворце страданий.

60.

— Теперь-то ты можешь все рассказать? — говорю я Эвглене.

Она долго молчит. Наконец рожает:

— Могу.

Она уже не плачет, и совершенно зря. Если долго оплакивать себя, целеустремленно обезвоживая организм, — возможно, не пришлось бы просить супруга сыграть роль Отелло.

— О чем ты хочешь спросить, Саврасов?

— Да хотя бы куда вы деваете все то, что от нас отрезаете.

Опять молчит.

— На что пошли мои ноги? — почти кричу я. — А моя рука?!

— Ты уверен, что хочешь это знать?

— А что еще мне, по-твоему, остается хотеть? Я понять хочу! Я даже жить хочу меньше, чем понять!

— Человека продать по частям выгоднее, чем целиком… — задумчиво произносит она.

— Я надеялся, что ты еще раз мне это напомнишь.

— А что? Здравая идея… Крамской, когда услышал это, подбрасывал меня на руках от восторга.

— Крамской?

— Мой первый муж.

— Школьный учитель биологии?

— О, ты в курсе.

— Обожаю мезальянсы.

— Он молодой тогда был… всего на шесть лет меня старше. Он, кстати, и нашел первых клиентов… и бизнес на самом деле — он организовал…

— А товар? Кто нашел первый товар?

— А что — товар?

— Да просто твои якобы сгинувшие в тайге родители — удобная сказка.

— Ах, вот вы о чем с Виктором Антоновичем так долго беседовали.

— Он мне ничего не рассказал. Он как бы не имеет права вмешиваться в нашу с тобой семейную жизнь. Чрезвычайно деликатный человек.

— Да, Виктор Антонович докопался до правды. «Верноподданный князь» — так его за глаза называли. Он тогда, хоть и капитанчиком был, у первого лица в питерском ФСБ в услужении состоял… кем-то вроде нештатного денщика… Интересно, кто теперь его король?

— В чем эта ваша правда?! Ответишь ты на мой простой вопрос?

— Правда в том, что Крамской меня обманул. Мои несчастные родители ему понадобились совсем не для того, что их продавать. Он был душевнобольной, он уже тогда совсем с рельсов съехал…

Я свирепею. В глазах краснеет от ярости. Я колочу обо что-то рукой. Эвглена вдруг орет от боли; наверное, я попал, куда надо.

Из операционной выскакивает Елена, заглядывает в палату, секунду глядит на нас.

— А, семейная сцена…

И нет ее.

— Кому и зачем ты продаешь человечину?! — киплю я, с трудом контролируя себя.

— Вы прекрасны во гневе, мой рыцарь, — пытается она улыбнуться. — Ну хорошо… если ты настаиваешь…

Она мне рассказала.

Я выслушал.

Я сам этого хотел, кретин…

Злость, агрессия, — где вы? Гроздья гнева повисают сосульками на моей встопорщенной щетине. Три дня уже не бреюсь… плевать. Теперь на все плевать. Жажда истины сменилась другим сильным чувством — безразличием.

Я думал, жизнь моя поделилась на две неравных части девять месяцев назад — в момент нашей с Эвгленой встречи на том бездарном вернисаже. Оказалось, ошибался. Жизнь моя раскололась только сейчас.

— А почему не бомжей? — вяло откликаюсь я. — Брала бы отбросы. То, что и без тебя бы сдохло. Почему — мы? Зачем эта… — обвожу пространство рукой, — …эта чистота?

— Мои покупатели как раз за чистоту и платят. Это называется — санитарные гарантии. А бродяг, если б хотели, они могли бы и сами в употребление пускать.

— Да ну, не может быть. Бред же! Эвочка, все это бред.

— Скорее, фантастика, — вдруг вступает в беседу забытый всеми Долби-Дэн.

Я подползаю к его кровати.

— О чем ты, малыш?

— О сюжете. Я, признаюсь вам, фанат всего ненормального. Я смотрел много фильмов, прочитал чертову кучу книг, но то, что она тут нагородила, не укладывается ни в одну известную мне сюжетную схему. Отсюда с большой вероятностью следует, что сюжета такого не существует вовсе. Ибо искусство куда больше отражает жизнь, чем жизнь искусство. Я хочу сказать, что если чего-то нет в книгах, то этого наверняка нет и в реальной жизни.

Надежда, как обморок, едва не валит меня с ног.

— Ты считаешь, что моя жена…

— Вариант один. Она психически больна и при этом обладает мощными парапсихическими способностями. Поглотила наше с вами сознание, включила нас в свои видения, и теперь мы тщетно пытаемся выбраться. Барахтаемся, думаем, что погибаем, а на самом деле лежим себе где-нибудь — целехонькие и здоровые.

— Так. Второй вариант?

— Все то же самое, но больны, простите, вы.

Я болен?

Похоже на то. Ощущение сделанности, иллюзорности всего, что меня окружает, преследует меня с первых недель пребывания в этой тюрьме. Уходит, снова приходит…

— Правильно делаете, что не верите, — говорит Эвглена. — Если б поверили — молили бы о последней в этой жизни милости, как я вот Саврасова. Но, мальчики мои, не хочу вам лгать. Моя дочь реальна. Она реальна, мои дорогие.

— Молчали бы, — грубит музыкант. — Личный пример — лучшая форма агитации, это еще большевики знали, дезертируя с фронтов Первой мировой. Почему бы вам СВОИ части тела не скармливать боярским псам?

— Личный пример? — Эвглена страдальчески смеется. — Извольте, — она вытаскивает из-под простыни ногу и показывает культю. — Вот тебе агитация… А теперь посмотри на свои руки, студент. Внимательно посмотри. Твои чудесные длинные пальцы — за каким чертом надо было их состригать?

— Да-да, за каким! За каким, поясните!

— А за таким, глупыш, что с полгода назад знаменитая сука нашего дорогого вице-президента ощенилась. У второго лица государства — время приятных хлопот. Как не побаловать совсем еще маленьких «друзей» игрушками, продлевающими собачью жизнь и укрепляющими их здоровье?

— Маразм! — студент срывается на фальцет.

— Саврасов, ты-то чего замолчал? Для тебя ведь старалась.

— Да подождите! — музыкант не унимается. — У меня было два жутчайший дня, башня работает с большими временными задержками, но даже я понимаю, что в ваших фантазиях нет ни вкуса, ни гармонии!

— Саврасов, угомони мальчишку. Давай поговорим. Подойди ко мне, Саврасов… дай мне руку…

Я и вправду не вмешиваюсь в эту внезапную перепалку. Сделанность нарастает, распухает огромным волдырем. Где хирург, который выпустит гной? Все местные хирурги обернулись поварами, обслуживающими — не Больших Дядей, нет! — всего лишь их четвероногих любимцев…

Даже не поварами, а мясниками.

Если поверить Эвглене, то ампутанты шли на корм для собак, владельцами которых были особо важные персоны с особо толстой мошной. В сыром виде, что очень важно. Мясцо, сахарные косточки… Особый смак, особая польза, — когда жертва еще жива, вот почему нас сохраняют живыми. После «аккорда», сказала Эвглена, мясо теряет в сортности… впрочем, совсем отказаться от «аккордов» пока нет возможности…

Какой в этом смысл? Все просто: собаки, регулярно получающие подобные дозы, не болеют и живут намного дольше обычного. Эвглена давно этим занимается, ею накоплено множество наблюдений. Даже, говорит, пироплазмоз, опаснейшее заболевание, либо не берет псину, либо протекает аномально легко. Короче, результаты не оставляют места для сомнений: метод работает. Сродни тому, как сырое мясо ворона продляет жизнь человека (про эту свою блажь она мне за девять месяцев все уши прожужжала). Феномен пока не имеет точного научного объяснения, — или Эвглену не озаботились познакомить с последними изысканиями, которые, как она подозревает, вовсю проводятся. Впрочем, если секретные научные центры не входят в число ее клиентов, то либо ученые имеют собственную базу для получения «игрушек» (а в таком случае зачем тому же вице-президенту обращаться к какой-то Купчихе?!), либо ее питомник пока что уникален.

Вот так.

Мой «генетический материал» этак запросто схрумкали Жучка с Шариком. Или нет, мы же имеем дело с аристократами! Ну, значит, Лорд и Кончита. Звучные клички, богатая родословная. Медалисты, конечно… Смогу ли я теперь любить домашних животных, как раньше?

Сохраню ли я рассудок, даже если вырвусь отсюда?

— Ответим на маразм здоровым перестуком вставных челюстей! — язвит Долби-Дэн.

— А ты хотел бы, чтобы твои похотливые пальчики вшили в паховую область стройной блондинки негритянской национальности? — не отстает Эвглена. — Нет, дружок! Их обглодали и бросили!

— Да нормальные ухоженные собаки не станут есть человечину!

— Кого-то приучать нужно, голодом поморить, а кто-то сразу ест. Это не мои проблемы, у них там свои ветеринары… Ау, Саврасов! Помнишь, я тебе рассказывала, что не беру деньги вперед? Потому и не беру, что собачьё по-разному реагирует…

Не хочу ничего слышать.

Все — ненастоящее. Слова, стены, боль, — фальшивка. В ушах шумит море, пол уплывает… Как же это хорошо — просто плыть!.. Неумолчно верещит сверчок. От качки слегка поташнивает. Корабль, летящий по волнам, оглушительно хлопает парусами… На палубе стоят песиглавые орки, мои верные товарищи по кровавому походу… Их н А больший подходит ко мне и говорит: «Ты бессмертен. Ты поделился своей плотью с высшими существами. Ты отдал новым богам кусок себя, и теперь ты — полноправный член Великой Стаи…»

Кто-то меня зовет:

— Саврасов, что с тобой?

Кто-то командует:

— Вадик, там в шкафу нашатырь!

Это сон.

Молочно белый потолок, как подушка, закрывает мне лицо…

Вчера вечером

Чья-то любовь к жизни всегда оплачивается чужими смертями…

61.

Человек от Виктора Антоновича явился под вечер; Елена провела его в кабинет матери, сопровождаемая угрюмыми взглядами Руслана.

— Здесь пока половина списка, — сказала Елена, показывая на штабель контейнеров. — Вторая порция — утром. Устроит?

— Пусть половина, — легко согласился посредник.

— Сразу на самолет?

— Вас это не должно волновать.

— Меня волнует качество. От него зависит оплата. А качество зависит от скорости доставки.

— Вас совершенно зря что-то волнует, кроме выполнения заказа. И, кстати, об оплате. Все расчеты после того, как груз доставят.

— Обычно мы берем деньги, только если «игрушки» понравятся… э-э… потребителям.

— Не думаю, что с этим будут проблемы. Ожидается большой спрос. «Потребителей», как вы изволили выразиться, ТАМ много больше, чем ваших «игрушек». Что вы хотите — Европа, земля господ. Страну-экспортера я по понятным причинам не называю, но…

— Виктор Антонович мне все сказал.

— Даже так?

— Есть одна проблема. Запас контейнеров у нас ограничен, а чтобы их нам сделали — нужно время, да и мороки много. Обычно мы просим клиентов возвращать пустую тару.

— Учтем. Могу я позвать своих помощников? Мне одному эту груду железа не погрузить.

— Разумеется…

Деловая встреча прошла на высшем уровне. Заказ был благополучно переправлен из кабинета в фургон, припаркованный к дому.

Косяком пошли звонки от прочих посредников. А также от отдельных клиентов, не считавших нужным скрывать свою личность под номерами списка, — вроде Алексея Алексеевича с его мальтийской болонкой. И всем, блин, подавай к утру новые порции «собачьей радости». И всем срочно. Такого наплыва заказов особняк давно не испытывал, во всяком случае не на памяти Елены. Вот только понять бы теперь, к удаче это или как?

Она договорилась с каждым: расставила очередность, как это не раз на ее глазах проделывала мать. Иначе говоря, Елена могла бы собой гордиться, если б не тревожная реакция менеджеров, — и Руслана, и Ильи, — если б не их тяжелое молчание, если б не высказанный вопрос, стоявший в их глазах…

Впрочем, не такой уж невысказанный. Верный Руслан, к примеру, дважды намекнул, что готов подняться на второй этаж и помочь. Чем помочь? Да чем угодно, лишь бы распоряжение дали. Будут ли у Эвглены Теодоровны распоряжения? — вполголоса интересовался он.

С этим надо было срочно что-то делать.

Елена знала — что.

* * *

Она прошлась по этажу, проверяя, все ли спокойно.

Балакирев мыл в операционной пол. Не потому, что от кровавых потеков пачкалась обувь, и даже не потому, что была вероятность поскользнуться. Елена попросила — он и делал. Без вопросов… Она послала ему воздушный поцелуй; он отсалютовал ей шваброй.

Стрептоцид отдыхал: поставил стул возле кровати безрукого музыканта и общался в свое удовольствие, с неподдельной любовию взирая на собеседника. Плотоядная улыбочка не сходила с его уст. Елена прислушалась.

— …У Эйнштейна спросили: когда по его мнению человечество избавится от антисемитизма. Он ответил: никогда. Спросили у Абрамовича: когда хозяева жизни полюбят Россию? Он ответил: никогда. Потом спросили у меня: когда вы сделаете обрезание? Я ответил: что за пошлые вопросы! И меня поняли. Правильно: ни-ког-да…

— Вы антисемит?

— Разумеется. Я ненавижу палестинцев. А вы еврей, Данила?

— Я пока только учусь, но обрезание (Долби-Дэн показал забинтованные руки ) позволяет творить настоящие чудеса.

— А вот я — еврей. В российских условиях антисемитизм совсем не такой, как везде, особенно, если он с государственным, а не бытовым душком. В евреи у нас записывают не столько евреев, сколько тех, кто имеет собственное мнение. Короче, кто еврей, у нас решают не этнографы, а идеологи. Так что лучше быть евреем, чем никем.

— Гениально. Это стихи. Когда я стану антисемитом, я напишу на них вокальную еврейскую дойну.

— Как говорил один импотент: «Желание-то у меня есть»…

Саврасов в текущих событиях не участвовал. Он спал — настолько крепко, что не разбудить. Как бросили его на кровать, так и валялся. Впрочем, разбудить его при желании было можно, только кому это надо? Когда уродец неожиданно свалился в обморок, Стрептоцид поначалу предлагал то, предлагал се (отличник рафинированный!), желая привести человека в чувство. Повозились чуток, а потом Елена махнула рукой. Тем более, со Старым такое уже случалось. Его обмороки обычно сами собой переходили в глубокий и здоровый сон. Вероятно, это было что-то психогенное. Или, может, органика. Да мало ли что… в общем, фиг с ним.

Сергей Лю тоже присутствовал лишь формально. Вроде здесь, но уже где-то там. Он пока что был жив: дышал, моргал. Смотреть на него — беспомощного, с вырванным ядовитым жалом, — одно удовольствие.

Наконец — мать…

Мать лежала тихо — как дохлая. С открытыми глазами, в которых не было жизни.

— Привет, — сказала ей дочь. — Поговорим?

Оскорбительно долгая пауза.

— Зачем?

— Определим наши отношения.

— Зачем?

Затем, чтобы ты поняла свое место, подумала Елена. Короткий, невидимый импульс ненависти заставил ее сердце на миг сбиться с ритма. Вслух она примирительно сказала:

— Ну, мы же не чужие люди.

— Странно, что ты об этом вспомнила… Аленькая.

— Меня зовут Эвглена. Эвглена Вторая. Кстати, ты сама меня так назвала… мама.

— А кто Первая, помнишь?

Елена (вернее сказать — Эвглена Вторая) окинула долгим взглядом тело на койке, с трудом сдержав смешок. Любовь к матери? Душевная близость? Нет, это из другого мира. Возможно, что-то когда-то и было… в прошлой жизни. В той жизни, в которой послушную девочку лепили, как пластилин.

— Предлагаю вариант, — сухо произнесла дочь. — Сейчас ты позвонишь Руслану…

— Уверена?

— …позвонишь и скажешь, что очень устала и ложишься спать. Попросишь, чтобы до завтра не беспокоили. Мы перевезем тебя в будуар. Завтра ты примешь Руслана в постели. Якобы заболела.

— А дальше?

— Болеть будешь долго — для всех. Там посмотрим. Например, уедешь на лечение, куда-нибудь в Германию.

— А на самом деле? Зарежешь родную мать?

— Я — не ты, — сказала Елена ровным голосом. — Своей матери тебе было мало, да? Дочь тоже примеривалась… на «аккорд»… думаешь, я ничего не видела?

— Что, что ты видела?! — в отчаянии вскричала Эвглена Теодоровна. — Кому ты поверила?

— Жить ты будешь здесь, передав мне все дела. За примерное поведение разрешу передвигаться по этажу. Тоже мне, «первая»…

Я не пластилин! — сказала себе Елена, совершенно счастливая.

Не кукла на ниточках!!!

— А что с другим охранником, с Илюшей?

— Его уволить. Завтра с утра. И взять кого-то, кто тебя живьем никогда не видел.

— Ты полагаешь, что все продумала…

— У меня есть хорошие советчики. Вот этот человек, например, гений, — Елена показала на Стрептоцида.

Тот привстал и поклонился.

— Давайте сюда телефон, гении, — сдалась мать.

Через пару минут проблема с менеджерами была снята. Временно, конечно, однако и это — победа.

— Теперь — Пагоде, — приказала дочь.

— Что — Пагоде?

— Звони. Ты тяжело больна. Болезнь придумай себе сама. Не то что делать, говорить почти не можешь. Поэтому весь наш семейный бизнес, пока не поправишься, перекладываешь на плечи дочери. Представишь меня и передашь трубку.

— Подожди…

— Что-то неясно?

— Разговор наверняка подслушают.

— Кто?

— Не понимаешь, кто?! Неживой Виктор Антонович! И те, кто за ним стоит.

— Если боишься, диктуй номер, я сама позвоню.

— Номер Пагоды найдешь в справочнике. Выход через секретаря.

Елена склонилась над кроватью — и вбила в ненавистное, потерявшее всякое очарование лицо:

— Домашний, а не служебный! А также мобильный!

— Это все?

— Еще продиктуешь список всех посредников и клиентов — с контактными телефонами. ВЕСЬ СПИСОК. Он у тебя в голове, я знаю.

— Да, никаких записей, к счастью, я не вела.

— Ну?

— Забавно. То же требовал от меня и Виктор Антонович.

— Если б не Виктор Антонович, сидели бы мы сейчас в дерьме, с разлагающимся материалом и без заказов.

— Значит, ты с ним сговорилась…

Елена сжала кулаки.

— Я. Ни с кем. Не сговаривалась.

— Я вот что скажу тебе, малыш… Не получишь ты из этого банкомата свою стопку евро, потому что обозналась. Это не банкомат, а очередной однорукий бандит с неоновой надписью «Облом» и с мордой Виктора Антоновича в окошке джек-пота. Тебя используют и уничтожат.

— Ты что, отказываешься?

— Будь уверена.

— Дура. Вот дура!

— А ты отрежь мне вторую ногу, отрежь руку, может, поумнею.

Дочь приблизила к матери белое от гнева лицо:

— Я ведь не просто отрежу. Я приведу с улицы бродячую собаку и на твоих глазах скормлю ей ампутанты.

Эвглена Теодоровна содрогнулась.

— Думаешь, если у меня фобия на собак…

— Представь: голодная, шелудивая псина, которая не станет играть с такими деликатесами, не станет валять их по полу. И знаешь что? Мне, пожалуй, ничего отрезать не придется, я просто суну твою руку ей в пасть.

— Нет… — вымучила мать.

— Что — нет?

— Не приведешь. Все испортишь. Руслан никаким объяснениям не поверит.

Елена медленно распрямилась.

И вдруг… засмеялась.

— Хорошо держишься, — признала она. — Как президент на острове Фаллос.

— Чего-чего?

Однако дочь уже отвернулась…

— Эй, отвлекись, — позвала она Стрептоцида. — Помнишь, о чем мы договаривались?

Тот с готовностью встал.

— А как же! Развязывать узлы на змеиных языках — мой конек.

— Пора за дело, гений…

62.

Лишь после того, как молодые люди вывозят Эвглену из палаты, я позволяю себе ожить.

Я давно очухался и опомнился, просто раньше не было причин напоминать палачам о своем существовании. Я полностью взял себя в руки.

А после того, что мне тут открылось, желание жить стало как никогда острым.

Во рту — мерзостный вкус железа. Ничего, пройдет…

Тихо сползаю с кровати, перемещаюсь к выходу.

— На разведку, — азартно шепчет Долби-Дэн.

Я люблю тебя, парень. Я сделаю все, чтобы нас с тобой не пустили на собачьи котлеты.

В коридоре достаю заветный приборчик, ставший уже привычным. Проверяю состояние аккумуляторов. Эта проблема всерьез меня беспокоит — аккумуляторы в обычных мобильниках вечно предают в самый неподходящий момент… Порядок. Заряд по сравнению со вчерашним уменьшился на десять процентов — всего-то. Техника будущего. Я втыкаю в уши наушнички — и…

63.

— …Меня уже как-то называли гением, — вещал Стрептоцид. — Одна леди, отношения с которой вас, дети мои, не касаются. Услышав впервые это слово, я поначалу вытянулся по стойке «смирно», пробив головой потолок. Верхний сосед спросил меня: «Ты кто?», и я честно ответил: «Гений». Он дико захохотал и сказал: «Говно ты, а не гений!». Соседом был Даниил Хармс, и тогда я все понял. «Паркет тебе Эвглена Вторая чинить будет», — натужно пошутил я и упал обратно, думая, кто ж мне-то починит мою пробитую крышу…

Он кривлялся, пижон, однако, шприцы готовил собранно и быстро.

Балакирев с Еленой тщательно связывали Эвглену Теодоровну, выполняя строгое указание Стрептоцида.

— Я раньше, когда смотрела боевики, никак не могла понять, как это они тиопентал натрия используют в допросах? — призналась Елена.

— Он же пентотал, как его называют на Западе, — покивал вампирчик.

— Я и говорю. Обычное снотворное, даже в список «А» не входит. Что за побочный эффект, думаю? А оно, оказывается, вон как просто…

— Кто ж тебе расскажет технологию «сыворотки правды»… Ну что, обездвижили клиента?

Клиента обездвижили.

Стрептоцид поставил поднос поближе к столу, взял б О льший из шприцев, пустил вверх струйку. Эвглена Теодоровна молча следила за всеми этими манипуляциями. Глаза у нее были в пол-лица.

— Это пока кофеин, — улыбнулся ей Стрептоцид.

Инъекцию он сделал в высшей степени профессионально, медленно выпустив все десять кубиков. Максимально допустимая доза.

— Теперь чуть подождем.

Технология и впрямь была очень проста. Сначала вводится кофеин, и только потом — тиопентал натрия. Можно и одновременно, но лучше через паузу. Кофеин возбуждает двигательный центр, а тиопентал натрия, наоборот, его подавляет. В результате получаем конфликт, вследствие которого растормаживается речевой центр, — вместо двигательного. Речь в таком состоянии не контролируется. Вот почему так важно связать допрашиваемого, иначе весь эффект уйдет в бесплодные корчи.

Минут через пять настала очередь второго шприца. Стрептоцид ввел Эвглене Теодоровне раствор — совсем уж медленно и осторожно.

— И снова ждем, — сказал он.

Ждали недолго, от силы пять минут. Эвглену Теодоровну прошиб пот; женщина раскраснелась, с хрустом сжала кулаки. Задышала часто и неритмично…

— Это, дети, называется парадоксальным дыханием, — сказал Стрептоцид голосом лектора.

— И что?

— Спрашивай скорее, что! Самое время!

— Включай диктофон, — скомандовала Елена Балакиреву.

Запись пошла…

* * *

…Дочь задавала вопросы, стараясь быть предельно конкретной и четкой в формулировках. И все равно мать постоянно сбивалась на словесный понос, который приходилось останавливать. Список клиентов с именами и кодовыми номерами, институт посредников, отношения с «крышей» в лице руководства Исполкома Думы, способы телефонной связи… Через восемь минут Елена знала все и даже больше. Через двенадцать минут непосредственное действие препарата ослабло, и откровенный разговор сам собою заглох.

— Что с ней теперь? — спросила Елена.

— Возбуждение продлится час-полтора. Потом она, вероятнее всего, заснет. На, введи ей седуксен, облегчи страдания родственнице.

Стрептоцид протянул третий и последний из шприцев.

— А я пойду отолью, — он быстрым шагом вышел из операционной…

И тут же вернулся.

— Там этот… циркач ваш, — сказал он растерянно.

— Какой циркач?

— Ну, отчим твой. С мобильником.

— Где?

— Да в коридоре. Откуда у него мобильник?

Балакирев, яростно зарычав, выпрыгнул в коридор…

64.

— Ты чего тут? — спрашивает.

— Гуляю, — говорю.

— А труба откуда?

— Какая труба?

— Дебила не вкручивай! Кому звонил?

Выскакивают остальные двое. Вот не пофартило! Рано я раскрылся, не готов я — против троих сразу…

Обращаюсь к Елене:

— Зря ты так с матерью, как к ней ни относись. Серьезно. Применять психофармакологию в интересах следствия — это не просто перебор… — я говорю, а сам пячусь, отползаю обратно в палату. — …Это значит развалить остатки Порядка, на котором держался ваш дом. Порядка с большой буквы. Явная ошибка. Стратегическая ошибка… — главное, не молчать, связывать их словами…

— Хорош гнать. Трубу давай, — Балакирев делает шаг вслед за мной.

Всё!

Мирное время кончилось.

— Да пожалуйста.

Швыряю телефон ему в лицо. Удачно попадаю, торцом в нос. Бросок у меня — что надо; не телефон это, а настоящий снаряд. Парень отшатывается и вопит, хватаясь руками за поврежденное место.

— Вадька! — бросается к нему Елена. — С тобой все в порядке?

К нему — не ко мне. Я уже развернулся и — на четвереньках, на трех обрубках и на одной целой конечности, — скачу галопом в сторону подсобки. Балакирев сзади исступленно топчет мобильник. Из носа его течет кровь. За мной не спешат гнаться, потому как — куда я от них денусь?

— Там сим-карты нет! — кричу. — Проверьте!

Шибздик, которого они зовут Стрептоцидом, вынимает из-под ноги Балакирева обломки и рассматривает их. SIM-карты в телефоне и вправду нет, все без обмана. Елена промокает носовым платком кровь с лица пострадавшего.

— Ну, гнида… — произносит тот глухо.

Это явно мне. Да только поздно яриться, молодой человек, — я уже заполз в подсобку. Швабра тети Томы — вот она. Просовываю палку в дверную ручку. Ручка здесь правильная — скоба; это я давно приметил, зарубку в памяти поставил.

Они ломанулись в дверь. Ха-ха!

— Саврасов, — зовет Елена. — Не глупите.

Я глуплю? Нет, девочка. Ты просто не знаешь, кто такой Саврасов, ты представить себе не можешь, что это за зверь, если загнать его в угол… или, вот, в каморку. Я разматываю «струну». Зажимаю в кулаке чугунную статуэтку. Убийственная тяжесть… Они начали войну? Они получат войну.

Кто-то лупит в дверь ногой: наверное, их бешеный Вадик. Ничего, я успею…

— Подожди, — слышу голос Елены. — Да подожди ты! Вы, оба, спокойно! Он сам себя запер, не видите, что ли? Я схожу вниз и принесу топорик.

Удары прекращаются.

— Топорик? — радуется Вадик. — Годится! Слышь, ты, червяк? Нашинкую тебя без всякой хирургии!

А ты кровожаден, малыш. Тем проще, тем проще…

Мой обостренный слух улавливает характерный щелчок: сработал замок на двери второго этажа. Елена, уже издалека, просит:

— Не закрывайте, я быстро…

ПУТЬ НА ЛЕСТНИЦУ ОТКРЫТ!

Это шанс.

Я выдергиваю швабру из скобы и толкаю дверь. Снаружи — чья-то фигура. Не теряя темпа, колю рукояткой швабры — как копьем. Тварь по имени Стрептоцид, ухнув от боли, корчится и валится, путаясь в ногах у Балакирева. Тот ревет, как медведь, и я от души засаживаю ему в лоб одноногим солдатиком на конце струны. Удар без размаха, но все равно это нокдаун: враг натыкается спиной на стену и стоит так, покачиваясь. Я выползаю из подсобки, торопясь к выходу, — ох, как же я тороплюсь! — однако путь снова несвободен. Балакирев быстро возвращается в строй: перегораживает дверной проем, — ноги широко расставлены, длинные грабли растопырены, морда искажена. Лоб рассечен. Он сдирает с себя куртку, оставаясь в черной майке. Широченные плечи бугрятся мышцами. Красавец! Даже жалко уродовать такого. Он быстро обматывает левое предплечье снятой курткой, хитрец…

Раскрутив над головой «восьмерку», я стою в центре, контролируя все пространство комнаты. «Восьмерка» — основное движение, легко переводится в удар. Жаль, перехватывать «струну» из руки в руку я не могу, иначе положил бы их всех — в момент! И тех, кто здесь, и тех, кто внизу, — всех… Так и стоим друг против друга. Он боится приблизиться, я не спешу атаковать. Одна неточность, и он блокирует мое оружие; его защищенная курткой рука — правильный ответ на угрозу.

Пат.

Стрептоцид, спрятав в карман стильные узкие очки, уползает под кровать. Отлично, этот не боец.

С лестницы суется Елена:

— Что тут у вас?!

Похоже, она не успела сбегать за топором, что тоже хорошо.

— Стой, не входи, — дергает Балакирев головой, на миг оборачиваясь.

Этого мига мне хватает, чтобы ударить. Бью с закруткой — и рву на себя. Гитарная струна захлестывает его руку — правую, голую, — он рефлекторно отдергивается, и совершенно зря. Струна у меня с оплеткой — в таких ситуациях действует, как пила. Кожа мгновенно содрана. Хлещет кровь… На возвратном движении статуэтка застревает, цепляется… блин! Была бы гирька — соскользнула бы, гирьки гладкие, в отличие от статуэток… Оружие становится бесполезным. Я на миг обмираю.

Балакирев помогает мне: ему больно, он в шоке, а эта штука впивается все глубже и глубже. Убрать, убрать ее!!!

Он сам распутывает «струну», сбрасывает ее с руки.

Блестяще!

Я раскручиваю уже не «восьмерку», а большой круг. Враг изумленно смотрит на свою изуродованную конечность, нежно прижимает к себе — и вдруг бредет куда-то вдоль стены, качаясь, как «ванька-встанька»…

Вбегает Елена:

— Вадька! Вадичка!

Без топора.

— Отойди, — спокойно говорю я ей.

Обезумело глянув на меня, она бежит к Балакиреву.

— Подожди! Зажгутовать надо!

Наконец-то путь по-настоящему свободен…

Выхожу на лестницу.

Сколько же месяцев я здесь не был? Или не месяцев, а веков?

— Эй, друг! — зовет Долби-Дэн.

Смотрю назад. Музыкант приподымает голову.

— Я буду терпеливо ждать вас. И держать за вас палец. Что это значит, я не знаю, да и держать мне нечего, но такое выражение бытует среди россиян.

Он машет мне обоими своими обрубками.

Вперед!

65.

— Что-то они там разыгрались, детки, — сказал Руслан Илье. — Пойди, посмотри.

Илья поморщился, но собачиться не стал. Татарин в последнее время командира из себя лепит: решил, видно, что хозяйка на него «запала». Кретин! Не понимает, что в этом милом девичнике фаворитов нет и быть не может, а есть только верные рабы. Так что, когда ситуация утрясется, мы еще посмотрим, на ком остановится хозяйский глаз. И кто здесь в конце концов будет старшим по званию…

Он вышел из прихожей, пересек холл, — и встал столбом.

Лестничную площадочку между первым и вторым этажами преодолевало странное существо, каких менеджер в жизни не видел. (Просто потому, что ему не довелось бывать во фронтовых госпиталях.)

— Вы кто? — спросил Илья.

— Скрипач, — ответило существо звучным баритоном.

Сверху через перила свесилась Ленка, хозяйская дочь, и закричала не своим голосом:

— Задержи его!

Илья промедлил, не понимая, что от него требуется. Полуреальный карлик, между тем, заторопился — и на первой же ступеньке то ли потерял равновесие, то ли нарочно повалился: безногое тело, удивительным образом сгруппировавшись, покатилось вниз. Убьется! — похолодело в груди у менеджера. Он рефлекторно шагнул к лестнице, чтобы поймать калеку, — и нарвался на подсечку, выполненную суковатой, непропорционально большой рукой.

Илья грохнулся на паркет.

Встали соперники одновременно. Ленка где-то наверху надрывалась:

— Не дай ему уйти!

«…Если он уйдет, это навсегда, так что просто не дай ему уйти ».

Смешно…

— Клади его!

Как такого класть? Даже стыдно как-то. Не пушку же доставать?

— Пропусти, — властно сказал незнакомец, назвавшийся Скрипачом. Он раскручивал в руке грузик на проволоке. Проволока со свистом рассекала воздух. Ясно было, что обращаться с этой штукой он умеет: так просто не подойдешь, не возьмешь… да и рука у него была более чем примечательна — поистине огромна. Промышленный манипулятор.

Бить кулаком? Несподручно, слишком велика разница в росте. Илья ударил ногой сбоку: метил в корпус, со стороны, где у калеки вместо руки культя. Однако, вот неожиданность, тот был готов — в один миг захлестнул опорную ногу бьющего. Кик, хоть и достиг цели, потерял силу и точность. Опять упали оба. Илья — с воплем. Похоже, ахилл поврежден. Карлик не отлетел к камину, как ожидалось, — проволока не дала; он словно бы прилепился к поверженному бойцу, так и не выпустив свое оружие. Быстро и ловко залез он на матерящегося менеджера, схватил его рукой промеж ног — и…

И все.

Илья вытаращил глаза. Открыл рот, словно хотел что-то сказать… затем попытался махнуть кулаком… и тогда жуткий карл сжал пальцы по-настоящему.

Закричать Илья не смог.

Ослепительная вспышка боли, родившись в промежности, выплеснулась за пределы Галактики. Большой Взрыв…

Человек мгновенно вспотел.

Гидравлический пресс — и тот был бы милосерднее.

— Если ты ниже соперника — это твое преимущество, — пошутил калека, не выпуская хватки.

Странные, пугающие ощущения распространялись из области паха, лишая воли и разума. Боль сжалась до размера теннисного мяча, но при чем здесь, вообще, боль? Мошонка раздавлена, потерянно думал Илья. Все раздавлено… гад… убить мало…

— Когда сможешь встать, уходи, — сказал ему монстр. И молодой человек послушно закивал, с ужасом глядя на сидящее на нем существо: уйду, уйду…

— Что за шум, а драки нет? — с наигранной веселостью возгласил Руслан, являясь из прихожей.

Некоторое время он оценивал ситуацию, меняясь в лице. Муж Эвглены Теодоровны, это убогое ничтожество, слез с тела Ильи и пополз ему навстречу. Руслан уже видел это существо. Хозяйка не знала, что любопытный менеджер однажды (в ее отсутствие) нашел повод побывать на Втором этаже; она вообще не подозревала о степени осведомленности своего сотрудника… впрочем, опустим это.

На лестнице застыла Ленка, словно боясь спускаться дальше. Когда убогий был уже метрах в трех, менеджер спохватился:

— Эй, стоять!

А потом полез за пистолетом.

66.

Он дает мне секунду. И право на одну-единственную попытку.

Тремя энергичными махами разгоняю «струну» до максимальной скорости и только тогда бью. В полную силу, на уничтожение, — иначе бесполезно. Против пистолета — какой гуманизм?

Попадаю!

Хлыстовый удар в лоб — мой коронный. Пробивает лобную кость, если вложить душу. Скорость грузика на конце «струны» сумасшедшая, так что одного раза достаточно… Характерный хруст — награда за точность. Голова горе-вояки словно подпрыгивает, а сам он валится, оседает на пороге выхода из холла. Увы, он успел снять свой шпалер с предохранителя, даже дослать патрон успел, и теперь его палец непроизвольно жмет на спуск… БАЦ! БАЦ! БАЦ!.. Пули пролетают надо мной — в опасной близости.

Он в меня стрелял!

В меня!

За что?

Два прыжка, и я рядом. Эта скотина еще жива — вот так подарок! Если до сих пор я вольно или невольно щадил палачей, делая скидку на их молодость, то сейчас… сейчас… как же я вас ненавижу…

Темное бешенство отключает разум.

* * *

…Последнее, что вспомнил Руслан, прежде чем мир заволокло красным, были почему-то слова Эвглены Теодоровны, прозвучавшие давеча в машине. Нам с тобой рано еще на тот свет, сказала ему хозяйка, прося не отвлекаться от дороги.

Рано, подумал он. Рано. Рано…

* * *

…Кладу руку ему на шею. Гортань мелко трепыхается, острый кадык упирается в ладонь. Сжимаю пальцы — большой с указательным. Ногти рвут кожу, мелкие хрящи, сосуды. Когда пальцы соединяются, я вырываю это дело на хрен. В кулаке — кровавая мякоть…

И только тогда я прихожу в себя.

Гнев сменяется отвращением. Что я натворил? Боже, что я натворил… Меня трясет.

Тело врага агонизирует.

Ты стреляешь в инвалидов, герой? — думаю я. Знай, что инвалидам есть чем ответить.

Для рефлексий — не время и не место. Вытираю руку о его пиджачок. Подбираю «струну», эту лучшую из своих подруг; подбираю также пистолет (стандартный «ИЖ-71»), затем, со стволом наизготовку, вползаю в прихожую.

Ну, есть тут кто еще?

Никого. Выход из дома сияет, как дверь в рай: это на улице горят фонари. Сзади кто-то топает, шумно бежит по холлу; нет, не успеете, малыши, не остановите меня… Оборачиваюсь.

Балакирев! Правая рука изувечена, а в левой — стальная кастрюля, которую они называют контейнером… И что-то происходит. Что-то с грохотом взрывается — вспыхивает ярче тысячи солнц…

Ага!

Это просто я успеваю выстрелить.

Я успеваю.

Успеваю…

Мерзкая тварь, так похожая на человека, валится передо мной на колени, держась за живот, но я не смотрю, не смакую это зрелище, я уже развернулся, я отбросил ненужный более пистолет и взялся за дверную ручку.

Дергаю стеклянную дверь на себя…

* * *

Реальность расфокусирована. Вечерняя Москва плывет, уходит из-под ног. Единственное, за что цепляется мой взгляд — большой черный автомобиль, припаркованный к особняку.

Еще одно препятствие? Последний редут, который нужно взять?

Передняя дверца машины раскрывается, едва я появляюсь на крыльце. Из салона высовывается… Неживой Виктор Антонович. Широко улыбается и приглашающе машет мне: сюда давай, приятель, без церемоний!

Подает руку, чтобы я мог забраться на сиденье… Неужели ждал? Неужели предвидел, что именно сегодня и именно сейчас я вырвусь на волю?

Неважно.

Я — внутри. Неживой располагается на месте водителя — а на заднем сиденье… Я обмираю. Думал, ничто меня уже не сможет потрясти или, тем паче, удивить… Сзади, в полумраке, сидит мой брат.

Неживой кивает на него и заговорщически подмигивает: да-да, мол, это он — собственной персоной.

Как?! Какими силами моего боцмана принесло сюда аж из Роттердама?!

— Самолетом, — объясняет Неживой. — Я послал ему на сухогруз радиограмму. О том, что ты нашелся.

Брат смотрит на меня и плачет, не скрываясь. Я — тоже. Оба плачем и молчим. О чем тут говорить — вдобавок, при посторонних?

— Я ему все рассказал, — добавляет Виктор Антонович.

— Все? — спрашиваю я.

— Все.

— И про то, что меня пустили на корм для собак?

— Абсолютно точно.

— Не могу поверить, что это правда.

Неживой усмехается.

— А ты думал, происходит что-то запредельное? Дикие ритуалы, жертвоприношения, тайные капища? Коптящие факелы и багрово-красные лица? Это — кино. В жизни все проще. Самое ужасное, что есть в мире, оно очень буднично и обыденно, и совсем не так красиво, как вам бы, людям, хотелось. И творится оно при солнечном свете. Любой желающий может посмотреть и поучаствовать.

— А смысл? — не сдаюсь я. — В чем смысл?

— Ты как дитя, Саврасов. Твой брат, например, сразу понял… Что отличает боссов от простых смертных?

— Каких конкретно боссов? От политики, от бизнеса?

— Боссов — как существ. Как подвид.

— Ну… Любовь к деньгам, жажда власти…

— Сверхразвитое жизнелюбие. Все остальное — производные. Они любят свою жизнь. Они хотят ее длить и длить, а также захватывать в свою долгую жизнь тех, без кого им скучно. Не друзей и не возлюбленных, которых у них нет и быть не может. «Друзей». В кавычках. Тех, кто создает им иллюзию близости и душевного тепла. И эта их любовь — любовь к жизни, — поистине ужасна.

— Друзья в кавычках, любовь в кавычках… — Я то ли смеюсь, то ли все еще плачу. — Куски людей, господин полковник, свеженарезанные такие кусочки, они тут не в кавычки заключают, а во вполне практичные кастрюли!

— Дело не в том, господин Саврасов, что некоторые граждане помимо своей воли оказались звеном совершенно новой пищевой цепочки. Это, в конце концов, частность. Просто чья-то любовь к жизни всегда оплачивается чужими смертями. Всегда. «Великий Закон Равновесия», — назвал бы это обстоятельство какой-нибудь модный беллетрист, провозгласивший относительность добра и зла и выжимающий из этого немудреного тезиса хорошие «бабки»…

Странно как-то Неживой разговаривает. Недобрые ухмылки — его, а слова — будто золотом в воздухе пропечатаны. Хотя, за две предыдущие наши встречи он не показал себя таким уж оратором… Имеет ли это значение? Никакого!

— Тоже мне, великий закон, — ворчу я. — Можно сказать и короче — свинство.

— Пусть свинство. Главное, что великое… Знаете что, господа? Беседовать с вами очень мило, да и вам друг с другом о многом нужно поговорить, но не пора ли отсюда двигать?

Он трогает машину с места…

67.

Дальнейшее — как в сказке.

Неживой перевозит нас в Питер — в загородный дом, приобретенный на сбережения брата. Там меня ждет женщина, специально нанятая ухаживать за мной. Надежная, сговорчивая женщина, подобранная лично Виктором Антоновичем, в чьи обязанности входит держать язык за зубами и выполнять любые мои желания, — в рамках разумного, конечно.

За что мне такая честь? Зачем полковнику Неживому возиться со мной? Ответ прост: ему нужен живой свидетель, позволяющий держать обеих Эвглен под контролем, — чтобы они не зарывались. Впрочем, после «дворцового переворота» (делится с нами полковник новостями) ситуация радикально поменялась. Девчонка производит впечатление очень разумной особы, даже более разумной, чем ее мать… однако свидетель все равно не помешает.

Если и есть на свете счастье — вот оно. Мы живем с братом вместе, в собственном доме. Я сделал себе протезы — две ноги плюс вторая рука! Протезы — лучшие, какие есть в мире: пальцы и суставы двигаются. Я могу ходить. И я хожу — с тростью в единственной нормальной руке.

Но главное: мы с братом организовали дело… Нет, не так — Дело. Бизнес. Брат приводит женщин, а я их режу. Контейнеры, заполненные «игрушками», расходятся в Питере «на ура». Режем мы женщин и только женщин. Ничего личного, но делаю я это собственноручно.

А рука моя тверда. Ни пальцы, ни совесть не дрожат. Жизнь отныне крепко схвачена — никто не в силах отнять у меня законную добычу…

* * *

— …Не выпускает, огрызок чертов! — раздается чей-то голос. — Блин… спазм какой-то…

И это последнее, что я слышу, прежде чем радужные картинки затягивает черная бархатная штора.

68.

— Спазм какой-то, — произнесла Елена. — Ладно, оставим, как есть.

— Отпилить корягу, с-суке, — с ненавистью предложил Вадим. — По самую шею.

Они пытались изъять у Саврасова ту дрянь, которая была намотана ему на руку поверх рукава, но так и не смогли разжать его жуткие пальцы. Причем, вдвоем разжимали! Пистолет-то уродец выпустил сам, когда получил контейнером по темечку, — и тут же сжал кисть в кулак. Рефлексы, черт их дери.

Ну и оружие у него! К одному концу гитарной струны привязана статуэтка, к другому — чайная ложка вместо рукоятки… как же нелепо оно все выглядит теперь! И как страшно было видеть это в действии…

— Чуть не шмальнул, — добавил Балакирев. — Я еле успел. Так. Несу пилу?

— Некогда, медвежонок, — сказала Елена. — Работы наверху — на всю ночь. А нам еще твоей раной заниматься.

«Медвежонок», скривившись, посмотрел на свою переднюю конечность, наскоро перебинтованную.

— Не кошерно, — согласился он.

— И кровища в зале… в паркет впитается…

— Ковры постелить.

— Все равно убирать надо… Слушай, Вадька. Я знаю, у тебя есть своя бригада.

— Какая бригада?

— Друзья. Не один же Стрептоцид?

— Гонишь байду, ласточка.

— Сам ты байда… Зови. Прямо сейчас.

— Кого?

— Кому полностью доверяешь, батхед. Двоих-троих.

— Зачем?

— Заменить Руслана с Ильей, зачем!

— О’кей, о’кей, понял…

Выглянули в холл.

Илья уже прекратил выть. Расстегнув брюки и спустив трусы, он с ужасом разглядывал свое мужское хозяйство. Встать не мог: лопнуло ахиллово сухожилие.

— Эй, гений! — позвала Елена Стрептоцида (тот как раз спускался по лестнице). — Помоги человеку!

— Уже, уже, — откликнулся вампирчик и движением фокусника вынул из-за спины шприц.

— Что это? — забеспокоился Илья.

— Спокойно, мужчина, просто обезболивающее.

Сделали укол.

— Что это? — повторил менеджер через минуту — вяло, заторможено. Голос его не слушался.

— Это как уснешь, — радостно сказал Стрептоцид.

— Песок с подогревом… — пробормотал Илья. — Покрышки подложи… Стой, не закапывай… — он отключился.

— Мы рождены кошмары сделать былью, — прокомментировал Стрептоцид.

— Хватит болтать. Падаль — наверх, — Елена показала на труп Руслана.

— В потрошильню?

— Да, сразу на стол.

— Разумно. Все на продажу.

— Потом оттащим Илью в Борькину комнату. Я покажу.

— А с твоим отчимом?

— Этого? На Нулевой этаж.

— Куда?

— В подвал! Пусть он там развлечется.

— Кто развлечется, отчим? — не понял Балакирев.

Елена засмеялась:

— Ну что ты! Есть там один, которому скучно… хотя, этому огрызку тоже, наверное, интересно будет. Перед тем, как сдохнет.

— Так. А что с кистенем? — Балакирев подергал «струну». — Пальцы я могу откусить, это быстро. Кусачками.

— Это не быстро, — возразила Елена. — Оставь, в подвале ему ничего не поможет.

Молодые люди в четыре руки подняли Саврасова с пола.

— Смотри под ноги, отличник, — сказал Балакирев, осторожно переступая через Руслана. — Скользко. Куда нести, ласточка?

Стойкий чугунный солдатик громко волочился по полу — вслед за своим одноруким генералом.

Веселая ночь только начиналась.

Вчера ночью

Как можно жить среди людей и не знать, каковы они на вкус…

69.

Наконец ее перевезли из операционной обратно в палату. Развязали, прицепив руку браслетами к спинке кровати. Сделали инъекцию седуксена. Сколько времени прошло с момента окончания допроса, она не знала; время после всех этих чудовищных уколов перестало существовать. Сначала — «фармакологическое связывание», потом новокаин и наркотические анестетики, теперь — «сыворотка правды»… Я становлюсь растением, подумала она. Жизни больше нет… Подумала — и не испытала по этому поводу ничего.

Подступала слабость — неостановимо, как морской прилив. Слабость и безразличие. Ощущать это после пожара, совсем недавно бушевавшего в ее организме, было как-то странно.

Когда ее выкатывали из операционной, она успела заметить, что в коридоре лежит чье-то тело. Надо полагать, труп, поскольку Елена суетилась, готовя срочный «аккорд». Детки кого-то опять превратили в «материал». Кого? Ответ на этот вопрос ничуть не интересовал Эвглену Теодоровну, однако, похоже, дела у спятившей наследницы неслись вскачь… что, впрочем, тоже не вызывало у бывшей хозяйки дома никаких эмоций.

