Кадзуми Юмото

1

Начался июнь, и сразу зарядили дожди. Вот и сегодня — дождь. Как же он надоел! Открытие бассейна отложили до завтра. Я сижу и смотрю на Кустоборотень за окном. Его огромные листья-ладони размером чуть ли не с тыкву дотянулись уже до второго этажа и заглядывают в окно нашего класса. Когда идет дождь, эта штука растет ужасно быстро. За зиму, правда, высыхает под корень, но весной снова оживает как ни в чем не бывало, а ближе к лету начинает вытягиваться и растет прямо на глазах, как взаправдашний оборотень.

Я называю его Кустоборотень — про себя, конечно, — еще со второго класса. Во втором классе я еще не выделялся ростом, и меня никто не дразнил «жердью», как сейчас, да и молочные передние зубы у меня еще не поменялись на нынешние большущие. В общем, тогда я был «славным малышом». Я искренне страдал от того, что школьный обед ужасно невкусный, и боготворил шестиклассников[1], играющих на уроке физкультуры в бейсбол. Они казались мне прекрасными: сильными, огромными, страшными…

Ну вот, короче, я, такой весь из себя симпатичный второклашка, обнаружил это странное растение и просто помешался на нем. Тогда мы занимались в классной комнате, расположенной этажом ниже, как раз под этой. Каждое утро, зайдя в класс, я первым делом бежал проверять свой Кустоборотень. Я представлял себе, как ночью, пока никто не видит, он растет и растет, и в темноте светятся его пустые, как у хэллоуинской тыквы, глаза, при дневном свете совершенно незаметные. «А вдруг, когда он дорастет до второго этажа, случится что-то ужасное?» — думал я и, задрав голову, смотрел на окна той самой комнаты, в которой сижу теперь. Я и сам теперь — шестиклассник, правда, совсем не такой сильный и страшный, какими я представлял себе шестиклассников еще три-четыре года назад.

Мне надоело пялиться на Кустоборотень, и я переключился на более интересные мысли. Толстый Ямашта, по прозвищу Пончик, не появляется в школе уже третий день. И на дополнительных занятиях в воскресенье его не было. Выходит, мы не виделись целых четыре дня. В субботу, когда я видел его в последний раз, он не показался мне больным. Интересно, что с ним случилось?

Парта Пончика — впереди меня и наискосок. С моего места отлично видно, что в парте лежит комикс. Если учитель его заметит, то заберет и никогда не отдаст. С Ямаштой всегда так. Он удивительно бестолковый.

— Ну, Кияма!

Приехали. Меня вызывают. Я как мог медленнее поднялся с места.

— Отвечай.

— М-м…

— Как следует отвечай, не мямли.

Кавабэ, который сидел за мной, пихнул меня пониже спины.

— Круглый, — прошептал он.

— Круглый, — повторил я.

— Ты продолжай, продолжай.

— Без углов, — снова подсказал Кавабэ.

— Без углов.

— Отлично. Круглый, без углов. Прямо вылитый я… Ну, что еще скажешь? — учитель смотрел на меня не отрываясь. А что тут можно было сказать? Мне явно не везло.

— Как ты думаешь, о ком речь?

И верно, о ком? Кавабэ молчит. Дело плохо. Кто это может быть круглый, без углов?

— Токугава Иэясу, великий полководец семнадцатого века.

Класс дружно грохнул.

— Умник! Ты вообще знаешь, какой сейчас урок?!

— Какой?

— Мы говорим о гальке! О круглой гальке и о геологических пластах. Давай, спускайся с небес на землю.

Вот свинство. Он специально меня подловил.

Под насмешливыми взглядами хихикающих одноклассников я тихонько сел. Нет, все-таки этот Ямашта совсем безголовый. Я вытянул ноги и сдвинул пустой стул передо мной немного в сторону, так, чтобы, комикс не сразу бросался в глаза. Кавабэ сзади пихнул меня в спину.

— Чего тебе?

— Знаешь, почему Ямашта в школу не ходит?

— Почему?

— У него бабушка умерла. В деревне.

— Что?

Я даже и не знал, что у Пончика есть бабушка. Понятно, что у любого человека может быть бабушка, но Ямашта о своей ничего никогда не рассказывал. И про деревню молчал.

— Мама говорит, что он на похороны поехал.

— Да?

— А ты был когда-нибудь на похоронах?

— Не был.

— И я не был. Недавно в нашем доме кто-то умер, так мама ходила на это… ночное бдение.

— А что, тебе очень на похороны хочется?

— Я же не говорю, что хочется… Ай, больно!

— Кавабэ! Кияма! — раздается грозный голос. Кавабэ поправляет съехавшие на кончик носа очки и трет лоб там, куда угодил кусочек мела, метко запущенный учителем.

— Ну-ка, встаньте! Будете стоять так до конца урока, болтуны!

На следующий день Ямашта вернулся в школу. Я увидел его утром, когда он заходил в школьные ворота.

— Эй, По-ончик! — крикнул я и тут же пожалел. Ямашта обернулся, и вид у него, как и следовало ожидать, был неважнецкий. Он безрадостно поглядел на меня своими маленькими глазками и ничего не ответил на мой возглас, даже шага в мою сторону не сделал. Мне стало стыдно: Пончик только-только приехал с похорон, а я тут разорался…

Я догнал его, и мы молча зашагали по школьному двору. Наверное, я должен сказать ему что-то утешительное, но что?

— Э-эй! Пончик! У тебя бабушка умерла, да?

Это Кавабэ. Вот дурной!

Кавабэ высунулся из окна на втором этаже так, что, казалось, еще чуть-чуть — и он просто вывалится. Он вообще думает хоть немного?! Что он несет?

В первое мгновение Ямашта, похоже, испугался, но потом вдруг крикнул в ответ:

— Ага, умерла!

Радостно так крикнул.

Я этого вообще не понимаю. Ну ладно, Кавабэ тупой, что с него взять. Но Ямашта-то! Это ведь его бабушка умерла, между прочим. А он тут стоит и орет: «Ага, умерла». Совсем уже.

С другой стороны, нормально, что я не понимаю. Может, все так и должно быть. Я ведь на похоронах ни разу не был. Мой дедушка умер еще до того, как я родился. Откуда мне знать, что чувствует человек, у которого кто-то умер?

Между прочим, из-за того, что Кавабэ высунулся из окна слишком далеко, его драгоценные очки — дороже которых только его собственная жизнь — свалились у него с носа, упали на землю и разбились. А без очков он даже ходить не может. Сугита и Мацушта, видя, как Кавабэ тыкается из угла в угол, пытаясь найти выход из класса, начали его дразнить и довели беднягу до того, что он не выдержал и разревелся.

Еще до конца урока за Кавабэ приехала мама и забрала его домой. А я решил пока что не говорить с Ямаштой про похороны. Во-первых, я не знал, с чего начать, да и вообще плохо себе представлял, как об этом разговаривать. Ямашта, надо сказать, не сильно отличался от себя обычного — на уроке физкультуры не смог прокрутить на турнике солнышко, на уроке японского не знал, как читаются иероглифы из упражнения, на уроке естествознания разбил предметное стекло. Вот только временами на него находил какой-то столбняк — он вдруг замирал и сидел неподвижно, глядя в одну точку. А за обедом не попросил добавки, хотя давали его любимую жареную лапшу — якисобу.

Вечером того же дня мы с Кавабэ и Ямаштой возвращались домой с дополнительных занятий[2]. По дороге мы, как обычно, зашли в закусочную, купили по бутылке жидкого йогурта, а потом потягивали его через трубочку, сидя в темноте на скамейке и поджидая автобуса. Вообще-то я думал, что Кавабэ на занятия не придет, но он пришел — во временных очках, которые ему дал доктор, пока не будут готовы новые. Это были очки с круглыми толстенными линзами в серебряной оправе. Кавабэ выглядел в них страшно. Как безглазый инопланетянин.

— Слушай, ну и как это, похороны? — спросил он у Ямашты.

Я знал, что Кавабэ это спросит. Более того, я думаю, что он только для этого и на занятия притащился, чтобы спросить.

— Что значит «как»?

— Ну, тебе было интересно?

— Чего интересного может быть на похоронах? — сказал я и добавил: — Мне так кажется. Хотя я не знаю.