Мать не желала дочери зла, но и добра при этом не желала.

Нервное истощение, поняла она. Я полностью истощена. Может, я умру? Засну и не проснусь? Как это было бы хорошо…

— Саврасов, — позвала она.

Никто не откликнулся.

— Не хочешь разговаривать?

Нет реакции. Она повернула голову: соседняя койка была пуста.

— Или ты в туалете, супруг мой возлюбленный?

— Ответь, не молчи, а то страшнО твое молчанье! — негромко пропел Долби-Дэн.

— Мальчик, милый… Что там у Ленки происходит? Я слышала крики…

— Ваша птичка выпорхнула из клетки, мадам. Карлсон улетел и не обещал вернуться.

Он засмеялся. Он смеялся долго, не мог остановиться. Эвглена Теодоровна ждала, изнуренно прикрыв глаза, потом спросила:

— Что означают твои слова?

— То, что ваш супруг убежал. Покромсал упырей на ремни — и тю-тю. По-моему, даже замочил кого-то. Это было супер!

«Убежал…» — эхом откликнулись ее мысли. Нашел щелочку, червяк…

Червяк ли? С собой-то к чему лукавить: в твоей жизни был настоящий мужчина, которого ты, оказывается, любишь. А теперь его нет.

— Я осталась одна, — прошептала Эвглена Теодоровна.

Свинцовый груз давил на мозг. Открывать глаза и продолжать расспросы — казалось абсурдом. Тяжесть наваливалась, и не было ни сил, ни желания с ней бороться.

Спустя несколько секунд женщина спала.

70.

Из трясины грез меня выдергивает холод. Струя родниковой воды падает мне на лицо. Кто-то рявкает:

— Господа офицеры! Па-адъем!

И я вдруг понимаю, что все это были только грезы. Счастливое освобождение, встреча с братом, долгая счастливая жизнь… все привиделось. Протезы… Тоже мираж! И от этого становится так тошно, что рвать хочется.

Вселенского размаха облом.

Рвотный позыв вполне материален: результат удара по голове. Сотрясение мозга. Надеюсь, не тяжелое, потому что — на что еще мне надеяться? И вообще, осталась ли надежда в моей изрезанной душе?

Родниковая вода — такой же мираж, как и все прочее. На самом деле не вода это, а вино, и льет его на меня здоровенный бородач в грязном фартуке. Прямо из бутылки. Льет и заливисто хохочет, как ребенок. Пахнет кислым: от этого запаха — снова тошнит. Я закрываюсь рукой, пытаюсь увернуться…

И насилие тут же прекращено.

— Сухое, — говорит мужик. — Красное. Пьешь красное?

Фартук его повязан на голое тело.

Переворачиваюсь на живот, встаю. Я в подвале, никаких сомнений: помещение без окон, без обоев. Бетонный пол, оштукатуренные в потеках стены, потолок, сложенный из ячеистых плит…

— Куда смотришь?

Я смотрю на дверь, которая буквально в двух шагах.

— Хочешь на волю? Так нету воли, парень. Ты подергай, подергай.

Я дергаю. Стальной лист даже не шелохнется. Мужик ухмыляется:

— Они снаружи закрывают. Не верят мне, за психа держат.

В нижней части двери, у самого пола, устроена вторая дверца, маленькая, — как форточка. Тоже наглухо заперта, дергай, не дергай.

— Точно, сюда тебя и просунули, — хозяин подвала показывает на «форточку». Пальцы у него — как сардельки; рука — размером с мою.

Это Нулевой этаж, врубаюсь я наконец.

Попал…

— На, глотни. Я пью только красное, потому как остальное — потрава.

Протягивает бутылку. Молдавское: «Слеза младенца».

— Эй, чего молчишь? — он беспокоится. — Язык отрезан?

Я вспоминаю Борьку, Ленкиного гувернера, вспоминаю его «пароль»:

— Приятного аппетита, — говорю. — Поклон вам от Витюши со всем решпектом.

— О! — радуется он. — Витюша! Как же, помню. Виктор Антоныч, опер ссученный. Садист и врун, между нами. Хотя, кабы не он… Ну, добро. Поклон от Витюши, милсдарь, дорогого стоит.

Он выходит под тусклую лампу, прикладываясь на ходу к бутылке и заодно давая мне возможность себя рассмотреть.

Серьезный человек, этот их любитель красного. С виду — мужик как мужик. Маленькие цепкие глаза. Крайне неопрятная, неухоженная борода с изрядной проседью. Волосатый, кряжистый, почти без шеи, с крупными грубыми ладонями, даже с жирком, — но жирок его ох как обманчив… Встречал я таких. Это не какой-нибудь вам «качок», в котором ничего кроме наглости нет. Зачем «качаться», если есть в тебе природная сила — настоящая, животная, — чтоб бревна ворочать, грузовики из грязи выталкивать…

— Ты кто? — спрашивает.

— Саврасов.

— А я — Крамской. Ты у нее какой по счету?

— Она сказала — седьмой. Если не наврала.

— Зачем Эвглене врать? — Он что-то мысленно подсчитывает, загибая пальцы. — Все правильно, седьмой.

— А вы — первый, — говорю я ему.

— Было дело, — соглашается он. — Что у тебя за дрянь в руке?

— Струна от гитары.

— Выкинь, здесь нет музыкальных инструментов. Ну, пошли, седьмой, чего в сенях топтаться.

Уходит, сверкая сине-белыми ягодицами. На ногах его — сильно разношенные ботинки без шнурков и со стоптанными задниками…

* * *

…Подвал разделен перегородками на секции. Дверей между секциями нет. Та, которую поименовали «сенями», тесная и плохо освещенная, зато следующая — настоящий зал с лампами дневного света и разнообразной утварью. Светлица, блин. Горница… Я застреваю на пороге.

Вид его жилища пугает меня едва ли не больше, чем сам голый хозяин. Кровать, кухонный стол, плита, шкаф, телевизор с плеером, — это понятно. Вот только обычных предметов быта кому-то показалось недостаточно для создания уюта. Буквально повсюду висят гирлянды, собранные из бутылочных пробок и канцелярских скрепок. Неопрятные стены украшены мозаикой из пивных и винных пробок, а также композициями, собранными из этикеток, тщательно подобранных по цвету.

Бутылки аккуратными рядами выстроились вдоль стен — пустые отдельно, непочатые отдельно, — невообразимое количество.

Центральную часть занимает широченный стол на низких ножках — с макетом средневекового замка, сделанного из спичек и вписанного в зеленый ландшафт. Великолепно смастерено, просто роскошно.

Отчетливо несет мертвечиной, тленом и разложением, — несмотря даже на то, что работает принудительная вентиляция.

А еще на стене висят картины — в количестве трех, — наподобие тех, что наверху у Эвглены.

Еще одна «студия».

Еще один микст, составленный из кусков чужого бреда…

— Здесь и живу, — произносит хозяин с гордостью.

В противоположном конце зала есть проход в следующую секцию, но нам пока не туда. Стоим возле макета.

Тошнота усилилась; болит и кружится голова. Я держусь за стул.

— Нравится? (Это он про макет. )

— Очень, — отвечаю я искренне.

— Это место, где я хотел бы состариться и умереть. Моя Утопия. Средневековье моей мечты.

— Классно…

И правда, симпатичный мирок он себе приготовил, пусть даже всего лишь из спичек. Замок — нечто среднее между Новгородским кремлем и деревянной крепостью в Мангазее. Крепостная стена окружена рвом с водой (вода — это оргстекло, «задутое» снизу черной краской). На спичечных стенах — пластмассовые фигурки воинов. Вокруг — пейзаж с леском и деревенькой. Деревца — из веточек; листва и трава — из вареного пенопласта, покрашенного зеленым. Деревня — это домики, заборчики, колодцы, игрушечные коровки, собачки, люди…

— …Дом князя, — показывает мне мастер. — А здесь хозпостройки. Пекарня, отдельный дом для челяди, торговые палаты, конюшня, кузня.

— А это что за руины?

— Я те дам — руины! Церковь это. Не достроена, в плане пока. Никак не закончить, проклятую… душа не лежит, рука не строит… ладно, хрен с ней, сюда смотри. Вот тут у меня лобное место. Знаешь, зачем?

— Известно, зачем, — я смотрю на кукольный эшафот, в который воткнут крохотный топорик. И то, и другое — якобы в крови. Красной краски мастер не пожалел.

— Понятливый! — Он хохочет, тряся арбузом и гузном одновременно. — Минус руки, минус ноги, получился огуречик! Саврасова четвертовали, четвертовали, да не вы-чет-вер-то-ва-ли! А ты думал, с плахи сбежать можно? Тока по частям!

Не люблю, когда другие смеются, а мне не смешно.

— Срубы на клею держатся? — спрашиваю и руку тяну, чтобы потрогать одну из башенок.

— Осторожно!!! — кричит мастер страшным голосом.

Реакция его столь же непосредственна, сколь и непропорциональна возникшей угрозе. Кончились шутки. Он отшвыривает меня от макета (я падаю, сгруппировавшись), потом бережно поднимает, ставит вертикально (как меня при всем при этом не вытошнило, не понимаю); отряхивает от пыли и принимается обиженно объяснять: мол, строит он точно так же, как до 17-го века ставили обычные деревянные постройки — без гвоздей и, уж всяко, без клея. В спичках делаются микроскопические врезки, называемые «ласточкиным хвостом»… ну и так далее, технология проверена веками. Если врезка правильная, то сооружение будет держаться безо всякого тебе клея! (Ох, и задел же его этот клей…) А там, где без сцепления не обойтись, используем штифты. Например, крыша сажается на сруб с помощью штифтов. Работа, конечно, ювелирная, можно сказать, сумасшедшая…

«Именно что сумасшедшая», — думаю я. Вспоминаются слова Эвглены о первом ее муже, брошенные вскользь. Крамской — душевнобольной, сказала она… И каков вывод?

Никогда не спорьте с психами…

— Красивые крыши, — говорю. — Лучше настоящих.

— Из деревянных шпателей, — возбуждается хозяин. — Ну, знаешь, которыми ранешние ЛОР-врачи в горло лазили.

— Можно размочить соломину, разрезать, развернуть — и под пресс. Тоже получается эффект кровли.

— Где ж я тебе солому возьму? Пользую, что под рукой.

— А вы художник, да? Эти изделия, эти украшения… — я показываю на гирлянды из пробок, на панно из этикеток. — Виден истинный художественный вкус.

— Художник? — он морщит лоб, погружаясь в размышления. — Лестно, лестно… Причислить себя к творцам… Нет, малыш, увы. Я — просто истопник. Вот раньше, когда я еще был анатомом… Может, слышал? Анатом — это было имя! Наградили по молодости — компетентные органы вместе с журналистами. Гремело! Теперь же…

— Картины, наверное, ваши? Дьявольская фантазия. Особенно впечатляют очки и шприц — глядишь на эти предметы, и такие сюжеты в голове рождаются…

Очки, изображенные на одном из натюрмортов, вместо дужек имели ножницы, а игла обычного с виду шприца была снабжена зазубринами, как у гарпуна.

— Это копии, — равнодушно говорит «истопник». — Намалевал от нечего делать. Эвглена попросила оригиналы вернуть. А насчет дьявольских фантазий Виктор Антоныч тебе гораздо лучше объяснит, это он у нечистого на договоре.

— Я у него потом спрошу.

— Спроси, спроси! — Крамской опять в восторге. — Ежели раньше на сковородку не попадешь!

О какой сковородке речь, я решаю не уточнять…

* * *

…Короткий коридор с нишами. Проходим мимо унитаза (в одной нише), мимо душа (в другой нише). Экскурсия продолжается, хочу я того или нет.

В следующем помещении обнаруживаем секционный стол и каталку. На секционном столе одиноко лежит ампутационный нож. А на каталке покоится некто, накрытый несвежей простыней. Вот и мертвечина, о присутствии которой настойчиво предупреждало обоняние. Крамской шумно вдыхает носом:

— Люблю этот запах…

Впрочем, кроме трупа здесь и впрямь хватает интересного. Например, промышленное кухонное оборудование «мулинекс» (зачем?!). А также — катковая дробилка размером с токарный станок. А еще — чаны, лохани и тазы. Несколько здоровенных бутылей с какими-то жидкостями… И — дверь.

Вторая дверь, увиденная мною в этих казематах.

Крамской перехватывает мой жадный взгляд.

— Потерпи, заглянем позже, — скалится он. — Всенепременно.

После чего сдергивает с каталки простыню.

Меня наконец выворачивает — на пол вылетают пенистые капли то ли слизи, то ли желчи.

— Что же ты делаешь, полурослик? — огорчается «истопник». — Да, мамка слегка попортилась, но зачем же так… — он кидает мне простыню. — Прибери за собой.

Желудок опустел (он и без того был пуст), но это не приносит мне облегчения. Тошнота забита в глотке, как пыж, готовый выскочить при первой же искре. В голове бьет колокол. Хорошо меня Вадик приложил, с душою, — как родственника… зятек будущий…

На каталке — тело как тело. Лишенное одежды. Трупные пятна слились в один сплошной отек; мягкие ткани провалились, выставив напоказ острые хребты из костей и хрящей. Омерзительное расплывшееся месиво, бывшее когда-то женщиной… с большим трудом я опознаю, скорее догадываюсь, — кто это.

Тетя Тома.

Я мысленно подсчитываю, сколько прошло времени с момента ее гибели. На удивление хорошо сохранилась! Как, каким образом?

— Недавно выкатил, — словно отвечает мне хозяин подвала. — Не могу решить, что с ней делать… — он с любовью разглаживает кожу на лице покойной, потом целует ее в лоб.

Выкатил… Из холодильника, надо полагать?

Крамской прерывисто всхлипывает и продолжает говорить:

— Я за нее отомстил. Да. Отомстил. Но… Зачем Сергунь это сделал? Как брат мне был… названный… у нас даже наколки одинаковые, вот! (Он показывает мне свое плечо: там вытатуирована свернувшаяся в клубок синяя змея, кусающая собственный хвост. ) …В чернила мы по капле крови добавили, он и я… Потому я и не мог его кончить, крысу узкоглазую. Да. Жизнь ему оставил… Все-тки, было дело, в одной квартире ютились — Эва с дитем да мы с Сергунем. Это в Питере. Когда Витюша-то мою квартиру оттяпал на халяву, жить мне было негде, только на хате у Эвглены… За что? — Он с размаху бьет кулачищем по секционному столу. Конструкция содрогается. — За что этот урод мамку зарезал? — его указательный палец находит меня. — Вот ты. Что бы ты сделал с убийцей твоей матери?

Внезапные смены его настроения говорят о многом; но главное — помогают ни на миг не терять бдительности.

— Скормил бы собакам.

«Истопник» секунду-другую смотрит на меня оловянными глазами. Смаргивает.

— Я так и сделал. Снял с ее ноги чулок, распустил, вытащил капроновую нить… Если Эвглена не сглупит, собачки порадуются.

— Тетя Тома — ваша мама?

Он непроизвольно поглаживает тело покойной — кончиками пальцев.

— Мама. Любила меня сильно. Я ей первой признался, что жить не могу без анатомии, так она меня не то что не сдала — даже помогала! Еще когда под Лугой жили. Что-то такое сказала ментам, из-за чего в пропаже соседки заподозрили соседкиного мужа. Запретила мне остатки в лес уносить, посоветовала нашей хрюшке потихоньку скармливать… Потом, когда я повзрослел да в город уехал, приводила ко мне с вокзала одиноких квартирантов… и квартиранток, да… а уже здесь, в Москве, чтобы Эвглена позволила ей жить в этом доме, при мне, и ходить за мной, сама себе отрезала язык! Дескать, никому не слова, не сомневайся… Ты ее знал, полурослик?

— Очень добрая была, — говорю нейтрально.

— Именно! Именно добрая! Борька мне то же сказал!

— Гувернер?

— Ну да, когда мы с ним выпили за упокой ее души. Прошлой ночью. Хороший парень, честный. Раздобыл где-то ключи, выпускал меня прогуляться, поохотиться… Если б не он, никто бы мне и не сказал, кто маму… какая тварь…

— Вы уверены, что это был китаец?

— Не умеет Борька врать, у него честные глаза. А я, скажу тебе, жопой лажу чую. Вот тебе, например, насрать и на маму мою, и на то, что я тут из души выковыриваю. Злой ты. У тебя одна мысль на уме, известно, какая. И глаза у тебя — волчьи.

— У меня, кроме глаз, ничего не осталось.

Он издает булькающий звук — и вдруг хохочет.

— Хорошо, хорошо сказал! Вот теперь никакой лажи!

* * *

Следующая секция — нормальная котельная. Помещение с газовой печью, баллонами и всем прочим. То есть Крамской не кокетничал, называя себя истопником. Впрочем, обязанности его, как я подозревал, все-таки несколько шире, чем обогрев особняка в холодную погоду. Основная его задача — избавляться от утилизата, регулярно поступающего со Второго этажа. И пока он, распустив хвост, хвастается, как тут все здорово продумано и обустроено, пока демонстрирует мне кислородную форсунку, позволяющую получать жуткую температуру, пока разъясняет мне довольно хитрую технологию тайного сжигания трупов, я думаю, думаю, думаю… никак не могу выбросить из головы одну его странную фразу…

О какой сковородке он говорил?

Что за сковородка такая стоит между мной и выходом на волю?

…А потом истопник ведет меня обратно (в помещение с тетей Томой и «мулинексом»), — и открывает дверь, оставленную на десерт.

За дверью — здоровенная морозильная камера. Настоящая комната.

На крюке, как говяжья туша, висит Рома Тугашев, незадачливый любовник и мент. Освежеванный, без кожи и безо всех конечностей; лишь голова не тронута. Впрочем, что значит — не тронута? Уши отсутствуют, щеки срезаны. С ребер также снят изрядный кусок плоти…

— Вы… людоед? — наконец до меня доходит.

— Ну, в общем, не без этого, — смущается Крамской.

— И что теперь?

— Ничего. С тобой весело, полурослик.

— А потом? Когда станет не весело?

— Ты повиснешь рядышком. Вон на том крючке.

И ведь повисну, с ужасом понимаю я.

Аппетитный окорок с нашлепкой «Саврасов». Надо же — не собаки, так псих.

Вот тебе и приятного аппетита…

71.

— Какая Эвглена? — напряженно спросил голос в трубке.

— Меня зовут, как и мать. Я дочь Эвглены Теодоровны.

Пауза.

— А кто это такая? — неподдельно удивился голос.

— Что значит — кто?

— Я такую не знаю. Откуда у вас мой номер?

— Мать дала. Эвглена Теодоровна.

— Не понимаю, о ком вы говорите.

Елена мысленно застонала. Она, конечно, допускала, что разговор будет непростым, но не до такой же степени… Стрептоцид, сидящий за рулем, ободряюще улыбнулся ей. Машина была его, и водил он вроде бы прилично, без труда наматывая круги вокруг особняка. Елена звонила по мобильнику из движущегося автомобиля. Мобильник раздобыл Балакирев: вышел на улицу и купил у прохожего, переплатив втрое. Звонить со своего Елена не могла, — как и с обычного, из дому. Уши Виктора Антоновича прорастали всюду; она так и видела эту картину — уши, прорастающие сквозь стены, гигантскими лопухами висящие в воздухе возле дверей и окон… Потому и в машину залезла, чтобы пообщаться с господином Пагодой. Не подставлять же хорошего человека — единственного, к которому можно обратиться за реальной помощью…

— Извините, что звоню так поздно, — терпеливо сказала она. — Да еще напрямую. Я в курсе, какая у вас с моей мамой договоренность насчет связи, но у нас чрезвычайные обстоятельства. Я очень прошу вас о личной встрече. Как можно скорей. Поверьте.

— Девушка, — сказал господин Пагода, — я вас совершенно не понимаю. Ни одного слова.

Елена растерялась. Человек осторожничает, и это, наверное, правильно, но ведь он должен, должен узнать о произошедших изменениях!

— Муж Эвглены Теодоровны взбрыкнул, серьезно ранил мою мать, — торопливо принялась она докладывать обстановку. — Я ее прооперировала, все в порядке, но мать пока не может вести дела и даже разговаривать. Я временно за нее. И я, вернее, мы, — мы гарантируем бесперебойную работу фирмы…

— Не понимаю, о чем вы говорите, — перебил ее собеседник. — Какой муж, какая фирма? Простите, я вынужден закончить этот странный разговор.

— Проблема с мужем решена, — в отчаянии бросила Елена. — Но он вывел из строя обоих менеджеров, которых приставил к нам известный вам генерал. Один, к счастью, жив, с ним надо что-то решать, лучше всего забрать поскорее. А второго — совсем. Теперь понимаете? Второй пошел на «игрушки»…

Тут господин Пагода не выдержал, что-то нервно вскрикнул и отсоединился.

Елена попыталась дозвониться сызнова. Раз за разом вызывала телефонный номер — без толку. Абонент стал недоступен: очевидно, выключил свой мобильник.

Она в ярости заколотила кулаками по торпеде.

Вот тебе и Пагода! Трус и предатель!

Пока возвращались домой, она повторяла лишь одно слово:

— Каз-зел… каз-зел…

72.

Как сжечь труп у себя в особняке, в центре Москвы, и при этом не «засветиться»?

Поскольку тело содержит огромное количество воды, в том числе химически связанной, то при высоких температурах эта химически связанная вода определит свойства дымовых газов — они будут жирными, вонючими, липкими. Можно провести эксперимент — сжечь сырую, вяленую и сухую рыбу. Лучше всего сгорит сухая. При этом она будет давать свет и тепло. Таким образом, вывод очевиден: труп необходимо вначале высушить, а уж потом сжигать. В газовой печи, дооснащенной необходимым оборудованием (дополнительной форсункой), это сделать несложно.

Но сначала — фарш! Не целиком же совать туши в камеру сгорания, и не кусками же?! Здесь вам не крематорий. Фарш получаем на кухонном оборудовании «мулинекс» (рубаю в мулинекс, несколько раз повторил Крамской, жмурясь от удовольствия). Сушим в золоулавителе, сжигаем — и готово. Так как объемы небольшие — этот способ наиболее удобен. В течение нескольких часов вполне можно утилизировать 25–40 кг диетического, биологически ценного продукта… (В этой части Крамской особенно возбудился: ведь сколько раз он предлагал Эвглене — поставить установку для сублимации продуктов, а сухой лиофилизированный полуфабрикат скармливать собачкам, добавляя в кашки или делая из него «супер-педигри». Пропадает ведь добро!)

Все вышесказанное касается только мягких тканей. Отдельная история с костями. Даже если остатки останков прокалить в печи, и кости превратятся в пепел, — дым все равно будет вонючим, заметным. На помощь приходят технологии, используемые в приготовлении мясокостной муки. Обрабатываем утилизат ферментными препаратами: слабым раствором соляной кислоты и ацидин-пепсином (пепсин разлагает белки, кислота растворяет соли кальция). Получаем мягкие кости, а также слизь из остатков тканей. В результате кости запросто измельчаются в катковой дробилке.

Вот и все. Бродильные газы сгорают в дымоходе, а при небольших порциях столь специфичного топлива дым почти не прокрашивается…

Зачем чокнутый истопник мне это рассказал? Видимо, гордится своей работой. А еще для того, чтобы я максимально ясно представлял, что меня ждет.

* * *

— …Их хваленый Чикатило пятьдесят три трупа раскидал, а звону было — как будто все пятьсот! — с воодушевлением вещает он. — Или другой наш товарищ — Джумангалиев. Семерых дамочек скушал — всего-то! — а о нем, вишь ли, книги пишут… Вот Саша Спесивцев из Новокузнецка — о! Не меньше сотни душ откупорил. Заставлял своих доноров кушать их же собственное мясцо, а собачка его, водолаз, ничем кроме человечины не питалась. Собачка-то, кстати, до сих пор жива…

Крамской выносит из комнаты-холодильника мешок с мусором — из тех, что ему спускают со Второго этажа, — и вываливает содержимое на секционный стол.

— Вчера подкинули, неохота было разбирать, — поясняет мне.

Да уж, мусор…

— Зачем… разбирать?

— А что, сразу в печь, что ль? Мои мешки, малыш, мое богатство… — пальцами, исполненными нежности, он принимается копаться в расчлененке. — Ну-ка, чем порадуют?

Я догадываюсь: кучка человеческих останков на столе — ни что иное, как Борис Борисович. Тот самый парень с честными глазами, которые так нравились людоеду.

Кстати, пара глаз, как я успеваю заметить, в этой куче наличествует…

— На чем я остановился? — спрашивает Крамской, сортируя субпродукты по одному ему известному принципу. — Да! Если уж сравнивать меня — так с зарубежными коллегами. Педро Монсалве, триста трупов. Луис Гаварито, двести…

— У Эвглены, думаю, побольше наберется, — говорю я.

— Она ж с дочкой! Так что их подвиги на два дели, чтобы по-честному… У меня там сводная таблица есть — в дневнике. Я дневничок веду, приход-расход, ну, для истории… потом покажу…

— А вот в Англии в тюрьме повесился некий Шипман по кличке Доктор Смерть. До сих пор спорят, скольких он отравил, то ли четыреста шестьдесят, то ли четыреста девяносто.

Крамской мрачнеет.

— Да, с этим типом трудно тягаться. Но ведь он только травил, а не кушал? — людоед осматривает результаты своей работы и произносит с отвращением: — Требуха. Опять требуха. Хоть бы что-нибудь приличное оставили … Знаешь, какие в человеке главные деликатесы? Ладони рук, подошвы ног, уши и щеки. Никогда, никогда не оставят! — он пинает пустой мешок ногой.

— Жареные?

— Что?

— Ладони, — говорю я и смотрю на свою руку.

— Сырые полезнее.

— А родителей Эвглены вы тоже сырыми ели?

— Ну что ты, как можно! Копчеными, конечно…

73.

От Руслана остался только мешок мусора, который вынесли в коридор и там бросили. Спускать требуху в подвал Елена не торопилась: у Крамского были сейчас более важные заботы, не стоило мешать мастеру.

По мере того, как очередная партия контейнеров наполнялась, их запасы в кладовке таяли. Такими темпами скоро ни одного не останется, озабоченно думала Елена. Придется ехать в Питер, на «Ленинец»; мать во время допроса дала подходы к тамошним умельцам.

К часу ночи пришли друзья Вадима. Трое. Один, как и Стрептоцид, — будущий врач, студент Первого меда, двое других — студенты-фармацевты. Впрочем, работать по специальности молодым людям не пришлось: их оставили при входе и на телефоне. Подниматься на второй этаж Балакирев им запретил.

Связанный Илья спал внизу, на диванчике Бориса Борисовича. Вот тоже проблема: с этим-то что делать? Отпускать нельзя. Забить на мясо, как бычка? А ведь еще предстоит объяснять генералу Пустовиту исчезновение Руслана… Елена так надеялась на Пагоду, который, как выяснилось, «не понимает, о чем речь». Запаниковал… гниль, крыса, рыгало гнойное… Жаль, что разговор с покровителем не получился. Меры предосторожности (чужая мобила, звонок из автомобиля) — все было зря…

Если честно, Елена пребывала в растерянности.

Однако с утра явятся посредники и прочие клиенты, так что поздно искать виноватого. Колеса конвейера должны крутиться, как завещал великий Форд.

И конвейер крутился…

* * *

Елена недолго выбирала между музыкантом и Сергеем Лю. Можно сказать, не выбирала, настолько это было очевидно. Кого положить на стол раньше? Конечно, китайца! Если состояние музыканта было стабильным, то мамин любимчик мог отбросить копыта в любой момент, — и потерять сортность. Странно, что он вообще протянул столько времени. Гады живучи…

Елена обманывала себя. На самом деле вовсе не деловые мотивы управляли ее выбором, а исключительно личные. Просто ей хотелось совместить грязную работу хоть с чем-то приятным. Просто у нее душа горела на этого подлеца.

И вот именно когда Вадим со Стрептоцидом переправляли Сергея в потрошильню, позвонил Неживой.

— Я вовремя? — энергично спросил он.

— Вы всегда вовремя, — ответила Елена.

Ее ладонь, сжимавшая мобильник, моментально вспотела.

— Очень хорошо ты сказала, очень правильно! Я ведь знал, что вы там еще не спите.

— Из-за того, что свет везде горит?

— Зачем так сложно? Просто — знал, и все. Я вдруг подумал: а не позвонить ли мне моим дорогим женщинам, тем более, что они не спят. Правда, это хорошая мысль?

— Правда.

— Я ведь умный человек?

— Умный.

— Как твои дела?

— Мать пока еще не может с вами поговорить.

— Так я не ей звоню! Зачем мне ей звонить, если она не может говорить? Обрати внимание, я тебе звоню.

У Елены вспотело ухо. Догадывается про мать? — подумала она. Или точно знает? Но откуда? Ах, да, Борька мог успеть донести… а про Сергея — наверняка успел…

— Ну, так что у нас с делами? — нажал Виктор Антонович. — Помощь нужна?

— Спасибо, пока нет.

— Тогда докладываю: первая половина заказа уже в воздухе. Со второй половиной не будет сюрпризов?

Елена посмотрела на лежащее под лампой тело, которое мальчики уже освобождали от одежды. Сергей Лю казался синим. Он медитировал на потолке, подавая пример истинно йоговской отрешенности от всех и всяких сюрпризов.

— С заказом-то порядок, но…

— Та-ак! — загорелся Неживой. — И?

Она помолчала.

— Ты говори, говори.

— Я просто хотела спросить…

— Ну так спрашивай. Чего тянуть коня за член.

«Коня за член»? На мгновение перед мысленным взором Елены встала картинка, виденная давеча в палате: голый Виктор Антонович демонстрирует себя и свои титанические гениталии. Да уж, за такую дойку недурно бы потянуть… Она непроизвольно хмыкнула.

— Услышала новое слово, — проницательно заметил собеседник.

Продолжать или нет? — подумала она. Заданный ею вопрос будет означать, что в отношениях с этим человеком пройдена некая грань, что он одержал маленькую победу… с другой стороны — какого черта?! Она рассердилась. Помощь ей и вправду нужна. Тем более, высокий покровитель торжественно обделался, а Неживой и так в курсе всего…

— Виктор Антонович, как в Москве с Триадами? — решилась она.

— С какими Триадами? Это китайские бандюки, что ли?

— Ну да.

— С ними в Москве хорошо. Могу познакомить с парочкой великих драконов. Или ты по другой причине интересуешься?

— Как они действуют?

— Спросила! — Неживой отрывисто хохотнул. — Милые детские вопросы! А взрослым дядям отвечать, да еще по телефону… Они действуют как бандюки, как же иначе. Хотя, настоящие Триады — совершенно свой мир. Чужих не трясут, по крайней мере, не трясли до последнего времени. Они трясут только своих — китайцев, вьетнамцев, корейцев и тэ-дэ.

— Точно — только своих?

— Что ты вокруг да около? В твоем возрасте, девочка, еще разрешается спрашивать напрямую. Конечно, во всем бывают неприятные исключения, тем более, в мире криминала. Например, если слуга, пользуясь многолетней дружбой с хозяйкой, затевает какие-то свои комбинации… ты ведь об этом?

— Ну…

— Утри слюну. Серьезные китайцы, которых ты называешь Триадами, побоялись бы вас беспокоить, поверь мне. Слишком высокие фигуры в ваших делах замешаны. Зачем входить в конфликт с властью в стране, где им спокойно и уютно, пока уютно. Хотя, вы и вправду лакомый кусочек, ох, лакомый… — на том конце, похоже, облизнулись.

— А что же он тогда…

— «Он», — передразнил Неживой. — Я объясню. Подготовить почву, взять бизнес под контроль, положить все это к ногам боссов в готовом виде — и одним махом взлететь на несколько ступенек. Достойная цель для урожденного ничтожества… Лично мне жаль вашего повара. Потому что нет человека — нет проблемы, ты согласна?

— Сог… согласна.

— Теперь ты знаешь, что делать?

— Да.

— Рука не затрясется?

— Нет.

— Как там у вас, у молодежи, говорится… не парься, вот!

— Постараюсь.

— Ты не стесняйся, звони. Мои уши всегда для тебя открыты.

…После того, как разговор был закончен, руки у Елены долго тряслись. Минут пять, не меньше.

74.

Запустив мясорубку и закинув в нее отсортированные фрагменты, он жизнерадостно провозглашает:

— Была окрошка, будет фарш!

Другую часть утилизата бросает в чан. Третью, самую маленькую, сложенную в тазик, уносит в «горницу» (деликатесы, вероятно). А я, как могу, развлекаю его светской беседой; ибо пока воздух согревают слова — крюк в морозильнике стынет в одиночестве.

Интересуюсь: если со Второго спускают труп целиком, что делать истопнику? Он пожимает плечами: рубить окрошку самолично, что же еще (показывает мне ампутационный нож)… Понравились ли ему ночные прогулки? А то! Хорошо, но мало. Что-то Борька больше не появляется. Жаль, если паренька за жабры взяли… Это ведь он, Борька, рассказал про аппетитного, еще не тронутого новичка в палате. Мент?! Да что ты говоришь! (Крамской дурашливо ужасается.) Ну, коли мент, так надобно выпить за это дело. И закусить.

Хозяин подвала откупоривает очередную бутылку, выдувает сразу половину, орошая вином бороду и волосатую грудь. Включает телевизор, мнет в лапах пультик, переключая каналы. Ночное TV крикливо и однообразно. Он смотрит некоторое время на двух мужиков, переодетых бабами и поющих про большую чистую любовь, и с отвращением комментирует:

— Голубой огонек на голубом экране.

Потом вытаскивает из плиты сковородку с холодными отбивными…

Вот и сковородка на свет появилась.

Я едва сдерживаюсь, чтобы снова не блевануть.

— Зачем новичка убил, спрашиваешь? — говорит он мне. — Да потому что надоело дрянь жрать! Знал, что тело мне отдадут, куда денутся. А то после ихних ампутаций не мясо получается, а черт знает что. У пациентов — постоянные стрессы и шоки, а в тканях из-за этого — осколки молекул стресс-реакций, дериваты… мочевая кислота, тьфу! Вкус дичи, малыш, ни с чем не сравнить… Попробуешь?

Я непроизвольно отшатываюсь. Он усмехается: неволить, мол, не буду, — и приступает к своей незамысловатой трапезе… Зря отказался, произносит людоед с набитым ртом. Это только по первому разу рефлексы бунтуют. Первый шаг — он трудный самый, как в песне. А потом втягиваешься, да так, что за уши не оттянуть. Известный науке факт: стоит только вкусить человечинки, — и все, ты наш, ты в касте. Потому что никакое другое мясо тебя уже не удовлетворит, сколько с собою не борись…

Его философские экзерсисы не смущают ни ум мой, ни чувства. Мысль моя ищет ответ на главный вопрос бытия: как выжить?

Когда Крамской извлекает из тазика глаза Бориса Борисовича и подмигивает мне: «Десерт!», — я отворачиваюсь.

Не грохнуться бы в обморок…

75.

Чужеземцы как думают про китайцев? Китайцы существуют для того, чтобы сделать их жизнь более удобной — вот как. И в русском Харбине — полвека подряд, — пришельцы с севера именно так и думали. Китайцу всегда можно было сказать «цюйба», то есть пошел вон, а русскому — нельзя. Дед много чего порассказывал маленькому Се-эру… Так что больше всего в России ему нравилось то потрясающее обстоятельство, что здесь в китайских ресторанах уборщиками никогда не работали китайцы. Только местные. Русские.

И вот нынешней ночью ему все-таки сказали «цюйба»…

Нет, он еще возьмет свое! Он преподнесет этот мясной комбинат в подарок господину Ше Хуану, Желтому Змею! После чего сам станет господином. Бесправная тень обретет плоть…

Мечта.

Ведь ему уже сказали «пошел вон». Сказали-таки, большеносые уроды.

Значит, время идти. Мечта разбилась, как ваза в будуаре.

Мощеная ослепительно-белым камнем дорога вьется среди зеленых сопок, приглашая воина в путь…

* * *

Сергея Лю разделывали без наркоза. Елена делала это вовсе не по забывчивости, а по велению горячего, можно сказать, сердца. Разговоры с Неживым даются тяжело, они кипятят кровь и мозг, оставляя гадкий осадок, и самый верный способ избавиться от этой дряни — дать гневу выход. Найти виноватого, отвинтить ему башку, — что проще, если вот он, лежит перед тобой на операционном столе?!

Инструменты больше не стерилизовали (зачем, что за глупость!). Пол никто не мыл. Конвейер крутился, работа спорилась.

Бывший повар пока еще был в сознании. Обида и злость исчезли, ужас давно сменился апатией. Боль не чувствовалась — совсем. Паралич в некоторых ситуациях милосерднее глубокого наркоза. Когда молодые хирурги взялись за пилы (начали, как обычно, с пальцев на ногах и на руках), когда захрустела кость под ножовочным полотном, Сергей Лю подумал о том, что почти половину жизни он расходовал чужой материал. И вот теперь материал — он сам… смешно. Расплакаться бы от смеха, но слез не было.

Боль появилась, только когда добрались до туловища. К счастью, в этот момент не стало мыслей…

* * *

— Эй? — тревожно позвал Балакирев.

Елена оседала на пол: лицо белое, глаза закатились. Нож выпал из руки. Вадим едва успел подхватить ее, а то стукнулась бы головой о плитку.

Подскочил Стрептоцид, бросив пациента на столе. Нащупал пульс.

— Что с ней? — закричал Балакирев.

— Спокойно, жених, — сказал Стрептоцид. — Это просто обморок. Синкопальное состояние, обусловленное ситуацией. От физического и психического перенапряжения.

— И что делать?

— Сейчас… сейчас…

Ваткой, смоченной в нашатыре, помазали виски. Осторожно поднесли ватку к носу. Елена вздрогнула и на мгновение подняла веки.

— Жить будет, — констатировал Стрептоцид. — Подожди, на всякий случай давление померим.

Он измерил у Елены артериальное давление и остался доволен результатом.

— Надо бы ее в спальню. Пущай полетает в объятиях Морфея. Давай-ка, двоечник…

— Не мешай, я сам.

Балакирев легко взял девушку на руки, вышел с этой ношей в коридор и направился к будуару.

— Я сказал: в объятиях Морфея, а не в твоих, — напутствовал его именной стипендиат. — Не приставай там к ней, пусть ребенок отдохнет.

Когда Елену клали на кровать, она пробормотала, не открывая глаз:

— Я тебя люблю, медвежонок…

— И я тебя, вишенка.

— Вы там про голову не забудьте… напомни ему… голову — тоже в контейнер. Для этого кретина… как его… «тенятника»…

Она заснула, не дожидаясь ответа.

— Все сделаем, не волнуйся, — сказал Балакирев, распрямляясь.

Он вернулся в операционную.

И все было сделано. Помощников себе Елены подобрала — что надо…

76.

Каталка с трупом тети Томы убрана обратно в холодильник. Потому что жарко. Жара расползается из котельной по всему подвалу. В печи басовито гудит огонь, а возле дверцы, весь в багровых отсветах, голый и страшный, несуетно трудится истопник, — как бес в аду. На голове — шапочка; к фартуку добавились перчатки. Бутылка, к которой он постоянно прикладывается, — здесь же, на полу. Количество выпитого растет и накапливается…

Вино — его слабое место.

В чем еще этот падальщик уязвим? Я наблюдаю за его скупыми, выверенными движениями. Перед нами физически сильный мужчина и абсолютно уверенный в своей силе. При этом, однако, человек не вполне нормальный — это мягко говоря. Все-таки чавкает специфическую пищу. Плюс к тому, несколько лет просидел в подвале — а это депривация, однозначно. Личность, несмотря на развитый интеллект, деградирована. Таким образом, ясно проступает второе его слабое место: психика.

Компенсируя все свои потери, Крамской строит свой мир, — тем и спасается. Рисует, складывает мозаику, моделирует, приравнивая себя к великим (фамилия обязывает). Он хороший копировщик; я присмотрелся к картинам на его вернисаже — снято с оригиналов, по-видимому, до мельчайших деталей. Вообще, детальность проработки буквально всех его работ — это очень важно. Один макет кремля чего стоит! А его особые отношения с «утилизатом»? Подвинутость в деле домашней кремации, любовь к точному подсчету жертв… Очень тщательный, очень скрупулезный он человек, этот истопник. Патологический педант. Дотошность, вязкость — во всем. Если уж делает, то непременно доводит дело до конца… Казалось бы — сильная черта. И в это же время — точка жуткого напряжения. Вот в чем он более всего уязвим — в своей дотошности.

Потому что выстроенный им мир для него сверхценен.

Каким образом это можно использовать? Да очень просто.

Разрушить его мир…

— Облегчиться не желаешь? — вдруг вспоминает Крамской про меня.

— Мне на унитаз не залезть.

Он умиляется:

— Полурослик ты мой…

Берет меня под мышки, приносит в нишу с унитазом и напутствует:

— Пописай получше.

Секунду-другую я размышляю над его странной заботливостью.

Хотя, чего тут размышлять? Тоже мне, логарифмы. Он не любит мочу в той же степени, в какой и мочевую кислоту, — за то, что портит ему вкус пищи. Наверное, с полным мочевым пузырем и мочеточниками возни много, когда потрошишь свеженького человека.

А я — что я, собственно, такое?

Мясопродукты. Не более того…

* * *

…Опять он жрет. Часа не прошло, как опустошил сковороду, — и вот… Ополоснулся после печи под душем, подвязался вечным фартуком, снял с полки стеклянную банку с тушенкой и вывалил мясо на ту же сковородку. Тушенка, естественно, домашнего приготовления. Вилкой или ложкой не пользуется — все пальцами. Жрет и пьет свое красное. Пьет и говорит, жестикулируя бутылкой в руке…

О том, что это в справедливо и даже смешно, что Сергея Лю распилят на заказы. Потому как, если честно, идею насчет производства и продажи корма для собак подал он, китаец чертов. Никак не мог смириться, что остатки от анатомических исследований, а также от пиршеств, которые устраивал себе Крамской, вульгарно выбрасывали. Это было в Питере, когда они еще маленькой коммуной жили. Кстати, элитный собачий корм — исконно китайское изобретение. Императорских любимцев век от века кормили человечиной, — об этом в книгах не пишут, но так оно и есть. Вроде того, как самим императорам для укрепления телесного здоровья подавали мясо воронов-долгожителей… А что? Китайцев много, им друг друга не жалко. Вот мы в России — мы-то что вытворяем?! И так ведь нация вымирает! В России, как нигде в мире, люди друг друга не жалеют — куда там Китаю с его жестокими традициями…

Людоеду, оказывается, больно за державу. Людоед печется о вымирании нации… Это такой сюр, такая шиза, что я на несколько минут теряю чувство партнера. Между тем, умные речи сыплются из этого м у слителя, как фекалии из пасущегося быка…

…Отношение людей к домашним животным — это абсурд, дошедший до высшей точки. Теперь не собачки существуют для людей, а люди для собачек. И это буквально, никаких метафор. Началось с появления парикмахерских, бань, ресторанов, театров, даже публичных домов, — для собак и кошек! Дальше — больше. Хозяин одевается в тон экстерьеру своего четвероногого друга, покупает парные драгоценности, — себе и сучке, — и, спрашивается, кто в этой ситуации настоящий хозяин?.. Финал более чем логичен: кормить собак и кошек мясом людей.

Или это еще не финал?

Именно подобные соображения подвигли учителя биологии прислушаться к советам Сергея Лю и создать семейную «фирму». Зондирование рынка, осторожные предложения прошли на удивление спокойно. Сформировался первый, пусть узкий, но все же круг клиентов, готовых платить за гарантированное качество. Владельцы холеных тварей не то что не ужасались, а подпрыгивали от нетерпения: ну, давай же, ну когда же. И доставали пухлые бумажники…

Счастливое было время. Пусть Виктор Антоныч лишил Крамского жилплощади — не страшно. На квартире у Эвглены, очищенной от лишних жильцов, то бишь ее родителей, стало даже лучше. Оттуда он ездил на работу в школу, там же устроил разделочную и фасовочную.

Жаль, что первая попытка закончилась быстро и глупо. Крамской, потеряв на радостях голову, решил устроить праздник детишкам, которых он любил и которых никогда не использовал в качестве макетов для своих исследований. Макет он приготовил из раннего прохожего, вышедшего на Белградскую в районе улицы Турку; перенес тело через речушку Волковку (забранную в бетон), поближе к железной дороге, и спрятал в кустах на полосе отчуждения. И в тот же день вывел класс, где он был классным руководителем, к заготовленному экспонату. Урок на природе, так сказать… Его не поняли. К вечеру — объявили в розыск. Вот так он и перестал быть учителем, вынужден был бежать, бросив юную жену. Как он скрывался да хоронился — целый роман. У мамки-то под Лугой нельзя — живо бы пропасли, твари легавые. Несколько лет были бездарно растрачены. Потом он нашел Эву, которая неплохо обустроилась в столице, и добровольно вселился в этот подвал… ну, почти добровольно… потом и мамка сюда подгребла…

* * *

— Да ты попробуй! — подносит он сковородку к моему лицу. — Это ж так естественно…

Я поспешно отодвигаю его блюдо.

— Что естественно?

— Знать, каковы люди на вкус. Как можно жить среди людей, и не знать, какие они на вкус?

— Многие так живут.

— Недоучки и трусы. Сколько ты продержался наверху, в больничке?

— Девять месяцев.

— Достаточный срок, чтобы изучить анатомию и в теории, и на практике. Я тебе предлагаю сдать выпускной экзамен.

— В каком смысле — выпускной?

Он паскудно лыбится:

— А ты подумай. Здесь две двери. Одна там, — взмахивает рукой в сторону «сеней». — Другая там, — тычет большим пальцем себе за спину.

«Другая дверь» — это холодильник… Хорош выбор! Либо причастись человечины и стань своим — тогда, может быть, выживешь. Либо — добро пожаловать на крюк… Впрочем, нет никакого выбора, все это ложь. С какой стати ему меня выпускать?

— Вы анатом или кулинар? — спрашиваю его. — Анатомия и кулинария — разные дисциплины.

Крамской медленно вытирает руки о бороду, потом фартуком промакивает рот.

— Ну, так… — Он тяжело вылезает из-за стола. — Второй раз тебе было предложено. Был шанс, полурослик. Третьего не будет.

Похоже, и правда, третьего раза не будет. Рожа у мясника красная, дышит он ртом. Семь опростанных бутылок сухого остались за его плечами, восьмая, початая — на столе («Кинзмараули» Телавского розлива).

Значит, время пришло.

— По-моему, кто-то стучит, — озабоченно говорю я и морщу брови, делая вид, что напряженно слушаю.

— Куда стучит?

— В дверь. С лестницы… Вот, опять, слышали? Скребется кто-то.

Я спрыгиваю со стула. Головная боль, головокружение, тошнота, — все отступает. Организм мобилизован, спасибо адреналину и норадреналину.

Он убирает в телевизоре звук и отвечает без уверенности:

— Там снаружи звонок есть. Когда приносят остатки — звонят.

Когда монстр скрывается в «сенях», я хватаю штопор и залезаю под макет.

Он возвращается и тупо озирает зал:

— Эй, недомерок!

Обнаруживает меня и вспыхивает:

— Сдурел?! А ну вылазь!

— Чур, я в домике! — говорю ему. Он звереет. Он подбегает к макету, наклоняется и пробует достать меня рукой. Я откатываюсь к противоположному краю.

— Чего удумал, таракан?! — шипит он.

Забегает с другой стороны, но и я настороже. Так просто он меня не достанет. Зато я его — достану, одноклеточного…

— Подожди, я сейчас, — предупреждает он и топает прочь. — Швабру принесу.

Я бью кулаком снизу в стол. Кремль содрогается.

Крамской тоже содрогается:

— Тихо! Развалишь!

Я снова бью — в полную силу.

Швабра забыта. Людоед обегает стол, причитая:

— Тихо, тихо… Это поправим… Это чепуха… — он заглядывает ко мне. — Чего ты хочешь?

Сказал бы я ему, что жить хочу, так ведь ему наплевать. Вместо ответа я приподымаю край стола за ножку — и грохаю об пол. Вся его конструкция подпрыгивает.

Он стонет:

— Обе башни!

Тут же падает на четвереньки и, рыча, лезет ко мне под стол.

Наконец мы на равных!

До чего же он предсказуем и управляем, этот хищник из подвала. Вот уж кто пластилин и марионетка. С Ленкой было куда больше возни…

Жалю его штопором.

Одного удара бы хватило, попади я, куда метил — сбоку в височную впадину. Прямой в глаз не проходил: враг держал растопыренную пятерню перед собой, собираясь схватить меня за горло. Руку мою отбить он не успевает, но реакция его все равно хороша: дергает головой назад, так что штопор лишь пробивает ему щеку. Я рву застрявшее оружие обратно, увеча Крамскому вывеску… нет, это ошибка. На мгновение я открываюсь, и этот чертов берсерк, не обращая внимания на адскую боль, хватает-таки меня одной лапой за ворот. Второй — влепляет мне в скулу. Если б с размаха — нокаутировал бы. Штопор потерян, как и внезапность. Он снова бьет; я пытаюсь блокировать удар культей, однако исход схватки ясен. У Крамского две руки — против моей одной с четвертью. Он вышвыривает меня из-под стола и неуклюже выбирается сам…

Пару секунд он мне дарит.

Когда монстр выпрямляется, я уже готов. Из щеки его выдран изрядный лоскут, на губах пенится кровь. Глаза безумные, жуткие. Широко расставляя ноги, он движется ко мне, и тогда я метаю пустую бутылку.

Попадание точное: макет замка взрывается тысячей осколков. Тварь оборачивается и застывает в шоке. Я запускаю еще снаряд, круша рукотворный кусочек средневековья, превращая утопию в руины. Тварь воет, раскорячивается над спичечными хоромами, стараясь заслонить творение рук своих.

Ха-ха!

Чтобы уничтожить кого-то — убей его мечту.

Очередная бутылка тюкает Крамского в затылок и разбивается об пол, следующая достается телевизору (экран, прощально пукнув, лопается), однако маньяк словно не замечает этого. Боевой дух его вышел вместе с воем.

— Дом князя… — бормочет он (слова угадываются с большим трудом). — Конюшенка, пекаренка… Что ж вы наделали, нелюди…

Артобстрел закончен. Я скачу к выходу из зала, нахожу брошенную «струну», раскручиваю укороченную «восьмерку», выбрав стальной шнур на половину длины.

Людоед, забыв про меня, мутным взором озирает свои владения. И вдруг сообщает непонятно кому, поминутно сплевывая кровь:

— Ненавижу… Дом этот чертов… Мамку убили… (Говорить ему тяжко: разворочанный язык не слушается. ) Спасают они меня, как же! Спасают, а мне не верят. МНЕ — не верят! Мясо вечно воняет, тьфу… Слышь, ты, обрезок! Как там тебя… седьмой! Я тебя щас кончу. Но ты знай, что Крамской — не такой, как они. Во что превратили святое дело?! Деньжищи шальные — зачем?! А бывшая моя — просто холодная торговка. Купчиха, одним словом, едят ее мухи…

Надо же, оказывается, он многим недоволен, властелин подземелий! Он берется за стол обеими руками и, хакнув, сворачивает макет набок. Натуральная истерика.

— Вот вам! — произносит удовлетворенно.

И на этом — все. Момент истины, август сорок четвертого… Покачиваясь, Крамской идет ко мне, — тупо, уже без мозгов. Когда он приближается на дистанцию атаки, я отпускаю «струну» на полную длину и захлестываю его шею. Он рвет проволоку на себя, однако я не выпускаю рукоятку. Меня крутит, мотает вокруг его туловища. Культей бью зверя в глаз — попадаю! — и затягиваю, затягиваю удавку. Он падает на четвереньки… Нет, это еще не победа. Он нашаривает меня слепыми руками и отбрасывает прочь. Пока я барахтаюсь в куче бутылок — срывает с шеи «струну», бурно кашляет, поднимается, находит меня взглядом…

В руке моей — «Монашка под луной». Молдавское полусухое, запечатанная бутылка. Чрезвычайно кстати! Зря он не обращает на эту деталь внимания, потому что когда он вновь лезет на меня, уже совершенно обезумевший, я луплю его с размаху по коленной чашечке. В ноге хрустит, а бутылка разбивается, оставляя мне симпатичную «розочку». Людоед на секунду забывает, чего хотел, — надламывается от боли, — и тогда я всаживаю стеклянный цветок в его белое туловище. И снова. И снова. Снизу вверх, снизу вверх… Я бью, крича от азарта, куда придется, и вдруг вижу поганую бороду — прямо над собой…

Где-то там, в гуще свалявшихся волос, мечется кадык.

Горло твари беззащитно.

Короткое движение «розочкой» становится последним. Как прощальный поцелуй. Сонная артерия рассечена; теплый душ обдает меня с ног до головы. Я — весь мокрый. Крамской падает, чтобы уже не подняться, — зажимая горло руками. Веселые фонтанчики крови легко находят путь между его трясущимися пальцами…

С такой раной человека не спасти, даже если бы в соседнем помещении дежурила бригада «Скорой помощи».

Сил у меня больше нет: я лежу рядом и смотрю, как он агонизирует.

77.

В обитаемой части дома все спали (подвал не в счет). Менеджер Илья — на месте гувернера, Долби-Дэн и Эвглена Теодоровна — в палате, на своих местах. Бригада хирургов — в будуаре, втроем на одной кровати.

Кровать у бывшей хозяйки дома была шикарная, широченная; трое молодых людей запросто здесь поместились. Спали не раздеваясь, по-походному. Вадим обнимал Елену, Стрептоцид — подушку.

Операционная временно опустела, зато в коридоре появился второй мешок с мусором. Два пластиковых мешка стояли рядком, ожидая торжественного момента, когда их спустят на Нулевой этаж.

Была ночь. Тишина и покой…

Таким образом, что разбудило Эвглену Теодоровну — непонятно. Ничего не могло разбудить. Очевидно, просто срок подошел ей проснуться, она и проснулась. Психохимия — коварная штука, биологические циклы ломает на раз.

Она проснулась тяжело — выползла из вязкого кошмара, который не запомнила.

Отвратительный синюшный свет пластами висел в комнате. Хотелось есть, а еще — очень хотелось в туалет. Болела нога. Все тело болело — мышцы, суставы, голова, даже кожа; но нога — отдельно. Наверное, потому, что ее не существовало…

Зачем? — вяло подумала Эвглена Теодоровна.

К чему относилось это «зачем», она не знала. То ли к тому, что пробуждение ей решительно не понравилось, то ли к тому, что стало вдруг жалко отрезанную конечность. Впрочем, скорее всего, она задала себе вопрос более широко: ЗАЧЕМ ВСЁ?

Смысла не было. Ни в чем. Ни в бодрствовании, ни во сне, ни в еде, ни в испражнении. Смысла не было вообще — особенно в том, что они называют жизнью.

Кто «они»?

Они. Те, кого Эвглена Теодоровна ни за что не попросит подать ей судно…

Как же это кстати, что в мире была ночь! Иначе пришлось бы снова с кем-то разговаривать, отвечать на какие-то вопросы… не хочу, содрогнулась она. Процесс формирования слов и фраз казался ей совершенной нелепостью. Вдобавок — смотреть на чьи-то морды, ощущать оскорбительные прикосновения к своему телу… Хватит. Пошли они все в… (куда? )… в жопу, решительно закончила она мысль.

Щепетильность, приличия, воспитание, — все зола и тлен. Купчиха умерла.

Взять судно самой, подумала Эвглена Теодоровна. Эта штука должна быть возле кровати. Дотянуться свободной рукой до пола, нащупать холодную эмаль…

А смысл?

Не было смысла.

Она заплакала.

Остро вспомнилось, как она выкладывала посторонним людям все производственные секреты, — помимо своей воли. Как фехтовала на шприцах с родной дочерью — на глазах у интригана-мужа. Как униженно отдавалась Виктору Антоновичу, презиравшему ее ничуть не меньше, чем всех прочих самок на свете… Пошлость и мелодрама.

Эвглена Теодоровна была сама себе противна.

Плача, она откинула одеяло, согнула в колене укороченную ногу и дотянулась рукой до культи. Раскрутила бинты. Повыдергала нитки, вскрывая рану. Оттянула лоскуты кожи — и остановилась… Впрочем, колебалась недолго. В том, что она собиралась сделать, смысла было куда больше, чем во всех прожитых ею годах; этот поступок был единственно возможным ответом на пустые и многочисленные «зачем».

Ну же!

Нащупав перетянутые сосуды, она с силой их рванула. Тонкие трубочки, наполненные жизнью, порвались легко, как будто были из теста. Кровь потекла весело и проворно — на простыню, на матрац, на пол.

— Не хочу быть одна… — пробормотала Эвглена Теодоровна. — Я не умею быть одна…

Она укрылась одеялом. Она не видела деталей происходящего, но хорошо представляла, как это выглядит. Обе сосудистые дуги во время ампутации удалены — и та, что была в подошве, и та, что выше. Из артерии должно хлестать, как из брошенного шланга. Вены, наоборот, спадаются, суживаются, превращаясь в дряблые чехольчики… Ей было холодно и страшно.

Женщина истекала кровью, быстро теряя силы. То, что не решился сделать Алик Егоров и все предыдущие жертвы, — она сделала.

А потом стало тепло, спокойно. Холод ушел, забрав с собою страх и боль. Она не засыпала, нет, она словно проваливалась в ямы, из которых с каждым разом выбираться было все трудней. Сильно кружилась голова, сохло во рту. И все же, несмотря на малоприятные ощущения, блаженство удивительным образом нарастало. Блаженство было наградой за правильный выбор.

Проваливаясь в очередную черную яму, Эвглена Теодоровна подумала: так мне и надо! Я жила ради Нее… но если я Ей не нужна — меня не будет…

Эта яма оказалась последней.

78.

Ампутационный нож я нахожу, где бывший хозяин его оставил — в разделочной, на секционном столе. Впечатляющая штука, между прочим, этот нож: длинный, страшненький, бритвенно острый. Тяжелый, со стальной рукояткой. Если сравнивать, например, с кинжалом, то сравнение будет не в пользу последнего. Кинжал просто режет, а этот еще и психически подавляет.

Подбираю «струну» и наматываю ее на себя, под рубашку.

После чего возвращаюсь в «сени», к выходу из подвала, и занимаю пост.

Караулю, когда откроется маленькая дверца в главной двери. Та самая форточка в большой мир, сквозь которую истопнику подавали остатки от трупов. Заигравшиеся детки во главе с Еленой не могут не появиться, у них же скопилось несколько мешков с «утилизатом». И как только падут запоры…

Ох, мечты, мечты.

Отмыться бы под душем: волосы от чужой крови слиплись, кожа покрылась коркой… Нет, страшно уходить. Уйду — и упущу момент. Хотя, если Крамской не наврал, прежде чем открыть дверцу, они должны позвонить. …

Крамской лежит, где сдох, я его не трогаю. Когда ползал за ножом — обогнул и тело, и ту пакость, что вытекла из него.

Рука саднит: ободрал о бетонный пол, когда властелин подземелий швырял меня туда-сюда. Ладно, перетерплю… Возвращаются симптомы сотрясения мозга — к счастью, стертые, уже не столь выраженные. И еще прибавилась слабость: каждое движение теперь дается только через волевое усилие.

Я опираюсь спиной о стену. Сижу, экономя силы.

Жду…

* * *

…Сколько времени прошло? Никак не узнать, возможность такая отсутствует. Часов в подвале нет, во всяком случае я их не видел. Телевизор разбит — моими же стараниями… С другой стороны: как же Крамской жил тут без часов — годами?! Неужели обходился только телевизором? Сомнительно…

Поискать? — спрашиваю я сам себя.

Не надо, обойдусь. Пост покидать — рискованно.

И все же! — настаивает изрядная часть меня, не умеющая просто ждать. Есть вариант, что наручные часы были у тети Томы или у мента Тугашева. Если покопаться в их вещах…

А ты видел у кого-нибудь из них на руке часы? — сердится другая моя половина, полная скепсиса и лени. Тугашев на крюк отправился голым. Тетя Тома, хоть и прятала запястья в длинных рукавах халата, стесняясь своих отечных рук, за временем в палате следила исключительно по настенным часам.

Но надо же что-то делать! — не сдается мое первое «Я».

Ты и так делаешь, отвечает мое второе «Я», позевывая. Более важного занятия, Саврасов, в твоей жизни еще не выпадало. Ты насторожил ловушку на дичь, именуемую свободой. Ты — сжатая пружина в этой ловушке. Осталось дождаться, когда кто-нибудь неловким движением тронет стопор… И вообще, что для тебя время, если изменить ничего нельзя?

Самое горькое, что мы оба правы…

* * *

…Секунды сматываются в минуты, минуты — в часы, однако ничего не происходит. Падаль начинает пованивать. Или это только кажется? Бывают ли нюхательные глюки? Насколько я знаю, гнилостные процессы развиваются в трупе сравнительно медленно и становятся заметны не раньше, чем покойник полностью остынет. А остынет Крамской примерно через сутки. Потрогать убитого, что ли? Убедиться, что он еще теплый… Кстати, время можно отслеживать по состоянию трупа, — приблизительно, но все же. Наблюдать за изменениями в трупных пятнах, за интенсивностью мышечного окоченения, за процессами охлаждения и высыхания… Хорошая, конечно, идея. Если б у меня был градусник, да если б я хоть чуть-чуть понимал в судебной медицине…

Запах отчего-то все тяжелее, все тошнотнее. Оттащить бы людоеда в холодильник, а то ведь с ума сойду.

И без того сойду. Уже сошел…

* * *

…Первое мое «Я» — энергичное, но суетливое. Второе — рассудительное, но трусоватое. Первое твердо стоит на земле (в настоящий момент сидит), второе смотрит на все происходящее сверху. Оба трудно переносят неопределенность, обоим несладко приходится взаперти. Так что коротаем время в изысканных беседах…

Я говорю Саврасову:

— Не мельтешишь ли ты, переполненный отчаянием? Не пытаешься ли вернуть то, что тебе уже не нужно? Ты ищешь свое место в странной жизни, так похожей на бред, и все твои стрессы — это главный твой двигатель. Ты выживаешь назло Им Всем. И твоя ненависть к нынешним обстоятельствам — на самом деле форма любви. С каждой новой ошибкой ты становишься все более приспособленным и сильным. Скоро ты будешь заставлять других ошибаться в свою пользу, — собственно, начало этого уже положено. И тогда ты окончательно поймешь, что любишь новую жизнь, какова бы она ни была. Возвращаться в прежнюю — это нонсенс. Ты не захочешь возвращаться. Так оно и будет, если выживешь, а ты выживешь…

— В очередной раз я убедился (возражает мне Саврасов ), какая жуткая химера пожирает твой изгрызенный организм. Имя ей — страх. И опять я вынужден тебе помочь, хоть ты и принимаешь мою помощь за отчаяние. Увидеть невидимого врага — значит, сделать победу возможной. Если ненависть к дряни — это форма любви, то страх — это форма зависимости. Переломайся! Избавь себя хотя бы от страха перед людьми (в твоем случае — именно так), может быть, тогда перестанешь искать виноватых на небесах? И тебя больше не будет пугать то, каким ты вернешься. А ведь ты вернешься…

— Пойми, Саврасов. Новая жизнь изжевала тебя и выплюнула, но и в прежней тебе нет места. Тебя раскатали и вылепили заново — как пластилин, если использовать привычный тебе образ. Ты уже не человек. Ты — щука без зубов, волк без аппетита. Это крах. Зачем тебе большой мир, изменившийся за девять месяцев до неузнаваемости…

— Крах, говоришь?! Я напомню кое-что. Цены увеличились в два-три раза, причем, все разом, а зарплаты не увеличились ни на рубль. Очень холодная зима. Внезапная нищета, которая длится и длится, и нет надежд, что изменится хоть что-то… Это был — крах. Этот пресс выжал такое дерьмо, что гипотетические фашисты, пришедшие к власти, кажутся розовыми мечтами. Лучшего примера, чем забой человекоскота на «игрушки» для имперских пекинесов и колли, и не нужно. А у тебя, дружочек, никакая не катастрофа. Ты всего лишь калека, который помнит, как живут простые люди, и который боится, что прежний мир его выплюнет, как и нынешний.

— Но ведь ты тоже боишься.

— И я.

— Но мы выберемся?

— Не вопрос…

* * *

…Крамской воняет уже в полную мощь. Мертвое тело начало покрываться трупной зеленью. Невероятно! Насколько я помню, признаки гниения проявляются не раньше вторых-третьих суток… Неужели столько времени ахнуло в никуда? Не понимаю…

Что, блин, происходит?

Ничего не происходит. Дверь заперта; хозяева забыли, что у них в подвале кто-то живет. Я-то ладно, из меня давно должны были антрекот сделать, но мастер-истопник?.. Впрочем, насчет него хозяевам тоже нечего беспокоиться: с голоду не помрет, запасов у него тут — на осень и зиму.

А мне чем прикажете питаться?

Я все-таки пересиливаю себя и перетаскиваю падаль в холодильную камеру — иначе успею задохнуться раньше, чем проголодаться.

Несколько раз ползал в туалет. Воду пью из-под крана, забравшись на стул. Чередую воду с вином, коего здесь в переизбытке. Жрать хочется нестерпимо, и вино отнюдь не глушит это чувство, скорее наоборот. С тоской смотрю на стеллаж с домашней тушенкой и думаю о том, какая это ирония судьбы — поросенок помирает от истощения в мясной лавке, полной свинины.

Прикоснуться к подобной «еде» — немыслимо…

* * *

…Мое время окоченело вместе с трупом Крамского, но наверху, это очевидно, день проходит за днем. А может, неделя за неделей. Вино все выпито. ВСЕ ВЫПИТО! Вино закончилось, хотя, казалось, его хватит до скончания века… значит, веку пришел конец.

Всему приходит конец.

От голода путаются мысли. Ни хлеба, ни крупы, ни овощей здесь нет. Единственный помидор и пару огурцов сожрал Крамской. Вокруг — сплошное мясо, килограммы мяса, на полках, в холодильнике и морозильнике… ценный, богатый белком продукт… забыть бы про все это добро, не видеть бы! Так и представляю, как включаю плиту, как шкворчит на огне сковорода…

С другой стороны, меня-то самого они для чего готовили? Что сделали с моими ногами и с моей рукой? Этого — не забыть при всем желании.

Почему того, что можно одним, нельзя другим? Почему мир так несправедливо устроен? Что за перегородки выстроены в наших головах?

* * *

…Не осталось сил передвигаться. Гажу прямо в «сенях», возле выхода. Пью из чана с водой, который предусмотрительно притащил — когда? неделю назад, месяц, год?

Головокружение — как ямы на раздолбанном проселке; сознание проваливается, бьется о дно и выпрыгивает обратно.

Хочу жить. Просто — жить, пусть уродом, который сам себя презирает, пусть тварью без совести и души… Вдруг обнаруживаю, что ползу. Остатки воли толкают: вперед, вперед! Вот и стеллаж. Снимаю с нижней полки трехлитровую стеклянную банку, разбиваю ее об пол. Кусочки мяса плавают в луже растекшегося жира. Выбираю один, который поменьше, стараясь не порезаться об осколки, — и затем, затем…

Кладу пищу в рот.

Дальше организм все делает сам.

Узнать, каковы люди на вкус — что естественнее? Я жую и глотаю, давясь от нетерпения. Достаточно попробовать — и этот вкус всегда будет с тобой, уверял меня один опытный гурман… Эй, учитель, я сдал твой выпускной экзамен! Выпусти меня, открой запоры! Где ты, учитель, куда пропал, сволочь…

Мясо как мясо. Похоже на кролика.

Сегодня

Как закалялась Жесть…

79.

Елена рыдала, как девчонка.

Формально, конечно, она и была девчонкой, но ведь это — лишь формально! Столько сил положено, чтобы повзрослеть, чтобы закалить характер, и вот — разнюнилась, рассопливилась… Что с ней?

Переоценила, переоценила Елена свою закалку. Броня была с трещиной.

И вроде бы навидалась она трупов. А также нанюхалась и нащупалась. Чем, скажите на милость, это тело отличается от всех прежних, побывавших на верстаке в соседней комнате или стащенных в подвал? Разве что половой принадлежностью, да еще тем, что женщина умерла от кровопотери…

Восковая кукла лежала на кровати. Желтая, безжизненного цвета кукла. Щеки ввалились, под глазами — здоровенные синяки. Черты лица хищно заострились. Классическая «маска Гиппократа»: как же часто Эвглена Теодоровна показывала это — НА ДРУГИХ… Резко выделялась косметика, которая раньше была едва заметна. Неестественно яркие губы, словно нанесенные на лист пергамента… омерзительное и жалкое зрелище.

Как оказалось, видеть в таком печальном состоянии родную мать — совсем не то же самое, что ее любовников и мужей. Впервые в жизни дочь узнала, что такое терять.

— Ну хватит, солнышко… — бормотал Балакирев, осторожно ее обнимая. — Ну, перестань…

Парень не знал, что делать, что говорить и как вообще себя вести.

Девушка высвободилась и прокричала, ожесточенно вытирая лицо краем халата:

— Это она мне назло, понимаешь! Мне! Назло! Потому что она ненавидела меня!

Жгучая обида распирала грудь. Да, Елена жаждала победы, но кто теперь оценит ее триумф? Для кого, вообще, Елена старалась? Не для этих же двух придурков, что жались рядом?

Вокруг кровати растеклась кровь; лужа еще не застыла. Подойти, не испачкав тапки, было трудно. Зрители и не спешили подходить — стояли, ждали неизвестно чего.

— За что она меня так ненавидела? Всю жизнь… всю жизнь… За что?

— Может, она не твоя настоящая мать? — предположил Балакирев. — Отец-то ведь твой — тоже неизвестно кто.

— Теперь известно.

— Упс… Кто?

— Проехали.

— Короче, если она тебя удочерила?

— Ну да. Еще скажи, я подкидыш или детдомовка… нет, не понимаю… зачем она так со мной?

— Делать-то что будем? — тихонько вклинился Стрептоцид.

Елена прерывисто вздохнула.

— Материал испорчен, — сказала она. — Отнесем вниз. На Нулевой этаж.

— Я могу один, — обрадовался Балакирев. Даже примерился, как бы взять тело поудобнее.

— Не трожь! — взвизгнула Елена. — Не притрагивайся!

Он растерялся.

— А чего такого?

— Чегочка с хвостиком. Только не ты.

— Почему это?

— Потому. Сам знаешь.

— Чего знаю?

— Как ты к ней относился.

— А сама-то? Как относилась?

Она поджала губы.

— Не твое дело. Пусть мне, вон, Стрептоцид поможет.

— Как хочешь. Нашла, бля, крайнего.

— Когда тащить? — уточнил студент.

— Не знаю… Не сейчас… Не могу сейчас.

Ночь закончилась. В окна вползало утро нового дня.

80.

Разбудил меня резкий звук.

Это звонок, понял я, одним махом возвращаясь в реальность. Дождался…

И в тот же миг ужаснулся: не готов! Заспал-таки, заснул, потерял самоконтроль… Перекатился на живот, встал на четвереньки, лихорадочно озираясь в поисках оружия. Ампутационный нож — по-прежнему был в моей руке. Надо же, не выпустил. Не позволил кошмару ослабить мои рефлексы… Я пристроился возле «форточки», заранее просчитывая бросок, просматривая различные варианты действий.

Сколько их там, деток: двое, трое? Есть ли девчонка, прихватил ли кто-нибудь пистолет?

Прорвусь.

Нож я сунул за резинку штанов-бриджей: резинка тугая, удержит.

Готов.

С этого места был виден лежащий в зале Крамской, верхняя его часть. Борода больше похожа на сосульку, на бурый такой сталактит. С виду — нормальный свеженький мертвец: никакой вам трупной зелени, никакого запаха, да и кровь, похоже, еще не до конца затвердела. Так что спал я, видимо, совсем недолго… черт, ну и пакость привиделась! Подсознательные страхи, диагностировал бы какой-нибудь лысеющий мозговед. Не умею я спать без Фрейда. Хотя, кто умеет?

А если б и вправду заперли меня в этом подвале — с закромами, полными человечины? Скажем, на две-три недели. Справился бы я с голодом или не выдержал бы, как оно и случилось во сне? Только честно…

Ой, да хватит с меня фрейдовщинки! «Честно». Если ответ известен, к чему вопрос? Вот убежденный вегетарианец — тот соврал бы, а я лучше промолчу.

Тем более, снаружи сняли навесной замок и уже лязгали задвижкой…

— Принимай, дедуля, — послышался деловитый голос Елены. — Сначала мешки.

Две руки подволокли к открывшейся дверце пластиковый пакет, заполненный…кх-кх… мусором. Я схватил одну из протянувшихся в моем направлении конечностей и дернул на себя, заставляя человека нагнуться; мгновенно перехватил руку за плечо и оказался с ним лицом к лицу.

Это был Стрептоцид. Ойкнул, глядя на меня выпученными глазами. Я взял его за шею, и тогда он, паникуя, сдал назад, тщась распрямиться. Двумя отчаянными рывками он выволок меня наружу. Захрипел, попытался закричать, и стало ясно, что как только я разожму хватку, дом содрогнется от обезьяньего вопля… Маленький, щуплый гиббон. Свернуть ему шею — в полсекунды…

Нет! Я больше не хотел убивать.

Отпустив его на миг, выхватил нож и ткнул — в грудь. Справа и несильно. Лезвие, с хрустом пробив ребра, вошло сантиметра на три. Стрептоцид успел лишь коротко хрюкнуть, и вот уже опускался на ступеньки, держась за стеночку.

Здесь же была Елена — и тем список врагов исчерпывался. Не с кем оказалось воевать! Поспешно вынув из-под футболки «ИЖ-71», она неловкими движениями снимала дуру с предохранителя, передергивала затвор…

Я упер нож ей в живот.

— Брось на пол. Зарежу на раз.

Пистолет вывалился из ее рук.

— Вы, оба! — сказал я им. — Чтоб тихо было! Пикните — кончу!

Стрептоцид молчал, дыша со свистом. Пневмоторакс, пробил-таки я ему легкое. Зато выбор у него теперь небольшой: либо крикнуть разок и сдохнуть, либо просто дышать, надеясь на что-нибудь хорошее… Ничего, если повезет, выживет.

Елена тоже молчала, и это мне не нравилось. Сказал ей — отдельно:

— Что-то непонятно, дочурка? Хочешь, чтобы я тебе кесарево сечение сделал?

Провел концом лезвия — коротко и почти без нажима. Футболка в месте пореза быстро покраснела, зато девчонка, наоборот, побледнела.

Взаимопонимание было достигнуто. Я коротко огляделся. Мы находились в самом низу лестницы; перед входом в подвал была площадочка, на которой мы и разыграли сию сцену. Первый этаж — на полпролета выше, туда уходили ступеньки. Решетка, преграждавшая спуск в подвал, была распахнута. Горела 40-ваттная лампочка. Два мешка с человечьей требухой были опрокинуты на бок, от мешков изрядно попахивало. Вряд ли Крамской обрадовался бы такому лакомству… Здесь же лежали носилки с очередным трупом — очевидно, детишки спустили вместе с мусором. Я всмотрелся, не веря глазам…

Эвглена!

Ее трудно было узнать: быть покойницей этой женщине явно не шло. Как странно… Хоть бы что во мне шевельнулось, все-таки столько дерьма нас связывало, столько незримых нитей, одна из которых любовь, будь она неладна!.. Пустота. Закончились девять месяцев бреда, именуемые браком, вот и все чувства. Покойся с миром, тварь моя ненаглядная.

Однако забавно: пускать мамашу на «игрушки» дочь не захотела.

— А что с дедом? — спросила Елена.

— С дедом-людоедом? Что ему и положено, жарится на противне.

— Как — жарится?! — она откровенно испугалась. — НА ПРОТИВНЕ?!

Похоже, вообразила себе что-то этакое, от чего вдруг ее холодный пот прошиб. А мне смешно стало: еле сдержался.

— На том же самом противне, на который и твоя мать попала. Думаю, они там с Крамским рядышком лежат, корочкой покрываются. Грехи — вместо панировочных сухарей. И мы с тобой когда-нибудь туда ляжем, не переживай.

Я острил, но ей почему-то не стало веселей. Да и мое веселье было нервное, опасное, истеричное. Свобода была так близка…

— У кого второй ствол? — спросил я у нее.

— У Вадима, — послушно ответила Елена, косясь на нож.

— Где Вадим?

— В студии наверху.

— В доме еще есть оружие?

— У матери в сейфе.

— В прихожей кто-нибудь дежурит?

— Какой-то друг Вадима.

— Один, что ли?

— Один.

— Какое у него оружие?

— Никакого.

— Почему?

— Зачем, он же не охранник, просто клиентов встречает.

— И какие клиенты на подходе?

— Ну… Кретин, который головы покупает. Там для него контейнеры приготовлены. Потом — Алексей Алексеевич, это клиент из новых…

— Ладно, постараюсь с ними не встретиться. А вам-то с Вадимом зачем эти штуковины? — кивнул я на пистолет под ногами.

— Не знаю… У кого-то же должно быть.

Детский сад, подумал я. И она всерьез считает, что хоть в чем-то превосходит мать? Правильно я ей говорил — кукла ты на ниточках…

— Отлично. Где ключи?

Она вынула из кармана увесистую связку.

— Показывай, где от подвала. (Показала. ) От второго этажа? (Показала. ) От черного хода тоже есть? (Есть. ) А это от чего?

— От сейфа в будуаре.

— Просто супер! Бросай их на пол. (Бросила. ) Теперь лезь в подвал.

— Как?!

— Змеей. Ложись на пол и ползи.

— Я не пролезу!

— Трупы пролезают, а ты нет? Могу тебя просунуть в виде трупа. Следом за мамочкой. Ну!

Девчонку трясло, но больше она не спорила, и через минуту, потеряв по пути тапки, скрылась в норке. Я закрыл за ней дверцу. Клетка захлопнулась. И я вдруг понял, как близко спасение, и я почувствовал, как к горлу подступает комок, потому что большего счастья в моей жизни еще не было, и радужные пятна обступили меня, сливаясь в танцующие фигуры… и тогда я, рванув на себе рубашку, сделал на груди длинный надрез…

Боль отрезвила. Вид собственной крови возвратил ненависть.

Бой не был закончен, так что рано сопливиться. Сколько крутых парней сгорело в шаге от заветной двери, победно вскинув руки! Я не крутой и потому воздержусь от лишних жестов…

Пристроил ампутационный нож обратно за резинку штанов, придирчиво проверив, не провалится ли. Затем подобрал ключи, пистолет, рассовал трофеи по карманам.

— Жил я, наверное, плохо, — произнес Стрептоцид. — А может, хорошо, мне потом объяснят. Рассказывать о себе трудно, поскольку придется повторяться и повторяться…

Говорил он тихо, медленно, однако вполне отчетливо. Он изо всех сил зажимал рану в груди собственной майкой, вытащенной из брюк и собранной в плотный ком. Неплохо держался парень, я его недооценил.

— Борису Борисовичу о себе расскажешь.

— Ленкиному гувернеру? Мне его жалко. Правда.

— С чего вдруг?

— А мне жалко всех умных людей, кто не подлец, даже если я не согласен с их точкой зрения на те или иные вопросы медицины. Ум — это сомнительное счастье. К уму нужна еще и подлость, чтобы добиться так называемого успеха… Лично вам я вроде бы плохого не сделал. Пока, во всяком случае.

— Пока да, — согласился я.

— Тогда, возможно, вас не затруднит вызвать «скорую», как только вы окажетесь в безопасности. Мне надо в больницу… в настоящую…

— Ничего не обещаю, — сказал я и начал восхождение по ступенькам лестницы.

Он бормотал мне вслед:

— А то с жизненными перспективами — жопа… Я, как будущий врач, это понимаю… Может, еще не полная, но одна ягодица уже вынырнула из драных штанов… А если серьезно — нет, так нет, господин Саврасов. У каждого из нас своя жопа… У одного грязная, у другого почище…

* * *

Первый этаж. Холл, дневной свет, часы на стене.

Часы…

Опять мне вспомнился сон, накрой его тьма египетская. Забыть, забыть поскорей, как я жрал тушенку; выкинуть из мозгов вкусовые ощущения, которые, к счастью, сам же и придумал… За окнами — утро. Хорошее время начинать новую жизнь.

Некоторое время я стоял возле лестницы, обдумывая, что делать дальше. Был очень заманчивый вариант: пересечь пустую гостиную, выйти в боковой коридор, открыть дверь черного хода — и все.

И ВСЕ!!!

Конец бреду…

А потом? Ну, сбегу я через заднюю дверь — без документов, без одежды, без денег. Без сил… Нужно вернуть хотя бы документы, иначе внешний мир и вправду прожует меня и выплюнет — я ничуть не преувеличивал, когда спорил сам с собой в давешнем кошмаре. Хотя бы документы. Они в сейфе у Эвглены, в будуаре. На втором этаже… Там, где Балакирев. А выход из дома (здесь, на первом) сторожил кто-то из его приятелей. Спрашивается, можно ли подниматься наверх, оставляя в тылу неизвестно кого? Исключено.

Таким образом, последовательность моих перемещений нарисовалась следующая: во-первых, прихожая, только потом — второй этаж. И далее, если все благополучно — гони лошадей, ямщик! Прочь из этого ада!

Но сначала подстрахуемся. Ключи от подвала совершенно незачем таскать с собой, не так ли?

В поисках возможного тайника придирчиво оглядел гостиную. И обнаружил на обеденном столе три контейнера — три кастрюлеобразные емкости, в которых местные живодеры хранят собачьи завтраки. Крышки были герметично закрыты. Я, отщелкнув по очереди, заглянул… Там лежали, запихнутые боком (тесноваты были кастрюльки!), человеческие головы. Специфичные головы: безносые, безухие, без щек. Глаза из глазниц вынуты, шеи спилены по самое некуда… Ба, да здесь все знакомцы! Борис Борисович, Сергей Лю, менеджер Руслан. Доброе утро, господа, кошмары не мучили?..

Это и был товар, о котором упоминала Елена, — для особого потребителя. Контейнеры, видимо, просто не донесли до кабинета и временно поставили здесь. Так-так, подумал я, быстро закипая. Собачки — они пусть и любят сырое мясо, однако твари неразумные, за них мыслят хозяева. А этот любитель экзотики, как я понял из подслушанных наверху реплик, употребляет самолично. Нас употребляет! Любовников и мужей предприимчивой Купчихи, натурщиков из ее кровавой «студии»… Новый Крамской, блин.

Крамской, кстати, в клетке жил, к тому ж он мертв, спасибо молдавским виноделам. А этот… этот…

Смотрел я на выставленные к продаже головы, и что-то мне вдруг расхотелось торопиться. Так ли уж необходимо покидать особняк до прихода столь примечательного господина? Появилось вдруг острое желание повидаться с ним.

И подумалось мне, что в иных обстоятельствах моя голова, очищенная, как кочан капусты, вполне могла лежать в таком точно контейнере, ожидая, когда чьи-то холеные руки вскроют мою черепную коробку…

Я едва не жахнул кулаком по столу. Мир заволокло красным.

К счастью, сдержался.

Спрятал ключи от подвала в одной из оконных портьер; вернее, в складке широкого, с кисточками, тряпочного держателя. Только потом пополз в сторону прихожей…

81.

Ширяй дремал.

Ширяй — это от фамилии Ширяев. Кликуха ему не нравилась, но есть на свете вещи, которые не выбирают. Дремал он на диванчике в дежурке. Двое остальных были здесь же: один расслабился в кресле, второй на стуле. Скоты! Музон врубили, чаи гоняли с крекерами и чипсами. Байки травили, мудозвоны, хотя — ясно же было сказано: кто-то постоянно должен находиться в прихожей! Скоро пойдут клиенты, а они тут… Рявкнуть, воткнуть клизму? Лень…

Ширяй на секунду приоткрыл глаза и снова закрыл.

И правда, кой хрен суетиться? Вход в дом закрыт. Если кто придет — позвонит. Как работает звонок, уже проверили. И клиент уже был — пока что один-единственный, с самого ранья, едва рассвело. Зато бачков этих блестящих вывез — почти весь свой автофургончик загрузил. Смешная была у него тачка, почти антикварный «москвич-каблук» с несуразным таким кузовом. Наверное, чтоб никто на дороге не цеплялся. Вроде того, как некоторые крутые бандюки на «копейках» ездят: мол, скромные мы. Вадим со своей девчонкой называли этого мужика «посредником», промеж себя, конечно. Посредник, так посредник. Ширяй не лез с расспросами — сами расскажут, куда денутся…

Кстати, у Елены с «посредником» любопытный получился разговор, Ширяй услышал охвостье, когда те из кабинета в прихожую вышли.

— Все-таки я беспокоюсь насчет безопасности, — сказала Елена. — Как-то у Виктора Антоновича все слишком быстро, с наскоку. По-гусарски как-то.

— Виктор Антоныч, уважаемая, профессионал как раз по вопросам безопасности, — ответил посредник. И добавил со странной интонацией: — Он на этом деле собаку съел .

Елена остановилась, будто споткнулась. Потом начала ржать, хотя мужик как был, так и оставался серьезным.

— Лишь бы хвостом не подавился… — сказала она, словно возразила. — А то было дело, да собака съела.

— Были крошки, да сожрали кошки… А вы начитаны, барышня. Кстати, Виктор Антонович специально просил вам передать, что он не из тех, кто путает мясо и мясника. Не знаю и знать не хочу, что это означает, мое дело передать. — Гость поцеловал Елене руку и удалился, взглянув на Ширяя, как на урну для плевков…

Короче, в этом доме происходило нечто интригующе серьезное, пусть и небезопасное. Балакирев так и сказал, когда высвистывал их ночью: мол, золотое дно, пацаны; хотя, до сих пор не посвятил своих товарищей в детали. И что находится внутри контейнеров, Ширяй не знал. Темнил Балакирев, темнил…

«Авторитет», блин. Вождь… К Балакиреву у Ширяя было сложнее отношение. С одной стороны — самый младший в их компании, ноль, плацебо! Спелись они со Стрептоцидом, сладкая парочка. Стрептоцид — тот хоть змея хитрющая, отличник, а Балакирев — серость, наглость да понты. Ценен был он тем, что за ним стояли взрослые дяди. Это ведь он приносил в клюве «стекло» да «колеса», причем, только легальные средства, разрешенные к распространению на территории РФ. Наркотические анальгетики, психотропы и все такое. Брал на реализацию. Какой-то его родственник служил в госнаркоучете, вот и принял недоросля под крыло — шестерить на взрослую мафию. А фирмочка, под прикрытием которой Стептоцид и его студенты сбывали товар, была зарегистрирована на мать Балакирева. Каким образом мужик из госнаркоучета доставал бесплатные лекарства, никого не интересовало. Важно только то, что в аптеках они стоят тыщи (скажем, средства от эпилепсии или нейролептики последнего поколения), а у Стрептоцида — с весомой скидкой. За дешево кто откажется купить, если лекарство чистое, не паленое? Качество было гарантированное. Или, скажем, препараты, которые нигде просто так не купишь… Короче, страждущие, а чаще родственники страждущих с радостью превращались в покупателей. Врачи тоже не брезговали сыграть на разнице цен. Компания студентов-медикусов давно стала своей в хосписах, в ПНИ, в прочих специальных местах… С криминальной наркотой да с потребителями-«торчками» ни в коем случае не связывались: менты бы за глютеус взяли и в долю полезли. Только и исключительно легальная номенклатура. А делиться и так приходилось, крохи оставались…

Простая система.

Что касается Балакирева, то Ширяй им даже восхищался. Умеет себя поставить человек! Умеет других построить. Когда командовать начинает, почему-то не приходит в голову послать его в начало начал. Вот и сегодня: новое дело, говорит, начинаем, так круто поднимемся, мужики, что бабам даже нагибаться не придется, чтобы за щеку положить. Кто со мной? Все с ним!

«Пушку» выдали Ширяю. Кобура весомо лежала на левом боку, придавая службе остроту. И это справедливо: зря, что ли, его военная кафедра трахает? Двое других, которые расселись тут и звиздят за жизнь, — шпаки рафинированные, с последнего курса фармколледжа. А Ширяй, как ни крути, из Первого меда (хоть и помладше Стрептоцида, хоть и учится между «удовлетворительно» и «хорошо»). Так что Ширяй в этой троице — вроде начальника караула.

Спи, начальник, спи.

Не спится начальнику. Музон их кислотно-щелочной уже проел череп, скоро до мозга достанет. Сказать, чтоб сделали потише? В лом…

Он прислушался, о чем трепались подчиненные. Один рассказывал другому историю, случившуюся на летней практике. В операционной некая хирургиня вытерла руки марлевой салфеткой и машинально, задумавшись о своем, положила ее не в грязные, а на полку. Полка высокая, если специально не смотреть — не заметишь. В конце рабочего дня санитарки пересчитали салфетки и не обнаружили одной. ЧП! Все салфетки в операционных — строго по счету. Что тут началось! Буквально всей больницей искали недостающую, пересчитывали снова и снова, дружно вспоминали, кто и кому сегодня делал операции, вызвали врачей… Сплошные нервы. Пока наконец та растяпа-хиругиня не «раскололась» — вспомнила о своем грешке…Спрашивается, зачем искали салфетку, почему психовали? Известное дело, почему: слишком уж часто подобные безобидные предметы (а иногда совсем даже не безобидные) забываются — и зашиваются — в теле больного…

Так себе прикол. Ширяй сел и потянулся.

— Один деятель «забыл» в пациентке свой носовой платок, — сказал он. — После операции ей поплохело. Новую операцию делали уже в Первом меде, и новый хирург, который вытащил из тела носовой платок, узнал инициалы. Забывчивым хирургом оказался его учитель, доктор наук, профессор, который когда-то у нас преподавал. И это не хохма. Стрептоцид рассказывал, а ему — его научный руководитель, который тот платок и вытащил… — Ширяй вдруг замолчал, прислушиваясь. — Тихо! Что за звуки?

Послышалось, будто в прихожей что-то протяжно шаркнуло.

— Убавь! — распорядился он, показав на бум-бокс.

Музыку вырубили. Странный звук не повторялся.

— Посмотри, что там.

Один из будущих фармацевтов послушно встал, вытолкнул дверь наружу, выглянул в прихожую… и тут же влетел обратно, упав спиной на столик со жратвой. Причина проста: дверь рывком закрылась, ударив парнишку, — и тут же распахнулась обратно.

В дверном проеме появилось жуткое существо, похожее на человека. Но вроде бы не человек… какая-то мультяшная тварь в две трети человеческого роста, сошедшая с экрана; с длинным лезвием, зажатым в гигантской руке… Короче, рассмотреть его было непросто, слишком быстро оно двигалось. Складываясь и раскладываясь, словно гусеница, оно стремительно поползло к Ширяю, — прямо по упавшему студенту, по обломкам развалившегося столика…

Заорали все трое.

82.

Один охранник, сказала Елена. Без оружия…

Не один. Даже не двое. Трое! Вдобавок, у того, который развалился на диване, красовалась кобура под мышкой. Пистолет, вероятно, раньше украшал кого-то из менеджеров. Наплечная кобура смотрелась на мальчишке так же органично, как ливрея на осле.

Обманула дочурка!

Ладно, лирика потом. Ствол, отобранный у Елены, лежал у меня в кармане, но использовать его — не было необходимости. Во-первых, и так справлюсь, во-вторых, окно дежурки выходило на улицу. Зачем шуметь, пугая прохожих? Если есть возможность уйти без шума, я уйду без шума.

Первейшая цель — этот, с пистолетом. Он здесь главный, видать. Вдобавок, он быстрее всех троих вышел из оторопи; уже тянулся рукой к оружию… Вы мне это прекратите, подумал я, превращая последний прыжок в атаку. По шаловливым пальцам я его и резанул, ни на миг не усомнившись в справедливости того, что делаю.

Никакого сопротивления нож не испытал: пальцы смахнулись, как молодые побеги с веточки. Посыпались ему на колени, на пол… Округлив глаза, «стрелок» посмотрел на свою руку и сказал:

— Ой.

Глубокая мысль. Но аплодировать некогда. Заканчивая дело, чиркаю по его локтям, перерезая сухожилия, — на левой и на правой, чтоб даже в мыслях у него не было руки распускать. А заодно — по ремешкам кобуры. Руки обвисли, как тряпочные; пистолет упал.

Кто следующий?

Они бросились на меня сзади: кто-то схватил мою руку («Нож! Забери нож!»), кто-то ударил по голове, кажется, чашкой. Это были не бойцы, даже не охранники; просто молодые парни, волею своей жадности оказавшиеся в ненужном месте в ненужное время. К тому же в помещении было страшно тесно — они мешали друг другу: ни ударить не могли, ни схватить толком. Навалились в два тела, сопя и матюгаясь. Руку я легко вырвал: захват был хилый, никакой. Ткнул себе за спину, услышал ответный вопль. Ткнул еще раз: лезвие вошло тяжело и неожиданно застряло; одно из тел отвалилось, — вместе с ножом…

Я остался безоружен. С голой, можно сказать, рукой.

Последний из стражей обхватил меня поперек туловища и закричал:

— Я держу его, Ширяй!

Тот, который сидел на диване, пытался собрать свои рассыпавшиеся пальцы. Лицо у «стрелка» было сморщенным, как яблоко, вытащенное из духовки. Руки не подчинялись, однако он молчал, не плакал. Крик товарища вернул парня в нашу компанию. Обнаружив инвалида, прижатого к полу, он вскочил, размахнулся — и вмазал ногой, футболист хренов. Дешевый китайский кроссовок полетел мне в лицо…

Я поймал ступню и слегка изменил траекторию, помогая человеку упасть. Потом, не выпуская, развернул ногу и дернул к себе … Когда у тебя всего одна конечность, да и та занята, чем драться? Зубами!.. Именно зубами я и содрал кроссовок. Под ахилловым сухожилием есть нервный пучок; если перекусить его — боль запредельная.

Перекусил.

Вкус потного носка наполнил мой рот. Футболист завизжал, как недорезанный поросенок.

Визжит, значит, жив. Не хочу никого убивать.

Чтобы вывинтиться из-под неуклюжего борца, мне понадобилась еще секунда. По счету «раз — и». Тем более, он разжал руки и схватил ножку от столика, намереваясь воспользоваться ею — то ли как дубиной, то ли как колом. Не стал я его калечить, просто сломал ему руки. Правую в трех местах, левую — в двух. С него хватило…

Вся драка длилась недолго, куда меньше, чем рассказ о ней.

Дежурка полна была воя, стонов и трепыханий. Остатки носка скрипели на зубах. Отплевываясь, я быстренько осмотрел поверженных соперников: живы! Ампутационный нож вошел одному в бедро под задницей и крепко засел в бедренной кости; я вытащил лезвие не без труда. Двое истекали кровью… ничего, обождут. Чтобы облегчить раненым страдания, и вообще, во избежание каких бы то ни было сюрпризов, я их всех чуть придушил — каждого по очереди. Пусть побудут в отключке, пока приключения не закончились. Сон — лучшее лекарство, как говорят заботливые мамы.

И настала тишина.

Хорошо…

Первым делом я прополоскал рот — водой из электрического чайника. Потом нашел упавший пистолет и разрядил его, разжившись при этом запасной обоймой. На вешалке из одежды были пиджак, две спортивные куртки и синий больничный халат. Не пора ли мне переодеться, подумал я, выбирая, во что облачиться… Резкий звук, пришедший из прихожей, застал меня за примеркой.

Это был звонок. Сигнал о том, что кто-то пришел к нам в гости…

* * *

…Как же теперь, успел подумать Ширяев, прежде чем тварь перекрыла ему подачу крови в мозг. Без пальцев — как? Хирургом не стану… вообще, врачом не стану… а кем тогда? Гардеробщиком в больнице? Ха-ха. Да и не возьмут. Холуем при Балакиреве? Так навсегда и останусь мелким дилером, толкающим дрянь для дяди. Пока не повяжут или не прикончат. Или пока сам не загнусь от передозы…

За что?

…А потом стальные тиски отправили его во тьму, полную боли и страха. Звонка, возвестившего о приходе клиента, он не услышал.

83.

Копытьев-младший был состоятельным во всех смыслах и совершенно здоровым молодым мужчиной. Психически здоровым — в том числе. Судебно психиатрическая экспертиза подтвердила бы это со всей определенностью, буде она когда-либо проведена.

Ему уже стукнул тридцатник, но выглядел он максимум на двадцать пять.