— Да ничего там нет интересного, — сказал Ямашта. — Все в черной одежде. Сутры читают. Скукотища. Дядечки без конца пьют сакэ, тетечки ходят с озабоченными лицами. Дети — малышня одна. Прикиньте, дразнили меня «пончиком».

— Так и мы тебя дразним «пончиком», — с жутковатой ухмылкой сказал Кавабэ и захихикал. Между прочим, когда тип в толстенных круглых очках с серебряной оправой хихикает вот так, в темноте, то ненароком можно и испугаться.

— Ну так вас-то я знаю. А этих первый раз в жизни видел.

— Ну да, точно, — Кавабэ перестал хихикать.

— А сами похороны… Сложно сказать, какие они. Ну это как бы… — Ямашта сглотнул слюну. — Человек, когда умирает, его сжигают. Везут в специальное место — крематорий называется. Там гроб въезжает в такую огромную печь и — дзынь! — двери закрываются, а потом через час…

На словах «а потом через час» Ямашта перешел на едва слышный шепот, и я подался вперед, чтобы услышать, что же там происходит через час.

— …Остаются одни кости. Все сгорает, только кости остаются. Белые, лежат кучкой. Небольшой такой.

— Целый час жгут?

— Ага.

— Там, наверное, жарко. И огонь гудит.

Ямашта немного подумал.

— Из большой трубы, — сказал он, — шел белый дым, но совсем чуть-чуть. Папа говорит, что когда-то давно, когда он был маленьким, гораздо больше дыма выходило. Нет, не гудит. Потихоньку сгорает.

Кавабэ начал дергать ногой. Это был плохой знак, означавший, что время пошло и в какой-то момент, только неизвестно в какой именно, бомба замедленного действия сработает и он выкинет какой-нибудь трюк. Я слышал, как моя мама говорила: «Кавабэ-кун такой эксцентричный!» Интересно, что такое «эксцентричный»? Наверное, «странноватый» или что-то в этом роде.

— А потом все брали эти кости палочками и складывали в похоронную урну.

— Палочками?

— Да. На этом все закончилось.

Значит, на этом все закончилось. Понятно, но как-то не очень.

— А ты плакал? — спросил я.

— Не-е.

— Но это же твоя бабушка. Тебе совсем не было грустно?

— Так я даже не помню, когда последний раз ее видел. Мне тогда, может быть, один годик был. Она для меня совсем как незнакомая.

— А-а…

— Я там и не был никогда, ну, где она жила. Это очень далеко.

Ну да, я тоже со своей бабушкой, которая папина мама, уже очень давно не виделся. Совершенно не помню, какая она.

— Послушайте, — голос у Ямашты вдруг сел. — А вы вообще когда-нибудь видели мертвеца?

— Ты чего? Где мы его увидим? — сказал Кавабэ, пошевелил кончиком носа и замолчал. А мне пришло в голову, что за все то время, как я узнал, что Ямашта уехал на похороны, я ни разу — даже тогда, когда спрашивал про кости, — не подумал о том, что Ямашта видел взаправдашнего мертвеца. Мне такое даже в страшном сне не снилось!

— А ты видел?

— Ага. — Ямашта смотрел мне прямо в глаза.

И я понял, что сегодня днем в те моменты, когда на него находил столбняк, он думал именно об этом.

— Все, кто там был, кидали в гроб цветы. Я тоже кидал и тогда увидел.

— Что, что увидел? — Кавабэ сверкнул глазами из-под очков. — Ну же, ну же, ну!! Говори давай!! — от нетерпения у него снова задергалась нога.

— Да вообще-то ничего особенного… — протянул Ямашта. — В носу и в ушах у нее были такие белые штучки, как из ваты.

— Вата в носу! Это еще зачем?! — Кавабэ дергал ногой все сильней и сильней. — Вата в носу и ушах… Вата в носу и ушах…

— Кавабэ, заткнись, пожалуйста.

Кавабэ замолчал. Но его нога стала дергаться с такой силой, что скамейка заходила ходуном.

— Короче, я вместе со всеми подошел к гробу и кинул в него цветок — хризантему. И тогда…

Тетенька, которая сидела на соседней скамейке и тоже ждала автобуса, как-то странно на нас посмотрела. Я схватил Кавабэ за плечо и крепко сжал.

—.. Лепестки полетели, полетели, и один из них упал бабушке на лицо. Прямо на нос.

Я почему-то подумал, что, наверное, этот лепесток был желтого цвета.

— Я хотел его стряхнуть, — продолжал Ямашта, — но мне было так страшно, что я не мог даже рукой пошевелить. А потом гроб закрыли крышкой. Забили гвозди — не молотком, а камнем. Тук-тук-тук…

— И что? И это все?! — сказал и Кавабэ и добавил потише: — Что ж такое?

Он еще несколько раз повторил: «И это все? И это все?» Голос у него дрожал, как от обиды.

— Кавабэ, заткнись, — страшным голосом сказал я.

— Той ночью мне приснился сон, — произнес Ямашта и замолчал.

— Сон? Типа, кошмар?

— Ага… Знаете, у меня такой тигр дома есть, игрушечный? Большой такой, больше подушки?

— Да.

— Я когда был маленьким, часто с этим тигром боролся. Ну, играл. — Ямашта, наверное, хотел добавить, что и сейчас тоже частенько этим занимается, но передумал. — И во сне я тоже с ним боролся. А потом вдруг вижу, а это и не тигр вовсе, а моя мертвая бабушка.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а!!! — заорал не своим голосом Кавабэ. А потом начал смеяться как ненормальный. Ямашта взглянул на него и тут же стал рассказывать дальше, не обращая внимания на смех:

— Ну вот, я не сразу это заметил, потому что она была очень похожа на мягкую игрушку. То есть вообще никак на меня не реагировала. Я ее пихал, дубасил, а она молчит и не говорит ничего. Ни там «больно», ни вообще ни слова. Как вещь. Неодушевленный предмет.

— Неодушевленный…

Ямашта кивнул и тихо сказал:

— Это было очень страшно.

Я слушал Ямашту, обмирая от страха. И хотя в моих комиксах и по телевизору то и дело кто-то кого-то убивает, так страшно, как сейчас, мне еще никогда не было.

— Интересно, что происходит с человеком после смерти? — сказал я. — Он исчезает или…

— Он становится оборотнем или призраком! — поджав губы, заявил Ямашта. — Только вот призрак, он… как бы так сказать… Я раньше всегда думал, что это что-то легкое, невесомое, но на самом деле…

— Что на самом деле?

— Призрак очень тяжелый. Тяжеленный. Как мешок с песком.

Если мертвецы — неодушевленные предметы, как говорит Ямашта, то и призраки, получается, тоже предметы. И у них, как и у любого предмета, есть вес, как, скажем, у соли, или у магнитофона, или у портфеля. «Вот чего бы мне точно не хотелось, — подумал я, — это увидеть стрелку тех весов, на которые взгромоздился призрак». Если призраки ко всему еще и увесистые, то тогда спастись от них вообще практически невозможно.

— Я вот думаю, все-таки хорошо, что мне пришлось поехать на похороны. — Ямашта ковырнул носком кроссовки землю.

И тут вдруг Кавабэ взгромоздился на скамейку и встал в гордую позу, уперев руки в бока. Тетенька с соседней себе покрепче хозяйственную сумку и приготовилась дать отпор, если мы вдруг решим ее атаковать. Кавабэ дико захохотал и крикнул:

— Я — бессмертен!

Прошло несколько дней. Мы вели обычную школьную жизнь и к разговору о бабушке Ямашты больше не возвращались. Сам Ямашта окончательно пришел в себя, да и Кавабэ вроде бы тоже после той выходки на автобусной остановке как-то успокоился. Даже говорить стал меньше, чем обычно. О похоронах он, казалось, совсем забыл.

Но это только казалось. В тот день, когда он явился в школу в новых очках, произошло вот что. После уроков он вызвал меня и Ямашту на автостоянку возле своего дома — сказал, важный разговор.

— Что еще за важный разговор? — У меня появилось дурное предчувствие. Кавабэ был вне себя от возбуждения.

— Слушайте, это, как его… Если от автобусной остановки пройти немного вглубь, там есть дом учителя каллиграфии, знаете?

— Ну да. Это где дом Кисимото, что ли?

В том районе очень много старых домов, о которых даже очень вежливый человек вряд ли сумел бы сказать что-то хорошее. Такие деревянные хиленькие лачуги.