Он был на подъеме. Приподнятое состояние духа сопровождало его последние несколько месяцев, когда стало ясно, что мечта близка к воплощению…

И вот с этим чувством подъема, с этой непреходящей радостью позвонил он в дверь неприметного двухэтажного особняка на Чистопрудном бульваре.

Его авто, культовый кабриолет «Порше 911» 82-го года выпуска, в идеальном состоянии, ждал хозяина перед входом.

Открыл ему винтажный мужчина, если, конечно, этот термин применим к человеку. Впрочем, почему бы и нет? «Винтажный» в том смысле, что изрядно сносился. Обе нижние конечности у вахтера были укорочены вполовину, и это обстоятельство живо напомнило Копытьеву-младшему армейский анекдот о стоптавшихся вместе с сапогами ногах. Короче, он ничуть не удивился внешнему виду вахтера; с некоторых пор он вообще ничему не удивлялся. Разве что отметил тот факт, что раньше он этого типа здесь не видел.

Незнакомец разудало подмигнул гостю:

— Охотник за головами?

Копытьев-младший не любил панибратства, оно безошибочно выдавало людей низкого происхождения и воспитания. Он сухо осведомился:

— Могу я видеть Эвглену Теодоровну?

— Отчего ж не увидеть. Увидишь в самое ближайшее время.

— А вы, простите великодушно…

— А я супруг ее. Саврасов. Ты входи, чего прилип к порогу, как сопля к перилам.

Хозяин дома повернулся спиной и двинулся внутрь. Одет он был, откровенно говоря, весьма безвкусно. Нестерпимо пошлый синий пиджак в тонкую полоску больше подошел бы какому-нибудь офисному мальчику, а не супругу такой женщины, — женщины с филигранным вкусом. Вдобавок, оттянутые невесть чем карманы… фи, фи, фи! Что он туда напихал?

Гость вошел.

Хозяин двигался не к кабинету, как можно было ожидать, а почему-то к центральной двери. Странное было впечатление — человек словно плыл, отталкиваясь рукою от паркета, как шестом от дна реки. Копытьев-младший остановился и громко спросил:

— Мне подождать?

Саврасов тоже остановился.

— Эвглена Теодоровна примет тебя в гостиной, — сказал он доброжелательно. — Ты раздевайся, не тушуйся.

— Что-то случилось?

— С чего вдруг?

— Ну, не знаю… Раньше она принимала меня в кабинете.

— Во-первых, в кабинете сейчас посетитель, во-вторых, когда она с ним закончит, то очень хотела задать тебе какие-то вопросы. Сказала, важные.

— Как удачно! — обрадовался гость. — Я тоже хотел с ней поговорить, сделать кое-какое предложение…

— Нет, если тебя ломает от моей компании — я просто выдам товар, и гуляй, мальчик.

— Я не мальчик…

— Я только учусь! — дурашливо подхватил хозяин. — Решай. Вешалка — вот. Обувь можно не снимать.

Этот убогий определенно действовал на нервы. Его тыканье, его грубое амикошонство омрачали картину светлых ожиданий. Вечно в общение высокоуровневых, высокотрендных людей встревают низкосортные особи, мнящие, что у них есть статус! А ведь у Копытьева-младшего и вправду был к Эвглене Теодоровне важный разговор, так что быстрой сделкой не ограничишься, — не развернешься и не уйдешь, выражая хаму молчаливое презрение… С другой стороны, разве способен явный аутсайдер нарушить пространство внутренней свободы истинного тенятника?

Улыбнувшись сам себе, он снял ветровку.

Ветровка была от «Дольче и Габана». Человек тонкого вкуса, Копытьев-младший предпочитал одеваться пусть и богато, но не броско. Кожаная безрукавка да замшевые штаны, вот и весь шик. Единственный изыск — псевдо-камуфляжная кашемировая повязка на голове, к которой подвешены маленькие золотые шарики. Число шариков (несколько десятков) соответствовало количеству «доз», принятых и усвоенных за текущий год, — вроде звездочек, которые воздушные асы ставят на фюзеляжах в память об одержанных победах.

— Хотел спросить, — начал урод, как только вошли в холл. — Не приходишься ли ты, уважаемый, сыном тому Копытьеву, который делает реалити-шоу «В бане»?

Копытьев-младший не снизошел до ответа. Обсуждать с аутсайдерами, чем славен его отец? Фи. Да и не любил он подобных вопросов. Пусть он пока известен лишь как сын продюсера, создавшего «Баню» и запустившего в рамках этого шоу всероссийскую акцию: «Найди свою мочалку». Но пройдет время, совсем немного времени, и мир узнает нового героя… они все узнают!.. то-то отец удивится, когда его конкуренты один за другим начнут разоряться и отдавать ему свои дела за бесценок…

— Молчишь? Записал меня в игнор? — Саврасов усмехнулся. — Ну-ну. Я почему интересуюсь? Если к дегустации человечьих мозгов тебя приобщил твой почтеннейший папаша, то это несколько меняет ситуацию, и ты, возможно, выйдешь отсюда живым.

Он вынул из кармана пиджака пистолет и передернул зубами затвор.

— Подождите, — сказал Копытьев-младший и попятился. — Это какое-то недоразумение.

Заманили, понял он. Отсюда, из холла, сбежать было куда сложнее, чем из прихожей, к тому же выстрелы с улицы не слышны…

Саврасов целился ему в живот.

— Ни шагу назад, за нами город Ленинград. Сейчас проверим, недоразумение или нет. Проходи в гостиную, только не спеши, а то я нервничаю.

Вошли в гостиную.

— Посмотри контейнеры на столе.

Гость подчинился, лихорадочно думая, что делать, и что вообще все это значит. Подстава? «Всем лежать, работает ОМОН», — как кричат в правильных ментовских фильмах?.. Контейнеров было три штуки — ровно о таком количестве и договаривались с Еленой, дочерью хозяйки. Внутри, как и полагается, ждали своей очереди три будущие «дозы»…

— Испортится же! — произнес Копытьев-младший с обидой. — Почему открыто?

— Это твое? — спросил Саврасов.

Странный вопрос. В каком смысле «твое»?

— Пока нет, но, с вашего позволения… — Внезапно гостя осенило. Да они тут, похоже, заподозрили, что это он их подставляет! Дьявол, как примитивно… Надо вести себя с максимальной открытостью — чтоб ни малейших сомнений… Он торопливо добавил: — С оплатой о’кей. Пожалуйста, банковская квитанция… — показав открытую ладонь, пальчиками вытащил бумагу из нагрудного кармана кожаной безрукавки.

— Ну вот, а ты говорил — недоразумение! Нет, уважаемый, все правильно. Ты не ответил, кто помог тебе распробовать человечину? Папаша?

— Послушайте, господин…

— Саврасов, — подсказал урод. — Это моя фамилия.

— Господин Саврасов, тенятниками по подсказке не становятся. Только по глубокой внутренней потребности. Когда понимаешь, что в мире есть ты, и есть все прочие. Когда человеческое тело становится тесным. Путь перерождения — это не столько телесная мутация, сколько психическая.

— Насчет психической — потрясающе точно. Видел я таких психов, которые даже гордятся, что они психи. А насчет перерождения… может, ты оговорился? Может, надо было сказать «ВЫрождение»?

Копытьев-младший мысленно застонал. Этот человечишка, стоящий на более низкой ступени эволюции, все равно ничего не поймет. Разве объяснишь ему, какое это счастье — быть Иным! Разве передашь то смятение чувств и те надежды, которые охватили «папенькиного сынка», отчаявшегося зажить собственной жизнью, когда прочитанная книга — всего лишь книга! — указала Путь… Оказалось, что фамилия Копытьев — из числа избранных. В том романе про тенятников главного героя, познавшего истину и ставшего «гипером», звали точно так же. Это не могло быть случайным совпадением. Это был Знак. И роман оказался не романом вовсе, а зашифрованной инструкцией для избранных. Едва ошарашенный читатель осознал это — вспыхнули золотом строки в колдовском библионе, отворяя врата к тайным знаниям… После первой «дозы» его позорно вытошнило. После второй — ощутил такой прилив сил, каких доселе не было в его избалованном теле. После третьей — обрел веру… Как все это расскажешь? Кому?

— Вы правда муж Эвглены Теодоровны?

— Свидетельство о браке где-то завалялось. Спасибо, что напомнил. Потом покажу, если надо.

— Ваша враждебность, простите, кажется мне странной, учитывая деловые отношения, связывающие нас. Зачем эти унизительные вопросы?

— Ах, унизительные? Сказано: если карлик вас унизил, значит, он выше.

Копытьев-младший вспыхнул:

— Не смешно.

Саврасов широко улыбнулся. Пистолет он так и не убрал: оружие в его руке ни на секунду не теряло гостя.

— Ты, парень, объясни толком: с какого перепоя тебе приспичило жрать наши мозги? Мне просто любопытно.

— Фишка в том, — заговорил гость, поглядывая на пистолет, — что в коре головного мозга, в двигательных центрах, вырабатываются так называемые прионы. Это фрагменты белковых молекул, наподобие вирусов, фактически высокоорганизованная живая материя. Их много разновидностей. Есть патогенные, но есть и такие, которые растормаживают онтогенетическую память, вызывают перерождение организма. В них все и дело…

— Это-то понятно, — перебил его собеседник. — Бонус в чем?

— Ну, например, я перестал болеть. Ускорилась регенерация тканей. Я специально проверял — порезы заживают в полтора-два раза быстрее. Возросла скорость реакции, снизился болевой порог… и тому подобное. Способность к суггестии в явном виде пока не проявились, но это, вероятно, вопрос времени…

— Ладно, — пожал плечами Саврасов. — Каждый сходит с ума по-своему… Помнится, ты собирался сделать Эвглене какое-то предложение?

Копытьев-младший приободрился. Наконец-то заговорили о деле!

— Да, предложение. И Эвглене Теодоровне, и всей вашей фирме. Я пока тезисно изложу, более развернуто — потом. За последние несколько дней ваши поставки заметно интенсифицировались, а сегодняшние три дозы (кивнул на контейнеры ) настолько своевременны, что выводят наши контакты на совершенно новый уровень. Видите ли, я взял на себя ответственность и основал Общество российских тенятников, сокращенно ОРТ. И теперь, с вашей помощью, я могу обеспечить моих товарищей «дозами» в необходимых количествах, не вымеривая по граммам, как было до сих пор…

— Так ты не один такой?! — потрясенно спросил Саврасов.

— Нас уже пятеро.

— Пятеро! Нет, мужики, рубить отростки не по моим силам, — выразился он непонятно. — А что за предложение?

— Наше общество готово помочь поставщику. Мы можем приводить вам скот. Бесплатно. Вернее, в качестве платы мы просили бы «дозы». Остальные запчасти нас не интересуют, равно как и деньги. А еще, возможно, вы с супругой и дочерью сочтете возможным к нам присоединиться…

— Ну да, и у меня обратно отрастут ноги, — Саврасов загулял желваками. — Есть встречное предложение, малыш. Не Эвглена к тебе, а ты к ней присоединишься…

84.

Я приказал этому гаденышу подойти к лестнице. Приказал глянуть вниз, где подвал.

— Ты хотел ее видеть? Смотри.

Эвглена смирно возлежала на носилках, отдавая миру остатки тепла.

У другой стеночки покоился Стрептоцид; он не двигался, а его рука, сжимавшая самодельный тампон, была безвольно откинута в сторону. Видимо, потерял сознание.

Не дожидаясь, когда продюсерский сынок выйдет из транса, я сильно толкнул его в поясницу. Однако он не упал, как следовало ожидать, не покатился по ступеням навстречу своей благодетельнице. Нет, он сделал несколько мелких шажков вниз, легко удержав равновесие, и развернулся, явив мне бледное разобиженное лицо. И тогда я выстрелил…

Попал, куда метил — в бедро. Гаденыш, не обращая внимания на рану, попер наверх. Я выстрелил еще раз, почти в упор, но теперь почему-то промахнулся — мишень неожиданно вильнула, огибая меня. Он прыгнул вглубь гостиной… именно прыгнул! С простреленной ногой! Похоже, болевой порог у него и правда был снижен, если вообще существовал…

Один за другим он бросил в меня контейнеры, мешая прицелиться. Головы повыскакивали из кастрюль и раскатились по гостиной, как футбольные мячи в спортзале. Он перемахнул через обеденный стол и рванул к выходу. Движения его были ненормально быстры; я такого еще не видел. Я пальнул дважды: бах, бах! — опять не попал, зато отогнал его от прихожей. Он попытался убежать в задний коридор, туда, где кухня. Я стрелял, зверея с каждым промахом, потому что такого просто быть не могло! Раз за разом мазать с нескольких метров — да что ж это творится? И ведь не полный я шпак, впадающий в ступор при виде оружия! Приходилось мне стрелять, и не только в армии… Боезапас стремительно таял, но все без толку. Гаденыш танцевал, неуловимый, как ртуть, ни на миг не выпуская из виду направленный на него ствол, словно просчитывая траектории полета пуль, и при этом, похоже, видел всю комнату целиком. Возникало нелепое ощущение, что не жесты он мои контролирует, а мысли. Повязка на его голове сползла, но еще держалась. Висюльки на повязке плясали собственный танец, вероятно, отбивая ритм, который я не слышал, оглушенный выстрелами… «Тенятник» хренов! Я читал, что психопаты в момент опасности проявляют нечеловеческую прыть и живучесть; впрочем, психопаты, как известно из психиатрии, и так не вполне люди…

Из гостиной я его все-таки не выпустил. Мало того, сумел переползти из угла помещения ближе к центру, взяв под прицел оба выхода. Думаю, если б не раненая нога, он бы давно смылся.

И тогда психопат швырнул пальму.

В отличие от меня, он попал с первой попытки. Защищаясь рукой от тяжеленного горшка, я выпустил пистолет. И упал, опрокинутый на спину… И секунды вдруг растянулись — как же вовремя это случилось! Как удобно самому иногда становиться психопатом!.. Вот он бежит к арке, ведущей в холл, — медленно, сосредоточенно… вот поворачивается ко мне спиной… покадровый просмотр этой сцены замедляется, потому что в моей руке уже появился ампутационный нож — страшная железяка, никак не предназначенная для метания… и я, приподнявшись на культе, кидаю этот снаряд вослед ускользающей гадине…

Нож вошел в тело, как надо, — острием, а не рукояткой. В районе лопаток. Пробив кожаную безрукавку. Повезло.

Конец?

Еще нет! Враг споткнулся, однако устоял, вцепившись в литой настенный светильник. Он вырвал из стены этот декоративный элемент интерьера, живо развернулся — и бросился ко мне, отфутболив чью-то голову, некстати попавшую под ноги. На лице его, изуродованном болью и яростью, ясно читалось, что уйти отсюда так просто он уже не согласен!

Что ж, это его выбор: спастись или сдохнуть…

Конец был прост. Когда продюсерский ублюдок обрушился на меня со своим светильником, полагая, что сейчас раскатает калеку в коврик, я поймал рукой его поганую морду и выдавил ему оба глаза.

Секундное дело…

85.

Вадим услышал выстрелы, когда ввозил каталку с музыкантом в операционную.

Елена с отличником задерживались, однако он пока не беспокоился, скорее злорадствовал. Отодвинули его, плюнули в душу! Вот пусть сами и корячатся, если такие, бля, чистенькие … Ему не нравилось, что Елена с ходу начала распоряжаться, ну чисто босс. Дня не прошло, а она уже — фу ты, ну ты, пальцы гнуты. Оно, конечно, так и есть: хозяйка тут Елена, как ее ни крути. Да и баба она редкостная, чего уж там… но ведь баба! А заправлять делами должен мужчина, это даже сопляк первоклассник знает. Короче, надо обламывать подругу, пока не поздно…

Пальба, грянувшая внизу, вымела из башки всю эту гниль. Ленка шмалит! В кого? Или, может, Ширяй отбивается? «Крыша» купчихина заявилась, подумал Вадим, захолодев сердцем. Заявилась — и с порога, не вступая в переговоры…

Каталка, как назло, застряла в двери. Пока выталкивал ее обратно в коридор, этот придурок зашелся в ремнях от смеха, гогоча на весь этаж, крича: «Батарея! Огонь!» Заткнуть бы ему пасть чем-нибудь железным и острым, да ничего под рукою не нашлось. Выстрелы били один за другим, без перерыва. Он побежал к лестнице, выскочил на площадку с балюстрадой, тут же вернулся — за пистолетом на тумбочке, — снова выскочил на лестницу, спустился на полпролета — и встал… Стрельба уже стихла. Резко пахло порохом. Ни Ленки, ни Стрептоцида, ни Ширяя на первом этаже не было, зато…

Саврасов сползал с чьего-то тела.

Глюки, бля…

Саврасов! Живой. В пиджачке, очень похожем на ширяевский. Ну, дрянь, ну, бес мелкотравчатый, два сантиметра пыли! Что за тварь неистребимая!!!

Тело под ним корчилось и выло. Где Ленка со Стрептоцидом? Саврасов улыбнулся Вадиму, как старому приятелю, и тот опомнился, вскинул пистолет:

— Ложись! Убью!

И вдруг выяснилось, что рука у твари тоже не пуста, и что ложиться он не собирается. Повисло тяжелое молчание. Два врага застыли, наставив друг на друга стволы.

— Один берсерк, вот, тоже убивал меня, убивал, да лежит теперь, кровищу бородой вытирает, — невозмутимо сказал Саврасов.

— У тебя пули кончились, — отозвался Балакирев.

— Говори громче, а то в ушах звенит.

— У тебя пули кончились!

— Ты считал?

— Считал!

— Лоб не расшиби, юноша. А вторую обойму сосчитал?

— Гонишь!

— Там при входе, в каморке, лежат три товарища. Когда выйдут из комы, потребуй, чтоб представили оружие к досмотру. Или сходи, проверь, я подожду.

Балакирев поверил на слово.

— Что с Еленой? — гаркнул он.

— А что с ней? Все в елочку. В шоколадной глазури. Чтоб мне так жить, как твоя Елена. Отдыхает она, мон шер, я ее временно в подвале пристроил. Дверь заперта, но ключи, извини, пока не отдам. Ключей, чтоб ты понял ситуацию, при мне нет, я их хорошо спрятал, и если ты меня сдуру замочишь, в подвал нескоро попадешь. Хотя, возможно, они и со мной, ни в чем нельзя быть уверенным. Вот со Стрептоцидом — скверно. Совсем худо с твоим корешом, подыхает он.

— А как же этот, как его…

— Ваш гуманист из подвала?

— Не понял.

— Гуманист — это тот, кто любит людей. В копченом или тушеном виде. Я позаботился о нем, сгори он в своей печи.

— Понятненько… А это кто?

— Гламурный тенятник, ваш клиент. Он тоже любил людей.

— И чего теперь? — спросил Вадим.

— Давай не будем сориться. Спокойно опустим «пушки», лады? На счет «три». Раз, два, три… Вот так, замечательно. Видишь ли, как ни хотелось мне уйти от вас, нужда заставила задержаться. За шиворот себя удержал. Не все дела сделаны, мон шер, так что сейчас я поползу на второй этаж. Но сначала ты уступишь мне дорогу и спустишься к подвалу. Дождешься, когда я крикну сверху «Вира!», только тогда потащишь своего Стрептоцида в палату. Или, если совсем дурной, можешь тратить время на поиски ключей. Начни с камина, поройся в золе, подними решетку…

— Сам ты дурной!

— Это точно. Смотри, расклад простой. Твой кореш серьезно ранен, счет идет на минуты. Чем скорее я отсюда уйду, тем скорее ты выпустишь Ленку. И тем скорее она окажет Стрептоциду первую помощь. Ему нужна интенсивная терапия, а также тот, кто умеет ее делать. Твоя ласточка — умеет. Где спрятаны ключи от подвала, я крикну из прихожей, когда буду уходить. Или, если они при мне, брошу их в холл. Годится?

Вадим размышлял недолго.

— А что потом?

— Жить будем… «медвежонок». Я ужасно хочу жить. А ты?

— Уболтал, дядя. Спускаюсь…

Не выпуская пистолет и не снимая оружие с боевого взвода — орудуя единственной рукой, — Саврасов выдернул нож из спины лежащего перед ним человека (тот задергался с новой силой), обтер лезвие о его замшевую задницу и сунул потрудившийся инструмент во внутренний карман пиджака.

— Вы все психи! — прорыдал гламурный Копытьев, ощупывая лицо трясущимися пальцами. — ВЫ! ВСЕ! ПСИХИ!

86.

Какой силой я вскарабкался наверх? На морально-волевых, как говорят спортсмены. Кончилась череда поединков — и кончился адреналин, превращавший мое тело в боевой механизм. Опять поташнивало, вернулись приступы головокружения. Отвратительный вкус носков этого их Ширяя буквально преследовал меня.

Однако путь был еще не пройден!

И какие поединки ждали меня впереди — Бог весть…

— Вира! — крикнул я Балакиреву. Пусть юноша занимается Стрептоцидом, пусть выполняет программу, мною составленную. Это надежнее, чем если бы он просто ждал внизу моего возвращения, неизвестно что вынашивая в больной башке.

Палата была пуста. Быстро же они растратили весь материал! Разоренные постели никто не застилал. Кровать, на которой лежала Эвглена, стояла, как островок, окруженный застывшим кровавым озерцом; вообще, кровь была повсюду: в палате, в коридоре, в операционной, — не нашлось у деток времени прибраться за собой. Особенно мило смотрелись следы тапок. Цепочки следов сплетались в затейливые узоры…

Коридор в будуар был перегорожен каталкой, на которой, стянутый ремнями, смиренно ждал своей участи Долби-Дэн, — голый и тощий, как ощипанная цыплячья шея.

— Я смотрю, тебя на убой приготовили, — сказал я ему. — Уже и одежки лишили.

— Вы! — страшно обрадовался он.

Я разрезал ремни:

— Слезай и догоняй меня. Халат в потрошильне возьми.

Он соскочил с каталки и вдруг упал. Ноги не держали.

— Разотри, — посоветовал я, обогнул препятствие и двинулся дальше, к будуару.

— Я знал, что это не может вот так взять и кончиться!!! — хлынуло из него. — Хотя, когда их бугай поволок меня в кухоньку с зайчиками, у меня чуть крыша не слетела! Это была жесть! Я вдруг засомневался! А устояла ли, думаю, ваша крыша в этом урагане? А потом я услышал сладкие звуки баталии, и как же мне стало хорошо! Это в самом деле хорошо, когда крыша устойчива — во всех смыслах…

— Заткнись, брателло, — попросил я, добравшись до торца коридора.

Музыкант мгновенно умолк. Не в себе парень, я понимаю. Он уже встал, опираясь остатками кистей о каталку, и заковылял в операционную — все уверенней и уверенней.

— Так закалялась жесть, — пробормотал он.

Спальня Эвглены…

Начальный пункт моего кошмара — и одновременно конечный — мало изменился, разве что вырос в размерах. Или это я уменьшился? Сложные чувства одолели меня, несмотря на эмоциональное опустошение. Вспомнилось, каким я вошел сюда, точнее сказать, впорхнул — влюбленным, молодым, самоуверенным красавцем. Жуир обосравшийся… Полноте, да я ли это был? Вот он я, в зеркале, — убийца-психопат с разорванной личностью, гниющий огрызок, недотело…

Плевать на все! Время не ждет!

Сейф, как выяснилось, и открывать было не надо. Сейф был уже открыт. Ну да, правильно, деткам третий шпалер понадобился: облегчили инвалиду жизнь. Но благодарить их что-то не хотелось.

— Простите за очередное беспокойство, как объявляют у нас в электричках бродячие торговцы, — сказал Долби-Дэн, появившись из-за портьеры. — Можно мне с вами? А то я боюсь, что… Я вас умоляю… — голос его упал до нуля.

— Ты что, не москвич?

— Из Алабышево. Это сразу за Зеленоградом. Улица Колхозная, дом сто восемьдесят один. Живу-то я в общаге, но…

— Не заметил, там Балакирев появился?

— Он жив? — испугался студент.

— Еще бы. Вооружен и очень опасен. Как и я… Ладно, Алабышево, иди сюда, поможешь. Выгреби все из сейфа, а то, вишь, у меня рука занята. И высоковато мне.

Он просиял.

На пол полетели пластиковые файлы, заполненные какой-то бухгалтерией, отдельные бумажки, пачки денег… Деньги я рассовал по карманам. Так, что у нас еще имеется?

Корочки.

Не просто корочки — паспорта!

С фотографий на меня печально взглянули Сергей Лю, Тамара Крамская (в миру тетя Тома), Степан Крамской… а вот и я сам, единственный живой в этой галерее… В карман!

А это, это что? Свидетельство о браке — моем с Эвгленой… Не сразу я врубился ЧТО означает сия находка. Даже бросил поначалу обратно в общую кучу. Только через полминуты до меня дошло… С помощью Долби-Дэна я торопливо перебрал папки и нашел, что искал, — документы на особняк.

Ты ненормальный, остановил я себя. Зачем тебе это.

Не знаю! Чутье подсказывает — хватай…

Я взял и свидетельство о браке, и найденные документы. Кроме того, среди корочек завалялось служебное удостоверение капитана Тугашева: красная книжица с двуглавым орлом, — прихватил и ее тоже. Недоеденный мент, висевший на крюке в холодильнике, взывал: не дай сгинуть без вести, сообщи товарищам! В конце концов, последнее его желание было, чтоб я позвонил какому-то там «драматургу», — по фамилии Дыров, как сказал Неживой. Позвонить не обещаю, но…

Все пригодицца.

Дело сделано, можно уходить.

— Оденься в нормальное, — я показал музыканту на сложенные стопкой вещи. Там были брюки, рубашка, носки, галстук, — гардероб от покойного Бориса Борисовича.

Через пару минут он стал похож на пугало. Но всяко лучше, чем халат на голое тело.

— Мачо, — похвалил я его. — А теперь попробуй, возьми меня на руки. Силенок хватит?

— Обижаете, — сказал он. — Я грузовики с цементом разгружал.

И правда, разгружал. Мне даже пришлось прикрикнуть:

— Эй, аккуратнее! Здесь тебе не мешок!

— Куда идем? — деловито спросил он.

— Через задний проход, — честно ответил я.

* * *

«Черный ход», которым Эвглена приводила к себе загипнотизированных приматов, представлял собой деревянную лестницу, спускавшуюся из будуара в боковой коридор, как раз к двери на улицу. В отличие от парадной, лестница была узкой и витой. Долби-Дэн шел медленно и бережно, боясь оступиться. Он держал меня руками под задницей, лицом к себе; я обнимал его за шею. Идиллия.

Он говорил без умолку:

— В предыдущий разговор я забыл попросить вас кое о чем… хотел одну фразу в просьбу вставить… о, как эротично выразился… а то даже порнографично… но сразу не осмелился…

— Что ты все трещишь?

— Не знаю… Зуд какой-то… Хотел пригласить вас в гости.

— В общагу?

— Нет, туда я не вернусь… Какой из меня теперь, к чертям собачьим, музыкант…

— Вот только про собак не надо. Тем более, про их чертей.

— Извините… К маме поеду.

— Лучше помолчи, береги дыхание.

— Если у тебя есть фонтан, дай отдохнуть и фонтану… Приедете к нам?

— Само собой. Если ничего не случится.

— Да-да, вы правы, пикник на обочине — не самый актуальный сюжет… Я тоже предпочитаю удачные попытки к бегству…

Добрались до самого низу — тут-то нас и обломали. С лестницы в коридор было не выйти: дверь закрыли, причем, не на ключ — если б на ключ! Примитивно подперли. Похоже, стульями. При ударе — характерно громыхало. Дверь приоткрывалась на крохотную щелочку и застревала.

— Я так и знал, что ты сюда двинешь, — долетел с той стороны голос Балакирева.

Скотина! Небось, натащил в коридор все стулья, какие были в гостиной, — для надежности. Вот, значит, почему он не поднимался на второй этаж, умник. Бросил своего дружка, не поддался на мои подсказки. Придумал собственную программу действий…

— Кинуть меня хотел? — Балакирев ликовал. — Нет, пидор гнойный, не сбежишь! Я поднимаюсь!

Я сказал ему, форсируя громкость:

— Нет, это я спускаюсь! Жди в гостиной!

И Долби-Дэн попер меня обратно, сражаясь с двойной силой тяжести. Сам бы я по этой лестнице карабкался, как на пик Коммунизма, с ночевками, привалами и глюками от кислородного голодания.

— Я от мамочки ушел, я от Леночки ушел, а от тебя, пидор гнойный, и подавно… — бормотал мой славный носильщик, шумно дыша мне в ухо.

— Молчи, Даня, молчи, — заклинал я. — Скорей надо.

— Балакирев… Какую фамилию испоганил…

— У Петра Первого был шут с такой фамилией. Считай, что это его потомок.

— Я понимаю…

Опять будуар.

— …Поставь меня, отдышись.

— Вы говорили — скорей.

— Да, хорошо бы. Он мог новых дружков позвать. И вообще, вдруг еще кто заявится?

— Тогда в Зеленограде отдышусь.

— Тебе сколько лет?

— Ах, много, сударь, восемнадцать…

* * *

…Балакирев ждал наверху, в палате: все-таки поднялся, параноик!

— Повернись, — велел я студенту. — Иди боком, чтоб я его на мушке держал.

Балакирев увидел Долби-Дэна и ошалел. Его квадратную витрину перекосило:

— Стой! А этот чего?

— Этот — со мной.

— Оборзели, бля… Так. Этот никуда не идет.

— А то что? Пристрелишь?

— Его — пристрелю!

— Я мог бы запретить тебе и пальцем его трогать, но мне на этого парня начхать. Он никто, он мои ноги. Я и так могу уйти, без ног. А вот как тебе потом невесту вызволять — не знаю, не знаю…

— Ты все равно не отдашь ключ, сука!

— А ты рискни, сука, вдруг отдам.

— Почему ты, сука, через тот ход пошел?

— Там было ближе, сука.

Он мучительно задумался. Я решил ему помочь:

— У тебя что, Вадик, есть выбор?

— Ладно, валите, — решил он.

— Ты — перед нами.

Так и вышли на лестницу: первым — Плохой, Хороший — вторым, а Злого несли на руках. Вестерн, сгори он в печи… Долби-Дэн дышал, как загнанная лошадь, но терпел, терпел. Так и спустились вниз.

— Освободи дорогу, — сказал я Вадику. — Отойди в тот конец гостиной и подожди.

— Давай ключ от подвала! — истерично выкрикнул он и вдруг вскинул пистолет.

Мой ответ был симметричным. Опять мы стояли, два психопата, ствол к стволу, мерялись нервами; а время тикало, и таяли шансы спокойно исчезнуть отсюда, потому что не могло мне везти бесконечно…

А ведь ключ он и вправду искал, если судить по разгрому! Золу из камина выгреб, дурень, — как я советовал. Ковер скатал, стол перевернул. Стульев осталось мало, но и их, надо думать, не миновал пристальный досмотр, — включая те, которыми он подпер дверь.

— Рука сильно болит? — спросил я.

— Не твое дело!

— Извини, я не со зла тебе сделал больно. Просто злых дураков не люблю. А кожа прирастет, куда денется.

— Ты о чем? — сказал он, сбитый с толку.

— О том, чтобы ты о себе подумал, о своей будущей жизни. О том, как ее сохранить… Я верну тебе Елену, когда дойду до прихожей, как договаривались. У меня ведь тоже нет выбора. Подумай.

Он сник…

И наконец-то путь к свободе был открыт!

На полу тихо страдало существо, полагавшее себя сверхчеловеком, — это придавало мне сил. Тенятник Копытьев беседовал сам с собой:

— …Нет, таким примитивным способом меня не уничтожить… Это вы умеете — уничтожать, давить все новое, все перспективное… Нож в спину грядущему… Стану «гипером» — всех умою… Эх, папа, папа. Ищи мочалку, кровь подтирать… Что с глазами?.. Ничего не вижу…

Я громко сказал, когда Долби-Дэн огибал тело:

— У тебя на глазах повязка, лопух, с головы сползла. Слышишь, золотые шарики звонят? По тебе звонят.

— «Дозу» дайте, скоты, вам же запл о чено, — взмолился он. — Ворье, хамы…

В холл мы вышли без сюрпризов. Разве что Долби-Дэн внезапно вскрикнул: «Ай! Что там?» — оказалось, всего лишь задел ногой чью-то голову. Это была оттаявшая голова Руслана; она откатилась в сторону прихожей, оставляя на паркете неопрятные мазки.

В этот момент дверь в прихожую и открылась…

Я чуть не выстрелил. Напряжение было страшным. Кого там еще принесло, каких хищников, алчущих моей плоти?! «Неужели — всё?» — мелькнула паническая мысль. Последний ведь шаг… неужели опоздал, профукал свой фарт… черт меня дернул возвращаться, сдался мне этот паспорт!

— Простите, у вас там открыто, а на звонок никто не ответил, — хорошо поставленным начальским баском известил гость.

— Скинь меня, быстро!!! — прошипел я Долби-Дэну.

Пистолет успел спрятать во внутренний карман.

Это был мужчина с ослепительно-белой собачкой на поводке, почти по Чехову. Респектабельный, как манекен в витрине ГУМа. Морда знакомая, где-то я его уже видал… Елена говорила про некоего Алексея Алексеевича, который тоже должен прийти за заказом… Вспомнил! В телевизоре его видал. Один из прогрессивных деятелей, громче всех кричащих о том, что народ в рабских цепях, дети и мужья брошены, счастье захвачено всесильными чиновниками, кругом абстиненция и мастурбация, а болты стонут от закручиваемых гаек… Клиент Купчихи, короче.

Алексей Алексеевич оцепенел, обнаружив человечью голову прямо по курсу, и отпустил поводок. Его собачка не растерялась, бросилась к этой «игрушке» — и ну ее трепать.

— Это у вас болоночка? — светски вопросил я и пошел им обоим навстречу. — Обожаю таких малюток.

— Мальтезе, девочка. Мальтийская болонка, — откликнулся он на автомате.

— Сколько ей?

— Уже почти десять. После ваших даров — как будто молодость к ней вернулась, опять неугомонная, шаловливая… Спасибо вам… Подождите, это что, муляж?

Рот его скривился от отвращения. Он смотрел, не в силах отвести взгляд, как его любимица, урча и сердясь, возит импровизированный мячик по полу; и в глазах быстро вызревала паника: все-таки менеджера Руслана он не мог раньше не видеть.

— Ты моя прелесть! — сказал я болонке, схватил эту дрянь прямо за шерсть и влепил об стену. — Людей любишь, да?

Шерсть у нее была невероятной длины — ног не видно, — а внутри скрывалось крохотное хрупкое тельце. Baby face, идеальный экстерьер, элитные родители, не вызывает аллергию, не требует выгула… тьфу!

— Какая часть меня тебе больше понравилась?

Она успела только коротко вякнуть в ответ и не издала больше ни звука. Я мгновенно потерял над собой контроль: шарахнул ею об пол, тут же — снова об стену, и снова об пол; и мужчина грузно бросился вперед, оглашая холл жалобным воплем:

— Мальвина!!!

Поймать его за ногу, опрокинуть — раз и два. Выполнить добивание — три. Неподвижный меховой ком я бросил ему на лицо.

НЕ-НА-ВИ-ЖУ!

— Стоять! — рявкнул я Балакиреву, вымахнувшему в гостиную. Пистолет в моей руке трясся. — Даня, двери открывай!

Пятясь, вышел в прихожую. Спину обдало холодом — это Долби-Дэн распахнул дверь на улицу.

— Ты ж обещал, сука! — выплеснул Балакирев.

— Ключи в портьере, в левом окне, в складке держателя.

Он не двинулся с места, люто глядя на меня.

— Только пискни про нас, — неожиданно спокойно сказал он. — Пискнешь — вернем сюда.

— Ты подожди, может, я и сам вернусь, — ответил я. — Решетки на окнах усиль.

Поговорили. Даня сзади держал дверь и горячо шептал: «Друг, вперед! Друг, вперед!»

И правда, друг…

Вперед в моем случае было назад. Задом я и выполз на крыльцо. Интересно, как это смотрелось со стороны? Я вспомнил давешний бред с участием Неживого. Никакая машина у входа нас не ждала: ни с полковником внутре, ни с кем-либо еще. Сны не всегда пересекаются с реальностью, хоть это утешало. Дверь плавно закрылась; музыкант подхватил меня под мышки, перехватил поудобнее, — и мы побежали, полетели, все дальше и дальше от этого морока, не замечая, какими глазами смотрят на нас люди, едва не теряя сознание от пьянящего, настоящего воздуха улицы…

* * *

…Когда мой конек-горбунок в третий раз споткнулся, мы остановились. На ногах у него были тапки-шлепанцы: не подумали про обувь. Вдобавок, карманы мои распирала всякая хрень, о которой тоже следовало подумать.

— Отдохни, — сказал я. — Дорога дальняя.

Он поставил меня на асфальт. Я тут же сел, прислонившись спиной к стене какого-то дома. Силы кончились.

— Куда едем? — спросил он.

— На проспект Вернадского, в Никулино. Ко мне домой.

— ЗдОрово. А в милицию когда?

— Не торопись. Милицейские чины, я думаю, тоже своих четвероногих друзей любят и нежат, так что не все просто. Боюсь, в этом городе господами людоедами все схвачено… если не в этой стране… Вот что, малыш. Не стоит нам шляться с пистолетом и ножом. Сходи, купи пару пакетов. Вот тебе десятка, а вон магазин…

Через несколько минут Даня вернулся. Я выждал, пока тротуар очистится от прохожих, туго обвернул ампутационный нож одним пакетом и положил во второй, чтобы дно не прорезал. Туда же сунул пистолет. Уже в пакете вытащил обойму и выщелкнул из ствола патрон.

— Иди на пруды, выбери момент и брось все это в воду. Я здесь подожду… посплю…

— Я быстро.

— Не надо быстро, надо, чтоб никто не видел. И еще… Возьми деньги. На, прячь в карман.

— Зачем столько?

— Бери, я сказал! Все бери!

— Я не понимаю…

— Плохо мне, малыш. Мало ли что со мной случится? Пусть у тебя побудут, так вернее.

— Вы мне это прекратите! — сердито воскликнул он. — Ничего с вами больше не случится, понятно? Кстати, я до сих пор не знаю, как к вам обращаться. Скрипач? Или, может, по фамилии?

— Не заморачивайся, — сказал я. — Какой я, в жопу, Скрипач?

И назвал ему свое имя.

А потом я закрыл глаза…

87.

Когда мимо проезжала машина патрульно-постовой службы, человек уже уплыл из реальности. Менты остановились, лениво вышли из УАЗа, разминая руки.

— Ау, служивый, — дружелюбно обратились они к калеке. — Работаешь? А налоги заплачены?

Тот смотрел на гигантских серых крыс, стоящих возле него на задних лапах; силился проснуться — и не мог.

— Чего молчишь? Глухонемой?

Ответа не было.

— Может, контуженный?

— Не, контуженные в кроватках лежат. Ну, ты! Кто позволил портить, это, как его… облик города-героя?

— А пиджачок стильный.

— Придуривается.

— Берем, старшой?

— Бери.

И человек наконец очнулся.

— Эй, эй, чего творишь! «Афганец», ё… Ё-о-о!

— Ну ты, грязь!

— А-а-а!..

Когда в воздухе замелькали резиновые палки, он успел подумать: хорошо, что Даню отослал.

Как это хорошо…

Книга вторая Путь домой

Писатель сошелся с сорокапятилетней женщиной и начал писать страшные рассказы.

А. П. Чехов

Повесть о милиции…

Никогда еще ни один из особняков на Чистопрудном бульваре — из тех, что в районе Архангельского переулка, — не привлекал к себе такого внимания. Впрочем, миг его оглушительной славы длился всего лишь час, не больше, и началось действие в одиннадцать утра.

Нынешнего утра.

Сначала на вышеупомянутый дом обрушилась милиция, вернее сказать, московский ЗООП, — Зональное объединение по борьбе с организованной преступностью. Из автобуса рассыпались СОБРовцы, оцепили подходы к объекту. Под охраной нескольких бойцов в здание вошла оперативно-следственная группа: следователь из городской прокуратуры, следователь простой, оперативники, эксперты. К ним присоединился еще один человек, тоже в штатском, державшийся словно бы в стороне. Этот последний сам ни во что не вмешивался, однако его постоянно дергали: мол, товарищ полковник, вы только взгляните, мол, а как вам это, Андрей Робертович?

Человек, поименованный Андреем Робертовичем, исполнял обязанности «точеного», что на причудливом милицейском языке означало не просто главный, не просто руководитель операции, а тот, кто является инициатором всего действа. Так что личное его присутствие было совершенно не обязательным, хватило бы и «подсидельника»… однако ж — примчался вместе со своей стаей.

Внешностью товарищ полковник обладал незаурядной, учитывая его должность. Ему бы в кунсткамере под стеклом стоять или в кино играть обиженных жизнью. Большая грушевидная голова, посаженная хвостиком вниз, хлипкое тело, короткие ножки, — все вместе делали его похожим на гриб. И если по молодости гриб был крепеньким, ладненьким, то сейчас слегка потрухлявел, перекосился и, вероятно, зачервивел… Впрочем, никто из коллег и подчиненных не позволял себе сомнительные шутки или усмешки в кулак. Во-первых, Андрей Робертович Дыров служил не в московском ЗООПе, а в Главке (ГООПе), где возглавлял отдел по особо опасным преступлениям. А еще он был известен, как завзятый театрал и высокой пробы интеллигент. Например, подставив кого-нибудь из товарищей, а потом добившись, чтобы того не увольняли по статье за профнепригодность (и получив за это уверения в вечной благодарности), он изрекал что-нибудь вроде:

— Еще Антон Палыч подметил: кто не может взять лаской, тот не возьмет и строгостью.

Или, опустив очередного фигуранта на шхеры, он цитировал того же автора:

— Говорят, что в конце концов правда восторжествует. Но это неправда…

Любил товарищ полковник Чехова. И то ли за любовь к цитатам, то ли за драматические постановки в коридорах своей конторы — с участием ничего не подозревающих сослуживцев, — он заработал погоняло Драматург…

* * *

…Спустя каких-то десять минут полковник Дыров выбрался наружу, на свежий воздух, махнув рукой: дальше сами, мужики, сами!

Его покачивало. От увиденного глаза были на лбу. Богатейший опыт по части всяких мерзостей неожиданно дал сбой, ибо то, что обнаружилось внутри особняка, выходило за разумные пределы.

Черт, подумал Дыров, всем служба хороша, но только не такими выездами… Самодельный крематорий в подвале, а также этот их жуткий холодильник, стеллажи с банками, мешки с расчлененкой… не скоро такое забудется. А еще — залитый кровью госпиталь на втором этаже, рождающий массу чудовищных предположений…

Ладно, если все-таки забыть все это — что мы имеем? Казалось бы, ничего такого уж особенного. Ну, трупы. Несколько раненых. Несколько единиц огнестрельного оружия. Следы перестрелки. Группа странных молодых людей, сильно подвинутых умом — то ли со страху, то ли еще на какой почве… Все перечисленное легко могло быть вытеснено на периферию сознания — кроме одного обстоятельства.

Замороженный труп Ромки. В таком виде, что… нет, вот об этом лучше не думать. Профессиональный цинизм в данном случае отказывает совершенно.

Рома Тугашев, племянник. Не то чтобы любимый, какие «любимые» при такой должности, но ведь сын сестры. Родственник. Да еще и коллега. Более того, один из своих людей в МУРе, сотрудник аналитического отдела, всегда готовый поделиться информацией… Жалко. Сестру тоже жалко…

Полковник ЗООП Дыров Андрей Робертович залез в автомобиль и закурил.

Привычка брала свое. Увиденное в особняке быстро отпускало разум; все эти тошнотворные находки более не казались ему чем-то из ряда вон выходящим. Всколыхнувшаяся муть послушно оседала на дне граненой ментовской души.

Итак, пропавший племянник найден, пусть и в несколько попорченном виде…

* * *

…Именно на фамилию «Тугашев» клюнул полковник Дыров — потому и приехал сюда лично. Двое суток от Ромы не было известий. Мобильник выключен. Сестра в истерике. И вот — из Басманной управы сообщают: некий попрошайка, задержанный рано поутру патрульно-постовой службой, твердит о каком-то убитом капитане милиции, требует встречи с Дыровым по прозвищу Драматург; а среди вещей этого чмо обнаружено служебное удостоверение Романа Тугашева…

К счастью, в Москве знали Драматурга, пусть он и питерский выскочка. Нашлись люди в отделе милиции, позвонили. Дыров примчался в район, не позавтракав. И доброхоты не обманули (не забыть их отблагодарить!), сведения были точны. Калека-попрошайка со звучной фамилией Саврасов, правда, оказался малость не в себе. При задержании дрался с милиционерами (в машину, говорят, его втроем запихивали). Когда же драчуна посадили в одну из клеток «обезьянника» — вообще случилось ЧП. Завсегдатаи попытались поставить новенького на место, а у него была намотана на пузо хитрая штуковина, похожая на кистень, — всех ею в клетке положил. Менты вмешались, ворвались с дубинками, так он и им устроил танцы, пока не огреб по темечку… Короче, поговорил Дыров с этим юродивым. Слова из бедолаги лились, как из незакрытого крана, мало в них было смысла, но главное полковник понял: пришло время гнать волну, не теряя ни минуты.

И оказался прав.

Он оказался даже более прав, чем хотел и на что рассчитывал! Десяти минут пребывания в нехорошем особняке хватило, чтобы обнаружить главное. Что там недоеденный племянник! Похороним, изобразив скорбного лица выраженье, — и привет… В подвале был найден труп Купчинского Анатома. Да-да, того самого, которого питерская ментура во главе с местным ЗООПом упустила в свое время…

Известнейшая личность, этот Анатом, что и говорить. Фамилия — Крамской. Не художник, конечно, а серийный монстр. Несколько лет наводил ужас на весь Юго-восток Питера. Практиковал фирменный удар: узким лезвием в спину — между верхними позвонками грудного отдела, перерубая спинной мозг. Этакий извращенный гуманизм: в результате подобной «операции» жертва полностью теряла чувствительность, то есть боли не чувствовала. Работал школьным учителем биологии. В свое время раскрыл сам себя, выведя свой класс на натурный урок анатомии, где приготовил детишкам труп для изучения… Этот легендарный маньяк-людоед до сих пор умудрялся пребывать в бегах; и вот — валяется на полу, зарезанный, как теленок. Спрашивается, что он делал в этом доме? И кто его прикончил — не покалеченная же хозяйка дома? Не девчонка же со студентами?..

* * *

Следственные действия в особняке стремительно разворачивались. Видавшие виды спецы действовали слаженно и весело, хотя глаза у них, честно говоря, разбегались, а души горели.

Масштабы и перспективы будущего уголовного дела вызывали головокружение…

Однако, поработать, увы, милиционерам не дали. Даже насладиться процессом толком не позволили. Получаса не прошло, как в их работу вмешалась Федеральная служба безопасности. Произошло это настолько неожиданно и в такой обидной форме, что у полковника Андрея Робертовича Дырова просто зла не хватило.

Это было одно из его слабых мест: вечно ему не хватало зла.

…Подкатил «бегунок» на машине с мигалкой. «Бегунок» (он же «бегунец») был в чине майора, а послал его, в натуре, кто-то из «яйцевиков»… Кто такой «яйцевик»? Тот, кто ведет в своем кабинете сидячий образ жизни, то есть большею частью сидит на… ясно, на чем. Это словечко было характерно только для ФСБ, в милиции таких чинов называют «подсидельниками» (производное от «подполковника» и глагола «сидеть»).

Бегунка провели к Драматургу. Полковник опустил стекло машины и спросил:

— Чего у вас?

Майор молча протянул бумажку. Несколько секунд Дыров ее рассматривал, каменея лицом. Потом — рывком — распахнул дверцу, чуть не опрокинув гонца (тот едва успел отскочить), и вылез.

— Какая скотина подсуетилась? — осведомился он. Если б взглядом можно было расстрелять, лежал бы сейчас горемыка-майор, забрызгав мозгами асфальт.

— Дело передается в ведение нашего Следственного управления, а также Управления особых действий, — ответил бегунок дипломатично.

— За дурака-то меня не держи! Ты чей?

— Товарищ полковник, вы только не горячитесь…

— Да я вашу же «девятку» с цепи спущу! Раком стоять будете!

— У нас все законно. При чем тут «девятка»? Постановление, вот, имеется…

На казенном лице майора мелькнула и в сей же миг пропала гадкая улыбочка. Дыров, конечно, заметил это. Дернул щекой, собираясь что-то ответить, но передумал. Перечитал доставленный ему документ и сказал уже спокойно:

— Ты что, «точеного» западло хочешь прихватить?

С «точеным», то есть с начальником, стоявшим за его спиной, он блефовал. Никто за спиной Дырова не стоял, сам дернулся. А «прихватить западло» означало использовать официальный документ несправедливо, низко. Бывают ситуации, когда, согласно внезапно всплывшей бумаге, ты оказываешься неправ, но по совести — по всем, блин, понятиям, — прав именно ты, ты, ты! Сейчас, по мнению Дырова, была такая ситуация. Однако… Бегунок принес в зубах постановление, подписанное самим Генеральным прокурором Российской Федерации. Из коего следовало, что производство по данному делу и все материалы проверки полностью переходили под юрисдикцию ФСБ, исключая все прочие следственные управления — из МВД, из СВР и даже из ГРУ… Серьезная бумага. Крыть этот джокер Дырову было нечем: он-то запасся постановлением всего лишь главного московского прокурора, даже не окружного.

Короче, менты обязаны были удалиться, да так, чтоб пятки сверкали.

— Товарищ полковник, не горячитесь, — повторил все понимающий гонец. — Тут нет первых и нет последних. Сегодня вы последний, завтра мы. Ведь это еще при Деде было…

Дедом в свое время называли Щелокова.

— Ты-то откуда можешь Деда помнить, кутенок. Мы что, по-твоему, должны объект голым бросить?

— Так наши сейчас прибудут… А вон, уже едут!

И правда, подкатил автобус с «Альфой», один «мерс», пара машин попроще. У самого входа в дом припарковался медицинский спецтранспорт — «скорая» да «перевозка», то есть фургон, в котором трупы транспортируют. Про трупы-то они откуда узнали? — поразился Дыров. Да уж, подсуетились по полной… Личный состав принялся неспешно выгружаться. Известный своей интеллигентностью Драматург махнул в отчаянии рукой и оглушительно гаркнул на всю улицу:

— Снимаемся нах…! Проеб…ли нас!

Что означало: в который раз милицию опустили, сволочи…

Бегунок исчез. ОМОН начал сворачиваться. «Опущенные» офицеры понуро выбрели из особняка. Полковник Дыров шипел себе в нос:

— Всё, козлы… ну, всё… не предусмотрел, дурак старый…

Командир ОМОНа подвалил к командиру «Альфы».

— Поработаешь, — звони, — сказал он по-свойски. — По бабам, пивка…

— Пивка? Я б и сам справился, но без тебя нельзя.

— Точняк, нельзя.

— Там — как? — «альфовец» показал на дом.

— Говно там. Как в кишке окажешься. Не пиликай по раковинам, а то в свои же корки попадешь…

Переводить на русский последнюю из фраз нет смысла.

* * *

Поистине: кто был первым, тот станет последним. Недолго музыка играла на улице имени госбезопасности…

…Милиция во главе с полковником Дыровым, грубо выпнутая под зад, уехала от окруженного «Альфой» особняка. Одни спецы сменили других. Однако вторая компания офицеров — тех, что из ФСБ, — даже не успела толком внутрь войти. К «яйцевику», расслабленно курившему возле «мерса», подошел высокий широкоплечий господин в светлом плаще и светлой шляпе. Позади, шагах в трех, прячась за его спиной, остановился командир «альфовцев», — растерянный, досадливо покусывающий губу.

— Цыпляк? — спросил подошедший.

— ПОЛКОВНИК Цыпляк, — выцедил представитель ФСБ.

— Отлично. Снялись и уехали. — Незнакомец улыбнулся.

Полковник поперхнулся дымом.

— Ч…чего?!!

— Следи за губами, разведка. Снялись и уехали.

— У тебя что, мозги запотели? Мы протрем! Как ты, вообще, через кордон прошел? — он вдруг заревел. — Кто пропустил!!! Капитан!!!

— Я здесь, — выступил вперед главный из бойцов. — У него ксива…

— Кака-така ксива?!!

— Прошу, — человек достал корочку, раскрыл ее и поднес к лицу начальника. — Служба ЗК.

Тот всмотрелся. Нахмурился. Бросил сигарету…

— И что вы хотите?

— Я тебе дважды сказал, чего хотим. Пошли вон! Долго по кишкам доходит? — пришелец опять улыбнулся. Улыбчивый попался господин.

— Слушай, как тебя там…

— Неживой Виктор Антонович.

— Слушай, Виктор Антонович. У нас постановление генпрокуратуры. А у вас?

— Тебе постановление нужно? Оно здесь, близко, — Неживой показал в сторону Кремля. Красной площади, разумеется, отсюда не было видно, но все и так ясно. Кристально ясно.

— Службе «зе-ка» западло брать постановления, — желчно констатировал полковник Цыпляк.

— Абсолютно. Западло.

— Может, объяснишь, что это за финты?

— Тебе? — изумился собеседник. — Может, лучше ты объяснишь, почему с тобой не приехало ни одного следака, ни вашего, ни прокурорского? Почему нет экспертов? Что здесь делают санитары?

— На понт не бери, да? Здесь все, кому положено.

— Ну пошли в дом. Если там найдется хоть один следователь, я тебе ботинки языком протру. А если нет — таки будешь ты объясняться, но уже не со мной, а в другом месте. Что, заходим?

Полковник Цыпляк разом сдулся.

— За всеми объяснениями — к моему непосредственному начальнику, — сказал он. — В присутствии вашего непосредственного начальника.

— Имел я твоего Курицына в жопу, — сказал Неживой. — С говнюками общаться… Если вопросов больше нет, то уводи своих. И быстро. Я начинаю сердиться.

— Ставлю вас в известность, что я вынужден буду оставить возле объекта пост.

— Я тебе оставлю! Погон плечо натер? Всех, п-твоить, уводи! Даю, п-твоить, минуту!

— Слушайте, Виктор Антонович… Там же криминальные трупы.

— Это не твоя, п-твоить в жопу, забота!

— Служба «зе-ка» у нас сама себе и прокурор, и судья, и похоронная команда… — эф-эс-бешник вдруг не выдержал. — Грязные, продажные суки! Люди работают, а они тут…

Неживой радостно оскалился.

— Только не надо истерик, ты не в лагерном бараке. Пока…. Вы подешевле нас и почище, никто не спорит. Потому и дешевле, что почище.

— Да ты… Да я тебя…

— Ты мрязь ! Ты животное! Ты змея! Если на тебя наступить, ты задохнешься!.. (Пришелец откровенно развлекался. ) Решай скорее, смерш, или звони своему бугру, если решалка со страху повисла. Дать мобильник?

Представитель ФСБ не стал больше собачиться, хотя видно было, как его корчит, корежит и плющит. Если б не знать, что он за плесень такая, этот полковник, его даже стало бы жалко… Начальнику Управления особых действий, генерал-майору Курицыну, он все-таки позвонил — не по мобильнику, разумеется, а из машины, по спецсвязи. Вопли, которыми генерал потряс салон «мерса», слышны были сквозь бронированные стекла. Цыпляк после разговора с начальством вылез, как обоссаный. Он-то совершенно ни причем, а — крайний теперь. Хотя, ясно же, что если в дело вмешалась ЗК, — залезай под лавку и сиди молча. Звони начальству, не звони, результат известен заранее. Против ЗК не попрешь; даже взвод генералов не смог бы стряхнуть с доски вот этого одного-единственного противника…

Полковник раздал подчиненным приказы, не замечая Неживого, словно того и не было. Колесо государственной безопасности со скрипами и стонами закрутилось в обратную сторону. Неживой достал пачку «Мальборо» и спокойно закурил, ожидаючи. Лишь перед тем, как скрыться в автомобиле и с позором отбыть в направлении своего кабинета, «яйцевик» сказал ему:

— Я запомнил тебя, Неживой.

— Ты запиши. Окуни палец в свое говно — и на стене палаты, в кащенке.

— Лучше на могилке, там твоя уродская фамилия хорошо будет смотреться.

— Могилки вообще хорошая вещь. Особенно в тихом лесочке и без всякой фамилии… тебе, кстати, какое место в Подмосковье нравится?

Хорошо поговорили. Размялись.

А когда пространство вокруг особняка очистилось полностью, Неживой Виктор Антонович сказал как бы в воздух:

— Все слышал?

Капсула в ухе что-то ему ответила. Он делано посмеялся:

— Скорее, переполох в курятнике. Ох, передавят они себе все яйца … Да, и еще начнут друг другу на головы гадить… (Со стороны могло бы показаться, что нормальный с виду человек разговаривает сам с собой ). Получается, пари выиграл я. Ты проиграл. А что плохого? Это же хорошо, что я выиграл! Ну согласись, это хорошо! Даже Ястребов проиграл, а ты тут плачешь… Да нет же, если б ты выиграл, было бы плохо, а так — очень хорошо… Кстати, о бонусе. Прикажи, чтоб занялись Саврасовым, пока его не прессанули. Вытаскивай из ментуры, он теперь у нас король… Я? Здесь буду. Все чисто, гони врачей и труповозку. Ну, добро. Грузчиков, грузчиков не забудь…

* * *

…Некоторое время Неживой стоял возле крыльца в одиночестве, задумчиво докуривая свое «Мальборо». В этот момент к нему и подошел полковник Дыров Андрей Робертович.

— Ну что, всех разогнал, черт безрогий? — окликнул его Дыров.

Неживой ничуть не удивился:

— А, вонючка… Я так и знал, что ты не уедешь. Встанешь где-нибудь и будешь наблюдать, слюну глотать.

Вонючкой Дырова называли в Питере, за глаза, разумеется. Лишь близкий друг его, ставший впоследствии близким врагом, позволял себе не стесняться в выражениях. Погоняло это, как и «Драматург», возникло неспроста: у человека воняли носки. Воняли пронзительно и всегда, даже, казалось, сквозь ботинки. Бывает…

— Понравилось, как я «соседей» шуганул? — сказал Неживой.

— Они думают: прокуратура может все, а ФСБ все остальное.

— Ну да, а мент всегда прав… Тебе чего, Дрюнчик?

— Кто их с цепи спустил?

— Ты меня удивляешь. Умный вроде парень… Возьми Генерального прокурора, прибавь к нему Курицына и того, кто непосредственно над ним, вспомни, с кем они все в пучке… а дальше думай сам.

— Исполком Думы, — задумчиво сказал Дыров. — Исполком Федерального Совета… Клан «интеллектуалов»… И какого рожна им надо отмазывать от нас эту секту? Натуральная секта! Там же внутри… — он невольно посмотрел на окна особняка. — Блин, никогда такого не видел, — его передернуло.

— Да не отмазывать, дурила! Время отмазы вышло.

— Тогда в чем драматургия?

— В том, что один известный пидарас, их еще называют политическими деятелями, обосрался с этим вот милым домиком. Вернее, с его обитателями. Ты думаешь, карманные чекисты кого-то прикрывать сюда приехали? Вот тебе! Подтирать. Подтирщиков они отправили. Думаю, к вечеру здесь был бы уже не частный дом, а, к примеру, косметический салон.

— А из обитателей шампунь сварили… Понятно. Честные не лгут, когда не нужно.

— Это к чему? — насторожился Неживой.

— Цитата. Антон Палыч.

— Драматург в своем репертуаре.

— Я не пойму только, чего ты выжидал? Наверняка тоже подсматривал. Видел, как сначала я с ребятами приехал, как потом приехали «соседи»… Начал бы сразу с меня, если уж эти мерзости вам в Кремле так дороги.

— Нет, но массовые сцены были шикарны, согласись.

— Только не говори, что ты эстет. Дрянь ты, а не эстет.

— Только не надо пердеть. Застало б меня ФСБ или даже вы, менты, в этой дружной компании психов, а еще лучше — на приборке жмуриков, — вот был бы повод покричать. Мол, служба ЗК причастна к откровенной уголовщине.

— С каких пор службу ЗК волнует ее репутация?

— При чем здесь служба? Мою персону задержали бы для выяснения, а мои начальники меня сдали бы. И ты, вонючка, допрашивал бы меня сейчас в вашем подвале.

— Розовые мечты… Пустишь внутрь дома? В частном порядке. Меня одного.

Несколько мгновений бывшие друзья молчали, сцепившись колючими взглядами.

— Там Ромка! — сказал Дыров истерично. — Я же не могу вот так просто уйти…

— А что с Ромкой? — участливо спросил Неживой.

— Не кривляйся, сволочь. Убили.

— Ай-ай-ай! — громко ужаснулся Неживой. — Какая трагедия! Какая потеря! Прими мои самые искренние, самые горячие соболезнования…

— Ромка — твоя работа?

— Да как у тебя язык поворачивается такое говорить! Капитан Тугашев погиб от рук Купчинского Анатома, и ты сам это прекрасно видел.

— Все мстишь? Питер забыть не можешь?

— Я никому. Никогда. Не мщу, — сказал Неживой. — Я всего лишь учу вас, хамов и дураков. А Рому твоего отдадим, само собой. Похороните по-людски, в закрытом гробу.

— «По-людски»…

— А как же еще? По нелюдски, что ли? Не доросли еще — по нелюдски хоронить. Я, кстати, считаю, капитана Тугашева надо к награде представить.

— Ты уволок Ромкину жену, трахнул ее да еще избил вдобавок. Какой же ты подлец, ох какой мерзавец…

— Я не трахал и не избивал упомянутую особу, — Неживой пожал плечами.

— …Страшнее мерзавца не найти, — продолжал Дыров — нет, не говорить, а лихорадочно выплескивать, словно боясь, что ему сейчас заткнут рот, помешают выдавить накопившийся гной. — Более гнусной твари, чем ты, Витюша, в природе нет! Ты источник всей грязи — и в Питере, и теперь в Москве! Не зря тебя в «зэ-ка» взяли, в этот сраный «Зад Кремлевский»! Лизать кому-то зад — твое призвание! Все самые гнусные интриги, где бы ты ни служил, все инсинуации — твоя работа! Ты — это неизлечимая, глубочайшая форма негодяйства…

Неживой слушал, не перебивая, как музыку, — откровенно заслушавшись. Он чему-то улыбался. Он знал, что этот бесподобный монолог записывается, и предвкушал, как прослушает его — еще и еще раз… Когда Дыров иссяк, он нанес молниеносный удар. Собеседник, не успев ничего понять, начал рассыпаться, и тут же получил второй удар, быстрый, как укус кобры.

Полковник ГООП упал. Неживой сказал ему сверху:

— На моем месте, уважаемый Андрей Робертович, должен быть кто-то. Лично для вас лучше, если это буду я, поскольку вы знаете глубину моей мерзости. ЕСЛИ знаете…

Дыров поднялся, кряхтя и держась за бок.

— Экие мы нежные, — простонал он. — Слово нам не скажи…

Высокопоставленный мент стоял сморщенный, скособоченный, проигравший, — на загляденье. Неживой просто любовался им.

— За все надо платить, Драматург. Ты высказался, я ответил.

— Может теперь, когда Ромы уже нет, расскажешь, за что ты на него вызверился?

* * *

История конспективно такова: после одного непозволительного выпада, который Тугашев, тогда еще старший лейтенант, себе позволил, Виктор Антонович взялся учить мальчика жизни.

Не наказывать и не мстить, о чем вы?! Всего лишь учить…

Неживой тогда работал под прикрытием — в МВД, непосредственно на Житной. Старлея Тугашева взял к себе в качестве попугая: сидеть на телефоне, слетать туда-сюда. Знал, конечно, что тот — племянник вонючки Дырова, потому и взял. Был уверен, что сопляк проколется, даст повод… ох, как Неживой ждал повода, чтобы размяться, подкачать энергетику! Для того, собственно, и взял в помощники не кого-нибудь, а родственника Дырова.

Однажды Виктора Антоновича в паре с неким высоким чиновником из Арбитража командировали в родной Питер, неважно для чего, а Тугашев должен был организовать поездку: предупредить, чтоб встретили, чтоб разместили. И вот звонит он в Питер и произносит следующий текст:

«К вам, товарищи, едет Баранов и еще кое-какие люди …»

КОЕ-КАКИЕ ЛЮДИ!

Арбитражник Баранов, — он, конечно, зять министра юстиции, но ведь и Неживой — вовсе не из числа «кое-каких»! Да еще, как выразился Тугашев, «людей»…

Возможно, это была ошибка, а вовсе не демарш. Однако за недомыслие, ставшее поступком, надлежит платить, о чем старлей Тугашев очень скоро узнал.

Впрочем, Неживой и вправду никого никогда не наказывал, а всего лишь учил.

Учитель со стеклянными глазами…

…Для начала молодого наглеца уволили из органов, да так, что он никуда больше не смог устроиться; даже мелкие охранные предприятия его не брали. Казалось бы, человек уничтожен. Однако если учить, то по полной программе. Вторым этапом шла личная жизнь персонажа.

Тугашев беспечно позволил заснять себя в весьма интересной ситуации, затем эти материальчики показали его супруге. Банально? Зато действенно. Ирина шумно ушла от мужа — и тут бы конец истории… но в этот тяжелый для женщины момент появился в ее жизни Виктор Антонович — сильный, уверенный, обеспеченный.

А у Неживого, среди прочих его необычных свойств, есть и такое: он мгновенно определяет, какая из женщин на него западет, а с какой и пытаться не стоит. Достаточно одного взгляда. Входит он, к примеру, в кафе, окидывает взглядом столики, и видит — вот эта сама в постель прыгнет, даже тратиться не надо, вот этой достаточно цветочков и ужина в ресторане, а вот с этой номер не пройдет, правильная… Ирина была из тех рыбок, которые на него клюют. Почему не воспользоваться?

Неживой пригласил ее на выходные за город, в пансионат «Истра-Уикэнд», — любимое свое местечко. И закрутилось! Бассейн, сауна, массаж, ресторан, кальян, боулинг, еще тридцать три удовольствия, и все это потянуло на тридцать «штук». Казалось бы, чего еще даме нужно, чтобы почувствовать себя счастливой? Так нет же! Едва дело дошло до кульминации приятного во всех отношениях отдыха, Ирочка вдруг повела себя невежливо, можно сказать, неуважительно. Говорит, не могу, дескать, еще не готова… капризная истеричка. Даже в руку не взяла, не то что в рот!

Спали порознь. А утром, пока дама не проснулась, Неживой забрал со столика ее серьги — золото с бриллиантами (вес: 6.32 плюс 8 крохотных камешков). И вот, когда пришло время уезжать, она спохватилась: ой-ой-ой, сережки потеряла! Он ей спокойно: это я их взял. Зачем? Он охотно объяснил. Пребывание в пансионате стоило 30 тысяч, причем, деньги заплатил он, Неживой. И если б Ирочка была его женщиной — в полном смысле, — то никаких вопросов. А так — что получилось? Два взрослых, самостоятельных человека, совершенно чужих друг другу, хорошо провели время. Так что к Ирочке — никаких претензий. НО!!! С какой стати он должен за нее платить? Только потому, что она женщина, а он мужчина? Потому, что так принято? Ему плевать, как у вас принято. Он полагает, что платить надо поровну, а серьги — это залог. Расклад простой: плати 15 тысяч — и забирай свои висюльки обратно.

За моральный ущерб, сказал он, так и быть, ничего тебе не сделаю, в знак уважения к дяде твоего мужа. И это, между прочим, было очень непростым для Виктора Антоновича решением, потому что душа его (или что там у него вместо души) буквально рвалась поучить эту цацу…

В Москве встретились в ее машине. Она с ходу заявила: требуемую сумму не даст ни за что, потому как на столько эта Истра не потянула! Тогда он взял ее сумочку, вытряхнул все содержимое, забрал деньги и бросил серьги ей под ноги. Она закричала, выскочила из машины, стала звать на помощь. Он неторопливо вылез следом и ударил ее по лицу.

Разве ж это избил? Вообще, разве хоть чем-то обидел женщину? Все было по справедливости. Он ведь хороший человек, опер Неживой, не так ли?

Синяк, кстати, сходил несколько недель.

Что касается Тугашева, то не прошло и полугода, как при поддержке Дырова его восстановили в органах. Неживой к тому моменту уже остыл …

* * *

— …Ну и дурак же ты, — сказал Дыров в сердцах. — Как был дурак, так и есть. Только все злее и злее.

Неживой сплюнул на асфальт.

— Я все веселее и веселее. А ты по-прежнему «подсидельник» у ментов?

— Уже «сидельник».

— Растем одинаково.

— Только на разных грядках.

— Скорее, в разных горшках.

— Ты — точно в горшке. В унитазе.

— В золоченом.

— Как ты можешь это прикрывать? — не выдержал Дыров, показав на дом. — Там же черт знает что творилось! Секта, банда… не знаю. Мешки эти… с мусором. Людей — как скот… Как скот, понимаешь?!

— Ты не владеешь информацией, — возразил ему Неживой. — Ты все неправильно истолковал.

— И как, по-твоему, правильно?

— Правильно так: маньяк-каннибал по фамилии Крамской, известный как Купчинский Анатом, взял семью в заложники. Вот и твоего сотрудника именно он убил, не будешь же ты отрицать очевидного? Нет заговора, нет банды. Есть маньяк и его жертвы. Скажу больше, Дрюнчик, — дело это раскрыло твое Управление, вернее, лично ты. Я попозже к тебе заеду, сядем со следаком, помозгуем, как лучше все это оформить.

— Ты с ума сошел!

— Поздравляю вас, Андрей Робертович, с раскрытием этого опаснейшего преступления, — сказал Неживой голосом Ливанова.

— Прекрати кривляться!

— Повторяю — опаснейшего!

Дверь особняка открылась; на улицу опасливо выглянул долговязый парень с забинтованной рукой.

— Назад, — гавкнул Неживой, подавшись к нему. — Всем сидеть на местах! И Ленке своей передай, что задний выход тоже под контролем.

— Стрептоцид копыта откинул, — сообщил парень и заплакал.

— Но ты-то жив? Пока.

— Жив…

— Вот и сиди тихо, Вадик. Все плохое кончилось.

Парень убрался внутрь.

— Кстати, я серьезно, — повернулся Неживой к Дырову. — Тебе что, в генералы не хочется прыгнуть?

К подъезду лихо подрулил фургон «перевозки»; следом встала машина «скорой».

— Думаешь, я не в курсе, — прошипел Дыров, — что это ты в девяностом отпустил Купчинского Анатома, уж и не знаю зачем!

Неживой обнял его, привлек к себе и страстно зашептал ему в ухо:

— Обожаю маньяков! Меня привлекает их сила, их целеустремленность, их изворотливость! А ты не забывай главное: хороший мент — живой мент.

— Псих. Идиотские шутки.

— Так ты согласен мне помочь?

— В генералы, говоришь? — спросил Дыров задумчиво…

Путь домой Отрезок–1

В жизни есть только два важных момента — ее начало и конец…

Дом вспыхивает, как свечка. Сначала из окон выплескивается пламя — вместе с хвалеными стеклопакетами, защищенными от прослушки, вместе с решетками; парадная дверь вылетает, не удержав мощный огненный выдох… И только потом рвет по настоящему.

Ох, какой шикарно рвет! Куски стен брызжут во все стороны. Крыша подпрыгивает и проваливается, сминая обнажившиеся перекрытия между этажами. Дом складывается, словно карточный, — и все это тихо, без единого звука.

Ужасно не хочется просыпаться…

— Давай, мужик, давай, — трясут меня за плечо.

Продираю глаза.

Облом, опять облом. Этот чертов особняк стоит, где стоял, что ему сделается! Сказочные сны, зачем вы нам снитесь? Зачем заставляете поверить в исполнение несбыточного? И как после вас жить? Ей-богу, лучше бы уж привычный кошмар… Автомобиль припаркован не у крыльца, а за углом, в переулке. Я проспал всю дорогу, пока меня везли от ментов, а что было до того — помню лишь кусками. Как получил резиновыми палками по загривку — так очередной провал. Обрывки фильма, склеенные криво и наспех. Вроде я кого-то опять увечил, кому-то что-то доказывал… плевать! Нестерпимо тянет обратно в сон. Упасть бы на сиденье, сбежав от них от всех…

Бумаги! — обжигает мысль.

Срочно проверяю: свиток на месте, во внутреннем кармане. Серые крысы все вернули, надо же.

Водитель докладывает кому-то по рации, общаясь с лацканом своего пиджака. Ловит мой взгляд в зеркальце и подмигивает: мол, все путем, брателло. Мне бы его уверенность.

И наконец…

Дверца раскрывается, на переднее сиденье залезает Виктор Антонович Неживой.

— Пойди, погуляй, — говорит он водителю. Тот подчиняется. Мы одни в салоне.

Я просыпаюсь окончательно, я вдруг все понимаю. Круг замкнулся. Откуда бежал — туда и вернулся… И вдруг мне кажется, что автомобиль — точно такой же, как был во сне, когда я уже разговаривал с Неживым. Реальность на секунду плывет; все плывет… я кусаю губу — до крови. Помогает. Соображаю: просто я домыслил картину задним числом, ведь какой конкретно автомобиль был в тогдашнем сне, сейчас восстановить невозможно, вот память услужливо и подсовывает этот, настоящий. Тем более, моего брата на заднем сиденье в помине нет. На заднем сиденье — я.

Неживой оборачивается ко мне:

— Приехали, граф. Но прежде чем мы войдем в ваши владения, нужно договориться. Если войдем.

«Ваши владения…» Это издевка? Или мы просто мыслим параллельно? Впрочем, второй момент в его короткой реплике напрягает куда сильней.

— Вопрос можно?

— Любые вопросы, — говорит он. — Мы обсудим все до последней мелочи, чтоб потом никаких непоняток.

— Что значит «если войдем»?

— Это значит, мы можем поехать в другое место. Только не советую до этого доводить.

Куда и в каком случае мы можем поехать, я не хочу знать. Вопрос закрыт.

— Для начала ты меня просто послушай, — продолжает Неживой.

Он достает сигареты и закуривает. Развалясь в кресле, вольно закинув ногу на «торпеду», он принимается вещать…

* * *

…Прежде всего: кто он такой, Неживой Виктор Антонович? Полковник службы Защиты конституции при Президенте РФ, сокращенно ЗК. Есть такая структура в кремлевской администрации, о существовании которой знает ограниченный круг людей. Фактически, личная императорская гвардия… хотя, кто там у нас истинный император — это вопрос. Президент? А вот и неправильно, неправильно! Правильный ответ опустим… Неживой работает в должности помощника Первого зама начальника Службы господина Ястребова. Должность, между нами, собачья, но суть в другом.

Живет и здравствует такой проект «Ферма», курирует который как раз служба ЗК. Бывшего Президента помнишь? О котором все знали — старик плох, доживает последнее, долго не протянет. Который с каждым появлением на экране лишь подтверждал всеобщие траурные ожидания. Почему он так резко изменился, с чего вдруг ожил? Да потому, что начали курсировать спецчартеры «Гомель — Москва», осуществляемые военно-транспортной авиацией. В советские времена под Гомелем был аэродром для бомбардировщиков, благополучно забытый-заброшенный, но с некоторых пор восстановленный длинными руками Москвы. В Гомельской области было организовано охотничье хозяйство «Рух», занимающееся отловом черных воронов на территории, примыкающей к границе с Украиной. Дело в том, что черный ворон — редкость, штучный товар. Но есть места, где популяция этих пернатых огромна; в частности, чернобыльская зона. Стаи там действительно летают знатные, натуральные тучи. И птички давно уже не «фонят», вполне пригодны в пищу. Прямо из родных лесов они попадают в самолет, потом в Москву, в Кремль, и здесь уже — под нож ведомственного повара. После санобработки — на стол Самому. Мясо ворона, добытого в природных условиях, способно чудеса творить. В отличие от бройлерных птичек, поставляемых из Подмосковья. Разумеется, гостинцами спецчартера могут угощаться только высшие должностные лица, пусть даже бывшие. Те, кто пониже рангом, пользуются продукцией Петелинской птицефермы.

Кстати, закон, принятый Госдумой, — о запрете охоты на воронов, — он ведь не на пустом месте возник…

Причем здесь Эвглена? Проект «Ферма» было решено расширить, вот так и возникла идея насчет «Фермы-2». Весьма логичное продолжение удачного опыта. Суть проста: открыть несколько «больничек», подобных той, что устроила милая Эвочка, — для нужд все той же элиты. Практически у всех лучших людей есть «друзья», они же домашние любимцы, которые скрашивают нелегкую жизнь этих господ, снимают напряжение и, вообще, своей искренней преданностью поддерживают их в рабочем состоянии. Эти господа активно желают своим «друзьям» долголетия. Почему бы им не помочь?

Но все нужно делать по уму, особенно — сомнительные вещи, в которых запросто замазаться. По уму — значит, чужими руками. Фирмы, входящие в проект «Ферма-2», не должны иметь никакого отношения к властным структурам, чтобы в случае их деконспирации государство осталось в стороне. И правда, кому нужны ТАКИЕ скандалы? Это первое. Второе — в случае скандала в стороне должен остаться и лично Неживой, этому он уделяет особое внимание. При всем при том деятельность «ферм» должна быть полностью подконтрольной. ПОЛНОСТЬЮ.

Потому что уже сейчас продукция идет на экспорт.

Домашние любимцы — они и на Западе любимцы…

Твой объект, Саврасов, пока первый. И хорошо бы, если б его возглавил добрый человек. Один любитель Чехова процитировал бы по случаю: «Доброму человеку бывает стыдно даже перед собакой». Твой стыд перед собаками не только поможет в работе, но и придаст вам надежности, которой так не хватает вульгарным злодеям…

* * *

…Бред, бред, бред!

— По-вашему, Эвглена занималась добрым делом? — спрашиваю я Неживого.

— Во всяком случае, полезным для общества.

— Нами что, правят вурдалаки и каннибалы?

— Я бы так сильно не выражался. Наверху не вурдалаки, это просто граждане другого мира, которым ни вы, ни ваши проблемы на фиг не нужны. Тем более, ваша кровь.

— Значит, предатели.

Неживой громко зевает, хлопая себя по рту ладонью.

— Не путай государство с ее отдельными представителями. Государство в наших с тобой делах вообще не участвует. И мне твои слова категорически не нравятся. Потому что есть реальные силы, которые хотят страну уничтожить, а крикуны вроде тебя оказывают им моральную поддержку. Якобы все мы, скопом, — это отвратительное чудовище, и кто сотрет нас с лица земли, как Содом и Гоморру, будет прав… как будто где-то есть более приличные страны и народы. Вранье! Лично для меня российское государство — это не людоед в высоком замке, а сильно изношенное, полуразваленное, ржавое средство для выживания всего общества. Без него в той реальности, которую мы имеем, будет много хуже.

— Президент информирован о том, что происходит? — киплю я.

— Саврасов! Что за пошлые вопросы! Сильные мира сего, как наши, так и заграничные, информированы по самое не могу, но их эта информация не волнует. Профессиональная деформация. И кровь твою пьют вовсе не они… вернее, они не первые в этой очереди… Тебе что, больше спросить не о чем?

— Почему вы не спасли Эвглену, если ее ферма так нужна?

— Спасать — не мой профиль, я по другой части, — сказал он равнодушно. — Про Эвглену — разговор отдельный, мы к твоей покойной супруге еще вернемся. Давай определимся с главным. Ты ведь понял, что тебе предлагают? Не зря же ты уволок из дома свидетельство о браке и купчую на дом?

— Я просто не хотел, чтоб эти важные документы попали в руки малолеток.

— И правильно! Мои аплодисменты! (Он не сдвинулся с места: курил себе, выпуская дым в раскрытое окошко. ) Хозяин теперь — вы… господин граф. Законный муж, наследник первой очереди. Завещания нет, зато есть труп Эвглены, и значит, особняк принадлежит вам.

— Труп-то криминальный, — пытаюсь я трепыхаться. — Любой эксперт такого понапишет…

— Это не твоя забота. Согласен стать главой дома? С падчерицей Еленой. И главное — продолжать дело Эвглены Теодоровны?

— Подумать разрешите?

Он пожимает плечами:

— Думай… Пока я курю… Хотя, чего тут думать? Ты же все сделал сам, сделал красиво, не облажался. Так пользуйся! — он открывает пепельницу, вминает туда «бычок» и вновь поворачивается на меня. — Убить санитарку — это было гениально! Я так и не понял, где ты прятал нож? Они же все обыскали!

Из огня да в прорубь… Я вымучиваю:

— Какой нож?

— Ой-ой, какой… Это ведь ты замочил, как ее там… тетю Тому. Да не ерзай, я же не против.

— Не понимаю, о чем вы говорите…

* * *

…Хотя, чего тут понимать. Я сделал это. Крамской, убивая Тугашева, рассыпал в палате кухонные ножи, — один из них я и подобрал с пола. Чтобы не нашли — спрятал в картине возле койки, внутри рамы. Им и воспользовался, когда решил, что пришло время хорошенько встряхнуть банку с микробами… Впрочем, на самом деле ничего я тогда не решал и ни о чем не думал; что-то думало за меня. Я просто действовал. Нужно было вбить такой клин между мамой и дочкой, чтоб дом развалился, — и я вбил…

Заползая в каморку тети Томы, задел ведро. Женщина проснулась. Увидела меня — и не удивилась. Увидела сталь в моей руке — улыбнулась, счастливая, и снова закрыла глаза… Она хорошо умерла, правильно. Мать людоеда, помогавшая сыну в его шалостях. После Нулевого этажа я не испытываю угрызений совести… Сделав дело, я проглотил сразу две таблетки люминала, давно заныканные и ждавшие своего часа. Когда утром не могли до меня добудиться — это стало моим алиби. А когда искали «жучков», ножа в картине уже не было, так что никаких улик и никаких подозрений. Алик Егоров, похоже, и впрямь меня видел… не выдал. Не выдал, фанат…

Да, я невольно подставил Сергея Лю, фактически подписал ему приговор. Но ведь о том, что убийца тети Томы — якобы китаец, разъяренный Крамской узнал от Бориса Борисовича. А тому, в свою очередь, приказы отдавал вот этот вот монстр, уставившийся на меня бессмысленными акульими глазами и размышляющий невесть о чем…

* * *

— Тебе не жалко было эту нянечку? — искренне любопытствует Неживой.

Отвечаю:

— Я переболел жалостью еще в детстве. Как ветряной оспой. Иммунитет — на всю жизнь.

Он с хрустом потягивается.

— Ладно, забыли. Пока ты мой — это все неважно. Ты ведь мой ?

— А куда денешься.

— Главное, чтобы никому не пришло в голову поинтересоваться, кого ты замочил и за что. Потому что в противном случае…

— Как раз это я понял.

— Ну, добро… Вот все говорят, что я отвратительный, что я прирожденный гад и хуже меня на свете нет. Ты как на этот счет?

— Я — не все.

— Я ведь хороший человек?

— Лично мне вы ничего плохого не сделали, даже наоборот. Получается, вы хороший. А те, кому вы жизнь сломали, пусть говорят, что хотят.

Он отрывисто ухает, изображая смех. Потом спрашивает:

— Что решил? Согласен из грязи в графы? Долго думаешь, солдат.

И правда, долго. Могут неправильно истолковать.

— У меня есть условие. Единственное.

— Слушаю.

— Мне нужны ноги.

— Ну, это без вариантов! Лучшие протезисты в Москве, импортные технологии… Помогу всем, чем могу. Станешь, как новенький.

Вселенских размеров надежда едва не разрывает мозг.

— Виктор Антонович, я всегда готов помочь родной стране. Тем более, если это совпадает с самыми страстными из моих желаний.

— Не столько стране, сколько хорошему человеку, — добавляет он, словно печать на контракте ставит. — Задавай вопросы. По глазам вижу, их много…

* * *

Вопросы… Что изменят ответы на них?

Ну хорошо: зачем были все эти сложности?! Если б хотели поставить мясную лавку под контроль — пришли и поставили бы! И плевать, что кто-то ее прикрывает. Самые крутые крыши — в Кремле, это общеизвестно…

Э-э, солдат, все не просто! Во-первых, оппоненты далеко не малыши, чтоб их вот так грубо вытолкнуть из песочницы. Во-вторых, у комбинации была пусть и промежуточная, но не менее важная цель: взять посредников, работавших с Купчихой. И главное — получить полный список клиентов. «Учет и Контроль» — наш девиз. Учет скота столь же необходим, как и его контроль, это и козлу ясно. Как завладеть списком посредников и клиентов? Большинство из них можно было бы вычислить, контролируя в течение месяца все телефонные звонки и, вообще, все контакты Купчихи. Проследить, по каким номерам она звонила и с каких ей звонили, — плевое дело. Но, к сожалению, прослушать переговоры было сложно, нейтрализатор в телефоне так просто не объедешь. Разве что Федеральное агентство правительственной связи решило бы задачу, но это значит — непозволительно расширить круг посвященных. Что еще? «Клопов» подпускать — найдут. Надежнее всего было бы поставить дом на компьютерное сканирование — есть такая технология. Только это не наш случай. Во-первых, страшно дорого — на месяц-то! Вдобавок, опять же, в курсе происходящего оказалось бы избыточное количество оперативников. Но самая загвоздка была в другом. Даже если вычислить посредников и установить за ними слежку — это значит мгновенно вспугнуть их. Все они — тертые калачи, а вокруг них — стаи спецов с богатым опытом оперативной работы… Что остается? Сделать так, чтобы события развивались естественно, как бы сами собой. Подправляемые невидимой рукой…

Помощь Саврасова в этом смысле оказалось столь же нежданной, сколь и неоценимой. Раскачивание ситуации в семье, натравливание одних на других, — это было блестяще! Они в Службе даже заключали пари на Саврасова: справится — не справится. Даже сам Ястребов в этой забаве участвовал. А Неживой, как видим, оказался в выигрыше, ему теперь несколько ящиков с коньяком светит…

Пари?

ПАРИ???

А что такого! Наблюдать, как герой-одиночка, фактически смертник, цепляется за жизнь, проявляя потрясающую системность и фантастическую выдержку, — это был кайф! Не сравнить ни с каким кино. Информацию снимали с тех самых микрофонов, которые Лю насовал на втором этаже, а также с видеокамеры в будуаре; спасибо несостоявшемуся гангстеру.

Интересно, кстати, было бы посмотреть, как китаец реагировал на четверки, посылаемые ему на мобильник, сработала ли эта маленькая раскачка… хотя, чего уж теперь.

Шансов, конечно, у Саврасова было маловато, но ведь ему начали помогать. В доме был агент, с помощью которого дом раскачали совершенно и окончательно. Зарезать руками Анатома малыша Рому… м-м-м, какой цимес! — потом вывести из игры китайца, натравив на него людоеда… Борис Борисович рисковал, конечно, выпуская маньяка на волю; вернее, рисковал Неживой, ведь Крамской мог и не захотеть вернуться в свой подвал. Что касается Бориса Борисовича, то этот материал было уже не жалко — отработан. Были пущены в дело жгучие фотки, снятые с видеокамеры в будуаре, — те самые, которые так огорчили горемыку гувернера…

Какие фотки? Да те, которые Неживой подбросил супруге Бориса Борисовича. Зачем подбросил? Цель простая: чтобы она ушла от мужа, а он остался один-одинешенек в этом страшном городе. Чтобы никто его не хватился, если он вдруг исчезнет. Как видим, Неживой предусмотрел все варианты (а разве могло быть иначе?).

Когда Эвглена передавила «клопов», поставленных китайцем, и всерьез занялась защитой от прослушки, Саврасова снабдили «удлинителем ушей» (в спецурах тоже читают книжки). Иначе говоря, средством, позволяющим слышать сквозь стены и передавать сигнал в радиусе двухсот метров. Приемное устройство разместили в соседнем доме; автомобиль слишком бы светился. И герой опять не подкачал! Список клиентов, который Елена выжала из матери, теперь есть и у Неживого.

Что касается посредников, то их всех нынешним вечером взяли, и всех — с контейнерами. Прямо на мясе, на горяченьком! Да и к парочке клиентов пришли с обыском: этим господам придется крепко задуматься, с кем они, кто их настоящий хозяин, а кто — временщик. Потому что свобода, как и сытная жизнь, крайне хрупкая штука…

«Клан интеллектуалов», как их уважительно именуют в прессе, развален. Ползучая контрреволюция обескровлена. Грандиозный успех. Господина Пагоду — в мусор за ненадобностью… («Что значит — в мусор?» — спросил я Неживого. «Ну, не в мешок, конечно… пока. Хотя, надеюсь, и до этого дойдет…»)

Короче! Возвращаясь к нашим делам — пари там или не пари, но с Эвгленой и без того нужно было кончать. Слишком она романтична, стало быть, опасна. Да и просто, между нами, глупая баба. Преданность, видишь ли, проявила! К кому, к политическому трупу? И где же он, этот ее Пагода? Наверное, уже в Шереметево-2… Дала бы нужную информацию — глядишь, все осталось бы, как прежде… ну, почти, как прежде. Отвергла протянутую руку — и тем самым подписала себе приговор.

Кем ее заменить? Елена оказалась куда как понятливее, однако она еще маленькая, увы и увы. Ну а Саврасов — о! — открыл себя во всей красе. Людей с таким сочетанием злости, рассудительности и самообладания специально выращивают в закрытых государственных питомниках, относящихся к специальным службам.

Такой человек нам нужен, подытожил Неживой.

* * *

…Я слушаю, закрыв глаза. Сон наваливается слоновьей тушей, бороться с ним непросто. Казалось бы, все уже сказано, чего тянуть время? Однако Неживой держит и держит меня в своей машине, изматывая разговором, смысл которого ускользает, с явной гордостью открывая тайны и тайночки, на которые мне плевать.

Наверное, любит распускать хвост, особенно перед тем, кто всецело в его руках. Или, может, просто главное до сих пор еще не прозвучало?

— Я, правда, восхищаюсь, — говорит он мне. — Как тебе удалось настроить девчонку против матери? Эвочка, со всеми ее тараканами, умела держать чужие души в кулаке.

Объясняю ему:

— Начал с малого — с отсутствия у Эвглены художественного вкуса, если судить по картинам, которые ей нравятся. И Елена с этим согласилась. Мелкий шаг, но первый. Дальше — поехало. Важно было получать ее согласие по разным поводам, пока она не привыкла со мной соглашаться… Я не очень помню, Виктор Антонович, все как в тумане, если честно.

— Я бы не сумел. Хотя, мне многое доступно, чего вы, люди, не можете.

«Вы, люди…»

Это шутка?

Я смотрю на него, такого брутального, и гадливое презрение неудержимо вытесняет страх. Это существо обожает пугать и запугивать — просто ради собственного удовольствия, — обожает бездарно актерствовать, но что означает его оговорка? И с какой же все-таки пакостью свела меня судьба? И я вдруг понимаю, что жалею о своем спасении (спасении ли?), и что мне, возможно, лучше было сдохнуть, чем оказаться в этом чертовом авто…

За все надо платить (Моя Любимая Фраза). Чтобы выжить, надо стать чудовищем. Готов ли я дать ТАКУЮ цену?

Мне плохо…

И я задаю вопрос, который в нормальном состоянии ни за что бы не задал:

— Виктор Антонович, а вы кто… демон? Или, поднимай выше…

Он хохочет. Он искренне смеется, не кривляясь, — впервые это вижу.

— Ты мой солнечный, — говорит. — Никаких «или», брать на себя лишнего я не смею. Но мыслишь ты в правильном направлении.

— Честно говоря, я ни во что такое не верю.

— А не надо верить. Надо знать. Вот ты знаешь, что я — твой хозяин. А я знаю — кто мой хозяин.

— Вы про которого?

— Слышу в твоем голосе ехидство. Не зарывайся, Саврасов, не испытывай мое благодушное настроение. Хозяин должен быть один, и у меня он есть. Горе бесхозным, Саврасов, они скот, которых едят все, кому не лень. В том числе такие, как я… к счастью для вас, мало таких, как я.

— Виктор Антонович, почему мы не идем в дом?

— Потому что нам с тобой надо договориться.

— Разве мы не договорились?

— О главном — нет.

— Душу не продам.

— А мне и не надо… пока. Подожди, ты куда-то торопишься? Или тебе не нравится со мной общаться?

— Да какая разница — нравится мне, не нравится… Вы этого хотите — значит, это есть.

— Молодец, хорошо сказал.

— За все надо платить, это закон природы. Речь не о деньгах, а вообще. Я, например, почти всегда знаю, чем и за что плачу. Даже когда Эвглена меня укоротила, я понимал, что это плата за… За многое. Позволено ли мне спросить: вы хоть чем-то платите за свои… как бы это назвать… игры?

— А почему не спросить? Отвечу. Я плачу работой. Задания директора нужно выполнять, не рассуждая о том, хорошо это или плохо.

— Директора?

— Я же ясно сказал — у меня есть хозяин. Директор. За усердие — многое позволено, а за успех — тем более.

— Ах, вот как, — говорю я. — Получается, что мы, люди, сначала что-то в жизни получаем, и только потом за это расплачиваемся. А вы, Виктор Антонович, все блага получаете просто как зарплату. ПОСЛЕ.

Он на миг задумывается.

— В точку попал. Плачу не я, а мне. Вот смотри: мне дали стальное здоровье, физическую силищу, гарантированное внимание женщин, чувство опасности… засаду чую еще до того, как ее поставили… что там еще? Всегда знаю, когда мне врут, точно знаю, кому и в какой момент звонить… да многое мне дали. Для чего? Чтоб я работал. Чтоб вас гонял, скот.

— Вы работаете на договоре или, может… в штате?

Опять он искренне радуется: очень ему пришелся этот вопрос; он притягивает мою голову к себе:

— Как же ты мне нравишься, кузнец!

Как же я тебя ненавижу, «пастух» хренов, думаю я. Кем же ты себя возомнил?

— Не может быть, чтобы вы ничем не платили… — бормочу я в лихорадке. — Не может такого быть…

К машине подходит некто в сером и молча подает Неживому пакет — сквозь раскрытое окно. Тот нетерпеливо рвет пергамент. Через плечо вижу: документы на английском. Похоже на платежки, хотя, что я в этом понимаю?

Отчетливо понимаю одно: что-то резко поменялось.

Неживой возбужденно задвигался на сиденье, не в силах усидеть.

— Ты никогда не замечал, — говорит он мне, сияя от восторга, — что когда получаешь крупную сумму денег, удовлетворение получаешь большее, чем когда кончаешь с бабой?

Сияющий демон — это нечто. На всякий случай молчу. Он закрывает окна, что-то включает на пульте бортового компьютера и поясняет:

— Антизвук. Теперь нас не слышат.

— А раньше? — спрашиваю.

— Раньше — плевать. Самое важное — сейчас. Вот этого я и ждал, — он трясет бумагами. — Деньги за партию «игрушек», доставленных в Великобританию, получены до последнего фунта. Канал настроен, джентльмены довольны. Теперь слушай внимательно. Этот канал — лично мой, моя собственность. Скоро, надеюсь, появятся и другие. Теперь так: ты со своей новой семьей поставляешь товар, часть которого реализуется через меня. Эти деньги — наши с тобой, Служба к ним никакого отношения не имеет. Учитывая весь комплекс обстоятельств, я полагаю, делим мы их так: девяносто процентов мне, десять — вам. Думай, Скрипач. Может быть, сейчас самый важный момент в твоей жизни…

У меня глаза давно на лбу. И смеяться хочется, и сил на это нет.

— В жизни только два важных момента, — говорю, — ее начало и конец. Неужели вы, лично вы, затеяли всю эту бодягу — с Эвгленой, со мной, с рейдом на особняк, — ради денег?

— Конечно, — говорит он. — Из-за чего ж еще.

— Очень любите деньги?

— А что? Нормально. Я получаю в жизни такое, о чем вы и мечтать не можете, но все это, ёпы-копы, никак не связано с финансами! Деньги приходится добывать самому.

— А что, Эвглена не стала бы платить?

— Она жадная. С тобой договориться проще. Как тебе, кстати, мой расклад по процентам, будешь торговаться?

— Виктор Антонович, — шепчу я ему, — я же подыхаю. Не видите? Чем держусь, сам не понимаю. Неужели мне нужны ваши сраные проценты?

— Значицца, по рукам, — подытоживает он. — Потерпи, я мужиков с носилками вызвоню… — он чем-то щелкает, что-то кому-то весело приказывает, взгогатывая над шутками собственного сочинения… я не прислушиваюсь.

Когда прибегают санитары, когда сильные руки тащат меня из салона, я говорю:

— Помните, вы тогда, у нас в палате, изволили пустить газы?