— Во втором доме от него живет одинокий дед. — После этих слов Кавабэ с надеждой взглянул сначала на меня, потом на Ямашту. Ямашта за все это время ничего не сказал — видно, дурное предчувствие появилось не только у меня одного.

— Ну и? — спросил я наконец.

— Чего ты нуикаешь? Не «ну и», а моя мама разговаривала с соседкой, а я все слышал. Соседка сказала, что дед этот того и гляди помрет.

Я не знал, что на это сказать.

— Кияма, ты ведь никогда не видел мертвеца.

Я промямлил что-то невразумительное. Кавабэ, не обращая на это никакого внимания, продолжал:

— И я не видел. Понимаешь?

— Нет, не понимаю.

— Сейчас объясню. — Глаза у него сверкнули. Мне это совсем не понравилось.

— Если одинокий дед в один прекрасный день умрет, что будет дальше? — победно спросил Кавабэ.

— В каком смысле «что будет»? Ничего не будет. Умрет себе и…

А правда, что будет? Друзей у него нет. Родных тоже нет. Никто не услышит его последних предсмертных слов… Вылетев из его рта, они покружат немного по комнате и исчезнут без следа. Как будто он вообще ничего не сказал. «Не хочу умирать», «тяжело на сердце», «больно», «грустно», «я был так счастлив» — все эти слова и другие, которые он мог бы сказать, так и останутся неуслышанными.

— Короче, это нужно узнать!

— Что узнать?

— Что будет, когда этот дед умрет там… один-одинешенек.

— Ну и кто будет это узнавать?

— Конечно, мы! Неясно, что ли?

— Я пошел домой!!! — вдруг заорал Ямашта. Но Кавабэ крепко в него вцепился и не отпускал. Откуда только силы взялись.

— Если ты с нами не пойдешь, у нас ничего не выйдет. Ты ведь единственный, кто видел мертвого человека.

— Не пойду, не пойду, не пойду! Отпусти!

— Да ладно тебе. Увидишь, мы быстренько этого деда найдем. Но вот проверить, умирает он уже или нет, никто, кроме тебя, Ямашта-кун, не сможет. Ты лучше нас всех в этом разбираешься.

На Ямашту было жалко смотреть — он вот-вот готов был расплакаться. Все-таки Кавабэ немного дурной. Я от него устал уже.

— Подумай сам, — сказал я ему. — Вот, например, грифы едят падаль. Поэтому, когда они видят, что животное ослабло и скоро умрет, они начинают его преследовать — летают кругами над несчастным, а сами думают: «Вот сейчас поедим, попируем на славу!» Ты что, хочешь быть как эти грифы, идиот?!

Мои слова подействовали на Кавабэ. Он как-то сразу скис, отпустил несчастного Ямашту, уставился себе под ноги, пару раз кашлянул и вдруг сказал, тихо-тихо:

— Просто я… это… С тех пор как Ямашта про свой сон рассказал, я теперь тоже все время вижу сны про его бабушку. То есть ее саму не вижу, но она каждый раз во сне падает на меня откуда-то сверху. Она ужасно тяжелая, так что я совсем не могу пошевелиться. Или еще — я открываю глаза, а кругом огонь. И я понимаю, что сижу внутри узкого туннеля и скоро сгорю. И тогда я кричу: «Спасите! Я еще живой». И потом просыпаюсь.

Я тихонько охнул, потому что и сам вот уже которую ночь видел очень похожие сны.

— Теперь я только и думаю, что о мертвецах, и о том, что я тоже когда-нибудь умру, и о том, что будет со мной после смерти… Только вот оказалось, что я так устроен, что даже если понимаю, что умру, все равно в это не верю.

— И я, — сказали мы с Ямаштой в один голос.

— Вот видите! — Кавабэ воспрял. Удовлетворенно оглядел на нас обоих. — А если головой понимаешь одно, но все время чувствуешь другое, потому то поверить-то в это невозможно… сразу становится неуютно. У вас так не бывает? Неприятное ощущение — будто терпишь, терпишь, но уже ясно, что вот-вот описаешься.

— Ну, наверное, — неуверенно сказал я.

— А я так не могу! Вот говорят, что человек эволюционировал благодаря неутолимой жажде знаний. Вообще-то я раньше этого не понимал. Но теперь, когда не исполнилось двенадцать и я сам чувствую жажду знанию, я очень хорошо это понимаю! Вчера, когда шел по пешеходному мосту над путями, я попробовал залезть на перила.

Мы молчали. Было слышно, как Ямашта, булькнув, сглотнул слюну.

— К мосту приближалась электричка. И, стоя на перилах, я подумал, что если сейчас упаду на рельсы, то она меня обязательно задавит и я умру. И как только я это подумал, сразу почувствовал, что какая-то сила тянет меня вниз, буквально заставляет упасть.

Мне вдруг показалось, что я слышу отчаянный свист электрички.

— Но тут, — продолжал Кавабэ, — я вспомнил о вас. Ведь если я умру и, предположим, это поможет мне понять, что такое смерть, вам-то я уже не смогу об этом рассказать, потому что буду мертвым. — Тут на него опять напал приступ безумного смеха. — А когда я с перил слез… понял… что слегка описался, прикиньте?

Я даже немного зауважал Кавабэ. Ну да, он, конечно, странный, но крутой! Гораздо круче меня, потому что я просто боюсь, и все. И если уж у него такая жажда знаний, мы должны ему помочь ее утолить.

— Ну хорошо.

— Что хорошо? — испуганно спросил Ямашта.

— А то, — сказал я, стараясь не смотреть в его умоляющие глаза, — что если вы обещаете не мешать этому дедушке…

— Что?!

— Что слышал! Двое против одного! — И Кавабэ запрыгал от радости.

2

За этим домом совсем никто не следил. В одном месте доски, которыми была обшита стена, отошли и хлопали на ветру; разбитое оконное стекло было прикрыто газетой и заклеено поверх клейкой лентой. Вокруг громоздились кучи хлама, валялся мусор и почему-то стояла большая бочка, в которой обычно солят овощи. С южной стороны был садик, в котором рос большой османтус, его еще называют душистой оливой. В этот садик выходила веранда, в ее раздвижные стены снизу были вставлены рифленые стекла.

С восточной стороны шла дорожка, и если посмотреть с нее в сторону дома, то за непрозрачным стеклом был виден голубоватый колеблющийся свет — внутри работал телевизор. Толком разглядеть, что творится внутри, не получалось, но, похоже, несмотря на то, что вот-вот должен был начаться июль, дед сидел, засунув ноги под котацу (это такой маленький столик, к столешнице которого с внутренней стороны приделан обогреватель, чтобы греть ноги в холодные дни). Наверное, из-за дождя, лившего уже который день, летняя жара все никак не наступала. Я посмотрел на прижатый к стеклу уголок красного покрывала, накинутого на котацу, и мне стало тоскливо.

— Живой! — удовлетворенно сказал Кавабэ, встав на цыпочки и глядя через поросшую мхом ограду, сложенную из цементных блоков.

— Слушай, Кавабэ, — я присел на корточки под оградой, — ты понимаешь, что слежка — это вообще-то тяжелая работа?

— Вот именно, ты вообще понимаешь? — поддакнул Ямашта. — Все эти сыщики и следователи, которых по телику показывают, у них знаешь какая жизнь тяжелая?

— Знаю, знаю. Как же мне не знать, — сказал Кавабэ. — Мой папа был сыщиком. Он, правда, просил никому не рассказывать.

— Честно? — Ямашта посмотрел на Кавабэ с уважением. — Круто!

— Он раскрыл убийство, которое даже полиция не могла раскрыть.

— Здорово!

— Помните дело о парикмахерской? Когда человека ножницами зарезали?

— Не-е-ет…

— А, ну неважно. Вот это убийство мой папа и раскрыл. Ключом к разгадке стала одна старая пластинка. Преступник всегда слушал на месте преступления один и тот же вальс. Папа дождался вечера и один пошел туда, где произошло убийство. Было очень поздно. В безлюдной парикмахерской все еще витал запах крови. Папа включил проигрыватель, и в тот самый момент, когда игла опустилась на пластинку…

Ямашта, забыв обо всем, с открытым ртом слушал рассказ Кавабэ. Снова пошел дождь. Но зонт мы так и не открыли.