Эвакуация приостановлена.

— Ну, — соглашается Неживой.

— А потом спрашивали мое мнение. Не успел сказать… Вы пернули просто блистательно.

— В каком смысле?

— Во всех смыслах…

Повесть о милиции (продолжение)…

Этот день запомнился полковнику Дырову, как самый короткий в его жизни. Наверное, из-за того, что состоял по сути всего из трех эпизодов, а то, что было между — не имело никакого значения. Абсолютно никакого.

С утра сидели с Неживым, решали, как понадежнее закопать историю с особняком на Чистопрудном. Задача была: оставить в уголовном деле Анатома, отодвинув в тень всех прочих персонажей. Сошлись на том, что самое простое и есть самое надежное. Пусть Купчинского Анатома убили при задержании. Хозяйка особняка успела позвать на помощь, когда маньяк проник в дом (разбила окно и закричала), а потом, когда опасность миновала — скончалась, не выдержав нервных перегрузок. Обезвредил преступника капитан Тугашев, случайно проходивший мимо. В схватке с монстром капитан геройски погиб… Примерно так. Тупо, зато жизненно.

Когда начальство демонстративно отворачивается — и не такая лажа прокатывает.

Дыров взял на себя акты всевозможных экспертиз, включая судебно-медицинские, и работу со Следственным управлением. Неживой обеспечивал лояльность прокуратуры и показания оставшихся в живых обитателей особняка…

…Перед обедом случился второй эпизод, наполнивший этот день смыслом. Позвонил Соколов, начальник Главка:

— Андрей Робертович, зайди ко мне.

— Слушаю, товарищ генерал-полковник, — сказал Дыров и отправился к начальству.

— Как себя чувствуешь? — спросил шеф, выйдя из-за стола навстречу подчиненному.

— Нормально.

— Тут такая штука, Андрей. Подгребай сегодня вечером ко мне на дачу. Намечается пикничок. Заодно и потолкуем заживо…

«Заживо» — значит, «за жизнь». Характерное словечко в начальском лексиконе.

— Не понял.

— Поймешь, поймешь, — хозяин кабинета похлопал гостя по плечу.

Дыров добросовестно изобразил удивление и растерянность, а генерал-полковник сделал вид, что верит в его искренность. Хотя, все было ясно обоим. Дыров ждал этого вызова и этого разговора «за жизнь»… ох, как же он ждал!

— Не колготись, ничего с собой не бери, — сказал шеф. — Всё есть. Еще и пару «шпилек» для тебя найдем, — он скабрезно оскалился. — Ну, до вечера…

Время просвистело, как пуля. Попавшая в «десятку» пуля. Единственная мысль, посетившая Дырова за эти мгновения (между вызовом к шефу и визитом на дачу) была такая: неужели дожил?

Похоже, Витюша не обманул: процесс назначения пошел. «Полковник — это последнее офицерское звание, а генерал — это счастье», — часто говаривал Неживой. И ведь прав, сволочь. Прыгнуть из полковников в генералы куда сложнее, чем из рядовых в полковники. Сменить папаху на «шпалы», то бишь на лампасы, удается лишь редким избранным…

…Когда шашлыки уже не лезли в брюхо — ни под зелень, ни под водочку, — когда веселые «шпильки», профессионально распределив клиентов, уже порасстегивали на себе пальтишки, генерал-полковник Соколов взял Дырова под локоть:

— Пройдемся. Покукарекать надо.

Удалились от компании, вышли за ворота. Выпавший внезапно снежок хрустел под казенными ботинками. Пропитанный дымком воздух, вся атмосфера дружеских посиделок без чинов и званий создавала иллюзию доверительности.

— Наши пришли к выводу, что пора тебе уменьшить диаметр ствола, — сказал генерал-полковник. — Как ты на это смотришь, Андрей?

— Положительно, — ответил Дыров.

Сердце от волнения словно перекатывалось по всему телу — от вонючих носков до горла. Потому что «уменьшить диаметр ствола» означало на языке служивой элиты: заменить полковничий «Макаров» на легкий генеральский ПСМ.

— Должность под тебя скоро освободится. Не век же тебе в начальниках отдела пиликать?

— Так точно.

— Да расслабься ты, — глава ГООПа отечески потрепал Андрея Робертовича за хлипкий загривок. — Вот поменяешь вес руки — и перестанешь смазывать себе жопу. Договоримся так. За месяц ты «желтый» соберешь, а там…

— Не понял, — второй раз за день удивился Дыров.

Нет, насчет «веса руки» все было ясно — опять генерал пошутил про замену личного оружия. Но насчет остального…

— Да что понимать? «Желтый» — мне!!! — сказал Соколов жестко. — Соберешь — приноси. Прямо ко мне в кабинет, не надо никаких выгибонов. А потом уж, как звезды повесишь, другим носи… ну, своим. Это ты лучше меня знаешь, кому.

«Желтым» в среде вельможных должностных лиц называли «лимон». Не цитрус, естественно, а миллион. Причем, не рублями.

Да где я тебе его соберу, суслик красномордый! — едва не закричал Дыров.

Разве в моей ситуации я должен еще и платить?!!

Однако многолетняя школа не позволила ему сорваться. Он молча кивнул, соглашаясь с условиями сделки…

* * ** * *

…Как достойным ментам присваивают внеочередное специальное звание, скажем, генерал-майора? В реальной жизни вопрос решается только и исключительно в администрации вице-президента. Как и размер таксы на получение той или иной высокой должности (звания).

Полковник Дыров был отлично осведомлен о подобных вещах. Однако надеялся, что в его случае система сработает и без денег…

Неживой хохотал, когда Дыров на следующий день предъявил ему претензии.

— Да как это — без денег?! Ты с луны свалился? Платить — это само собой. Это право еще заслужить надо — чтоб купить звание! Без денег, Дрюня, просто даже неприлично. Даже не обсуждается.

Разговаривали в крупном супермаркете, отсекая чужие уши. Бродили между стеллажами, якобы выбирая товар.

— И с какого дерева, ты думаешь, я вам «желтый» сорву? — поинтересовался Дыров. — В моем садике деревца победнее.

— Подумаешь, «лимон»! Ты в курсе, что на днях освободилась должность председателя Исполкома Думы?

— Про господина Пагоду я в курсе.

— А сколько стоит его место? Пятьдесят «лимонов»! Почти как место «губера». А ты жалкой единички испугался.

Дыров, разумеется, знал цены. Например, начальник какого-нибудь милицейского Главка стоит восемь-десять «лимонов». Деньги передаются в администрацию «вицика» специальным людям, тому же Ястребову, непосредственному начальнику Неживого, потом перераспределяются… Даже «полковники» нынче стоят денег! Двести-триста тысяч за звание и должность — вынь да положь. Неживой и Дыров, возможно, были последними, кто в свое время получил «полковника» обычным путем…

— Ты дурак, Витюша, или придуриваешься? — спросил Дыров.

— Не перди с утра пораньше, Драматург, — посерьезнел Неживой. — Ты доведешь свое дело до конца. Я — свое. А «желтый» за тебя отдадут, не проблема.

— Долг возвращать надо.

— Вернешь с должности. За год соберешь. Все, что сверх — себе. Для нас будешь отрабатывать не «бабками»… но об этом потом. Теперь успокоился?

— Деньги, как водка, делают человека чудаком, — изрек собеседник. — Чехов сказал.

— Когда ты с господином Чеховым встретишься, вам будет о чем поговорить. Уже скоро.

Дыров отшатнулся:

— Что за намеки, остряк!

В груди у него вдруг неприятно заныло.

Подобный юмор для человека, панически боящегося смерти, всегда непонятен…

Путь домой Отрезок–2

Сколько в Москве педофилов, мама родная, сколько же их, грязных свиней…

Ужинали.

Дружная компания разместилась, как принято, в гостиной за столом. «Дружная», — это скорбная ирония, конечно. Среди волков в ходу не столько дружба, сколько корпоративные интересы: сообща догнать и сожрать. Саврасов однажды, когда Елена в приступе раздражения сравнила их всех с волками, то есть с безжалостными хищниками, возразил: дескать, слово «волк» — от «воля», и лично ему приятно ощущать себя вольным от природы существом… Демагог.

Елена его ненавидела.

Теперь-то она ясно понимала, как их с матерью «обули». Туман рассеялся, осталась горечь унижения. Как, какой силой этот урод запихал в ее голову ту дрянь, до которой она сама бы никогда не додумалась, за какие ниточки дергал, заставляя ее совершать непоправимое? Колдовство… За мать было обидно — до скрежета зубовного. Однако приходилось терпеть, стиснув зубы.

Елена — не хозяйка здесь. Впрочем, от этого, как ни странно, было легче.

Урод теперь был хозяином.

А над его подколкой про «вольных волков», помнится, похихикал сам Виктор Антонович, так что проглотим и забудем…

Чаевничали по-семейному: Елена с Вадимом да Саврасов с Неживым. Гостиная давным-давно была приведена в порядок, никаких вам следов былых боев. Виктор Антонович был нечастым гостем: захаживал раза два в неделю — как, например, сейчас. Ни Ширяя, ни Илью за один стол с ним, само собой, не позвали. В середине комнаты разлегся на ковре Да Винчи, весело поглядывая на людей. Да Винчи, или попросту Винч, был кобельком породы чау-чау, больше похожий на львенка или медвежонка, чем на собаку.

Мужчины общались, не обращая на молодежь внимания. Они частенько разговаривали — сцеплялись, как две колючки, и не поймешь, то ли это простая беседа, то ли поединок насмерть. Во всяком случае, невидимые постороннему взору искры частенько проскакивали. Жаль, не придумать было, как это использовать, как из искры разжечь пламя, чтобы спалить ненавистного карлика-колдуна… Виктор Антонович говорил, грызя сухарь:

— …Нет бабы, которая могла бы мной крутить. Попадались такие, которые пытались, стоили какие-то иллюзии, но они плохо кончали. Последний пример — на твоих глазах.

— Последний пример неудачен, — возражал Саврасов (он макал сухарь в чай, только потом откусывал ). — Сами же признались: решение о том, что кто-то плохо кончит, было принято по вполне понятным, рациональным причинам. Вы же мне — об иррациональности ваших отношений с женщинами.

— Во-первых, решение принимал я. Единолично. И взбесило меня в ней не тупое упрямство в делах, а как раз чисто бабская уверенность, что я должен ее защищать. Понимаете? ДОЛЖЕН! Я!!! С какой, спрашивается, стати? Только потому, что перепихнулись пару раз?

— А во-вторых?

— Во-вторых, ты меня сбил с мысли. Я хотел объяснить, почему у баб со мной не получается того, что, например, у них получается с тобой. Тогда, может, мозги у тебя и встали бы правильно…

Они говорили о матери, поняла Елена. Все так и было, как сказал Виктор Антонович: ему действительно пришлось выбирать между Эвгленой Теодоровной и ею. Он сделал выбор: из двух женщин оставил в этом доме одну. Он выбрал Елену. Это много значит… ох, как много это значит!.. Она оторвала взгляд от чашки и посмотрела на Вадима. Тот с готовностью ей улыбнулся. Муж, подумала она, в который раз примеривая к женишку это слово. Елена Балакирева… Не Крамская же, не Серова, не Сурикова. Тем более — не Саврасова же (тьфу, гадость какая)! Пора обзаводиться собственной фамилией… В тот жуткий день Виктор Антонович хотел Балакирева посадить, если не хуже («Сотру, — цедил он, прижав Вадьку к стене. — Зарою. Ты чего тут наворотил, Геракл?»), однако Елена поставила ультиматум… и ее, как ни странно, активно поддержал Саврасов. Виктор Антонович прислушался к их голосам, вот так Балакирев и остался в качестве ассистента… Короче, с мужем решено.

Кто станет отцом ее ребенка — совсем другое дело.

Стоп, сказала она себе. Укороти мечты, а то тебе их кто-нибудь другой укоротит, как это уже было.

— …Женщина исторически и традиционно находилась в подчиненном положении по отношению к мужчине, — между тем, умничал Саврасов. — Потому и вынуждена была научиться его понимать, в том числе без слов. А заодно — управлять им. Просто чтобы выжить. В наше время подчиненность исчезла, а умение осталось. Не об этом ли вы хотели просветить меня?

— Абсолютно нет. Пальцем в небо. Весь цимес в том, что есть один сволочной миф, который никак не помрет. Будто женщины дают мужикам. Они, видите ли, отдаются … Туфта! Саврасов, давно пора поставить ситуевину с головы на ноги. Мужчины для женщин всегда были и всегда будут расходным материалом. Смотри, что они получают от нас… от вас? Деньги, квартиры, машины. Цветочки, рестораны, театры. Место, куда всегда можно слить свое плохое настроение или истерику. И подпитаться при этом энергией. Я, конечно, утрирую, но список огроменный, все сразу и не вспомнишь. А что происходит во время полового акта? Вместе со спермой они впитывают огромное количество биологически активных веществ и микроэлементов, укрепляющих их иммунитет и оказывающих омолаживающий эффект. Мужчины ТОЛЬКО ОТДАЮТ. Они — мясо. Их жрут и пьют. Для женщины естественно, когда мужчина жертвует ради нее своим удобством или свободным временем. Короче, бабы всего лишь потребляют вас, идиоты, и ничего больше.

— Есть исключения…

— Никаких исключений. Сто процентов женщин так и живут, как паразиты. Даже если думают себе что-то другое, красивое и возвышенное.

— Женщина дает мужчине чувство нужности, вносит в его жизнь смысл.

— Не чувство, а иллюзия! Семья, родной очаг, тепло родного человека, так называемая нужность, — это все иллюзии, великий обман, придуманный женщинами, чтобы привязать вас к себе покрепче.

— Хорошо, как насчет детей? Женщина дает мужчине ребенка.

— Чушь! Она рожает его себе. Прежде всего — себе. А мужчину принуждает обеспечивать уже их обоих…

При слове «ребенок» Елена вздрогнула. Вот так гонишь, гонишь из башки этот страх, медленно пожирающий организм, а тебе оплеуху — бац! Чтоб помнила, чтоб не забывала… Она взяла с тарелки ватрушку, откусила и принялась жевать, не ощущая вкуса. Салат из огурцов с помидорами стоял недоеденный, а от вида пшеничной каши ее мутило. Только омлет съела целиком, еще до чая.

В гостиную вошла повариха, рекомендованная Неживым и нанятая Саврасовым. Осторожно спросила:

— Я могу собрать пустые тарелки?

— Валяй, — махнул Виктор Антонович рукой.

Эта упитанная тетка, вечно прятавшая руки в кармане передника, готовила, в общем-то, неплохо. Приходила утром, уходила вечером. Выходной — воскресенье, когда еду привозили из ресторана. Тем, что происходило вне стен кухни, не интересовалась. Вроде бы именно такой человек здесь и нужен, однако… Если сравнивать с кулинарными талантами Сергея Лю, то поневоле вздохнешь с сожалением, потому что — не сравнивается.

Кстати, по воскресеньям, во дни ресторанной пищи, Елена питалась отдельно, у себя на Втором. Прочие обитатели особняка тоже предпочитали разойтись по своим конурам, разобрав подносы с едой. В гостиной оставался один Саврасов, откушивая свои любимые блюда, которые ему доставляли отдельно — из корейского ресторана. Блюда, сами понимаете, были из собачатины. Азу, бифштексы, что там еще… и с каким же смаком он все это уплетал! Отвратно — до блевоты…

Опять Елену замутило.

— Винч! — позвала она. — Голос!

Чау приподнялся и с готовностью гавкнул.

— Можно я дам ему печенье? — спросила Елена.

— Испортишь пса, — коротко сказал Саврасов.

Она смолчала. Не при Викторе же Антоновиче семейные сцены устраивать?

Хотя, обидно до колик. Собаку-то завела Елена — назло им всем. Прежде всего, конечно, назло покойной матери, но и Саврасову тоже… Все мимо. Не сладилось у Елены с Винчем. Взяли пса годовалым. Привитым, можно было сразу гулять. Он очень непросто адаптировался, поскуливал частенько, тосковал по прежним хозяевам. Но почему-то сразу сдружился именно с Саврасовым, признав его за вожака. Непонятно…

Ведь урод ненавидел собак до такой степени, что жрал их раз в неделю! Уверял, что главная мечта его жизни — поохотиться на собак! И, несмотря на это, возился с Винчем, как с младенцем: расчесывал, мыл, заказывал ему корма — исключительно класса «суперпремиум». А как они играли в «собачьей комнате», глаза бы не видели. Мало того, выгуливал Винча по большей части тоже Саврасов, благо бульвар под окнами. Ехал в своей наворочанной коляске, держа пса на длинном поводке-рулетке… Чем все это объяснить? Наверное, тем, что чау-чау, во-первых, на собаку-то и не похожа, и во-вторых, Винч оказался почти что вегетарианцем, легко обходясь без мяса.

— …Причем, женщины открыто используют не только мужей или любовников, — жарко говорил Виктор Антонович. — Любых мужчин! Так называемая галантность, воспитание — та же выдумка женщин. Мы, вернее вы, почему-то должны уступать им лучшие места, уступать очередь, пропускать впереди себя. И при этом чувствуете себя героями. Так вас запрограммировали, уж и не знаю кто… (Саврасов слушал, чему-то улыбаясь. ) Вот кстати, послушай историю. Давно это было. Еду я как-то в общественном транспорте, сижу. Сначала было пусто, потом народу поднабралось. И встала возле меня молодая девица с животом. А я сижу. И стали мне вокруг шептунов пускать, мол, встаньте, уступите место беременной женщине. Я, естественно, сижу, хотя внутри постепенно гореть начинает. Мужик какой-то ко мне руку тянет. Я ему: «Подумай мозгом, герой», — нет, все равно тянет. Ну, я взял его руку в районе локтя, двумя пальцами, и сжал. Вот здесь, смотри — болевая точка. Запястье и кисть моментально отнимаются… Бабы завопили: мерзавец, мол, подонок. Я им объясняю: с какой стати я должен кому-то уступать? Во-первых, для таких пассажиров есть специальные места. Во-вторых, я купил билет, оплатив тем самым удобство, которого меня вдруг лишают. В третьих, есть другие пассажиры, те же женщины, которые могут уступить место, если им дорого состояние их беременной подруги… Главного я тогда не сказал. Скажу сейчас. Сколько раз я видел, как соплюшки, эти с О ски-пидиростки, не уступают место пожилым мужчинам, практически старикам! Почему? Для них это западло. Уступать должны мужчины, и точка. Короче, так им, то есть вам, и надо. Вы отдаете гораздо больше, чем получаете, а потом удивляетесь, почему так мало живете…

Час от часу не легче, подумала Елена. Не про детей, так про беременных. Что за разговор у них сегодня уродский… Она посмотрела на Вадима. Тот внимательно смотрел на нее. Оба они не участвовали в споре, помалкивали. Крупный парень — Вадька. Очень крупный, породистый, мясистый… Взгляд у Елены стал на миг оценивающим, профессиональным. Сколько заказов одним махом можно закрыть… Она мысленно одернула себя: это ж супруг будущий! Что ты себе воображаешь, маньячка?

Елена громко хмыкнула. Теперь все посмотрели на нее.

Хотя, с другой стороны, мать-то резала мужей — и нормально…

А Виктор Антонович сущую правду говорил насчет взаимоотношений полов. Все они, самцы, — это корм. Елена подмигнула Балакиреву (тот расцвел), куснула ватрушку и запила остывшим чаем.

— …Я не такой, — подытожил Неживой. — Я никому не отдам своего. Для меня высшая ценность — я сам. И этим я всегда ставил женщин в тупик. Они ждут от меня привычного поведения, стереотипной жертвенности, и потому обижаются. Они думают, я их ненавижу. Глупость. Я просто понимаю систему этих вампирских отношений и не участвую в ней.

— Браво, — Саврасов ему поаплодировал. — Настоящий манифест.

Он поаплодировал символически: соединил пару раз здоровую руку с протезом. Жутковатого вида был протез — похоже на руку у Терминатора. Биомеханика, с которой урод пока не очень-то управлялся.

— Жаль, что нет такого трибуна, такого, не побоюсь сказать, мессии, который донес бы до вас, мужиков, эти простые мысли. А то изувечили хороший мир. Вы ничего бабам не должны, когда ж, п-твоить, вы все это поймете… — Неживой обернулся и крикнул: — Эй, пампушка! Еще чаю!..

— Вы не учитываете некое таинство, называемое любовью, — сказал Саврасов.

— Я не знаю, что это такое.

— Другие-то знают. В этом ваша ошибка.

— Я не знаю того, чего нет. Того, что не существует в природе.

— Любовь — не существует?

— Абсолютно так.

— Если вы чего-то не знаете, это не значит, что его нет. Предположим, б О льшая часть женщин и вправду живет по вашим принципам, но из ваших ста процентов нужно вычесть тех, кто любит. Боюсь, вы и вправду не знаете, какими жертвенными могут быть женщины.

— Примеры? — быстро спросил Неживой.

— Да сколько угодно! Возьмем то, что на поверхности. Жена не бросает алкоголика, опустившегося неудачника, зачем-то поддерживает его, хлопочет над ним, хотя, никакого «мяса» и прочих бонусов давно уже не получает. Часто сносит побои, — почему, зачем? Любит. Или, скажем, живет женщина с инвалидом, почему-то не бросает его, обеспечивает, мало того, даже не изменяет. Почему? Любит.

— Ты мне настоящий пример дай, а не то, что в книгах или в кино показывают.

— Про пьяниц и инвалидов — это не кино. В жизни таких случаев полным-полно. Я, знаете, жил на дне, повидал многое.

— И все-таки, мне кажется, ты придумываешь. Эта ваша любовь — химера. В лучшем случае — болезненное проявление какого-нибудь инстинкта.

— Мы с вами никогда не договоримся, Виктор Антонович.

Неживой радостно оскалился:

— Ничего, в главном мы договорились, — он широким жестом изобразил сферу, означавшую, по-видимому, особняк и все с ним связанное.

И в этот момент Елену вытошнило…

Блеванула она роскошно — на себя, на стол, Вадьке перепало. Все вскочили, даже Саврасов дернулся было из своей коляски.

Виктор Антонович Неживой изменился в лице. И так-то он вызывал загрудинный трепет, в том числе когда бывал, как он выражается, благодушен; теперь же стал страшен.

Он все понял.

Он подошел, взял Елену за руку и молча повел прочь из гостиной. Втолкнул в кабинет, закрыл дверь и спросил:

— Токсикоз?

Она промолчала.

— Ты же предохранялась!

Молчала.

— Как это вышло?

— Не знаю.

— Врешь, дура! Колись, как ты это провернула?!

Некоторое время молчали оба. Елена не собиралась «колоться».

— Сделаешь аборт, — вынес Виктор Антонович свое решение…

Саврасов тем временем отъехал на коляске от стола и порулил к лестнице — к спуску в подвал. Да Винчи тут же встал и пошлепал за ним. Вниз по ступенькам был проложен специальный пандус для коляски — как, к слову сказать, и на крыльце при выходе из дома… Дверей в подвале не было — вообще. Что стальных, что каких-то еще. Двери были демонтированы и вынесены, включая решетку, преграждавшую когда-то путь вниз. Причина проста: Саврасов боялся, что его закроют, никак не мог избавиться от этого параноидального страха, — вот и подстраховался…

Он спустился к себе. Его никак не волновало то, что происходило между незаконнорожденной дочерью монстра и самим монстром.

Балакирев, посерев и позеленев одновременно, сверлил взглядом дверь кабинета. Он тоже все понял…

* * *

…Спускаться вниз Елене не хотелось. Вадим ушел, она осталась. Стояла у окна операционной, смотрела на улицу. Было раннее субботнее утро: в школу сегодня не надо. Тяжко, конечно, совмещать учебу и работу, но это, в конце концов — ее выбор.

Очередной «аккорд» позади. Руки тяжелые, голова тяжелая…

Вадим показал себя хорошим ассистентом: он потрясающе быстро обучается, с каждой новой операцией все меньше и меньше раздражает хирурга, то есть ее, Елену. А она теперь в операционной главная. И они вдвоем пока справляются. Это фантастично, невероятно, но — справляются. Мать бы ею гордилась. И Стрептоцид ободрил бы, сказал бы что-нибудь юморное, черненькое, в своем духе… Стрептоцида нет. До сих пор его жалко, отличника. Унесли в подвал, к печке, — еще в тот день, благо далеко нести не пришлось. Занимался трупом Саврасов, искрошил и сжег. Елена с Вадимом не смотрели на это действо, слишком тяжело им было. Проводили товарища заочно (Елена тогда впервые в жизни напилась). А для остального мира Стрептоцид пропал без вести.

Вот так уходят друзья.

Вообще, кремацию остатков взял на себя Саврасов, заменив собою Крамского, и, надо сказать, очень хорошо врос в это дело. Он, гад, во все хорошо врастает, за что бы не взялся: и с посредниками общается, и с клиентами, — становится вдруг весь из себя такой представительный, хоть и сидит в коляске… тьфу! И бухгалтерию ведет, приход-расход, счета оплачивает. На что, кстати, уходят деньги? Как и при матери, Елена денег не видит. За нее платит Саврасов. Безотказно, никаких подколов или, там, мыслей вслух, но все равно — «спасибо» за это он не дождется.

На второй этаж ненавидит подниматься, и то счастье. Целыми днями сидит в своем подвале; это когда не общается с клиентами и когда не гуляет с Винчем. Там же, на Нулевом, и ночует.

Такая теперь в мире справедливость: деньги — у Неживого с Саврасовым, а самую грязную работу делают Елена с Вадимом…

— Ширяй! — позвала она. — Иди приберись!

Из каморки, которую когда-то занимала тетя Тома, выполз Ширяй, сильно хромая. Саврасов испортил ему ногу качественно. Если разорванный ахилл у Ильи медленно, но зажил, то здесь случай безнадежный… Елена встретила его в коридоре.

— Там все в дерьме, — показала она на операционную. — Сделаешь?

Тот испуганно закивал. Боится стать ненужным — помнит, как решали вопрос, что с ним делать… Правильно боится. Работа уборщика теперь — единственное его спасение, потому что с увечными руками и с ногой ни на что больше он не годен. Удивительно, как он навострился-таки со шваброй да с ведром управляться. Другим двум приятелям Вадима повезло меньше… Опять Елене вспомнился ТОТ ДЕНЬ. Когда все рухнуло. Когда незнакомые мужики бродили по этажам, а потом пришел новый порядок и вымел всех, когда особняк внезапно восстал из руин и настало время узнать, кто здесь лишний… Ширяя удалось отстоять с еще б О льшим трудом, чем Вадьку. Отстояли. Зато остальным подельникам Балакирева, которые были в тройке Ширяя, применения не нашлось. А поскольку свидетели Виктора Антоновича нервировали, они и стали первыми пленниками больнички. Первыми, кого забили на вновь открывшейся ферме.

У менеджера Ильи, на его счастье, таких проблем не возникло: он остался почти в прежней должности, — вахтером при входе. Виктор Антонович справедливо решил, что бывшего десантника надежнее купить, чем, как он выражается, «стереть». У Неживого, как поняла Елена, и без Ильи хватило проблем с генералом Пустовитом. Русланчик-то исчез. Впрочем, Руслан Алыпов был шпиёном, и это облегчило задачу. Его списали на Крамского, который вырвался на волю. Намекнули, что Руслан и выпустил чудовище — не нарочно, просто хотел проникнуть в подвал и посмотреть, что там да как, проявил инициативу на свою голову. И те, кто приставил Алыпова к Эвглене, вынуждены были скушать эту версию, иначе пришлось бы им открыться…

…Вернулся Вадим. Вид — странный, в руках — полиэтиленовый пакет. Вадим со вчерашнего для изменился: и так-то нелюдимый тип, а теперь вообще замолчал. «О, кей», «стопудово» да «забей», — вот и весь лексикон.

При появлении Балакирева пациенты, как обычно, заволновались, начали всякие слова выкрикивать… Елена не обратила внимания. Давно научилась отфильтровывать эти звуки. «Пожалуйста, отпустите… Это страшная ошибка… Вы меня вчера не так поняли…». Прочь из ушей, вон из мозга!

Не произнеся ни слова, Балакирев взял ее за талию и повел в будуар. Только там он вытащил из пакета небольшую плоскую коробку…

«Frautest»! Тест на беременность!

Ну, мальчик дает.

— Проверимся, — сказал он, распечатывая коробку и вытаскивая кассету.

— Проверяйся, — сказала она.

— Надо знать точно, — сказал он, пряча глаза.

Она засмеялась.

— Ты супер! Даже время выбрал правильно.

— Надо утром, — кивнул он. — Пораньше.

И правда, концентрация хорионического гонадотропина в моче — по утрам максимальна. Вызнал откуда-то… А-а, в инструкции, наверное, вычитал.

— Да с чего ты взял, что Я ХОЧУ это знать.

— Тебе трудно, да?

— Мне пофиг.

— А мне нет. Возьми… — он протянул тест-кассету. — Сходи… ну, это…

Туалет был здесь же, в будуаре.

— Пописать, — помогла она. — Уломал. Схожу, — она взяла пластмассовую штучку, вошла в туалет, не закрываясь, и с размаху бросила тест в унитаз. Вернулась, глядя на Вадима с вызовом.

— Технично, — согласился тот. Снова полез в свой пакет — и…. достал второй комплект, точно такой же.

— Вадька, не дури.

Он смотрел на нее с нехорошим прищуром и улыбался. Елене стало не по себе. Честно говоря, она даже испугалась — самую капельку, но все же. И кого? Балакирева! Даже отодвинулась:

— Остынь.

Тогда он прошелся по будуару, деловито озираясь. Ворчал: «Не то, не то…». Потом вдруг сгреб Елену в охапку и потащил ее в коридор. По пути, не разжимая хватки, залез в кладовку и взял наручники. Она яростно брыкалась — он только дергался, когда она попадала. Все это было молча, но всерьез, никакой игры.

Кончилось тем, что Балакирев пристегнул ее к трубе отопления в коридоре, возле туалета для медперсонала. И тут стало ясно, чем ему не подошел будуар — там трубы были спрятаны под гипрок, тогда как здесь — тянулись по стене в открытую.

— И что дальше? — спросила Елена, сидя на корточках.

— Ширяй! — крикнул Вадим. (Уборщик высунулся из операционной. ) — Тащи судно.

— Кому?

— Мне, тормоз!

Пока Ширяй ковылял до палаты и обратно, он сел на пол рядом с Еленой, — спиной к стене, раскинув длиннющие ноги поперек коридора.

— Когда поссышь, отстегну, — бросил он в воздух.

— Опух, мудак, — зло откликнулась она.

— Не пыли.

— А я говорю, тайгу пылесосишь.

— Посмотрим…

Славно поговорили. Когда судно было доставлено, Елена осведомилась:

— Ну и? Ссать при тебе? Ширяеву, наверное, вот, тоже интересно поглазеть.

Балакирев, кряхтя, поднялся.

— На горшок — сама. А проверим вместе, — он показал пипетку, с помощью которой капают мочу в специальное отверстие в тест-кассете. — В общем, кликнешь.

Развернул своего приятеля и легонько подтолкнул его:

— Гуляй, плевок.

Пошел и сам — к будуару.

— Я тебе этого не прощу, — сказала ему в спину Елена.

Он оглянулся.

— Я тебе тоже.

Скрылся с глаз. Слышно было, как он с грохотом обрушился на кровать. Портьера скрывавшая вход в спальню, долго еще колыхалась.

* * *

Трубу не порвешь, сколько ни дергай… Она и не дергала. Позвать кого? Ширяй — калека и трус, Виктор Антонович неизвестно где, Саврасов — гниль поганая, а ключи от браслетов все равно у Балакирева… Сдаться?

Вот еще!

Здесь же, в коридоре, громоздился вдоль стенки штабель заполненных контейнеров, результат «аккорда». Маленькая гордость. Смотрела бы на них Елена, и душа бы радовалась, если б не Вадькин взбрык. Контейнеры надо будет еще в кабинет спускать… но это позже, когда посторонние с первого этажа уберутся. Там к Саврасову явился мастер протезист, из-за чего, собственно, Елена и осталась на Втором после операции. Не хотела видеть отчима, ну не хотела! Ему делают протезы голени, а сегодня как раз принесли изделия «на примерку». Собираются впервые поставить урода на ноги…

Она сменила позу: ужасно устал локоть, болело запястье, сил терпеть было все меньше. Интересно, как терпят эти, в палате? Сутками ведь в наручниках…

«Не посмеют… — неслось оттуда горячечное бормотанье. — Нас найдут… У меня свояк в ментуре служит, так что щас всю Москву трясут…»

Были бы люди — было бы жалко.

«Материал», как и прежде, поступал через будуар, но наживкой теперь была Елена. Честно говоря, она поначалу надеялась, что Виктор Антонович как-нибудь поможет: к примеру, отловленную ментами шпану будет привозить или, скажем, нелегальных мигрантов, которых вокруг любого рынка — собирай, не хочу. Нет, зря надеялась. Неживой поставил вопрос жестко: сами, ребятки, с этими делами справляйтесь, а я к вам никакого отношения не имею. Проблемы, говорит, решу — в разумных пределах, — но в работе не участвую… Осторожный.

Ох, как жаль, что бомжи или еще какое чмо в качестве товара совершенно бесполезны. Один из новых посредников (бывший ученый, по словам Неживого) пытался объяснить Елене, в чем фишка, почему нужный эффект получаем, только если берем сравнительно молодых и, главное, благополучных людей. Говорил про отличия в микрогормональном фоне, про аберрацию иммунной системы… увы, Елена так и не въехала, образования маловато. Да и сам посредник признался, что все объяснения — только гипотезы. Короче, клиенты платят за «игрушки», сделанные из нормальных, не опустившихся, не сломанных жизнью мужиков, — и смирись с этим. Вот почему мать использовала постель в качестве приманки. А Елена думала — блажь да гонор…

Ничё, они с Вадькой и здесь не обделались.

Рыбная ловля «на Елену» оказалась ничуть не хуже, чем «на Эвглену» — если не лучше. Сколько в Москве педофилов, мама родная, сколько же их, грязных свиней! И как приятно их потом пилить, резать, снова пилить и снова резать… Поступление нового «материала» происходило таким образом: Елена шла вечером на бульвар и заводила кокетливые разговоры с мужчинами. Кто-то шарахался (нормальный, значит), а кто-то, наоборот, подхватывал тональность, — такого Елена приглашала к себе в гости. Мол, папики у нее богатые, но жадные (может, потому и жадные, что богатые). А ей, молодой и сексуально озабоченной, позарез нужны деньги. Готов ли уважаемый господин расстаться с малой частью своего кошелька? Если готов, то все очень удачно складывается, папиков как раз нет дома, в клуб уехали… Дальше возможны варианты. Часто клюнувший мужик настойчиво звал к себе, от чего Елена категорически отказывалась: мол, боюсь я, не девочка, и жисть навидалась во всяких видах. Иногда добыча срывалась, потому что и сама трусила. Но если не с первой, если не со второй, то с третьей попытки обязательно кто-нибудь шел с ней — попробовать ранней клубнички.

Вадим всегда был поблизости — страховал…

Вообще, работы навалилось — по горло и выше. Обслуживали, как и прежде, традиционных клиентов — элиту расейскую. Да плюс непрерывный экспорт — для элиты мировой. Пациенты в палате не задерживались. Ну, день, максимум два. Чаще всего из будуара попадали сразу на «аккорд». Иначе говоря, романтический, штучный период закончился, сменившись бездушным конвейером. Впрочем, так оно всегда и бывает: искусство сначала превращается в ремесло, а затем — в производство.

Забавно вот что: головы Саврасов принципиально не продавал. Собаки, говорит, твари неразумные, что с них требовать, а мы, люди, не должны познавать друг друга до такой степени. Моралист хренов…

Что же делать? Позорище. Как в такой ситуации поступила бы мать? Ясно, как: выполнила бы все требования взбесившегося жениха, а потом, помирившись с ним в постели, усыпила бы его и укоротила — навсегда. Крута была Эвглена Первая.

Была…

Эвглену Теодоровну прятать не стали, наоборот, предъявили миру ее тело. Про то, что она покончила с собой, никто не узнал. Зачем? Это известие ударило бы по репутации «фермы», что совершенно не нужно. Проскочила лишь информация о нападении известного маньяка-каннибала на их дом, и том, что четко сработавшая милиция обезвредила преступника.

Виктор Антонович помог все замять, следствие было тихим (если вообще было). Единственным следственным действием, которое Елена наблюдала, был визит некоего сморчка, называемого почему-то «драматургом». Елена подписала свои показания. Прочитать их Виктор Антонович ей не дал. Саврасов тоже что-то подписывал, при этом у них с пришлым ментом состоялся короткий разговор.

— И какие были последние слова Ромы? — спросил гость.

— Просил меня позвонить «драматургу», — ответил Саврасов.

— Можете звонить в любое время, — сказал гость и протянул визитную карточку.

Неживой тут же взбеленился («Не дури, вонючка, отстань от моих людей!»), отобрал визитку… впрочем, все это Елену не касалось.

А Купчиха, согласно официальной версии, скоропостижно скончалась. Заключение патологоанатома организовал тот самый «драматург». Причина смерти: аневризма сосудов головного мозга. Бич молодых и здоровых, вздыхали на похоронах скорбящие клиенты, по большей части пожилые и больные. Похороны были пышные, и присутствовало на них много известных персон — сплошь люди из телевизора. Сюжет об этом даже показали в новостях сразу на нескольких каналах. Эвглена Теодоровна была представлена, как крупный благотворитель и бизнесмен по линии медицинских услуг. Кстати, именно на похоронах Саврасов, исполняя роль супруга этой незаурядной женщины, свел знакомство с нужными людьми, причем, моментально был принят за своего. Умеет языком работать, нельзя не признать. Как он там сказанул в своей речи? «Наши мышцы — патриотизм, наш мозг — демократия, наше сердце — либерализм. Мы с вами, господа, единый организм, и какое счастье, что есть люди, озабоченные его здоровьем. И как же правильно, что уходят они первыми, взяв на себя наши недуги…». Полный бред! Однако слова эти, особенно насчет мышц, пошли в массы. Елена сама видела на рекламном щите какого-то кандидата в депутаты: «Патриотизм — наши мышцы!» Короче, Саврасов, блин, у нас и патриот, и демократ и либерал одновременно, — вот так запросто взял и вытеснил мать буквально отовсюду. «Наследник»!

А я тогда кто? — спросила себя Елена, прижавшись щекой к теплой трубе.

Девка, наказанная за блядство…

Она успешно заменила мать не только в операционной, но и в будуаре. Спала с Вадимом, который в первую же ночь после ТОГО ДНЯ лишил ее девственности. Предохранялась, конечно; зря Виктор Антонович на нее наорал… Хотя, он ведь о другом спрашивал — там, в кабинете, когда ее вырвало при всех, — он ведь все понял, отец… единственный живой человек в этой могиле, кишащей червями. В сущности, единственный близкий человек…

ОН и она. Еще при жизни матери Елене пришла в голову странная мысль: если мать ЕМУ когда-то понравилась (в те же 15 лет!!!), то и она, Елена, сможет. Ну и что, что отец? Значит, изначально любит… Да конечно любит! — ОН уже доказал это, сделав ставку в своей непонятной игре на Елену, а не на мать. Она осталась в живых, а ОН потом еще раз доказал… и еще раз… и сколько бы ОН ни твердил, что нет на свете никакой «любви», это не имеет значения!

Зачем ей делать тест на беременность? Давно уже сделала. Давно уже наблюдала те самые две полосочки, означающие положительный результат.

Ей нужна дочь. Сначала она думала: не сейчас, рано еще. Да и от кого ей рожать, не от Вадьки же? Смешно — от Вадьки… Кто станет отцом, кому доверить столь важное дело, — ответа на этот важный вопрос не было, так что она, в общем-то, и не заморачивалась. Но потом…

Виктор Антонович сразу все понял. Она сама еще не понимала, какое чувство к нему испытывает, а он — увидел. В первую же их встречу, в то благополучное и удивительное время, когда были живы мать, Борис Борисович, Сергей… Отец все видит, ничего скрыть нельзя. До чего же приятно вспоминать: как он появился у них в гостиной, уверенный и сильный, как терзал ее провокационными шутками, как она иголки свои топорщила, словно ежик… Именно тогда — в одно мгновение — все и решилось.

Она хотела этого человека. Хотела — получила…

Ох, помучил Виктор Антонович Елену, дал ее желанию настояться! Обожает он помучить людей, это главное развлечение его жизни. Ухмылялся в ответ, ловя ее откровенные взгляды. А она все думала и не могла придумать — как бы затащить его в будуар? Учитывая, что Вадька почти все время в доме, а визиты Неживого предугадать невозможно… Он сам все сделал. Сказал Балакиреву, что нашел для Елены проверенного доцента-медика, который будет ее натаскивать в науках, типа репетитора, и ездить к нему надо — раз в неделю. После чего посадил ее в тачку, отвез в маленькую гостиницу (здесь же, на Маросейке) и пару часов никакая сволочь не мешала их уединению.

Через неделю сказка повторилась…

Кстати, насчет повышения врачебной квалификации — хорошая мысль. Давно пора что-то подобное организовать.

…Спустя примерно час Елена подумала: катись оно все!!! Я не сломалась, нет… Но сколько еще торчать тут в коридоре, выдерживая марку и фасон?! Балакирева все равно не переупрямишь, терпи, не терпи. Парень хочет знать правду? Пусть узнает…

Она спустила одной рукой штаны и трусы. Потом взяла судно, специально им погромыхала — чтоб все слышали, — и начала пристраиваться, шепотом матерясь…

* * *

…Если Неживой и Елена вошли в палату самостоятельно, то Саврасова внес Илья. Ходить на протезах урод еще не мог; да что там ходить — просто стоять, и то проблема. Тренироваться ему было и тренироваться. Да Винчи деловито вошел следом и уселся на пол, принюхиваясь.

Илья, кстати, на бывшего своего соперника зла не держал. Во-первых, Саврасов теперь — хозяин, пусть и формальный, во-вторых, убогий, как ни крути, и в главных — по линии урологии серьезных проблем у Ильи не возникло. Да, калека его в тот день здорово промеж ног приложил, но гематома и отек уже спали, половая функция оказалась не нарушена… чего еще желать от жизни?

Неживой громогласно объявил:

— Ну что, граждане подонки, педофилы, животные! Кто желает поработать на благо родины?

Граждане педофилы заныли на два голоса:

— Господа, это недоразумение, я думал, у девочки беда стряслась…

— Я готов возместить, так сказать, моральный и, если надо, материальный ущерб…

Третий из пациентов выждал паузу и произнес:

— Огласите, пожалуйста, весь список.

С великолепным презрением, как пишут в суровых мужских романах.

Повисло пугливое молчание. Винч деликатно чихнул: не нравились ему здешние запахи.

— С него и начнешь, с весельчака, — указал Неживой на третьего. — Тебе повезло, мужик, вечером полетишь в Швейцарию.

— У меня ни паспорта, ни визы, — растерялся пациент, который, ясен пень, ничего понял.

— А ты по частям полетишь, для такого груза паспорт не нужен.

Илья угодливо захихикал.

— Когда начинать? — спросила Елена.

— Да вот событие торжественное отметим… Балакирев твой где шляется?

— К матери уехал, — она посмотрела на часы. — Скоро должен вернуться.

— Как вернется, встанете за верстак. А пока — за стол, за стол!

Спустились обратно. В гостиной все было готово: повариха суетилась, обед на три персоны томился на кухне. Илья усадил Саврасова в коляску и отвалил к себе на пост.

«И их осталось трое…» Не считая собаки, конечно.

— Разноси, — махнул Неживой поварихе.

— Интересно, — сказал Саврасов, — зачем вы заставили меня сопровождать вас в этой странной ревизии?

— Без тебя никак, ты же тут хозяин. Пока.

— С удовольствием подарю эту привилегию кому угодно. Кроме нее, правда, — он кивнул на Елену и шаловливо ей подмигнул.

— Шутка дебила, — ровно сказала она, не отводя глаз.

— Подстраиваюсь под уровень собеседника.

Несколько секунд мужчина и девушка мерялись взглядами.

— Эй, эй, — позвал Неживой. — Брэк.

Расселись.

— И все-таки, зачем? — настойчиво спросил Саврасов.

Неживой придирчиво обнюхивал салат с бужениной, поэтому ответил не сразу.

— Пора тебе начинать с живыми людьми общаться, а не только с людскими остатками.

— Разве мы не договорились обо всем? Я согласен быть зиц-председателем, согласен быть истопником и мусорщиком, но живодера вы из меня не сделаете.

— Да что за слова такие! — притворно рассердился Неживой. — Здесь все хорошие люди, где ты нашел живодеров? Ладно, выпьемте за успех предприятия, — он быстро разлил по рюмкам коньяк. — Символически, по капельке. За Швейцарию!

Под зорким взглядом Виктора Антоновича выпили все трое. Да и как не выпить за Швейцарию, ежели эта страна банкиров и либералов, вслед за Британией, пожелала импортировать продукцию «Фермы-2»! Иначе говоря, Неживой организовал новый, второй по счету канал сбыта, неподконтрольный никому, кроме самого Неживого. И вправду — торжество.

Затем выпили еще по капельке — за США. Кроме старушки Европы появились ходы на американский рынок, занятый ныне исключительно мексиканцами и колумбийцами. И демократам, и республиканцам пришелся по душе такой вариант российского импорта. Мировая элита в этом смысле ничем не отличается от российской, разве что платить готова больше. Так что Америка — это настоящий размах, настоящие деньги. Если срастется — вот тогда будет праздник…

Под коньяк салат исчез мгновенно.

— Вы меня обманываете, — объявил Неживой, пододвигая к себе рыбную солянку. — Вы оба. С Еленой разберемся чуть позже, оттолкнувшись от тебя, как от трамплина, — он указал на Саврасова ложкой. — Два месяца ты здесь живешь, скоро Новый год встретишь в семейном кругу, и ни разу меня не спросил, почему я в свое время отпустил людоеда? А ведь ты очень умен и хорошо меня изучил. Ты знаешь, что я ничего не делаю, если ничего с этого не получу. Живешь в подвале, где испарениями Крамского все пропитано… Почему не спрашиваешь? Наверное, голова занята другими вопросами. Вывод напрашивается: что-то ты, кузнец, замышляешь.

— О, кстати, давно хотел спросить, — живо откликнулся Саврасов. — Почему вы в свое время отпустили Крамского?

— А зачем мне было его сдавать? Эвглена попросила, чтоб я не трогал ее учителя, что я и сделал. Если женщина ведет себя правильно, я всегда пойду ей навстречу. К тому же Крамской свою свободу купил, а не даром получил. Отдал мне квартиру, точнее, продал за один доллар. Знайте, вы оба! Если Неживой с кем договорился и условия договора другой стороной выполняются, он… то есть я, поступает соответственно. Договор — это святое.

— «Святое»… — Саврасов хмыкнул. — В вашем лексиконе есть это слово?.. И что было после того, как вы оставили ту парочку в покое?

— Ну, Крамской переехал к Эвглене… Тем более, от ее родителей они уже успели избавиться. Потом, правда, опять ему пришлось бежать. Стал бомжом, но тут уж — по собственной глупости…

— А как же те люди, которых Крамской убил? Заметьте, ПОСЛЕ того, как вы его отпустили!

— Какое мне до них дело? Если б за маньяка награда полагалась или, там, карьера бы взлетела… А так…

— Черт с ним, с Крамским. Почему вы Эвглену-то вовремя не остановили?

Мертвые глаза Виктора Антоновича полыхнули. А может, просто мимика лица дала такой эффект. Он привстал со стула и навис над столом:

— Не просто не остановил! Ты главного не понял, Саврасов! И она не поняла, дуреха. Я ее, наоборот, подтолкнул . Это я помог ей стать убийцей, а не Крамской. Хотя, Крамской со своей стороны тоже поучаствовал, не отрицаю.

— Если человек стоит на скале, не решаясь прыгнуть, помоги ему, — спокойно сказал Саврасов. — Да?

— Зачем? — не выдержала Елена (зарекалась ведь: когда ЭТИ цапаются — не лезь, не лезь!). — Вы что, правда маму подтолкнули?

Неживой сел на место.

— Работа такая — подталкивать вас, людей. Работа у меня такая. И вообще, этот разговор я затеял неспроста, специально для тебя, моя маленькая, — сообщил он вдруг Елене.

Не часто случалось, чтобы Виктор Антонович обращался к ней за столом — напрямую. Да плюс намеки насчет ее вранья… Она аккуратно положила ложку на стол и отодвинула тарелку с солянкой, из которой, честно говоря, не зачерпнула ни разу.

Неживой громко развернулся вместе со стулом:

— Кухарка! Ау!

С кухни прибежала эта пышка, роняя на ходу: «Второе, да? Подавать, да?»

— Если еще хоть раз услышу, что ты там у себя щелку приоткрываешь и ушко подносишь, — ровно сказал Неживой, — я тебя закопаю живьем. Проваливай. Позову, когда надо.

В один миг лицо женщины пошло красными пятнами. Она попятилась, попятилась… из гостиной — в коридорчик… Виктор Антонович подождал, прислушиваясь. Стукнула дверь кухни.

— Ну, вот, теперь и поговорить можно.

— А то же самое сказать Илье? — предложил Саврасов.

— Илье я уже говорил, он знает. Цыц, шут, ты мне не нужен.

— Пока.

По лезвию ходил, урод! Однако собеседнику он был уже не интересен. Неживой пересел со стула на стул — поближе к Елене.

— Значицца, я договорился насчет аборта. Завтра с утра — на Маршала Тимошенко. Знаешь, что там? Роддом при ВЦКБ управделами Президента. Каков уровень, а? Вопрос решен, никто паспорт и полис не спросит, регистрировать не будут. Никаких следов.

Елена выпрямила спину.

— А со мной?

— Что — с тобой?

— Вопрос решен?

— Вот сейчас и решим. Ты что, против аборта?

— Я — против, — звенящим голосом сказала Елена.

— Зря боишься. Не бойся, час позора, и ты чиста.

— Ну да, как моча младенца… Я мало чего боюсь, Виктор Антонович, вы же знаете. И почему я не хочу делать аборт, тоже знаете.

Неживой закурил — прямо в гостиной. Такого в этом доме еще не было. Никому не позволено было курить в гостиной, что при Эвглене, что при Елене, что при Саврасове. Неживой нервничал…

— И насколько ты против?

Елена провела ребром ладони по своей шее: вот насколько.

— Так, — сказал он, встал и прошелся по комнате. Выглянул в холл. Вернулся к столу, но присаживаться не стал.

— Слушай внимательно, деточка. Это прозвучит странно… но ты слушай. Кроме Эвглены я сделал еще несколько закладок. Точнее — пять. Пятнадцать-восемнадцать лет назад. Оттрахал всех этих пигалиц, включая твою мать, и каждую подтолкнул в нужную сторону. Одна села, идиотка, и надолго, вытащить я ее не смог, слабоват тогда был. Ребенка отдали в детдом. Другая сделала аборт, третья отказалась от ребенка в роддоме. Этих двоих я закопал. У четвертой дела вроде пошли правильно, она хорошо поднялась, но ребенок пропал. Украли с целью выкупа. Я подключался к тому делу — безнадега, даже труп не нашли. Сработала только одна закладка — ваша. Совпадает буквально все! И то, что родилась девчонка, и то, что ты убьешь своего учителя, потом убьешь мать. Даже немая няня…

* * *

…Он сильно возбудился. Говорил сбивчиво, не пытаясь скрыть волнения. Не похож он был на себя. И вроде не так уж страшен… Что это за пророчество? — переспросил он Елену. Да нет же, никакое не пророчество! Скорее, техническое задание на выполнение важной работы. Было время, он пил, зверски пил, без удержу. Вполне реально вставал вопрос об увольнении его из органов. И вот однажды так перепил, что чуть копыта не откинул (Саврасов не преминул заглянуть под стол, посмотреть ). Короче, лежал в реанимации, подыхал. Шансов не было. Печень торжествовала, убивая его… И вдруг явился некто. В зеленом врачебном халате. Только консилиум реаниматологов и токсикологов удалился, вполголоса переговариваясь, — тут и явился. Подсел к кровати на стул. Спросил, хочет ли Витюша жить дальше? Если да, то есть работенка. Если нет, то… Как это — нет! Да, да и да!!! Вот тут гость и рассказал подробности предстоящей Витюше миссии. Забыв от удивления про боль, он спросил: вы кто? Директор, говорит. Директор чего? Всего, говорит, — не больше, ни меньше… На следующий день, когда состояние пациента резко улучшилось, лечащий врач сказал ему: вы из ада вернулись, батенька. Еще одна пьянка, и конец.

Из ада…

Глюк это был или не глюк, Витюша так и не понял. Однако не только со здоровьем у него все образовалось, но и на службе — тоже полный ништяк! Разве что шеф, как тот врач, сделал предупреждение: еще одна пьянка — и под зад пинком.

С тех пор Неживой не пьет. Максимум 30 грамм коньяка в особых случаях… вот как сейчас…

* * *

— А моя скромная персона включена в те пункты, которые должны совпасть? — спросил Саврасов.

— А что — твоя персона? Ты ведь, шут гороховый, по другую сторону черты. Уже потом… сравнительно недавно…

— Ага! То есть директор еще приходил?

— Это тебя не касается.

— Вы серьезно, что ли?! — закричала Елена. — Ладно втирать-то! Что, только из-за всей этой чухни заставляете меня… заставляете … — Не найдя нужных слов, она изобразила воображаемым ножом что-то вроде харакири.

— Заставляю, — Неживой тоже повысил голос. — Точно так! Знаю, что тебе с ходу трудно поверить, поэтому — да, навязываю и заставляю! Силой и властью, моя сладкая!

— Кин А насмотрелись!

— Ты не станешь рожать.

— Моя мать родила меня в 16 лет. Чем я хуже?

— Ты не хуже, дура! Ты просто другая!

— Иная, — вполголоса подсказал Саврасов.

Елена встала.

— Виктор Антонович, я ДОЛЖНА иметь наследницу. Как моя мать. Родится девочка, я чувствую, иначе и быть не может. Назову Эвгленой. Вырастет Эвглена Третья…

— Ма-алчать! — сорвался Неживой.

Обитатели особняка никогда его таким не видели. Побелел, как мертвяк, хотя и так был — куда уж белее.

— Ты не понимаешь, что говоришь, девчонка!

— Ну хорошо, — сказала Елена. — Во что мне, по-вашему, трудно поверить? В эту вашу байду про «директора всего»?

— В то, какие возможности и какая судьба будут даны моему ребенку, — ответил Неживой, вколачивая слова, как гвозди. Елена рванулась что-то возразить, однако ее опередили: — Одному ребенку! Только одному, выношенному убийцей! Тебе!.. Если родишь — все испортишь. Появится лишнее звено. Новый ребенок, родившийся от меня, снова сделает ситуацию неопределенной. А ведь мы оба знаем, от кого на самом деле ты понесла, правда? Да и тело твое изменится необратимо.

Елена растерянно оглядела гостиную, словно ища кого-то. Дурдом, подумала она. Неужели ОН серьезно?..

* * *

…Она обманула его, что было, то было. Виктор Антонович, казалось, все предусмотрел — чтоб никаких сюрпризов. Привез контрацептивы с собой, не доверяя столь важное дело партнерше. Нежелательной беременности он опасался куда больше, чем ответственности за совращение несовершеннолетней. Опытный, основательный мужчина, и чрезвычайно, болезненно подозрительный. Тщательно проверил гостиничный номер на предмет прослушки и подгляда (не доверял даже своей креатуре). Когда от ласк перешли к делу, предложил ей вагинальную таблетку. Презервативы, сказал, терпеть не может, гормональными препаратами травить юный организм — преступление, а вагинальная таблетка — это столь же просто, сколь и надежно… Лично проверил, как она, лежа на спине, ввела в себя эту штучку, и терпеливо ждал десять минут, пока препарат растворится. Не знал только, не мог предположить со всей своей мнительностью, что она успела промазаться жидким мылом — в туалете, непосредственно перед тем, как… Он — боец, она — медик. Откуда ему знать, что мыло и мыльный раствор инактивирует спермицидное действие вагинальных контрацептивов? Уловка, безусловно, могла и не сработать. Однако — сработала, как выяснилось через месяц…

* * *

…Саврасов смотрел с усмешкой — то на нее, то на Виктора Антоновича. Допер? Сообразил, на что Неживой намекает?

Она взбунтовалась:

— Отлично! Верю! Но с какой стати, блин, здесь сидит — этот? Если все так важно, зачем он нас слушает? Противно же — при нем!

— Пусть сидит. Мне нужен свидетель.

— Свидетель? Чего?!

— Того, что ты согласилась добровольно убить плод.

— Во-первых, не согласилась. Во-вторых, что, и это важно?!

— Согласие, детка, основа нашей работы. Добровольность — как известь в бетоне, без нее все рассыпается.

— Да я не про добровольность! Я про этого! — она ткнула пальцем в сторону Саврасова. — Свидетель-то зачем?

— У твоего уважаемого отчима тоже есть настоящий хозяин, хоть он об этом и не подозревает.

— Вы сумасшедший? — прямо спросил Саврасов.

Неживой неспешно подошел к нему, развернул коляску — и… дал калеке пощечину. Тот успел среагировать с запозданием: руку не перехватил, лишь отдернулся. Ладонь прошла не по щеке, а скорее по рту.

Винч вскочил и зарычал. Неживой вернулся к Елене:

— Полегчало?.. Этот пидарас опять какие-то козни строит, теперь уже против меня. Я это чувствую так же ясно, как скопление газов в моей прямой кишке. Не забывай, он появился здесь не случайно. Разве ты не видишь, насколько он отличается от прочих свиней, которых вы режете и крошите? Так что смирись… пока.

— О каких «возможностях» вы говорили, Виктор Антонович? — спросила Елена, демонстративно сменив тему. — О какой-такой особой судьбе?

— Тебе уготована власть, которую ты себе даже представить не может. Мне тяжело это признавать, но меня, к примеру, ты превзойдешь по всем параметрам, явным и скрытым. А я, не хвастаясь, многое могу… Взросление начнется лет с восемнадцати-двадцати. Пока тебе придется побыть обычным человеком. Вернее, просто человеком… Ну что, едем завтра в больницу?

— У меня будет дочь. А вы — идите, пожалуйста, на фиг. Будьте так любезны.

Елена вновь села за стол, подвинула к себе блюдо с нарезанными помидорами и принялась их есть, макая ломтики в открытую солонку.

Неживой повернулся к Саврасову и произнес яростно:

— Торжествуешь?

Затем Елене:

— Посмотри, посмотри как он радуется! Отец с дочерью не могут договориться, а ему — в кайф!

Елена вскочила, опрокинув стул… Сильный был аргумент. Ее упрямство наконец-то дало трещину…

И тут в дом вернулся Балакирев.

* * *

…Вадим протопал в гостиную, в чем был, не раздеваясь и не снимая обуви. Жидкая грязь, стекавшая с его ботинок-«берцев», тянулась за ним цепочкой следов, — по паркету, по ковру. «Видно было, где он шел», рыцарь во гневе. Скотина невоспитанная…

Он и в разговор ворвался, как жлоб: ни тебе «доброго дня», ни «приятного аппетита».

— Короче! — объявил он. — Я все знаю!

Он обращался к Неживому. На Елену не смотрел.

— Кор-роче… — с наслаждением повторил Виктор Антонович. — Это здорово, когда человек хоть что-то знает.

— И про нее, и про тебя!

Виктор Антонович нахмурился.

— Я могу тебя заставить выйти на улицу и войти, как положено. Я могу заставить тебя вылизать это дерьмо языком. — Он показал на грязные разводы. — Но тебе сегодня повезло. Я об одном прошу : подумай как следует, прежде чем еще раз мне «тыкнуть».

— Что ты «знаешь», батхед? — вмешалась Елена.

— То!

— Что?

— Ни к какому репетитору вы вчера не ездили! Ребята проследили за тачкой! Сегодня я сходил на Маросейку, в это ваше гнездышко. Побазарил с горничной…

— А чего сразу-то ко мне не прибежал? — с оскорбительным спокойствием сказал Виктор Антонович. — Вчера ж следили, не сегодня. На двух машинах, сначала на потрепанном «Фольксвагене-джетте»… подожди, посмотрю номер… — он вытащил смартфон — У меня все записано… бэ — сто пятнадцать — эн-о, семьдесят седьмой рус… я и говорю, рухлядь. На Покровке «Фольксваген» отвалил, зато остался четырнадцатый «жигуль», номер «а — три-два-три — эм-ха», девяносто седьмой регион…

Балакирев растерялся на мгновение:

— Вы их засекли?

— А чего там засекать? Корявая и тупая работа. Я смеялся.

— Ты смеялся??? — громыхнул жених. — Будешь плакать!!!

В глазах у него больше не было разума. Неживой поиграл плечами.

— Усохни, малыш, не позорься.

— Что, на блядей у бобика больше не сто И т?! Малолеток бычкуем?!

— Вадька! — крикнула Елена, вставая между мужчинами.

Балакирев ее оттолкнул:

— А ты… ты… За что ты меня, Ленка?!

Да уж, сцена ревности была хороша! Обманутый жених молча шагнул к столу, взял пальцами кусок ветчины и остервенело запихнул его себе в рот. Проглотил, не жуя. Некоторое время осматривал натюрморт из столовых приборов, барабаня пальцами по столешнице. А потом…

Потом он ловко подхватил тарелку с рыбной солянкой, оставшуюся от Елены, и выплеснул содержимое на соперника.

Солянка была безнадежно остывшей. Более того, ингредиенты, ее составляющие, не горючи. Однако в комнате полыхнуло; ох, как же полыхнуло! Настоящий взрыв!

Неживой занял вдруг все пространство, обратившись в огромный, бесформенный сгусток силы. Движения его не фиксировались глазом: так, мелькание какое-то. Зато отлично было видно, как летает от стены к стене здоровяк Вадик, с каждой секундой все более похожий на тряпочную куклу.

Отчаянно гавкал Винч.

— Виктор, стой! — надрывалась Елена. — «Аккорд» накроется! В Швейцарию!

И последний из этих выкриков подействовал. Картинка замерла. Балакирев лежал, распластанный по полу, а над ним, широко расставив ноги, громоздился Виктор Антонович с отведенным для удара кулаком.

— Ведь убил бы, — глухо сказал он. — Детский сад. Вы что, не понимаете, что меня нельзя доводить? Остановился в последнюю секунду… а мог бы не остановиться… кретины…

Он медленно опустил руку. Лицо Балакирева быстро наливалось сочной синевой, а сам он был весь измятый, свалявшийся, маленький. Куртка разорвана, один ботинок слетел. Он задвигал распухшими губами:

— Простите… меня…

— Ты хоть знаешь, кого ревнуешь?

— Больше не буду…

Неживой взял его за отвороты куртки, приподнял и каркнул:

— Я — ее отец! А она — мне дочь!

— Вы? — оглушенно спросил Балакирев. — Отец?

— Не знал? Родной! Биологический! И чем, по-твоему, мы в гостинице занимались?

— Н… не знаю…

— И правильно! Никого не касается, где и чему я обучаю свою дочь!

— А ребенок тогда от кого?

— Ни хера себе — «от кого»! В отказ идешь, мудила?

— Мы же, это… с презиками…

— Я не знаю, как вы там, со свечкой не стоял. Вспоминай! Стопроцентной гарантии даже «презики» твои не дают.

Жених начал послушно вспоминать и, похоже, вспомнил что-то подходящее, — или убедил себя, что вспомнил, — потому как синюшная морда его словно осветилась изнутри. Неживой удовлетворенно закончил:

— Ты, козявка, должен не болтом тут трясти, а доверять будущей жене! Ты даже говешки ее не стоишь, запомнил?

Балакирев перевернувшись, встал на четвереньки. Потом на колени. И так — на коленях — пополз к Елене.

— Прости, ласточка, — бормотал он. — Я вас с пацаном на руках буду носить. Я не предам. Отвечаю. Не то, что мой папаша…

Елена смотрела на него с отвращением. «Пацана» ему подавай, «отвечает» он…

— Виктор, я согласна, — сказала Елена. — Вези меня в свою больницу.

* * *

…В гинекологическом кресле было холодно и жестко, причем, холод особенно досаждал. Ночная рубашка, а также две пеленки (под задницей и под головой) даже иллюзии комфорта не создавали. И никакой тебе подушки. Но главное — это поза. Расставленные ноги лежали на подставках, на босые ступни медсестра надела стерильные бахилы… Именно из-за позы остроумные дамы называют гинекологическое кресло «вертолетом». Ладно бы вот так — перед мужиком. Когда же вокруг — несуетные и бесполые спецы, видящие в тебе лишь пациента, а не человека, тут уж не просто застесняешься, тут попросту испугаешься…

Острое чувство незащищенности вскрывало душу, как скальпель.

Плохо быть пациентом. Впервые Елена оказалась по другую сторону своей профессии и ничего приятного в этом не нашла. Самым противным было бояться. Со страхами она сражалась, ставила заслоны, однако эти пиявки, вившиеся вокруг ее запрокинутой головы, с легкостью находили все новые и новые пути проникновения… А вдруг у нее детей больше не будет? Сколько таких историй — именно с девочками-подростками, пошедшими сдуру на аборт… А вдруг после операции на нее обрушится депряк, о котором ей рассказывали в школе опытные девки (одноклассницы Балакирева)… А вдруг она плохо восприимчива к их наркозу: какой здесь, кстати, — спросить бы… А вдруг наркоз ее попросту убьет: были у них с матерью такие случаи…

— Дрожишь, милая? — наклонилась к ней медсестра. — Все хорошо, успокойся. Давай руку.

Елене перетянули жгутом плечо.

— Работай кулачком.

— Какой у вас наркоз? — спросила она.

— Очень, очень хороший. Каллипсол называется.

Медсестра сосредоточенно вошла иглой в вену.

Так вот зачем мне «релашку» ввели, подумала Елена. Для премедикации, чтобы не было «прихода».

— Мы таким не пользовались… — успела прошептать она, прежде чем заснула.

…Все прошло в высшей степени благополучно. Пациентке расширили шейку матки, ввели вакуум-экстрактор (узкая, короткая трубочка), затем отсосали содержимое матки, — и готово. Процедура заняла не более получаса.

Очнулась Елена, когда ее везли в палату. Наркоз был короткий, на одну ампулу; но самое ценное — без «отходняка». А я боялась, дура, думала она, прислушиваясь к себе. Тянущие ощущения в нижней части живота ее не обеспокоили: так и должно было быть. Если обойдется без кровянистых выделений — выпустят очень скоро… Над головой проплывал навесной потолок — влагостойкий, шумопонижающий, экологически чистый. В плиты гипсокартона были встроены и утоплены светильники дневного света. Вообще, интерьеры здесь — зашибись; не больница, а припонтованный офис…

Она вдруг спохватилась. А где же обещанное чувство потери? Где опустошенность, поселившаяся под сердцем, где мутный осадок и тяжкое переживание содеянного греха, о котором так много говорят праведницы и слабачки? Ау, депряк!

Ничего этого не было.

Тьфу на них всех.

Наоборот! Настроение улучшалось буквально с каждой секундой, обретенная свобода пьянила. Облегчение было, как будто гигантский фурункул вскрыли. Незнакомая, непонятная сила вливалась в нее; она ощущала этот поток физически, телесно, — сила и спокойная уверенность. Виктор был прав: она — избранная. Она — королева.

Елена улыбнулась. Неживой поджидал ее в палате… а может, на посту в отделении — клеил дежурную медсестру… а может, уже разложил на топчане размякшую от его напора деваху… бабник, каких свет не видел!

Все это было неважно.

Она станет тем, кого Витюша мечтает в ней видеть. Ждите, люди.

Здравствуй, новая жизнь, подумала она, предвкушая ослепительное будущее…

Путь домой Отрезок–3

Что быстрее всего превращает мужчину в героя? Насилие…

Особнячок в центре Москвы, фальшивая утонченность вкусов и показное жизнелюбие. Деловая хватка и коллекционный фарфор…

Со всем этим — кончено. Если что и осталось — то ненадолго. Истекают последние секунды их бредового Зазеркалья.

Я машинально смотрю на часы…

Тварь подохла, как мне и мечталось. Я обещал сам себе, что тварь будет подыхать долго… не сдержал слово. Эвглена Зеленая умерла быстро и легко.

Или не так уж легко? Покалеченная и жестоко униженная собственной дочерью, которую пестовала с такой любовью.

Любовь — страшная штука, если попадает не в те руки.

Даже собственной фамилии у покойной Эвглены не нашлось (исходник затерялся в череде замужеств), — так и легла в гроб с моей. Наверное, этим обстоятельством я должен быть польщен…

Когда-то я думал, что Эвглена — воплощенное зло, предел. Оказалось, у зла нет предела. Елена уже сейчас в этом смысле переплюнула мать, и что с нею будет дальше — лучше не думать… Хорошо, что этой твари тоже не станет.

А Елену и Эвглену, вместе взятых, по всем статьям бьет Неживой. Вот уж кто бестия адская! Не зря он, зверюга, чуял неладное, не догадываясь только, что конец — вот он, истлевает вместе с сигаретой.

С какой сигаретой? Ха-ха!

Интересно, они там в службе ЗК все такие или Неживой — это уникум, эксклюзивный образец? Есть у него слабое место (вероятно, единственное): любит почесать языком. И вот, в приступах куражной откровенности, поведал мне, что их, то бишь службу ЗК, называют еще, по аналогии со службой внешней разведки, службой внутренней разведки. Иногда — «зад кремлевский»… И то, и другое верно. Но, сообщил Неживой по секрету, на самом деле мы фактически бандиты. Методы те же, и цели те же — контролировать и обогащаться. Служба с удовольствием «крышует», имеет легальный бизнес через подставные фирмы, а еще больше имеет криминального бизнеса, — вот как в случае с «Фермой-2». Любят тамошние офицеры деньги и власть, как и их начальство, естественно. Начальство получает свою долю (львиную, очевидно)… Я не морализаторствую, меня эти нюансы волнуют только потому, что в случае неудачи бегать по миру мне придется именно от них, от «защитников конституции».

Шеф Неживого — правая рука начальника Службы. Ну а я, скромно заметил Виктор Антонович, левая нога, несмотря на внешне скромную должность. Одна из конечностей тайного короля, «верноподданный князь»…

Даже жаль, что его нет в особняке. Привез вчера вечером Елену из абортария и тут же слинял. Хотя, ночуй этот демон здесь, вряд ли я бы стал искушать судьбу именно сегодня. Потому что с его чувством опасности, о котором он, скорее всего, не врал, приготовленный мною «черный понедельник» мог стать черным для меня одного.

Неживой сказал мне однажды, мол, мы с ним по разные стороны черты. Какой черты? А фиг знает, какой. Важно, что по разные. И это просто замечательно, я совершенно не против! Я готов сойтись с ним на Калиновом мосту. И то, что сейчас произойдет — как удар мечом, сносящий голову поганому чудовищу. Я не собираюсь приписывать себе избранность, как это делают некоторые, но быть чьим-то мечом всяко лучше, чем чьим-то мешком для мусора. Не так ли, Виктор Антонович? От вас падалью воняет, уважаемый господин мешок… Вы многое предусмотрели, кроме главного — у нас тоже есть оружие: вера и огонь. Вера, в которой сгорает страх, и огонь, на котором сжигают нечисть.

Будет вам огонь…

Правильно ли я поступаю? Вот парадокс: многие из тех, кто искренне думают, что делают богоугодное дело, на самом деле служат дьяволу, и точно так же, я уверен, есть люди, которые, поклоняясь дьяволу, на самом деле служат Богу. Далеко не всегда от человека зависит, кому он служит. К которым из этих групп мне себя отнести?

Ни к тем, ни к другим. Я просто хочу домой. Ну и — чтоб душа поменьше болела от воспоминаний. Такая малость.

А есть ли у меня хозяин и кто он, я потом сам решу.

Но если хозяин и вправду есть, то работу я выполнил, — до конца… Так и подмывает спросить: не полагается ли мне в таком случае награда — вроде того, как Неживой получает свои подачки? Многого не прошу. Кусочек счастья, пусть совсем маленький, но свой…

Господи, неужели я недостоин кусочка счастья?! Услышь меня, Господи…

* * *

…За дверью зима, больше похожая на весну. Тепло и слякотно; ощущение, что скоро все начнет цвести. Хотя, вторая половина января на дворе.

Отношение к погоде у меня сугубо практическое: в мороз и снег было бы тяжелее.

Дом я покинул рано утром — чтобы народу на улице как можно меньше. Избави меня Бог от невинных жертв, я и так столько накуролесил, цепляясь за жизнь, что сам себе противен. Утро, можно сказать, еще не пришло, а ночь уже ушла: этакое межвременье. Метро, во всяком случае, вот-вот откроется. В доме все спят. Принцесса Елена со своим шутом Балакиревым — в будуаре, Ширяй — в каморке тети Томы, Илья — в комнате Бориса Борисовича. Я же (после того, как все приготовил и оделся), позвонил в УВО, снял объект с сигнализации, тихо-мирно открыл дверь своим ключом и выскользнул на улицу…

Последнее, что я сделал в этом доме, — поджег сигарету. Ту самую, которая вот-вот догорит.

Не «выскользнул» я, конечно, а выехал. Спустился на коляске по пандусу, который по моему требованию приделали к крыльцу сбоку. Коляска у меня знатная, мейеровская, сам подбирал. Причем, не в Москве куплена, а доставлена из Гамбурга. Трехколесная, неброская с виду, очень похожа на обычные. Я даже никелировку состарил, чтоб не выглядела новой. Однако возможности у нее — ого-го! Я бы сказал, что это изделие «туристического класса», если б такой термин был в ходу. Абсолютно бесшумные бесколлекторные двигатели повышенной мощности, встроенные в ступицы колес. Гелиевый аккумулятор, заряда которого хватает на полсотни километров. Скорость — до 30 км/час (по идеальной трассе). Настоящий электромобиль — с микропроцессорным управлением и даже бортовым компьютером… Я почему так восхищаюсь этой игрушкой? Да потому, что без нее (как и без многого другого) шансов спастись у меня было бы куда меньше.

Самое ценное в этой коляске — то, что под сиденьем устроено что-то вроде багажного отделения, предназначенного для дополнительных источников питания. Сейчас там спрятан портфель с деньгами, а до того, в течение почти месяца кряду, тайничок использовался совсем для иных целей.

К раме крепко прикручены протезы голени — оба. Принайтованы, как выразился бы мой братец, которого я вряд ли когда еще увижу. Классные протезы, облегченные, с мягкой косметической облицовкой. Отцентрованные статически и динамически. Я уже вставал на них… почти забытое ощущение — «стоять». Ходить, увы, пока не могу, не было времени поупражняться… Ладно, поупражняюсь позже. Например, на свежем воздухе — там, куда я поеду после сделанного дела.

Оно еще будет у меня, время…

Протез предплечья с биоэлектрической кистью, само собой, на мне. Ужасно капризная штука, никак нам с ней не сработаться. Если по уму — то систему распознавания вырабатываемых мною электроимпульсов следовало бы настраивать индивидуально, на компьютерном стенде, и мастера-протезисты прямо об этом говорили, но Виктор Антонович запретил мне куда-либо ездить. (Не возражал, чтобы я собаку выгуливал, и то хорошо!) Так и осталась в памяти микропроцессора типовая настройка. В общем, до того момента, когда я навострюсь удерживать с помощью моей новой конечности мелкие предметы вроде вилки — или, скажем, брать стеклянный бокал, не боясь его раздавить, — было еще далеко; несмотря даже на то, что в искусственных пальцах стояли сенсорные датчики, контролирующие усилие захвата… Ладно. Кто о чем, а калека о протезах.

* * *

…Я тороплюсь. Нужно уйти (уехать) как можно дальше, потому что сигарете осталось гореть — в который раз смотрю на часы — ровно половину срока. Потому что рванет с такой силой, которую я, чего только не взрывавший по молодости, не могу себе представить.

Лучше всего, конечно, было бы отъехать метров на четыреста и наблюдать за происходящим через оптику, но для этого пришлось бы гнать со всей скоростью, взяв собаку на руки. Обязательно кто-нибудь запомнил бы, слишком уж необычное это зрелище — летящая по улицам коляска. Так что сдерживаю себя, сдерживаю изо всех сил.

Винч деликатно трусит рядом, не рвется в стороны, лишь поглядывает с сожалением то на оградку, вдоль которой тянутся трамвайные пути, то на знакомые, многажды помеченные углы зданий. Словно понимает: хозяину нынче не до прогулки… А вот и разрыв в ограде. Привычно сворачиваем и входим на бульвар. И опять я не даю псу воли: тяну его поперек бульвара — на ту сторону, к Большому Харитоньевскому, дальше, дальше, дальше…

Не смог я бросить Винча в обреченном доме. ТЕХ — смог. Запросто. ТЕ — не то, что не люди, даже не животные. Вернее, низшая их форма: простейшие. Патогенная фауна и флора. Что касается пациентов… Никого в палате нет. И субботним, и воскресным вечерами конвейер на втором этаже работал с полной нагрузкой: партия в Швейцарию, партия в Великобританию плюс пакет обычных российских заказов. А новых мотыльков приманить не успели. Так что никого лишнего упыри с собой в могилу не утащат. Невероятно удачный момент.

Могила будет братской…

И опять этот вопрос: правильно ли поступаю?

Да не вопрос это! Я же не могу просто уйти — либо не позволят, либо найдут. Значит, мне надо погибнуть, но так, чтобы остаться в живых. Вот такая хитрая задача. И если уж погибать, то вместе с ними со всеми, как же иначе… После субботнего разговора, когда Неживой уломал-таки свое ублюдище совершить ритуальное жертвоприношение, назвав это абортом, и когда я совершенно четко ухватил в его глазах смертный приговор, вынесенный мне, но вынужденно отсроченный, я понял: пора! А вчера, увидев, какой Елена вернулась из клиники, как она говорила и смотрела (это трудно описать, мысли стынут от омерзения), я решился окончательно…

* * *

…Что это было: мечта? Бред навязчивых состояний? Запал мне в душу тот сон, который я увидел в машине Неживого — в день неудавшегося побега, в день, когда я заключил сделку невесть с кем. Может, я этот сон не просто увидел, может мне его показали ? Не имеет значения. Важно лишь, что появилась цель. А чуть позже, после тщательного обдумывания, в общих чертах сложился и план действий.

Взрывчатки в доме, естественно не было, и раздобыть ее не представлялось возможным. Изготовить самому? Это несложно, если знаешь — как (я знаю; не логарифм, в конце концов); но, во-первых, пока достаешь реактивы, дюжину раз засыпешься. Во-вторых, наварить потребное количество без химического оборудования — это утопия.

А количество в данном деле — если не ключевая проблема, то близка к таковой.

Значит, нужно обойтись без взрывчатки. Нужно и можно.

Вот и стал я потихоньку-помаленьку выезжать на прогулки с собакой, приучая всех к своей блажи. Неожиданно для себя подружился с Винчем, этим удивительным существом с человечьими глазами, обладающим разумом и душою… ладно, замнем. В первый месяц, естественно, я ничего не предпринимал. Неживой наверняка отслеживал, что я делаю во время этих прогулок. Надеюсь, месяца ему хватило, чтобы успокоить свою мнительность… Впрочем, не надеюсь; теперь-то — уверен. Иначе позволил бы он мне довести задуманное до конца? Не смешите мой арбуз! Давно бы уже тормознул — и колясочку мою, и мечту мою!

Во всяком случае, сигаретку точно бы не дал подпалить.

Нет, не зря я заделался собачником. Как иначе я смог бы накопить столько бензина? Целенаправленно разговорился на бульваре с пареньком, который каждый день выгуливал таксу своей бабули, представился ему художником и попросил об услуге. Сестра, говорю, уехала в отпуск, а больше у меня никого нет. В последнее время, говорю, плотно увлекся батиком, это роспись по шелку: шарфики, платочки и все такое. Хорошо продаются. Но, как назло, нигде поблизости нет бензоколонки, так что с бензином — просто беда. Дело в том, что готовое изделие после запаривания стирают в бензине, чтобы удалить остатки резерва… что такое «резерв»? Это вязкая жидкость, которую наносят на ткань, обводя рисунок по контуру. Краска за пределы контура не растекается, вот такая технология. Бензин, кстати, входит и в состав резерва, помимо воска и резинового клея… Короче, парень ни на секунду не усомнился, что я и вправду художник. Я дал денег, пообещав ему, если не обманет, вознаграждение за работу. Сколько надо бензина? Да немного, три-пять литров… На следующий день он притащил мне заполненную пятилитровую канистрочку. И началась работа! Пять литров художнику (мне) требовались ежедневно, а парень был не дурак подхалтурить, тем более, я не скупился. Встречались мы на бульваре — в условленное время. Канистры я прятал в коляску, в «багажное отделение» под сиденьем. Потому и заказывал так немного, что емкости б О льшего объема туда не помещались. Возвращался с гулянья как ни в чем не бывало, пронося под задницей кусочки будущей бомбы…

За двадцать дней — сто литров бензина. Круто.

По ночам я поднимал канистры на чердак (в доме, кроме подвала, есть и чердак): там они копились, там ждали своего часа.

Вообще же, готовился я по всем возможным линиям. Я должен был погибнуть вместе с домом — и чтоб никаких вам сомнений! Помочь мне в этом, как ни странно, мог Стрептоцид, отличник и президентский стипендиат. Они думали, я раскрошил их дружка и сжег… вот еще! Такими драгоценностями не разбрасываются. Стрептоцид все это время хранился у меня в морозильнике, пребывая в состоянии глубокой заморозки. Я лишь отнял у него обе ноги и левую руку — в точности то же самое, что проделали со мной. Заказал по Интернету второй комплект протезов: стандартных, готовых. На основе биометаллических модулей, как и мои настоящие. Заказал вторую искусственную руку. А сегодня ночью выложил Стрептоцида оттаивать… В общем, когда развалины особняка будут разбирать, — найдут сгоревшие останки. Мои.

Более того, я и второй коляской запасся! Купил через те же интернет-магазины. Виктор Антоныч, по моим прикидкам, не должен про нее знать: товар доставили в его отсутствие, а в подвал ко мне он уже с полмесяца не заходил. И про запасные протезы не должен бы знать… все это слабое звено, конечно. Остается только надеяться и молиться. Касательно Ленки с Вадиком, то они принципиально не обращали внимания, что там за ортопедические гадости инвалид к себе в нору таскает, брезгливо воротили носы.

Самое тонкое, самое уязвимое место в моем плане было — Неживой. Общаться с ним — как по тонкому льду ходить: одно неловкое слово — и ты провалился… В наших бесконечных беседах среди прочих тем, естественно, возникал и мой отчаянный рейд со второго этажа на улицу. Я рассказал ему про Копытьева — как бы мимоходом. Поскольку сыночек продюсера остался жив, то меня это якобы беспокоило. Спать, говорю, не могу, боюсь, что их семейка мне отомстит. Либо этот чокнутый, либо его папаша — возьмут да подошлют сюда мстителя по найму… Неживой меня успокоил: не дергайся, граф, с ними поговорят. Больше мы к этой теме не возвращались, но… Мину я заложил. После взрыва среди прочих версий вспомнят о Копытьевых. Подозрение падет на обоих, и младшего и старшего. Прежде всего на них и падет, поскольку ясный мотив имеется.

* * *

Кстати, насчет беспокойства. Виктору нашему Антонычу не очень-то и соврешь; я и не соврал. Существование таких вот «тенятников» меня и вправду ломает. Боюсь я — не за себя, за мир. Если какая-то паршивая книжка заставляет людей друг друга жрать, что ж это за люди? И что за люди рукоплещут, когда самозваный пастырь сортирует их на «простых» и «иных»? Людей превратили в баранов. Понимаю, так нас легче стричь и резать. Испокон веков избранные (иные) пили и жрали всех прочих. Но теперь стадо внимает новым пастухам, которые не устают повторять, мол, Добро ничем не отличается от Зла, только подлее, потому что лжет красиво. И этот уродский вздор, вдруг ставший религией, раскачал коллективное бессознательное настолько, что в него запросто входит что угодно. Тенятник с его ОРТ — это еще пончики. Как и Эвглена с ее «студией»…

* * *

…Смотрю на часы. Четыре минуты — как ветром сдуло. Странное чувство, когда смотришь на циферблат: минуты летят, а секунды тянутся. Нервы, нервы. «И вечный стресс, покой нам только снится…»

Сигарета «Friend» полностью истлевает в среднем за пять минут. Я специально поэкспериментировал с разными марками: искал такую, чтоб подольше горела, но при этом с гарантией не гасла. Остановился на наших, российских (англоязычное название — дань рынку). Из десяти штук — все до единой прогорели до фильтра. А брендовое иностранное курево, хоть оказалось не менее надежно, все же не столь долгоиграющее — в среднем на минуту-две кратче наших… На всякий случай перед «часом икс» я просушил все сигареты из пачки, а ту единственную выбрал жребием.

Хорошая замена бикфордову шнуру.

Фильтр, понятно, я отломил, а сигаретину положил на стол в кабинете. Когда табак догорит — воспламенится дорожка из серы, наструганной со спичек. На другом конце дорожки (тут же, на столе) — пластиковая канистрочка, лежащая плашмя, с некоторой толикой бензина на дне. Огонь по тщательно уложенной бумажке добежит до горловины канистры и — пых! Бумага, на которую насыпана сера, поднимается к горловине канистры наподобие горки, пандусом (долго же я с этим делом возился!). Бензиновые пар Ы разорвут канистру; взрывчик будет нехилый. И это лишь начало…

(Бензин — страшная жидкость. Пары воспламеняются практически из-за ничего. У меня однажды, в прошлой жизни, полыхнуло над карбюратором, когда я всего-то лишь включил лампочку-переноску.)

Остается минута.

До чего же удобно взрывать дом, если все инженерные коммуникации в твоем распоряжении, и ни одна сволочь не посмеет сунуть к тебе нос!

Весь цимес в том, как сказал бы Неживой, что в доме есть автономная система пожаротушения. Это не рояль в кустах, а непременный атрибут для подобных зданий (например, на случай блокировки пожарных гидрантов). Резервуар с водой — на чердаке, слив — в подвале. Емкость — 300 литров. Сначала, естественно, я спустил всю воду, потом поднялся на чердак и залил вместо воды бензин — из всех двадцати канистрочек. Сто литров. Этого достаточно, чтобы устроить демонам ад.

Вот для чего я копил горючее. Вот для чего поднимал его на чердак.

Впрочем, главная хитрость была в другом. Кислородная форсунка в печи, позволявшая сжигать трупы, подразумевала наличие кислородных баллонов. И только мой изувеченный пытками мозг способен был додуматься до такого их использования… но все по порядку. Баллонов после Крамского осталось одиннадцать (запасливый был мужик, хоть одну хорошую вещь в жизни сделал). Сейчас их в подвале было семь — более, чем достаточно.

Один баллон для верности я вынес в гостиную. А перед уходом чуть приоткрыл на них на всех краны, чтобы подтравливало. На полную нельзя, иначе могло рвануть прямо при мне. Кислород тяжёлый, скапливается на первом этаже. И когда полыхнет, интенсивность горения увеличится в разы. Это будет огромный, роскошнейший буууум…

Таким образом, бомба размером с особняк была снаряжена — легко, как два пальца об асфальт. Вымыть руку и снова об асфальт. Оставалось лишь соорудить для нее детонатор.

Труп Стрептоцида с протезами я перетащил на второй этаж — чтоб сохранился для будущих исследователей. А то в подвале, в зоне наибольшей концентрации кислорода, он попросту превратился бы в пепел.

Все вышеописанное я совершил нынешней ночью, перед тем, как уйти.

* * *

Вера и огонь…

Возможно, существовал не столь замысловатый способ уничтожить ненавистный мне мирок. Наверняка существовал. Напустить газу в подвал… правда, кто-то из спящих мог учуять запах и проснуться. Или еще что-нибудь… Проблема в том, что пожара, пусть и жуткого, мне было недостаточно. Я хотел не просто уничтожить этот дом!

Я хотел сровнять его с землей.

И еще кое-какие подробности (для поборников точности). Подобные противопожарные системы срабатывают обычно в том месте, где появляется пламя, дым или повышается температура, но никак не по всему зданию. Так что первой моей заботой стала перенастройка датчиков. Я вскрыл щит на первом этаже и тупо закоротил — напрямую — все клапана исполнительных устройств: так, чтобы все датчики срабатывали, как один. Теперь достаточно было активизировать любой из датчиков, и тревожные сигналы пошли бы отовсюду — вдруг и разом.

Инициировать цепочку я решил из кабинета Эвглены. Во-первых, датчик там как раз над рабочим столом, во-вторых, путь для бегства очень удобен: близко к выходу, ближе разве что прихожая…

Сигарета с оторванным фильтром — это инвалид, огрызок вроде меня. Так задай им ж А ру, френд, не подведи в последний момент!

* * *

…Что это?

Невозможно. Нет.

К особняку на сумасшедшей скорости подлетает знакомый «FIAT». На капоте — впечатляющий жлобский рисунок: здоровенное инфернальное чудище с кожистыми крыльями и когтистыми лапами. Змеиная голова украшена козлиными рогами. То ли горгулья, то ли химера, вот такой «авто-арт». Обычно Неживой ездит на служебной машине, но в редких случаях — на своей; и сейчас — как раз тот редкий случай.

Я смотрю на часы и не могу сообразить… сосчитать… четыре с половиной минуты, значит, осталось тридцать секунд… плюс-минус пятнадцать…

Неужели почуял? Все чует — невероятный, фантастический гад! Пижон и хвастун — с тачкой своей распальцованной… Неужели все псу под хвост?

Я уже пересек бульвар, стою на противоположной стороне — наискось. Заметить меня, находясь возле особняка, не просто. На всякий случай прячусь за один из припаркованных автомобилей и смотрю через стекло. Успеет или не успеет, думаю я, охваченный отчаянием. Сбросить на пол сигарету или смахнуть бикфордову дорожку — доля секунды. Добежать до кабинета — пять секунд. Да нет же, не может он успеть, он же не знает, где находится мой детонатор! Или и это ему ведомо, нашептано всевидящим оком?

Неживой буквально выпрыгивает из машины, оставив дверцу открытой. Мчит к дому. Я в который раз смотрю на часы. Секунды становятся совсем уж медленными, тягучими, как подогретая смола. И вдруг он останавливается… Встает перед крыльцом, пятится, озираясь… Ищет кого-то взглядом! Чувствует, что за ним наблюдают! Со мной — Винч. Может, правду пишут, что эти сущности очень чувствительны к собакам?.. Нет, не заметил. Не умеет видеть сквозь машины. Снова рвется к дому — и опять назад… Хочет войти внутрь и не может себя заставить. Не может принять решение… Туда — обратно, вперед — назад; и все это с умопомрачительной быстротой. Возникает впечатление, что Неживой успевает за одну секунду совершить несколько таких колебательных движений…

Ну же!

Смотрю на часы…

Подтаскиваю Винча за поводок и крепко беру за шлейку, чтобы не так сильно испугался.

Сейчас… Сейчас…

Неживой наконец принимает решение: бежит прочь от дома, огибает свою стальную цацу… тут все и начинается.

Я вижу вспышку в кабинете, яркую, но беззвучную, потому что стеклопакет выдерживает. Ага, взорвалась канистра. Бензин из канистры разливается и воспламеняется. Разбуженный датчик активирует систему пожаротушения, сплинкеры начинают разбрызгивать бензин мелкими каплями — одновременно по всему дому. Очень хорошо себе это представляю. Убийственный душ заливает этажи и лестницы, комнаты и коридоры, но главное — «студию», их гордость, этот дьявольский филиал ада!.. Капли мелкие, — значит, больше пар О в. Больше паров — значит, ярче эффект… ох, как же ярко!

Раннее утро, подсвеченное лишь фонарями, внезапно украшается буйным фейерверком. Как в давешнем сне, только со звуком. Окно кабинета лопается, лизнув улицу языком пламени; и тут же, долю мгновения спустя, огонь брызгает из всех окон первого этажа… и тут же, словно передавая эстафету, вспыхивает второй этаж — весь сразу. Взрывное возгорание. Большой Пых. Дом превращен в пылающий факел…

Прощайте, нелюди. О чем каждый из вас думал в свой последний миг, мне фиолетово, как сказал бы Вадик Балакирев. Ни о чем вы не думали — спали. Сон вашего разума родил меня…

Виктор Антонович Неживой бежит, отвоевывая у смерти мгновение за мгновением; одежда на нем горит… Он меня тоже не интересует — пока. Я вижу, ясно вижу, как разогреваются баллоны с кислородом… одна секунды, одна с половиной… И все.

Баллоны в подвале детонируют. Две стихии соединяются.

Это экстаз…

* * *

…Балакирева разбудил запах. С раннего детства он спал чутко и настороженно — спасибо папаше. Странный был запах: вроде как бензином откуда-то тянуло. На втором этаже не было и не могло быть бензина, он точно это знал. Сейчас разберемся, решил он, зевая… вот только отлить бы… после чего выполз из-под одеяла и побрел в туалет, почесывая промежность.

Когда из распылителей под потолком хлынуло, он сориентировался моментально, заорал — так, что Елена подскочила едва ли не вместе с кроватью.

— Атас! Рвем когти!

Елена очумело озиралась, распахнув фамильные зеленые глаза.

Он побежал к «черной лестнице» первым, не дожидаясь любимую невесту. На бегу и сгорел, успев понять со всей отчетливостью, что сгорает, бля… сгорает ведь…

Елене повезло чуть больше: она-то ничего не поняла, даже главного — сон это все или реал…

…Ширяй с вечера долго не мог заснуть. Он вообще на этой скотобазе словно разучился спать; оно и понятно, в палате со смертниками не очень-то расслабишься. Но сегодня, когда палата пуста, расшатанная психика могла бы и сжалиться… Нет. Ворочался с боку на бок. Лежал, слушал, как этот ужасный человек, Саврасов, только кажущийся инвалидом, бродит чего-то по лестнице вверх-вниз, на чердак зачем-то поднимается… Никак было не отключиться. В конце концов Ширяй не выдержал, вставил себе кубик промедола. Несостоявшийся медик, он состоялся как наркоман: строго держал дозы и график приема, не собираясь сгорать в несколько лет. Однако сегодня что-то толкнуло его: надо.

Лишь отъехав , он обрел покой. И спал слишком крепко, чтобы проснуться…

…Илья вскочил с ясным пониманием: угроза смертельна. Разбудил его взрыв. Не звук, а скорее ощущение, что тонкие слои мироздания вздрогнули. И в тот же момент — в момент пробуждения, — заработал распылитель над изголовьем его кровати. Случайно вдохнув эту жуткую взвесь, он чуть не задохнулся. Размышлять, что и откуда, было некогда, единственный вопрос был: куда?! Первый этаж. Задний двор — за стеклом. Инстинкты буквально вопили: сюда, больше некуда! Однако окно забрано решеткой… Илья схватился за раму, прикидывая, чем бы расшатать и выбить железяку…

Сила, ворвавшаяся в комнату, сделала это за него. Сила была несоизмерима не только с его жалкими усилиями, но и с тем, что ей могло противопоставить окно. Раму вместе с решеткой, вместе с кусками оконного проема вымело наружу, — как и самого Илью, превратившегося в сгусток пламени.

А потом пришла настоящая Сила.

Тело прирожденного холуя долго еще лежало на земле — тихо догорало, постепенно становясь черной головешкой и принимая характерную «позу боксера»: руки согнуты в локтях и прижаты к лицу, ноги согнуты в коленях…

* * *

…Большой БУМ накрывает Большой ПЫХ. Объемный взрыв — это финальная точка. Не дом перед нами, а самая настоящая вакуумная бомба… От яркой огненной вспышки мир временно слепнет: уже не пламя, а плазма рвется сквозь стены и вкупе со стенами. Космического масштаба «Ху!» прокатывается по бульвару, сгустившийся воздух толкает меня в лицо, коляску ощутимо встряхивает.

В автомобилях срабатывает сигнализация: пол-бульвара воет и свищет на разные лады.

Винч, взвизгнув, прижимается брюхом к земле.