У Кавабэ нет папы. Его папа умер, когда Кавабэ был еще совсем маленьким. Каждый раз он рассказывает про своего папу новую историю. Иногда он говорит, что его папа был бейсболистом, в другой раз — что писателем, в третий — летчиком. Это случается не очень часто, может быть, два или три раза за год. Поэтому все, кому он это рассказывает, всегда очень удивляются, но потом либо быстро забывают, либо переходят в другой класс, либо еще что-нибудь в этом роде — в общем, Кавабэ пока по большей части везет. Но я-то и в детский сад с ним вместе ходил, и в школе уже сколько лет с ним учусь — так что, когда он эти свои рассказы заводит, сразу думаю: «Ну, началось…» Хотя, кроме меня, есть еще люди с хорошей памятью. При этом далеко не всегда хорошие.

В прошлом году, например, был такой случай. Мы всем классом ставили спектакль. Кавабэ очень хотел, чтобы ему дали главную роль мальчика-трубача, но ее, самым наглым образом, увел прямо у Кавабэ из-под носа Сугита. Вообще-то роли обычно распределяет учитель, однако Сугита вдруг заявил перед всем классом, что готов на все, лишь бы эта роль досталась ему. Это было очень обидно, и Кавабэ не сдержался:

— А мой папа был актером, — сказал он. — «Гений второстепенных ролей» — так его называли. И он никогда не опускался до игры в скучных телевизионных сериалах. Он был предан театральной сцене.

— Да? — ехидно спросил Сугита, и глаза его недобро блеснули. — А разве твой папа не летчик?

Кавабэ не нашелся, что ответить.

— Врун! — обозвал его Сугита. — Твой папаша занимался… даже стыдно сказать, чем он занимался!

Я никогда не забуду того выражения, с которым Кавабэ посмотрел на своего обидчика. Он крепко сжал зубы, побледнел и так вперился взглядом в Сугиту, что мне показалось, что от напряжения очки вот-вот свалятся у него с носа. Странно, но в тот раз он совсем не дергал ногой.

Я всегда вспоминаю о том случае с раскаянием.

Кавабэ хотел накинуться на Сугиту, но я обхватил его сзади и держал изо всех сил. Я так испугался, что сейчас он прикончит Сугиту на месте, что у меня даже волосы встали дыбом. По-хорошему, я должен был не Кавабэ держать, а врезать этому придурку Сугите как следует! Но я струсил.

По правде говоря, наша с Кавабэ дружба началась как раз с того злополучного дня. Потом к нам присоединился Ямашта, и нас стало трое. Очкарик Кавабэ, Пончик-Ямашта и я. Как-то раз мы договорились вместе сделать домашнее задание, и эта парочка пришла ко мне домой. Стоило моей маме хоть что-нибудь сказать Кавабэ, он как сумасшедший начинал дергать ногой, а Пончик просто взял и пролил на диван сок. Короче, это был кошмар. Когда они ушли, мама сказала мне: «Пожалуйста, пригласи в следующий раз каких-нибудь более приличных мальчиков». Так что домой к себе я их больше не приглашал.

— Ух ты, настоящий сыщик! — Ямашта расплылся в блаженной улыбке так, что его глаза превратились в две маленькие щелочки. Он уже успел расфантазироваться и, похоже, представлял себя эдаким элегантным частным сыщиком в кожаном плаще и надвинутой глубоко на глаза шляпе.

— Хорошо, давайте наметим время. — Я, по-прежнему сидя на корточках, раскрыл зонт, и Кавабэ с Ямаштой тут же под него залезли. Дождь усилился. — С понедельника по пятницу собираемся здесь после уроков, перед тем как идти на дополнительные занятия.

— А как же бейсбол? У меня тренировка, — сказал Ямашта.

— Ты сыщик или не сыщик, в конце концов? — возмутился Кавабэ. — К тому же ты все равно постоянно в запасе сидишь. Так что выбирай — либо следить за дедом, либо бейсбол.

— Либо за дедом… либо…

— Отвечай давай!

— Ну… следить за дедом.

— Вот и правильно!

— Ага, — Ямашта кивнул головой.

— А в субботу, — начал было я, но Ямашта перебил:

— Я это…

— Что опять?

— Ну, в лавке папе помогаю. Он рассердится, если я уйду.

Папа Ямашты держал рыбную лавку.

— Знаешь, Кияма… — задумчиво сказал вдруг Кавабэ, — у меня вообще-то по субботам плаванье.

— Ладно, — сказал я. — Тогда Ямашта по субботам отдыхает, а мы с тобой встречаемся после твоего плаванья. Оно у тебя в два начинается?

— Ага. В два. Договорились.

— А воскресенье?

— В воскресенье тоже дополнительные занятия и еще футбол. Нда-а…

— Тогда по воскресеньям будем по ситуации договариваться.

— Отлично! — понимающе кивнул Кавабэ. — Только вот смотрите, что получается: мы почти все время будем вместе — ну кроме моего плаванья и рыбной лавки Ямашты… Вам не кажется, что кто-то что-то забыл?

И с этими словами он ткнул пальцем в мою сторону:

— Ты!

— Что я?

— Ты, что ли, забыл, что у тебя урок фортепиано?

— А я уже бросил. — Мне не очень-то хотелось разговаривать на эту тему. Мама, когда решила, что я должен заниматься, понятно, меня даже не спросила. Это было очень давно. Просто в один прекрасный день у нас дома — бац! — и появилось пианино… А сейчас оно стоит, и никто на нем не играет. Знаете, какое это психологическое давление! — У училки ребенок родился, и ее словно подменили. Она на каждом уроке то и дело впадала в истерику…

— Это все ее муж виноват, — сказал Кавабэ, как какая-нибудь тетушка-сплетница.

— Думаешь, муж?

— Конечно, муж! Ребенка нужно воспитывать вдвоем… Постой-ка…

— Что?

— Она что, замужем была?

— Да, а что?

— Ты разве не говорил, что собираешься на ней жениться?!

— Кавабэ, заткнись, придурок!!!

Я никогда не понимал, как работает его память. О том, что я хочу жениться на учительнице, я сказал Кавабэ всего один раз, и было это в детском саду.

— Та-а, та-а, тара-та-та-та… — запел Кавабэ «Свадебный марш» Мендельсона и, пулей вылетев из-под зонта, встал в театральную позу прямо под дождем и заорал: «О, моя любезная учительница, не согласитесь ли вы стать моей женой?»

Ямашта по-идиотски заржал. Я почувствовал, как у меня краснеют уши. Я вряд ли сумел бы сыграть даже этот марш.

Эти двое всегда ходят парой. Один — высокий и худой, второй — низенький и толстый. Они — как Рыжий и Белый клоуны, классическое «единство противоположностей». Вид у обоих взъерошенный, волосы растрепанные, глаза вытаращенные…

Почему я представлял себе оборотней именно так? Не знаю. Когда я был маленьким, мне часто снилось, как эти двое гонятся за мной… То я шел по полутемному коридору и вдруг передо мной на полу вытягивались их тени, а сами они бросались на меня из своего укрытия… То я бежал по широкой дороге под мрачным, затянутым тучами небом, а они неслись за мной с хохотом и гиканьем… Длинный был похож на лодочное весло — он раскачивался на бегу взад-вперед, взад-вперед. А маленький толстяк двигался по причудливой траектории, как шаровая молния. Со стороны они напоминали героев комикса, но мне было страшно по-настоящему. От этих ночных кошмаров я даже несколько раз писался в кровать.

С тех пор как я узнал, что у Ямашты умерла бабушка, эти двое начали снова появляться в моих снах.

Потрясая в темноте факелами, они гонятся за мной, гогочут, вращают своими выпученными глазами. И я знаю, что если догонят — точно сожгут. Теперь чуть ли не каждую ночь я просыпаюсь от этих детских снов в холодном поту и каждый раз готов умереть со стыда. Но я уже не маленький и догадываюсь, почему эти двое так меня пугают. Просто им абсолютно на меня наплевать. Они нисколечко не пытаются меня понять, а я их не понимаю, потому что у меня не получается это сделать. И сколько бы я ни кричал им: «Я не хочу умирать! Не убивайте меня!», они только гогочут, будто бы до них не доходит смысл моих слов. Они — жители другого мира. Мира, не похожего на мой… может быть даже, мира смерти…

Они просто нападают. И все. Они даже не понимают, что я боюсь. И вот это-то и есть самое страшное!

Прошло несколько дней. Дед только и делал, что сидел, засунув ноги под столик-котацу, и смотрел телевизор.