Один очистительный выдох — и все кончилось. Каменные ошметки падают на тротуар, особняк распадается на фрагменты, разваливается, проседает, складывается… Боюсь смотреть, но смотрю, заставляю себя: кого-нибудь задело?.. Удачное время, пустой тротуар… Ранний трамвай, такой же пустой, громыхает по рельсам… Не знаю, что там в соседних домах, что там позади дома, — и не буду узнавать…

Великанская длань одним махом сбивает Неживого с ног и швыряет на трамвайные пути. Надвигающийся трамвай яростно скрежещет тормозами. Ну же, азартно думаю я, вдруг обнаружив этот драматичный сюжет, развивающийся параллельно с основным… «Вам отрежут голову», — громко и радостно объявляет Директор… Неживой катается по асфальту, сбивая с себя огонь… Нет! Увы, экранизация Булгакова не состоялась: тело вывинчивается из-под самых колес, железная махина пролетает мимо…

Мой враг мечется в корчах, срывая с себя одежду. Завораживающая картина, глаз не оторвать.

Боже, неужели все и вправду кончилось?

То, что почти год служило мне миром, не существует. Вместо особняка — гора обломков. До чего же справедливый финал. Сбылась мечта идиота…

Всё действо заняло не более 3 секунд.

Однако нечего рассиживаться, не в театре! Мысленно помахав этому месту рукой, я уезжаю по Большому Харитоньевскому, — прочь, прочь, прочь…

* * *

Куда теперь? Вернее спросить — как мне теперь?

В квартиру на Вернадского нельзя, придется бросить. Ничего, брату останется. Если не нужна — продаст. С братом мне отныне заказано встречаться, это ясно, потому что меня больше нет. Даже весточку ему послать не могу — чревато. Вот такая мелодрама…

До акции, честно говоря, я не очень-то представлял, каким образом смогу уйти. Трудно мне скрыться, не оставив следов, слишком уж я заметен — и со своей коляской, и сам по себе. Стрептоцида, то есть «меня», найдут не сразу. А Неживой по первости ни за что бы не поверил, что я погиб в огне, бросился бы искать, задействовал все ресурсы. (В том числе и по этой причине я выбрал время — ночь-утро. Надеялся, что по ночам спят даже демоны, точнее, их телесные оболочки. Думал, два-три часа форы выгадаю, а потом, когда Неживой проснется и узнает о произошедшем, будет поздно, город я покину…)

Насчет «куда и как» были различные наметки, идейки. Собирался петлять, тщательно продумывал маршрут… Оказалось — лишний труд! Похоже, мне опять невероятно повезло! Спрашивается, кто за мной станет теперь гоняться, если главный охотник надолго сляжет в ожоговом отделении или в травматологии? А ведь сляжет-таки. Неживой серьезно пострадал, это даже издали было понятно. Главное — сам, он сам вывел себя за пределы игрового поля! Почуял неладное, примчался — как же это получилось кстати… С другой стороны — почему «повезло»? Не мог он не приехать, если есть хоть капля правды в его черных россказнях. Не мог он не пострадать — потому что так было надо… Кому? Да тому, кто выше всех «директоров» и «хозяев» вместе взятых, — это настолько же очевидно, насколько и справедливо…

Подытожим. Никто рыть землю, пытаясь меня достать, без Виктора Антоновича не будет. Получается, путь открыт…

Выживет ли он? Пусть решает его хозяин… если таковой у Неживого действительно есть. Впрочем, думаю, он не просто выживет, еще и краше станет! Такие сволочи умирают обычно лишь от старости. Но все же умирают, и то облегчение.

Еще один принципиальный вопрос: надо ли «срывать покровы», рассылать разоблачительные материалы в прессу, писать в прокуратуру, короче, геройствовать? А то и самолично лезть в ящик, в какую-нибудь передачу типа «Нового порядка»? Доказухи у меня в портфеле полно, прихватил для гарантии… Ответ я дал сам себе в первый же день, когда заделался графом на этой ферме. Геройствовать нет смысла. Повязаны все, и не в рамках отдельно взятой России, а по всей матушке планете. Кто ж позволит скандалу состояться — в условиях международного сговора?

Элита — это накипь. Это то, что всплыло. Упаси вас Господь хоть на секунду поверить элите, что нашей, что закордонной.

Я не верю никому.

И если я использую эту бумажную «бомбу», то лишь в личных, шкурных целях.

Презрение — вот единственно правильное чувство…

Я просто ухожу домой. В то место, о котором мечтал два последних месяца. Вопрос «куда» отныне не вопрос, ибо впереди — будущее.

А портфель с деньгами поможет сделать это будущее более-менее похожим на жизнь. Налички там, в багажном отделении подо мной, — хоть задницей ешь. Все два месяца я ею запасался — очень осторожно, не зарываясь. Неживой свои деньги контролировал жестко и жадно, однако всеми операциями, связанными с тратой семейных денег (протезы, коммунальные платежи, Ленкина школа и прочее) занимался я самолично. Величина утаенной суммы не такая, чтоб кто-то ее заметил на фоне прочих трат, особняк в центре столицы на нее не купишь, но, с другой стороны, для простого человека хватит надолго. А я — простой человек. Что это такое, «простой», и бывают ли в природе «простые» люди (не путать с простейшими), я толком не знаю, не думал. Единственное, что знаю точно: если уж применять это обидное для кого-то словцо, то ко мне — в самый раз.

Потому что я — не избранный. Не «иной». Принципиально.

Но все это — вздор! Шняга, если угодно.

Саврасов умер; это значит — Саврасов свободен, наконец свободен…

* * *

…Не доезжая до улицы Чаплыгина я нахожу того, кто мне нужен.

Молодой человек разогревает джип, готовясь куда-то ехать. Очевидно, на работу: в офис, на биржу, в какую-нибудь администрацию. А может, на завод, почему сразу на биржу? Мне, собственно, до него дела нет, меня интересует его машина. Большой корейский джип, видно, что далеко не новый. Мое транспортное средство поместится в его грузовой отсек запросто, коляску даже складывать не придется.

Подруливаю:

— Друг, поможешь?

Он вылезает. Смотрит с подозрением:

— Вам чего, папаша?

Объясняю суть дела. Мне срочно нужно к трем вокзалам. В метро с коляской не очень-то пройдешь, да еще без сопровождающего. А его супер-трассер — лучшее решение. Не согласится ли уважаемый господин подвезти калеку, готового заплатить пять тысяч за эту пустяковую услугу?

Он непроизвольно подается вперед:

— Баксов?

— За баксы я бы попросил отнести меня на руках. Рублей, естественно.

— А деньги-то у тебя есть?

Ага, уже на «ты». Симптоматично.

— One minute, — и я достаю заранее сосчитанную пачку. — Вот.

Он смотрит на деньги, на меня, снова на деньги… Крупный такой парень — в расстегнутом пиджаке и черных джинсах (застегнутых). Дубленка — на сиденье. Мне не нравятся его взгляды и его раздумья. Поэтому, когда он пытается выхватить у меня из руки деньги, я готов к сюрпризу.

Знаю я такие штучки. Сам по молодости и по дурости баловался: «рывок» называется. Схватил — убежал. Вероятно, этот брокер-дилер сколотил начальный капитал чем-то подобным.

Но до чего же нагло!

Перехватываю руку и сжимаю в локтевом суставе двумя пальцами — в той точке, где показывал Неживой. Срабатывает! Рука моментально повисает, как плеть. Быстро наматываю поводок на шею парня и притягиваю к себе.

— Удавить тебя, что ли?

Он хрипит. Я чуть ослабляю ремешок. Он произносит:

— Пусти, ты…

— Дурак, — говорю я ему. — Ну, соскочил бы ты с этими деньгами, и что? «Кореец» твой — дерьмо, но ведь пришли бы следующей ночью и побили его монтировками. Почему жадные дураки не видят дальше сегодняшнего дня?

— Я здесь… не живу… — объясняет он.

— Ах, вот что! Бояться, значит, нечего? А в бизнесе все средства хороши? Знаю эту науку, целый год изучал. Тебе что, трудно было меня подвезти?

— Подвезу, папаша… подвезу…

— Нет уж, не надо. Сучок ты гнилой. Я жвачку изо рта тебе не доверю, не то что себя.

Смотрю на него и размышляю: а что, вправду придушить? Ох, хочется, еле сдерживаюсь… Увидеть, как у подлеца стекленеют глаза и вываливается язык… Потом обратиться к людям: правильно ли я сделал? Половина крикнет — все правильно, мужик! А четверть вздохнет: мало эта сволочь мучилась…

Насилие ведь так притягательно. Спросите об этом женщин и подростков, они подтвердят. Что быстрее всего превращает мужчину в героя? Насилие. Зачем люди смотрят кино и читают книги? Полюбоваться насилием… Я скручиваю с его шеи поводок и стряхиваю с себя эту вошь. Он с ужасом смотрит на свою руку.

— Сегодня тебе повезло, — говорю. — Инвалид тебя пощадил. В другой раз такого не будет.

Он суетливо лезет в автомобиль и, орудуя одной конечностью, выруливает на проезжую часть, затем гонит, что есть мощи. Не впилился бы в кого с перепугу… Я опять один. Проблема остается: как добраться до нужного места? Проблема комплексная, решается по частям… В принципе, Комсомольская площадь здесь недалеко, пешком можно дойти… «пешком», ну-ну… выехать на Академика Сахарова — и вперед, никуда не сворачивая. Двадцать минут.

Так и сделаю. Чего мудрил?

Но только я принимаю решение, как из подъезда выскакивает кургузый мужичок. Не в том смысле кургузый, что без хвоста, — просто очень маленького роста. В потрепанном бушлате. И — бегом ко мне.

— Видел в окно… — говорит он, запыхавшись. — Как эта сука… Пока одевался, пока то-се…

Рожа под стать бушлату — помятая, видавшая виды. Но спиртным не пахнет, ни сегодняшним, ни даже вчерашним.

— Извините, — продолжает он. — У нас район чистый. Что это за поц — хрен знает. Наверное, у Алки ночевал… Чего он от вас хотел?

— Это я от него хотел, — говорю. — Мне к Казанке надо, просил подбросить.

— К Казанке? Да тут топать два шага … — он вдруг осекается. — Извини, братан, ляпнул, не сообразил.

— Нормально. Вы правы, я сам доеду. Думал аккумулятор поберечь. Да еще пес у меня маленький, годик ему. Непривычный к таким прогулкам, не заболел бы.

— Подождите! — загорается мужичонка. — Сейчас все сделаем… — он шарит по своим карманам: перебирает ключи, документы, сигареты, еще какой-то хлам; и вдруг находит… дверную ручку.

— Вот! — показывает мне. — Хорошо, что с собой!

— Полезная вещь, — говорю осторожно.

— Вы не понимаете… Стойте здесь, я быстро! Нет, давайте лучше со мной, — он разворачивается и семенит к подворотне. — Догоняйте! Там и погрузимся!

Что за сюрпризы? Как я устал от сюрпризов… Как же я устал воевать… Очередная ловушка? Рисковать, не рисковать?

Я медленно вползаю во дворик. Мужичок суетится у старого раздолбанного УАЗа: открывает заднюю дверь. Причем, открывает при помощи той самой ручки. Поясняет:

— Чтоб не лазили. Вам, наверное, временно десантироваться придется. На переднем сиденье сможете ехать? А то с вами коляску не погрузить. Давайте-ка, пересажу.

«Десантироваться…»

— Не надо, я сам.

Его рабочая лошадка целиком приспособлена для перевозки грузов: все задние сиденья вынесены, в кузове — обрывки упаковок, мешковина, доски от ящиков, свитые в кольца веревки. Отлично видно, чем мужик зарабатывает на жизнь. Простой человек, как и я…

…Выезжая на улицу, он произносит с болью:

— У меня друган вот тоже… Из Гиндукуша — в цинке. Официальная причина гибели — погиб в бою при возвращении в район дислокации. А что там на самом деле — хрен знает… Я как увидел вас с этим жлобьем, так все перевернулось внутри. Был бы винторез — шмальнул бы, в натуре. Почему всякое дерьмо считает себя лучше нас, людей? Если ты дерьмо, то место твое — задница…

Я слушаю его, я смотрю на его уверенные руки, сжимающие штурвал УАЗа, и пл А чу. Давно не плакал — два месяца. Сегодня — можно. Есть же люди, думаю я. Ведь есть люди, есть! Не только звери, монстры и нечисть, вот же они — настоящие… Как же мне вас не хватало!

Он бросает на меня короткий взгляд и тут же отворачивается.

— Не кисни, братан. Все у нас еще будет…

Повесть о милиции (окончание)

Полковник ГООП, начальник отдела особо опасных преступлений Дыров Андрей Робертович стоял, как дурак, на углу Садово-Спасской и Большой Спасской, поблизости от родной конторы, и ждал неизвестно чего…

Именно что полковник! Не генерал-майор, не зам начальника своего Главка. Какой обман, какая вульгарная ложь… Обломал его друг Неживой. Обломал и кинул. Поманило генеральское звание, подмигнуло, — и растаяло в осеннем воздухе.

Вспоминаешь объяснения с шефом — и в жар от стыда кидает. («Я всех поднял! — орал генерал-полковник Соколов. — Включил „зеленый свет“! А вы… а твои… Опустили меня, сцуки ?!») Как выяснилось, деньги за Дырова никто и не думал собирать. Витюша сблефовал, и Дрюня повелся. Обычно как? Если «желтый» отдан — бумаги подписываются за полдня. Специальный гонец объезжает все казенные дома, и везде ему открыты двери. Только где он, этот их «желтый»?! («Тебе, Андрей Робертович, звездочки на плечи давить стали? Так я их облегчу!» — орал начальник…)

Не выгорело дело. Человеческая подлость не имеет границ.

На позорный выплеск эмоций: «Ты же обещал, мудила!», — Неживой издевательски пожал плечами: «Единственное, что я мог тебе обещать, вонючка — это что я тебя извиню как-нибудь»…

И вот сегодня, в понедельник, ровно через неделю после взрыва на Чистопрудном, Дырову позвонили. По служебному телефону. Странный был звонок: неизвестная женщина, назвавшись знакомой Саврасова и еле сдерживая слезы, сообщила: у нее есть документы, оставленные покойным. Саврасов просил их передать в случае его смерти. Дыров, моментально сориентировавшись, дал ей свой мобильный. Трубка у полковника была с закладкой, защищавшей от прослушки. Далее говорили по мобильному и не в кабинете (он предусмотрительно вышел коридор). Женщина пояснила: именно Дырову, единственному порядочному человеку, Саврасов доверял. Перед тем, как договориться о встрече, она не выдержала, заплакала.

Подстава? В любом случае Дыров ничего не терял и ничем не рисковал…

Таинственная незнакомка, где ты? Ау!

Подбежал мальчишка, протараторил, запыхавшись:

— Это вы… Андрей Робертыч?..

— Он самый.

— Вот… вам…

Протянул заклеенный пакет.

— От кого?

— А вона тетенька, — он показал в сторону Сухаревской.

— Где?

— А вон там… вон там стояла, блин…

Нет, никого там уже не было.

…Дыров прогулялся до Сухаревской площади, сел на лавочку в скверике и только тогда вскрыл пакет. И очень быстро понял, что рисковать, оказывается, есть чем. От такого горячего материала запросто сгореть можно — как тот особняк на бульваре. А то даже дополнительным участком обзавестись… два квадратных метра — с фотографией на дешевом памятнике…

* * ** * *

…Вечером того же дня, возвращаясь к себе домой на Профсоюзную улицу (рядом с метро «Академическая»), полковник Дыров силой был усажен в автомобиль. Вместительный джип с тонированными стеклами.

— В чем дело? — задал он дежурный вопрос.

Ответа, естественно не было. Вообще, не было произнесено ни одного слова. С двух сторон его крепко поджимали спортивные молодые люди. Водитель, насвистывая, следил за дорогой, а пассажир на переднем сиденье даже не оглянулся.

Началось, понял Андрей Робертович, обмирая от ужаса, смешанного с холодным азартом. Надеюсь, новые друзья не упустили момент похищения, думал он. Взяли машину, повели ? Не могли не взять, иначе нет никакого смысла в этой охоте на живца…

Живцом был он. Причем, по собственному желанию.

Ехали долго, нарочито кружа по вечерним улицам. Это, как прекрасно понимал Дыров, оказывало сильный психологический эффект на клиентов. Даже ему, видевшему все трюки насквозь, знавшему, что группа ловцов его страхует, было весьма не по себе. Особенно когда вернулись на Профсоюзную и помчались к Калужскому шоссе, удаляясь и удаляясь от центра. А потом, за Кольцевой, Москва вдруг кончилась. Джип все ехал и ехал во тьме, увозя пленника подальше от цивилизации, и, не доезжая до реки Десны, свернул на проселок.

В леске их ждал другой джип.

Свет фар был вместо софитов. На сцену вылез тот самый «яйцевик», прогнавший два месяца назад группу Дырова из особняка… как там его… полковник Цыпляк. «Соседи». Что и требовалось доказать…

— Где документы? — спросил представитель ФСБ.

— А вы по ночам работаете? — вопросом на вопрос ответил Дыров. — Странно вы как-то работаете. Зачем так сложно? Вызвали бы в кабинет, я бы сам пришел. Или ко мне в гости…

— Как положено, так и работаем. Не я инструкции придумываю, — Цыпляк изобразил улыбку. — Положено могилу вырыть — выроем. Уже начали рыть — там, метрах в пятидесяти от дороги.

— У дороги?! — срывающимся голосом крикнул Дыров. — Это вы мне говорите — у дороги?!

— Пока не докопана. Земля мерзлая, долбить надо. Может, ты сам и додолбишь…

Пленник лихорадочно вглядывался в темноту, ожидая, что вот-вот налетит подмога — скрутит мерзавцев… где же они, обещанные Ястребовым охотники? Кремлевский спецназ — это круче ниндзя. Это сливки, отборные кадры из ГРУ, из моряков, из «Альфы»… Небось, подползают потихоньку, боясь спугнуть «коллег», — все в черном. Или в белом по случаю зимы. Ждут команду «фас». Ждут, когда эти козлы начнут творить глупости… только не опоздайте, братишки, отчаянно думал Дыров.

— Мне кажется, вы что-то нарушаете. То ли УК РФ, то ли закон о Федеральной службе безопасности…

Один из бойцов его ударил. Несильно, для порядка. В печень.

Пленник проглотил остаток фразы, вдруг задохнувшись. Сильная опоясывающая боль сдавила туловище.

— Какой, нах, «ук А »? — возмутился Цыпляк. — Подотрись своим «ука»! У нас логика, ло-ги-ка! А не твой сраный «ука»! Закон ему… Кому он нужен, кроме тебя и уже ненужного тебе адвоката?

— Судье нужен.

— А судье ЕЩЕ не нужен…

…Это было, как дурной сон, из которого не удается выскочить. Дырову задавали вопросы. Что за женщина принесла ему документы? Что в них было? Снимал ли копии? И наконец — где, где, где эти чертовы материалы?! Он уходил от ответов, как мог. Его спрашивали: куда пропал Неживой Виктор Антонович, в какой норе зализывает раны? Здесь Дыров нисколько не кривил душой: откуда ему знать?! Единственный собственный вопрос, которым он смог разнообразить эту беседу, был такой: вам-то, господа, зачем все это нужно? «Яйцевик» снизошел до ответа. Им нужен, во-первых, Неживой со всеми его потрохами («…А разве тебе, полковник, самому не хочется поквитаться с этой гнидой?»), и во-вторых, им нужна доля в проекте «Ферма-2», буде такой когда-либо возобновлен. Вам — это генерал-полковнику Курицину? — попытался пленник развить тему, однако Цыпляк только пальцем ему погрозил…

Где же помощь? — метались мысли Дырова. Где хваленая «кремлевка», где люди в камуфляже, которые должны его спасти?

Никого. Пустая грунтовка, покрытая спрессованным снегом, и темный лес, обступивший залитую ксеноновым светом сцену.

Его больше не били. То ли инструкции не позволяли, то ли присущее элите благонравие.

А потом его потащили вглубь леса, прочь от дороги. Там и вправду обнаружилась свеженачатая яма — по колено. Дырова столкнули вниз, бросили лопату и сказали: «Копай». Тут его впервые вырвало. Наверное, от нервов. Или от удара в больную печень. Или от того, что он допер, наконец, — помощи не будет. Его предали. Подставили. Никому он не нужен, а все договоренности с господином Ястребовым, несколько часов назад казавшиеся великой победой, — блеф. Его попросту отдали на съедение.

И тогда полковник ГООП заголосил, выдавая все свои немудреные секреты…

* * ** * *

…«Правдодел» ему вкололи, предварительно привязав к дереву. Хороший «правдодел», малотоксичный, из последних. Своему кололи, не кому-нибудь.

Минут через десять всё было кончено. Признания, сделанные Дыровым на краю могилы, полностью подтвердились. Материалы он и правда отдал Ястребову. Что за баба их принесла — не знает. Копий не снимал.

— К дяде, значит, побежал, — сказал Цыпляк. — У-умный…

— Да приссал просто.

— Какая разница?

И про Неживого Дыров не соврал: встречался с ним один раз в больнице, на следующий день после взрыва, и куда тот потом подевался, не в курсе…

— Что с ним теперь? — спросил помощник.

— Да ничего. Кому, нах, он нуж о н, гриб поганый?

Команда мучителей погрузилась в джипы и укатила, бросив пленника в лесу. Отвязывать не стали: так и стоял он, крепко примотанный к дереву. Деньги, документы, мобильник, — всё забрали, шутники в штатском. Хорошо хоть одежду оставили …

* * ** * *

…Приссал, не приссал, но переволновался из-за этого компромата — точно.

Получив пакет с надписью «Отомсти за Рому, Драматург!», на службу Дыров не вернулся. Резонно предположив, что телефонный разговор с душеприказчицей Саврасова прослушали (хотя бы частично), он решил срочно потеряться. Запас времени у него был: пока расшифровка ляжет на стол заказчиков, пока ее прочитают… Причем, прослушать могли обе стороны: как «кремлевка», так и «соседи».

Зашел в одну из явочных квартир, выгнал дежурных и ознакомился с подарком в подробностях. После чего уже не сомневался. Хранить у себя такое, даже копировать — это самому на наковальню взобраться и кузнеца позвать. А потому — скорее гнать в центр. Точнее — в Кремль. Позвонил из автомата Ястребову, непосредственному начальнику Неживого. Мол, я — такой-то, работал с Неживым по известному вам зданию на бульваре… Достаточно оказалось произнести: «У меня на руках документы по проекту „Ферма-2“…», как его тут же оборвали и пригласили на беседу. Даже встретили у Боровицких ворот и провели, куда нужно.

Господин Ястребов, Первый заместитель начальника службы ЗК, был чужаком, пришел в Систему со стороны. Как ни странно, бывший режиссер, удачно прыгнувший во власть. Школьный товарищ Самого. Моложавый, энергичный. Интеллигент… Может, потому и не было в Кремле (по слухам) более жестокого человека, что он интеллигент?

Первый зам бегло проглядел содержимое пакета: бумаги, диски со всевозможными записями. Смотреть или слушать записи не стал, смахнул всё в стол. Потом спросил: и сколько вы, мил человек, хотите? Нисколько, ответил Дыров, ибо за государство радею.

— Тонкий вы человек, — улыбнулся Ястребов. — Что ж, давайте тогда подыщем вам место и занятие, более достойное вашего патриотизма и вашего благоразумия. Вы не против?

Разумеется, он был не против! Работать на службу ЗК? Да это его давняя мечта! Поэтому, когда могущественный ферзь попросил его, боевого офицера, сыграть в жертву, он согласился (хотя мошонка, если честно, в первый момент поджалась). Нужно было прихватить раскрывшегося противника на незаконных действиях. Противник — это та часть ФСБ, которая вечно ставит широко мыслящим людям палки в колеса. Они непременно захотят получить вот эти вот документы, всплывшие так кстати; и они не смогут сдержаться, пойдут на нарушение закона. Полковник ГООП Дыров, оказавшийся жертвой злоупотреблений, даст против мерзавцев уничтожающие показания, — и это будет сильная позиция. Шах, без двух ходов мат…

Так Дыров и стал живцом.

— Вы не тревожьтесь, страховать вас будут ювелирно, — заверил его Ястребов. — Ни один пес из своры не унюхает…

Оказалось — ложь. Никакой страховки, никакой хитроумной комбинации. Первому заму начальника ЗК плевать было и на противника вообще, и на Дырова в частности. Он просто избавился от ненужной фигуры — вот и вся интрига. Почему не мог прогнать — без затей, по-барски? Ну, дык… режиссер, интеллигент, белая кость… Опять я повелся на посулы, Драматург хренов, подумал Андрей Робертович. Сколько раз подставлял других — чтобы в решающие моменты жизни поверить… и кому? Сначала Неживому с его «генералом». А теперь — его непосредственному начальнику! Хищникам, не признающим ничего, кроме сырого мяса…

Он яростно рванулся.

Ни веревка, ни дерево не поддались. Он рванулся еще и еще раз. Смешно было пытаться, ведь зафиксировали его профессионалы.

* * ** * *

…Гнев быстро сменился тоской, тоска — апатией. Психохимическое вмешательство стремительно давало о себе знать: сонливость подступала неудержимо. Перед тем, как отключиться, Дырову отчего-то вспомнился один из поворотов его беседы с Ястребовым.

— …Полковник Неживой очень хорошо о вас отзывался, как о профессионале высокого класса, — сказал хозяин кабинета. — Теперь я убедился в этом лично.

Поддавшись мальчишескому желанию хоть как-то досадить дорогому Витюше (который то ли жив был, то ли уже не совсем), Дыров отреагировал:

— К сожалению, не могу ответить тем же. Работая фактически в тепличных условиях, Виктор Антонович, тем не менее, умудрился прошляпить такую диверсию. Это, конечно, вне сферы моей компетенции, но в нашем ведомстве и за меньшие проколы «приземляют» до конца жизни.

Ястребов усмехнулся.

— Вы ведь, кажется, друзья с Виктором Антоновичем? Вашему другу и так сейчас тяжело, не стоит раньше времени его закапывать. Мне импонирует ваша принципиальность, Андрей Робертович, поэтому я вам объясню ситуацию, хоть она и вправду вас не касается… — он вдруг перешел на шепот. — В это трудно поверить, но без полковника Неживого наша служба развалится. Скажу вам больше. Без таких, как он, разрушится весь новый порядок, который мы с такими жертвами построили. Так что давайте простим ему слабости и проколы, от которых никто не застрахован. Простим?

— Простим, — выдавил Дыров.

— Давайте лучше подумаем, чем конкретно вы, его друг, можете помочь ему, а значит, всей нашей службе…

А ведь они меня прикончат, подумал Дыров, проваливаясь в ночь. Не эти, так те. Не те, так эти. У Нового Порядка чешутся зубки, а его огромная зубастая пасть хватает всех, кто имеет глупость к ней приблизиться. Неживой прощен — непонятно за какие заслуги, — но кто бы даровал прощение мне? Ведь я свой. Я — такой же мясник, как и вы, господа. Я исправно поставлял пищу для вашего зверя. Полистайте уголовные дела, положенные на ваш алтарь, и вы осознаете всю чудовищность этой ошибки. Я не желаю быть жертвой!

— Я не буду жертвой… — прошептал пленник.

Из темноты вынырнул человек — бесшумно, как в кино. Ветка не хрустнула, слякоть под ногами не хлюпнула. В руке подошедшего вспыхнул фонарик, осветил дерево с привязанным офицером.

— Наконец-то, — застонал тот. — Развяжите меня скорей!

Глаза в прорезях «чеченки» блеснули красным. Человек вынул нож из ножен. Багрово-черный рот отвратительно ухмыльнулся.

— Режьте веревки! — взмолился пленник.

Описав красивую дугу, нож вонзился ему в живот.

Андрей Робертович закричал…

* * ** * *

…И проснулся.

Светало. В лесок вползало утро. Сердце трепыхалось, как у зайца. Где-то неподалеку гудело шоссе… Жив, подумал Дыров. Невероятно — до сих пор жив… Его колотило: несколько часов на холоде давали о себе знать. А ведь мог бы и замерзнуть — запросто.

Последствия укола были не столь наглядны, но не менее разрушительны. Мозг человеческий слишком хрупок, чтоб вот так, походя, бить по нему кувалдой… Дыров принялся звать на помощь, ощущая, как с каждой секундой нарастает паника. Очень острое чувство. Ужас туманил сознание. Полчаса спустя ушей пленника коснулся шум машины, ползущей по проселку, и тогда он заорал, не жалея ни сил, ни горла.

Его услышали…

Когда нежданный спаситель освободил полковника Дырова от пут, он побежал куда-то, не разбирая дороги, падая и поднимаясь. «Ты чё, мужик?!» — неслось ему вслед.

— Больше не обманете… — лихорадочно шептал беглец. — Не дамся…

Выбравшись на шоссе — побрел пешком в сторону Москвы, шарахаясь от автомобилей…

* * ** * *

…С чего я взял, что никому не нужен? — напряженно размышлял путник.

С чего я вообще взял, что на меня махнули рукой?

Оставить на ночь в зимнем лесу, связанного и одурманенного, — это попытка убийства. Отдать человека в руки тех, кто заставляет копать себе могилу, — тоже попытка убийства. Так что вряд ли ОНИ успокоятся, пока не доведут дело до конца… Кто ОНИ? Да все!

Каждый.

Никому нельзя верить.

Где гарантия, что этот «жигуль», подозрительно снижающий скорость, не заедет якобы случайно на обочину и не собьет одинокого пешехода? Нет гарантии. Или, к примеру, разве можно быть уверенным, что тонированное стекло в одном из несущихся мимо крейсеров не опустится и оттуда не высунется ствол с глушителем?

Ни в чем нельзя быть уверенным, кроме одного: простой мишенью он для НИХ не станет.

В настрадавшемся мозгу Дырова набирал обороты невидимый постороннему глазу процесс. Словно сверло работало, дырявя и логику, и здравый смысл. Изменения, вероятно, были и раньше, сформированные всей ментовской жизнью, но до вчерашнего дня они благополучно дремали…

До Кольцевой он добрел часа за три. Потом еще — полтора километра до первого метро. На станции «Теплый Стан» его пустили за так: сердобольная тетенька пожалела горемычного бродягу. Доехал до «Академической», умудрившись не попасть в милицию. Пошел домой, каждую секунду ожидая подвох… и не обманулся! На другой стороне улицы, как на заказ, отвалился от стены дома изрядный кусок штукатурки — обрушился на дорожку, брызнув осколками. Хорошо, никого не задело, но… Ведь Андрей Робертович обычно ходит по той, а не по этой стороне улицы! Просто сегодня что-то толкнуло его, и он двинул от метро не тем маршрутом, ломая свои же стереотипы… Так случаен ли этот инцидент? Конечно, нет…

Снайпер! — ожгло Дырова при подходе к дому. Караулит подъезд!

Полковник милиции схватил мальчишку, игравшего на площадке, и, прикрываясь им, побежал через двор. Ребенок истошно кричал и рвался из рук…

* * ** * *

…Первым делом он вытолкал в коридор комод (импорт, Испания ), стоявший в комнате под зеркалом. Вытолкал прямо как был, с посудой. Там что-то падало и билось. Придвинул эту дуру к входной двери, хотя, дверь, между прочим, была стальной.

Показалось — мало. Тогда он взгромоздил сверху еще и тумбу для обуви.

Жена и дочь верещали, путались под ногами, все чего-то спрашивая; их обеих он запер в ванной.

Достал из сейфа оружие: «Макаров» и охотничье ружье.

Не учел малость — в ванной остался мобильник. Жена любила, нежась в теплой воде, трепаться с подругами и друзьями…

Когда в дверь настойчиво позвонили, он открыл огонь. Стрелял в стальную дверь — из положения «лежа». Стрелял и рычал: «Не верю!» Пули опасно рикошетили, однако он этого не замечал. Быстро истратил всю обойму в пистолете, но за ружье взяться не успел. Когда начали бить тараном, его сразил предательский сердечный приступ…

* * ** * *

…Больного отвезли сразу в Институт социальной и судебной психиатрии имени Сербского. Врач в приемном отделении лишь констатировал:

— Шестой за этот месяц.

Он имел в виду, что манифестация всевозможных психозов (в частности, параноидальной шизофрении) — обычное дело среди милицейских чиновников городского и федерального уровня. Профессиональный риск, если угодно.

Врач многое мог бы сказать и порассказать на этот счет… но смысл?

Никакого смысла.

До́ма

А что, симпатичный был домик. «Симпати ш ный», как говаривала в прошлой жизни одна из моих подруг. Деревянный, но с верандой, со вторым этажом под высокой крышей. Романтичная мансардочка смотрела со двора на улицу. Участок был огражден забором из штакетника. Площадь — соток двадцать, если навскидку. Была видна теплица, несколько мелких строений: сарай, туалет, еще что-то не вполне ясного назначения. Садовые деревца с белыми покрашенными стволами, защищенные внизу рубероидом и лапником, — кажется, яблоня и вишня… Присыпать бы все это снежком — вот вкусная была бы картинка.

— Машка! Принимай гостей! — зычно крикнул мой провожатый, запросто перекрыв тарахтенье своего трактора.

Изобразив мне энергичным жестом что-то вроде: «Давай, давай, не тушуйся», он уехал, не дожидаясь, когда хозяйка выйдет. Да Винчи его с наслаждением облаял.

По улице шли люди — все в одну сторону. На электричку, понятно. Ехали в Москву: кто на работу, кто еще куда. «Железка» была в непосредственной близи от дома. Казалось бы, станция — вот она, рукой подать… Однако без посторонней помощи я не преодолел бы этот отрезок пути. У меня, в конце концов, инвалидная коляска, а не вездеход.

Хорошо, что кругом люди.

Когда подъехали к станции, меня выкатили из вагона. Потом помогли спустить коляску с платформы. Я двинулся было к поселку, забуксовал, и тут же нашелся чудак, который, узнав, какой адрес мне нужен, не поленился пригнать трактор и отбуксировать меня. Коляска на буксире — это было кино! Винча я взял на руки, плюнув, что лапы его в грязи. Представляю, каково оно со стороны смотрелось… Впрочем, никого из местных как будто не удивил ни этот абсурд, ни мой видок. Они тут, похоже, ничему не удивлялись, — именно то, что беглецу нужно. Ни одного вопроса, зато сплошные «здравствуйте» и «с добрым утром». Я с наслаждением отвечал… Разве что тракторист поинтересовался: а ты Машке кто? Друг детства, говорю. Он загоготал, не стесняясь. Я тоже, говорит, был ей когда-то другом детства…

А до того, еще на вокзале, мне помогли погрузиться в электричку. А до того — я долго не мог избавиться от трогательной заботы владельца УАЗа, который не хотел отпускать меня одного. Лишь когда он уехал, я перебрался через площадь, потому что вовсе не Казанский вокзал был мне нужен, а тот, что напротив.

И наконец путь завершен…

Прав ли я в своих мечтах? Не обманываюсь ли? Боюсь думать об этом.

В поселке Алабышево оказалась всего одна улица, загогулистая и длинная, как какие-нибудь Кривоколенно-Потаповские извивы. Называется Колхозная. Номер дома я отлично помнил: сто восемьдесят один. И стоял этот дом на самом краю улицы, да что там — на краю поселка.

Здесь, по его собственному признанию, и обитал Долби-Дэн. Надеюсь, никакой ошибки, а то… Стоп. Отставить «а то»! Больше того, могу поспорить, что парень жил в этой вот мансарде.

Где ж еще музыканту и философу жить, как не в мансарде?

* * *

…Ворота у них символические — из того же штакетника. Как и калитка. Я попытался въехать в эту калитку — нет, не пролез. Надо через ворота, но кто их откроет? Никого во дворе…

Тревожно екнуло сердце. Я с тоской глянул вослед исчезнувшему трактору и позвал:

— Хозяева! Есть кто живой?

Оказывается, есть. Просто терпение меня подвело, вся моя хваленая выдержка осталась в разрушенном особняке.

На высокое крыльцо вышла женщина. Пальто поверх халата. Спала, наверное, а я грубо ворвался в ее сон. Она медленно спустилась и медленно пошла к калитке — замедляясь и замедляясь. Она неотрывно смотрела на меня. Остановилась метрах в трех. И смотрела, смотрела — часто моргая, терзая одной своей рукой другую.

Руки у нее были большие, натруженные, некрасивые. Обожаю большие некрасивые руки! Да и сама женщина была большая, широкая в кости. Но ни в коем случае не мешок, наоборот, крепкая, со специфическими формами, присущими типажу «деревенской бабы». Самое точное слово — здоровая. Она была здоровая и, кстати, далеко не старая. Ее открытые до колен ноги притягивали мой взгляд, как магнит, а ее чуть тесноватое пальто рождало в голове совершенно неуместные образы.

Винч завилял — не просто хвостом, но всей задней половиной.

Я улыбнулся хозяйке дома:

— Здравствуйте и простите, если не вовремя. Я разыскиваю одного парнишку, зовут Данила. Музыкант.

Она кусала кулаки — и смотрела. Молчала. Потом крикнула, не оборачиваясь:

— Даня! С ы на!

Долби Дэн вышел на крыльцо, хрустя маринованным огурцом. Руки его были в тряпочных перчатках с обрезанными и зашитыми пальцами. Вышел — и застыл с поднесенным ко рту завтраком.

Долби-Дэн!

А хозяйка дома — таки его мать. Что и требовалось доказать… мать твою через колено. До чего хороша. Был бы котом — облизнулся бы. Я-то думал… а чего я думал? Парню восемнадцать, значит, матери — максимум под сорок. Или меньше, если рано родила. Постарше меня, но не намного. Считаем, ровесница — учитывая степень моей изношенности. «Подруга детства»…

— Не знаю, рассказывал ли вам Даня про меня, — опять заговорил я, разрывая это дурацкое молчание. — Эй, Долби-Дэн, ты чего-нибудь рассказал?

Он — в своем репертуаре:

— А также спел и сплясал, — крикнул мне в ответ. — Но продолжение, как говорится, преследует. И вас, и нас. Надо же… Я надеялся, что навсегда заспал все это в токсикозных кошмарах…

Он бросил огурец и побежал к калитке. Наткнулся на мать — и оба они вдруг заревели, как дети. И вдруг оказалось, что я хохочу. Как дурачок. Деревенский дурачок.

Полная шиза!

Я снял с пса шлейку вместе с поводком. Если свобода — то всем!

Так не сказав мне ни слова, женщина запросто, шутя вынула меня из коляски (вот это сила!) и понесла в дом, прижимая к себе, как ребенка. Великовозрастного, но очень любимого ребенка.

От нее вкусно пахло мылом. Темные ухоженные волосы щекотали мне лицо.

— Дэн, как здоровье? — бросил я в воздух, чтоб как-то сгладить эту нелепую ситуацию.

Он и Винч шли рядом с нами, по очереди забегая то слева, то справа.

— Предыдущей ночью, когда я в полшестого утра лег спать, собираясь повидаться во сне с вашим духом, оказалось вдруг, что не все в жизни просто. Я чем-то отравился, а узнал об этом через четыре часа, когда проснулся в некотором роде плохим. И был таким долго. А сейчас увидел вас живьем и понял, что дело совсем швах.

— Как ты, вообще, приколист?

— Фантазия у меня пока работает, недавно проверял.

— Фантазия — это, конечно, главное…

Меня внесли на веранду и посадили в кресло.

— Если б не вы… — произнесла мать Дани. (Наконец хоть что-то мне сказала!) — Если б не вы… Простите, я сейчас, — она крутанулась и убежала вглубь дома. — С ы на! — пробил стены ее командирский голос. — Открой ворота, загони коляску во двор!

— Надевает для вас лучший свой ватник, — прокомментировал Данила. — И валенки в цветочек. Хочет вам понравиться. — Он направился к выходу.

А я? Чем, собственно, я могу кому-то понравиться?

И вдруг вспомнил. Как это — чем?!

— Портфель захвати, студент! Под сиденьем! Там наше будущее!

* * *

…Никаких ватника и валенок, конечно, на сцене не возникло. Зачем утрировать, Даня? Я тоже, бывает, пытаюсь пошутить, и тоже мимо юмора.

Быстро выяснилось, что Мария — нормальная современная женщина. Работала мастером в местной парикмахерской. В поселке, оказывается, был парикмахерский салон. Алабышево — известное место, чего только здесь не было.

Ближе к трассе (где речка Сходня), активно продавали участки, и вовсю шло строительство коттеджей, очень похожее на элитное. Впрочем, это нас пока не касалось, поскольку происходило на противоположном конце поселка.

В бывшей школе некая фирма, название которой опустим (никакой им рекламы, мясникам!), замораживала и хранила человеческие головы. Это не ужасы и не криминал, это был уважаемый и законный бизнес. Головы отрезали у тех, кто, согласно завещанию, пожелал, чтобы его когда-нибудь в светлом завтра оживили. Оно и правда, у каждого свое представление о завтра. Услуга стоила бешеных «бабок», нам с Марией не по карману, несмотря на мой портфель.

Тенятники нового поколения, думал я, изредка проезжая мимо этого отремонтированного и весьма презентабельного строения. Очередной филиал ада… Впрочем, мне было плевать на таких «ученых». Пусть уж лучше деньги пахнут жидким азотом, чем кровью.

…Прожили неделю. Я купил Даниле хороший компьютер с профессиональной топовой аудиокартой. Вернее, он сам себе технику покупал, мое дело было — профинансировать. Помнится, он горевал, что не быть ему музыкантом. А почему нет? Стиви Уандер, вон, слепым играл. В наше высокотехнологичное время фантазия вполне может заменить музыканту пальцы.

«Клавиши» приобретать не стали: для написания музыки Даниле гораздо логичнее было использовать сэмплы — то бишь всевозможные звуки. Вот он и припер с рынка (в придачу к компу) пару бобин DVD с «банками», купленных за большие деньги. «Банки» на сленге музыкантов как раз и означают готовые звуки, а бобины — это просто набор дисков, нанизанных на штатив. Дело в том, что качественные сэмплы не достать в коробочках, не найти в открытой продаже. Эксклюзивные библиотеки продаются только в виде бобин и в специальных местах… Короче, получил Долби-Дэн все, что ему нужно для жизни. Хороший комп в связке с современным аудиоредактором — это мощный инструмент для того, у кого есть талант. А с мышкой даже искалеченной кистью можно управиться…

Эти приобретения стали настоящим семейным праздником. Было с чего калекам чепчики подбрасывать…

* * *

В конце недели, когда я понял, что хозяйка дома способна на многое, я попросил ее съездить в город. Была одна мыслишка, каким образом можно подтвердить мою гибель. Пусть косвенно, и все же… Дал ей рабочий телефон мента по фамилии Дыров (номер я успел запомнить, когда он совал мне свою визитку). Набросал по памяти портрет этого мужика, чтоб она не обозналась (рисовать, слава Богу, за девять месяцев я не разучился), сложил в пакет часть компромата, включая скопированные на компе диски, — и отправил диверсантку на задание…

Она справилась просто идеально. Потрясная женщина!

* * *

…Прошло две недели.

Я осваивался в хозяйстве, облазил весь участок. Сортир, который я видел во дворе, был исключительно летним, «удобства» нашлись и в доме. А вот мыться надо было в баньке, которую я исследовал первой. Постепенно наметил план будущих инженерно-строительных мероприятий (не умею жить без плана), так что летом работы ожидалось — выше крыши!

С нетерпением ждал лета…

Почитал литературу по кролиководству. Мария держала кроликов, а один из сараев оказался крольчатником, теплым, зимним.

Потихоньку уживался и с протезами: каждый день делал свою порцию шагов, накапливая количество, которое когда-нибудь должно было перейти в качество. В специальных креплениях обрубки мои чувствовали себя комфортно, как дома, — искреннее спасибо мастеру.

Да и сам я был дома.

Во время тренировок либо Данила, либо его мать всегда находились рядом, страховали.

Прошел месяц…

* * *

…Чего я тянул, чего боялся?

Лишь после того, как сумел самостоятельно спуститься с крыльца, дойти до теплицы и вернуться, я сказал этой женщине:

— Мария, как ты относишься к политике правительства по повышению рождаемости?

— Одобряю, — ответила она без колебаний. И без улыбки.

— Я старый солдат, у меня нет ни сил, ни желания выражаться красиво, поэтому я буду прост, как Хэмингуэй. Давай поженимся.

Из раскрытого окна мансарды неожиданно высунулся Данила:

— Хотели, как Хэмингуей, а получилось хорошо, даже очень хорошо.

Все слышал, паршивец! Я проворчал:

— Не умею по-другому.

А сам смотрел на нее. В ее глазах плясали искорки.

— До брачного-то ложа сам дойдешь? — спросила она с вызовом. — Или тебя отнести?

— Что-то я не врубаюсь. Ты согласна или прикалываешься?

Она засмеялась, засмеялась, засмеялась…

Вечером, в жарко натопленной бане, согласие было получено.

Под утро я еще разок спросил. И опять она согласилась, да так, что после этого ни у каких эвглен, ни у каких рафинированных и дистиллированных столичных куколок не осталось шансов занять хоть часть мыслей Саврасова. Все прочие женщины, которых я знал до Марии, показались бы теперь бревном в постели.

Так прямо и сказал ей об этом.

Обожаю, когда женщина счастлива…

* * *

…Однажды я проснулся и долго не решался открыть глаза. Самая настоящая паника заставила одеревенеть и веки мои, и все тело. Неужели — это только сон, спрашивал я себя, лихорадочно вслушиваясь во внешние звуки.

Стояла абсолютная тишина…

Неужели — побег, взрыв особняка, дарованная мне любовь, — один гигантский глюк; и лежу я сейчас в подвале у Крамского… или наверху, в палате… или на операционном столе, отравленный сонным зельем… А может, и Эвглена мне привиделась, и «студия» ее кошмарная? Может, еще проще: валяюсь я, чурка чуркой, у себя на Вернадского — целый, невредимый, но со сдвинутыми от перепоя мозгами?

А потом на постель шумно запрыгнул Винч и стал лизать меня в лицо…

* * *

…Весной (не помню, когда точно) я дал Даниле прочитать вот эту вот историю, которую я зачем-то записал во всех подробностях.

Он сказал в полном восторге:

— Это будет книга года!

— Ты что, сбрендил? — я даже рассердился. — Думаешь, я рискну это дать кому-то постороннему? Не для того Саврасов погиб в огне, чтобы так глупо купиться…

Потом, под вечер, я попросил Даню исполнить мою любимую.

С некоторых пор его песни поменяли цвет: из темных стали светлыми.

И он спел специально для меня:

Родился — терпи!

Родился — терпи!

Домой доползи по мертвой степи.

Пусть нет в этом смысла, и память в крови.

Ты только живи!

Ты просто — живи!

И утром увидишь, как встанет заря.

Ведь если родился — то это не зря…

Примечания

1

11

Примечания

1

Передвижники («Товарищество передвижных художественных выставок») — крупнейшее из русских художественных объединений 19-го века. В него входили такие известные художники, как Репин, Крамской, Васнецов, Саврасов, Суриков, Серов и многие другие

2

Здесь и далее: фразы, предназначенные для заучивания и последующего цитирования, — в телепередачах, на интернет-форумах, в общении с друзьями и женщинами.

3

В каком смысле? — (франц.)

4

Ни в каком, — (франц.)

5

Для начала я посоветую не обманываться. Любовь между мужчиной и женщиной — это всего лишь гормоны, — (франц.)

6

В конце концов, я женат, — (франц.)

7

Твоя жена — серая. Цветет, как плесень, раз в году, в августе, — (франц.)

8

Вы говорите глупости, Елена, — (франц.)

9

Как вам спектакль? (англ.)

10

Моя дорогая леди. Во-первых, столь сомнительные шутки в этом месте неприличны. Во-вторых, если не ошибаюсь, у нас с вами сегодня «английский вечер» (англ.).

11

Мои извинения, тысяча извинений, миллион извинений… (англ.)

12

Смотри, у певицы веки посинели (англ.)

13

Это у нее грим, я полагаю (англ.)

14

От возмущения не нахожу слов. Пойду искать (англ.).

15

Я вернусь (англ.)

16

Вырабатываемых самим организмом

17

Внешнего

18

Добро пожаловать в банду (англ.)

19

Прежде чем клясться в любви, хорошенько выучи текст, — и на французском, и на английском.

Content

Александр Щеголев Как закалялась жесть Ужасы любви

Книга первая Красавец и чудовище

Пять дней назад

Четыре дня назад

Три дня назад

Два дня назад

Вчера

Вчера вечером

Вчера ночью

Сегодня

Книга вторая Путь домой

Повесть о милиции…

Путь домой Отрезок–1

Повесть о милиции (продолжение)…

Путь домой Отрезок–2

Путь домой Отрезок–3

Повесть о милиции (окончание)

До́ма

Примечания