— Везет ему. Сидит себе, телик смотрит. Мне вот больше часа в день не разрешают смотреть. — Ямашта уселся на корточки у забора. — Хотя… если, кроме как смотреть телик, больше делать нечего, так жить — тоже скучно, наверное…

— А ты как думал? — сказал я.

— Да, скучновато… вот если бы еще в компьютерные игры можно было играть!

— Ямашта!

— Чего?

— Вот поэтому-то ты такой толстый!

— Ага, тебе спортом надо больше заниматься, понял?

— Ну при чем здесь это?! Я же сказал «вот если бы»…

— Слушайте, а вдруг… — в отличие от меня и Ямашты, Кавабэ ни разу не присел отдохнуть, а все это время стоял на цыпочках и смотрел поверх забора, — а вдруг телевизор просто так работает, а на самом деле дедушка того… уже умер. Сидел-сидел под котацу, да так и умер… А телевизор остался работать. А? Разве не может такого быть?

Мы с Ямаштой тут же вскочили на ноги и принялись всматриваться поверх бетонных блоков, пытаясь разглядеть, что же творится внутри дома. Мне вполне хватало роста для того, чтобы не вставать на цыпочки, но Ямашта, который был еще ниже, чем Кавабэ, даже стоя на цыпочках, едва доставал носом до края забора.

— А ведь и правда, — сказал Ямашта, то и дело подпрыгивая, как шарик для пинг-понга.

— Правда и есть! — отрезал Кавабэ и в первый раз за все время повернулся к нам. — Иначе почему он в такую жару сидит под котацу? Как это можно объяснить?

Ямашта перестал подпрыгивать. Как раз сегодня дождь наконец кончился, и на город сразу навалилась липкая жара. Я не отрываясь смотрел — сзади и немного наискосок — на старика, который сидел перед включенным телевизором. Сквозь рифленое стекло я видел его лысую голову и спину в коричневом халате — дед был абсолютно неподвижен. Только мерцал телевизионный экран.

— Кияма! — Я обернулся на голос Кавабэ. Опять этот его взгляд! Ох, не к добру это…

— У тебя очки сползли, — сказал я. Кавабэ поправил очки пальцем.

— Пошли посмотрим.

— Погоди! Куда пошли?

— Да он там, может, мертвый лежит. И даже не может, а совершенно точно — лежит мертвый! Мне так кажется…

— А если он живой, а? Чего мы тогда делать будем?

— А если он мертвый?! Что, так и оставим? Это лучше, что ли?

— Ямашта, — позвал я. Ямашта вздрогнул. — А ты что? Тоже думаешь, что дед умер?

— Ну…

— Что «ну»? Ты ведь уже видел раз мертвеца, — наседал Кавабэ. — Скажи уже, не мямли, Пончик!

Ямашта беспомощно переводил свои маленькие глазки с Кавабэ на меня.

— Да не знаю я! Но…

— Но?

— Но если мертвеца оставить надолго лежать, то запах сразу слышно. Он ведь гнить начинает. Потом приползают червяки и начинают его есть. И кишат, и кишат…

У Кавабэ задергалась нога. Я подумал, что если что-нибудь сейчас же не предпринять, то будет совсем плохо.

— Эй, а вы не чуете запах? — Казалось, что вместе с ногой у Кавабэ дергается и голос.

Ямашта сдавленно вскрикнул и подпрыгнул на три сантиметра.

— Говорю вам, есть запах! Я еще с самого начала подумал: «Что-то это тут так воняет?» А это вот оно… — Кавабэ, весь дрожа, принюхался, — …вот оно что!

Честно говоря, нельзя сказать, чтобы вокруг совсем уж ничем не пахло. В воздухе витал какой-то назойливый кисловатый запах…

— Так значит… — хрипло произнес я.

Кавабэ кивнул.

— Давайте уйдем, — шепотом сказал Ямашта, но это предложение осталось без ответа.

А когда мы опять посмотрели через забор, произошло вот что: в доме раздался какой-то стук, и не успели мы опомниться, как раздвижная входная дверь немного в стороне от того места, где мы стояли, со стуком отъехала в сторону.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!

Я уже не помню, кто из нас заорал. Скорее всего, мы завопили хором. И что было сил пустились наутек.

Короче, никто из нас не успел даже мельком взглянуть на того, кто открыл дверь и вышел на крыльцо. Мы добежали до парковки у дома Кавабэ и остановились, чтобы отдышаться.

— Ну что, видели? — спросил Кавабэ, глядя то на меня, то на Ямашту.

Мы отрицательно покачали головой.

— Вы обалдели, что ли?! — заорал не своим голосом Кавабэ.

— А ты сам-то видел? — спросил Ямашта, и Кавабэ сразу умолк.

Так или иначе, но от задуманного мы решили не отступаться и терпеливо продолжали свою «слежку». Нам хватило нескольких дней, чтобы выяснить, что дед живехонек, что раз в три дня он ходит в ближайший круглосуточный минимаркет за покупками, а неприятный запах, который мы тогда заметили, идет от мусора, ровным слоем раскиданного по участку вокруг дома.

Наступил июль, однако информации о деде у нас так и не прибавилось. Дни стояли необычайно жаркие, но кроме этого ничего необычного не наблюдалось. Дед хоть и еле ноги передвигал, но жил себе и жил. Никаких опасных преступников у себя дома он явно не прятал…

Ясно одно: когда я вырасту, я ни за что не буду следователем. Как подумаешь, сколько на нее требуется терпения и времени, сразу понимаешь — это ужасно занудная и скучная работа.

Я не отказался от нашей затеи только из-за Кавабэ, который на этой слежке просто помешался. Ну и, может быть, еще из-за своего сна о призраках… Кроме того, честно говоря, ничего интереснее мы все равно не смогли придумать.

Вот мы, крадучись, идем вслед за дедом в магазин. Время от времени поглядываем в его корзинку — а вдруг он сегодня купит мороженое? Но он всегда берет одни и те же продукты: о-бэнто[3], потом хлеб, бананы, моченые овощи, селедку в консервах, суп в пакетиках и лапшу быстрого приготовления. То есть готовую еду он покупает обязательно, а все остальное — как придется, но в целом набор продуктов всегда один и тот же. Бывает, он еще берет туалетную бумагу.

Сложив продукты в пакет, дед выходит из магазина и, покачиваясь, будто вот-вот упадет, медленно бредет в сторону дома. Иногда останавливается и долго-долго смотрит то на фонарный столб, то на пустую жестянку, которая валяется на дороге, то на какую-нибудь вывеску, то на прохожего. Взгляд у него при этом не спокойный, а наоборот, возмущенный, недовольный. Но непохоже, чтобы это недовольство было хоть как-то связано с тем, на что он смотрит… Дед добредает до маленькой детской площадки. Тут он делает привал и съедает банан. Обводит площадку тем же недовольным взглядом: возмущенно смотрит на детей в песочнице и на уличных кошек. Потом с трудом поднимается и идет дальше. Всегда одной и той же дорогой. Никто его не окликает. И он не окликает никого…

В один из дней дед, как обычно, пошел в магазин, ну а мы в очередной раз потащились за ним.

— Да… диета так себе, — сказал Ямашта после того, как дед скрылся в доме.

— Что?

— Диета, говорю, у деда этого. Вы заметили, что он часто покупает себе два о-бэнто? Наверное, одну порцию вечером съедает, а вторую — утром…

— Ага, а ты бы обе вечером съел. За раз! — поддел его Кавабэ.

— Я думаю, что вторую он точно на утро оставляет. — Ямашта сложил пухлые руки на груди и, подняв глаза к небу, задумался.

— У меня мама поздно с работы приходит, поэтому я вечером всегда ем о-бэнто. Поэтому про о-бэнто, которые у нас в районе продаются, знаю все! — сказал Кавабэ. — Чем в круглосуточнике покупать, лучше еще немного пройти и купить в киоске «Гинсяри» нормальную вкусную порцию. Или суши купить в «Кётару». Хотя они рано закрываются.

— А мы дома рыбу едим. Ну, которая не продалась, — сказал Ямашта.

— Кстати, теперь я по воскресеньям тоже о-бэнто себе покупаю. Это даже вкуснее, чем то, что мама готовит.

— Что, реально вкуснее?!

А у меня мама целый день дома. И каждый день она готовит и для меня, и для папы. Вечером, когда я возвращаюсь домой с дополнительных занятий, она кормит меня ужином, например мясом с овощами. Пока я ем, мама сидит рядом и смотрит на меня. Вообще-то мне не нравится, когда во время еды на меня вот так вот смотрят, не отрываясь, но сказать это маме я не могу. Она сидит рядом, смотрит на меня и пьет вино с крекерами или орешками.

Совсем поздно, после того как я поем, домой возвращается папа. Мама снова идет на кухню. Вечером папа обычно ест что-нибудь совсем простое, вроде риса с бульоном. Мама не ужинает ни с папой, ни со мной. Интересно, что она ест на ужин?

3

Я никак не мог запомнить лицо этого деда. Хотя, если б встретил его на улице, то, конечно, сразу бы узнал. Но когда я приходил домой и, засев в своей комнате, пытался вспомнить его лицо, в памяти всплывали какие-то размытые, неясные контуры, словно дед был не человеком, а неряшливо вылепленной пластилиновой фигуркой.

Он неизменно был одет в коричневую рубашку, темно-серые потертые брюки висели на нем мешком, и если бы не ремень, то, наверное, просто бы упали. Я отлично помнил детали: резиновые тапочки, похожие на те, что мы обычно носим на уроке физкультуры; полиэтиленовый пакет из супермаркета, зажатый в костлявой руке. Дед был ужасно худым. И абсолютно лысым. Я помнил даже родинки и пигментные пятна, которыми были покрыты его руки, а вот лица не помнил совершенно. Не мог вспомнить, и все тут.

— Не можешь лицо вспомнить? И я тоже не могу! — Ямашта энергично закивал. — Знаете, сейчас сериал по телику идет, исторический? Там есть один дед такой, ну, старый бандит, который уже и не бандит, а просто живет себе тихонько, трубки курительные из дерева вырезает. Я каждый раз, когда его вижу, аж вздрагиваю, как наш дед на него похож. А потом по какой-нибудь другой программе, бац, другого старика показывают. И я опять сразу думаю: «О, на этого он даже еще больше похож!»

— Я тоже его лица не помню, — сказал Кавабэ. — Знаете, еще говорят, что если тебе, например, девочка какая-нибудь нравится, то ее лицо тоже обычно не получается вспомнить.

Пончик как раз в этот момент глотнул сока из жестянки — так он этим соком чуть не захлебнулся.

— Ты чего, Кавабэ? Ты хочешь сказать, что этот дед и девочка, которая, скажем, мне нравится, это одно и то же? — Ямашта рассердился не на шутку. Это было на него не похоже.

— Ну, получается, что так.

— Ты совсем сдурел!

— Ну, может, и сдурел. А только скажи тогда, почему мы его лицо никак не запомним?

Да, кстати, интересно — почему?

— Потому что мы на его лицо толком не смотрим. Подсматриваем потихоньку, и все. Как уж тут запомнишь, — сказал Ямашта.

— Ага. Наверное, поэтому, — поддержал его я. А Кавабэ хоть и промолчал, но по лицу было видно, что мы его нисколечко не убедили. Да я и сам, честно говоря, не очень-то убедился.

— Эй, тихо.

Дверь приоткрылась с характерным стуком — листы дешевой фанерной обивки были прибиты из рук вон плохо.

Мы спрятались за одной из припаркованных у забора машин. Слежка началась.

Дед, как всегда, шел нетвердым шагом, медленно переставляя ноги. Вообще-то мы вполне могли бы его обогнать и подождать у магазина — ведь было ясно, что кроме как в магазин идти ему особо некуда. Но Кавабэ любил делать все «по правилам», поэтому мы шли по следу, как ниндзя, то и дело прячась за фонарными столбами и автоматами с газировкой. Перед тем как свернуть на торговую улицу, где находился магазин, дед неожиданно обернулся. Ямашта засуетился и стукнулся лбом о фонарный столб. Дед хмыкнул и с недовольным видом двинулся дальше.

— Какой чудовищный прокол! — от досады Кавабэ даже зацокал языком. — Поздравляю, Пончик, ты засветился!

— В каком смысле засветился?

— В каком-каком… В таком, что теперь дед знает тебя в лицо. А если даже и не знает, то все равно — он тебя засек.

Ямашта уставился себе под ноги. Глаза у него наполнились слезами.

— Не плачь, Пончик, мы тебя замаскируем!

— Чего?

— Замаскируем, говорю, — и Кавабэ достал из кармана красную квадратную коробочку. — Я знал, что когда-нибудь это нам пригодится.

В коробочке лежало что-то черное и мохнатое и тюбик с клеем.

— Набор для приклеивания фальшивых усов, — пояснил Кавабэ. — Сейчас мы тебе их приклеим. — Он крепко схватил Ямашту.

Ямашта попытался вырваться — маскироваться ему явно не хотелось. Не обращая на это никакого внимания, Кавабэ начал деловито откручивать колпачок тюбика с клеем.

— Оставь его, — сказал я, а сам подумал, что где это видано, чтобы пухлые школьники в шортах расхаживали с густыми мохнатыми усами?! — Так он будет выделяться еще больше. Пойдемте-ка лучше скорее в магазин.

— Ага, пойдемте! — крикнул Ямашта, вырвался из рук Кавабэ и припустил в сторону магазина.

Но когда мы прибежали в магазин на дальнем конце торговой улицы, деда там не оказалось. Тогда мы пошли на детскую площадку — но там его тоже не было. Тут мы слегка заволновались.

— Он догадался, что мы за ним следим, — виновато сказал Ямашта.

— Догадался — не догадался, а найти его надо. Ты, Пончик, беги проверь — может, дед уже дома. А ты, Кавабэ, поищи на торговой улице. Встречаемся здесь через полчаса.

— Есть!

И мы, как команда опытных, умелых разведчиков, рассредоточились по местности.

У меня была одна идея. Немного в стороне от детской площадки на невысоком холме стояла больница. Я начал взбираться на холм, представляя, как меня будут хвалить Кавабэ и Ямашта, когда я вернусь с победой.

В огромное окно больничного вестибюля мягко светило вечернее солнце. В вестибюле располагались регистрация, касса и аптека. Во все стороны расходились коридорчики, которые вели в терапевтическое отделение, в отделение педиатрии, отоларингологии, офтальмологии, пластической хирургии, гинекологии…

Я осмотрел вестибюль и убедился, что деда здесь нет. Тогда я проверил все коридорчики. Среди пациентов почти не было пожилых людей. В основном малышня с мамами и молодые или средних лет люди, явно отпросившиеся на пару часов с работы, чтобы забежать в больницу. «Наверное, — подумал я, — во второй половине дня всегда так». Я помнил, что, когда я последний раз болел и мама привела меня к врачу утром, здесь было очень много стариков и женщин с большими животами.

В то утро мама сказала, что у меня глаза как у мертвой рыбы.

— Они у тебя к тому же еще и красные. Боюсь, это конъюнктивит. Надо идти к врачу.

— Я сам схожу, — сказал я. Но мама меня одного не отпустила.

Мы сидели с мамой на диванчике у кабинета врача. Из кабинета доносился резкий мужской голос:

— Я же только позавчера выписал лекарство. Объясните, как оно могло уже закончиться? Куда это оно подевалось так быстро?!

В ответ раздалось какое-то невнятное бурчание. И снова зазвучал первый голос:

— Пролилось? А почему оно у вас пролилось? Вы как будто специально его проливаете каждый раз!

Голос врача звучал как голос следователя из детективного сериала. Как на допросе. Мне стало очень страшно. Я представлял себе мальчика, такого же, как я сам, которого этот доктор сейчас допрашивает в своем кабинете. Но когда дверь открылась, из нее вышел маленький сухонький старичок. В руке у него был полиэтиленовый пакет из супермаркета. В пакете — кошелек. Лицо старичка было покрыто морщинами. Рубашка была наполовину заправлена в брюки, наполовину торчала наружу. Поймав на себе мой взгляд, старичок виновато улыбнулся, как если бы его застукали за каким-то нехорошим занятием. Я до сих пор не могу забыть лицо этого старичка и его виноватую улыбку. Потом врач вызвал нас, осмотрел меня и сказал маме:

— У вашего мальчика конъюнктивит. Пожалуйста, выделите ему отдельное полотенце и тщательно мойте раковину после того, как он ею пользовался. Я прописал ему капли. Они очень эффективные — у него все пройдет за пять дней, — с этими словами он посмотрел на меня и дружелюбно улыбнулся.

Неожиданно заорала сирена скорой помощи. Я очнулся, огляделся по сторонам. У меня появилось плохое предчувствие. А может, оно у меня было с самого начала. Я быстро пошел по коридорчику через вестибюль к выходу. Опоздал! Носилки уже внесли в приемный покой.

Неподалеку болтали две старушки.

— … А я с лестницы упала и лежу на полу, — говорила старушка в больничной рубашке своей подруге, которая пришла ее навестить. Сам не знаю почему, я направился к этой старушке. Подошел, встал рядом.

— Извините, — голос у меня отчего-то сделался хриплым.

— Что тебе, мальчик? — спросила старушка в больничной рубашке. Под глазами у нее росли неприятные, похожие на семечки бородавки, но мне было все равно.

— Скажите, сейчас на скорой помощи кого привезли? Дедушку?

— Нет, не дедушку. Бабушку.

Я так обрадовался, что даже забыл ее поблагодарить.

Кавабэ и Ямашта ждали меня в условленном месте.

— Ну что? — спросил Кавабэ, дергая своей дурацкой ногой.

Я пожал плечами.

— Значит, он сбежал… — Глаза за стеклами очков превратились в две узенькие щелочки.

— Ладно тебе, Кавабэ. Это же не детективный сериал.

Мы искали деда везде: в бане, на поле для гольфа, на крыше торгового центра, в выставочном зале, который находится в соседнем районе и куда мы почти никогда не ходим. Наступил вечер, стемнело. Когда, чуть не падая с ног от усталости, мы добрались до дедова дома, у него в окне горел свет.

— Вот как. Значит, он вернулся, — сказал Ямашта, запыхтел и сел прямо на землю. Мы с Кавабэ тоже сели и так и сидели некоторое время втроем, прислонившись к забору и рассеянно глядя куда-то в темноту.

— Слушайте, а зачем мы вообще этого деда искали? Полдня на него потратили!

— Ага, и правда. Как дураки какие-то, — сказал Кавабэ и хохотнул. Его очки блеснули в темноте. С далекой автострады доносился ровный и мягкий, как звук большой реки, гул машин. Меня почему-то начало клонить в сон.

— Черт! — вдруг как ненормальный заорал Ямашта. — Черт!

— Ты чего?

— Мы забыли про дополнительные занятия! Понимаете?!

Такого раньше с нами никогда не было. Мы вскочили на ноги. Я попытался посмотреть на часы Ямашты, Ямашта — на часы Кавабэ, Кавабэ — на мои, и в итоге мы здорово стукнулись головами.

— До конца занятий полчаса.

— Ну так давайте уже прогуляем! — сказал Кавабэ.

— Может, и правда? — Ямашта неуверенно взглянул на меня.

— Нет уж, лучше поздно, но все-таки там появиться.

— Паинька ты наш, — Кавабэ явно надулся. А по Ямаште было непонятно — лицо у него было одновременно и сердитое, и довольное.

— Ну, вы как хотите, а я пойду на занятия, — упрямо сказал я. Пусть этот придурок Кавабэ и дальше называет меня «паинькой».

— Что, правда, что ли?

— Я же сказал, я иду на занятия.

— Да брось ты, чего туда ходить-то? Полчаса всего осталось!

По дороге Ямашта кое-как успокоил расшумевшегося Кавабэ. На занятия мы все-таки пошли.

Была последняя суббота первой четверти. Ямашта помогал своему отцу в магазине, и мы с Кавабэ вели вечернюю слежку вдвоем. В тот раз, когда мы чуть не прогуляли дополнительные занятия, нашим родителям, разумеется, позвонили и сообщили об этом. Кавабэ сказал, что мама тогда здорово его поколотила, поэтому пыла у него как-то поубавилось. Моя мама колотить меня не стала. Когда я вернулся домой, она приготовила мне ужин, и пока я ел, сидела рядом и пила вино. Гораздо больше вина, чем обычно. За весь вечер она так ничего и не сказала.

Разговаривать нам с Кавабэ не хотелось. Мы молча наблюдали за дедовым домом через забор — Кавабэ, встав на цыпочки, я, наоборот, пригнув немного голову, чтобы она не слишком высовывалась. За последнее время я здорово вырос. Когда чуть ли не каждый день торчишь за этим забором, как-то сразу замечаешь, прибавилось в тебе сантиметров или нет. Иногда смотрю на себя в зеркало и вижу свои тощие руки и длинные ноги, которые кажутся еще длиннее из-за того, что я в шортах, и мне становится тошно. Понятно, почему вредные девчонки дразнят меня «жердью». Такое ощущение, что мое лицо тоже растет, вытягивается вслед за руками и ногами. Особенно нос. Он ужасно длинный. Ну почему у меня такой длинный нос?!

— Э-эй! — вдруг послышался откуда-то сзади истошный вопль. Ямашта! Он, похоже, бежал как ненормальный. Весь вспотел.

— Что случилось?

— Как тебе не стыдно увиливать от домашних обязанностей? — съязвил Кавабэ.

— Ну… Это… — Ямашта помахал завернутым в газету свертком.

— Это что?

Ямашта гордо улыбнулся и развернул свой сверток.

— Сашими[4]! Знаете какое вкусное!

На пластиковой тарелочке, украшенной зеленым листочком периллы и кружком белой редьки дайкона, лежали аккуратные кусочки тунца и кальмара и икра Морского ежа. Вообще-то я рыбу и морепродукты не очень люблю, но даже мне все это показалось очень аппетитным.

— Ты посыльным устроился работать?

— Или стащил рыбу из папиной лавки?

— Зачем ты это принес?

Ямашта пробормотал что-то невразумительное.

— Эй, ты зачем рыбу принес? Алё!

— Я… это… Я тут подумал… Может, мы дедушку угостим?

— Ты… Ну ты даешь, Пончик! — Кавабэ с любопытством взглянул на Ямашту. — Ты просто гений! Нет, ты не просто гений, ты супергений! Смельчак и храбрец.

— Да? — Ямашта порозовел от смущения.

— Ага. Ты здорово придумал, а то если и дальше так пойдет, то вообще неизвестно, когда он умрет.

— Чего-о?

Кавабэ тем временем внимательно изучал тарелочку с рыбой.

— Выглядит аппетитно. Даже и не скажешь, что отравленная.

Ямашта побледнел и спрятал сашими за спину.

— Дурацкие у тебя шутки, — хрипло сказал он.

— Какие шутки? — Кавабэ уставился на Ямашту. — Разве эта рыба не отравленная?

— Я… Я просто хотел угостить дедушку. Он ведь никогда не ест ничего такого… Вот я и подумал…

Это правда. По крайней мере с тех пор, как мы начали слежку, он еще ни разу не ел сашими. Только о-бэнто из магазина и всякие консервы.

— Ты все-таки странный какой-то, Ямашта. Для чего мы, по-твоему, каждый день здесь торчим и в прятки играем, а?

Кавабэ вперился в Ямашту своими черными глазами, как будто булавки воткнул.

— Да я знаю, знаю…

— А ты хочешь питание ему улучшать? Совсем свихнулся.

— Но… — Ямашта умолк и уставился себе под ноги. Тарелочку с рыбой он держал крепко, из рук не выпускал. — Но просто что-нибудь вкусненькое. Что в этом плохого? Он ведь и так скоро умрет…

Кавабэ молчал.

Потом цокнул языком и буркнул:

— А как ты ему это угощение передашь?

— Поставлю у двери, постучу и убегу, — оживился Ямашта. Похоже, он уже давно этот план обдумывал.

— Ну, попробуй. Почему нет?

Услышав это от Кавабэ, Ямашта притих и неуверенно взглянул на меня.

— Что, я один?

— Ну да. Конечно, один. Ты же сам это придумал. Вот и делай сам.

Пока Кавабэ командовал, Ямашта тихо стоял и не сводил с меня глаз.

— Одному просто легче убежать и спрятаться, — сказал я.

Ямашта скис окончательно.

— Но ты здорово придумал. Идея отличная!

— Честно?

— Честное слово!

Ямашта посмотрел на входную дверь. Потом перевел взгляд на меня. Потом решительно поджал губы и пролез через дыру в заборе во двор. Он осторожно поставил тарелку на каменный приступок у двери и обернулся на нас. Мы подавали ему беззвучные сигналы, размахивая руками: «Давай! Давай!» Он кивнул, утер нос, сделал два шага вперед и, затаив дыхание, сильно постучал в дверь: тук-тук, тук-тук.

— Он идет!

Ямашта выскочил из дыры в заборе. Мы упали на землю рядом с ним и откатились к ближайшей машине. Дед открыл дверь и вышел на крыльцо. Он обвел глазами двор. Потом наклонился. Снова выпрямился, зашел в дом и закрыл за собой дверь.

Через несколько минут мы решились посмотреть за забор. Тарелки на приступке не было.

— Интересно, он станет эту рыбу есть? — заволновался вдруг Ямашта. — Вдруг он тоже подумает, что она отравленная?

— Конечно, он ее съест, — сказал Кавабэ. — У него вид был такой… голодный.

— К тому же твое сашими выглядело очень аппетитно, — добавил я.

А Ямашта вдруг глубоко вздохнул и сказал:

— Я думал у меня сердце вообще остановится.

Он сел на землю и прислонился к забору.

4

Наступили летние каникулы.

Каждый день мы ездим на автобусе в летнюю школу. На самом деле летняя школа — это те же самые дополнительные занятия, на которые мы всегда ходим после уроков. Но летом в обычной школе уроков нет, и дополнительные занятия начинаются не во второй половине дня, а с утра — и даже еще раньше, чем в обычной. Поэтому все ходят невыспавшиеся и недовольные.

Первое, что мы делаем, когда приезжаем в школу, — идем на общую зарядку. После зарядки — расходимся по классам на уроки.

По дороге на автобусную остановку надо идти мимо дедова дома. Вот и получается, что мы в первый раз увидели этот дом при утреннем свете, только когда начались каникулы, — ведь обычная школа находится совсем в другой стороне и раньше мы приходили сюда уже ближе к вечеру.

Утром телевизор у деда не работает. И лысины в окне не видно. Наверное, в это время он еще спит. Про стариков часто говорят, что они встают ни свет ни заря, но теперь-то я знаю, что это вранье.

На османтусе расчирикалась стая воробьев.

В ласковом свете утреннего солнца даже захламленный двор и разодранные котами мусорные пакеты, даже выпавшие из этих пакетов объедки и пластиковый мусор выглядят как-то жизнеутверждающе.

«Во-первых, мусорка приезжает не каждый день, а во-вторых, в восемь она все равно уже забирает мусор и уезжает, — подумал я, — а дед, наверное, дрыхнет допоздна и поэтому вообще не успевает мусор вынести».

Эта мысль секунду назад пришла мне в голову, и вот уже, сам не знаю как, я стою у деда во дворе и торопливо собираю разбросанный тут и там мусор в первый подвернувшийся под руку пакет. Сегодня понедельник. То есть мусорка вот-вот приедет. Если я быстренько соберу и бегом отнесу мусор к ближайшему фонарному столбу — тут до него метров десять, — то успею.

Я поднял очередной разорванный пакет. Откуда-то сбоку недовольно заорала кошка. Воздух наполнился кислым, тошнотворным запахом. Меня чуть не стошнило. Но я кое-как перевел дух, цыкнул на кошку: «Цыц! Тихо!» Что же это за запах такой? Ага. Это запах тухлятины. Банан протух, протух кусочек красной рыбы из о-бэнто, протухли остатки сардинок в консервной банке — то, что раньше было вкусным, протухло и теперь ужасно воняет. И все-таки я не понимаю. Гниение — это ведь всего лишь одно из многих изменений, происходящих с продуктами. Вот, скажем, когда мясо варят, то это изменение сопровождается вкусным запахом. Или брожение вина — запах при этом легкий, сладковатый. То есть получается, один и тот же продукт может изменяться и в «хорошую», и в «плохую» сторону. И я как-то сразу понимаю, какое изменение «хорошее», а какое нет. Например, то, что в последнее время происходит с моими руками и ногами, которые все растут и растут и не собираются останавливаться, — явно «плохое».

Я невольно вдохнул гнилостный запах, к горлу снова подступила тошнота. На глазах выступили слезы. Вдруг сзади раздался знакомый голос:

— Эй, Кияма! Ты чего это делаешь?

Кавабэ и Ямашта. Смотрят на меня непонимающе через дырку в заборе.

— Я мусор хотел выбросить.

— Мусор? — от удивления у Ямашты округлились глаза.

— Ты чё? Какой мусор?! — Кавабэ еле сдерживался, чтобы не заорать на меня. — Быстро вылазь и пошли отсюда.

— Вы лучше помогите. Одному мне не успеть.

— Ты дурак, да?

— Просто дедушка спит. Он проспал, понимаешь?

— Ага, а нам-то с какой радости выносить за него его вонючий мусор, а?

— Так мы когда за ним следим, это же все у нас под носом валяется и воняет. Ты ведь сам говорил, что запах неприятный.

— Ну и что с того?

— Слушайте, просто помогите мне, и все.

В конце концов, немного потолкавшись с той стороны дырки, они пролезли во двор. Бездомная кошка хотела прошмыгнуть мимо них, но Кавабэ умудрился наступить ей не то на лапу, не то на хвост, и она заорала как бешеная.

Ямашта взвизгнул и шарахнулся в сторону.

— Ямашта, не ори!

Я потихоньку начал передавать этим растяпам мусорные пакеты.

— Ну и вонь. — Кавабэ поморщился.

— У него даже газеты протухли. — Ямашта, зажав в руке пакет, который я ему только что передал, поднял с земли еще один.

— Ну ладно, так и быть, поможем деду… В конце концов, он ведь позволяет нам за ним следить, а это уже что-то, — философски заметил Кавабэ. — «Лучше мусор в руках, чем журавль в небе…»

— Отлично, теперь отнесем это к фонарю, — успел сказать я, и тут… Дверь дома с душераздирающим звуком открылась и ровно в тот момент, когда я обернулся, заехала мне со всей силы по лбу.

— Вы чё тут забыли, а?!

У меня в глазах потемнело, я временно перестал понимать, что происходит, и просто бессмысленно глядел перед собой.

— Чё, спрашиваю, вы тут забыли?! — На деде были мятая рубашка и треники. Он стоял прямо напротив меня. Первый раз я видел его лицо так близко. По форме оно напоминало большую фасолину, на фасолине — два глаза, как маленькие черные черточки. Эти глаза беспокойно бегали туда-сюда и как-то не особо сочетались с грозным голосом. Зубы у деда были желтые. Вернее, темно-желтые. И даже, наверное, ближе к коричневым. Внизу — только четыре средних зуба. Остальные выпали. Сверху не хватало правого клыка. Заросший жесткой седоватой щетиной подбородок по контрасту с сияющей лысиной выглядел особенно неряшливым. Я все так же стоял в молчаливом оцепенении. Дед посмотрел мне прямо в глаза. Я вздрогнул.

— Мы хотели мусор… — пробормотал я.

— Вы хотели мусор? — Дед посмотрел на нас с подозрением. Кавабэ и Ямашта застыли с пакетами мусора в руках, как статуи. — Мы хотели мусор выкинуть… Мы думали, так будет лучше… без мусора.

— Да вы же все время здесь околачиваетесь, разве нет?

Я сглотнул комок в горле.

— Не-ет… Мы просто…

— Что «просто», а? Что «просто»?!

Черт, и зачем я сказал это «просто»? Кто меня за язык тянул? «Мы просто тут следим за вами и ждем, пока вы умрете» — я же не могу ему это сказать.

— Мы просто хотели мусор выкинуть, — прошептал я.

— Не ври! — отрезал дед и буркнул себе под нос: «С вами если ухо востро не держать, еще и стащите чего».

Это было очень обидно! Ведь на этот раз мы действительно просто собирались выкинуть мусор, которым был завален его двор. Мне так хотелось, чтобы он нам поверил. Но с другой стороны, с чего бы ему нам верить? Было ясно — что бы я ему сейчас ни сказал, он все равно мне не поверит. «А раз так, лучше промолчать», — подумал я, но, к сожалению, есть еще в нашем мире люди, которые, похоже, вообще не думают…

— А что, мы разве что-то плохое вам сделали? — Голос Кавабэ звенел от напряжения.

— Перестань, — попытался остановить его Ямашта.

Дед фыркнул и начал закрывать дверь.

— Вы, значит, считаете, что мы сюда воровать пришли, да?!

— Кавабэ, заткнись, — я изо всех сил сжал ему плечо, но было уже поздно. Все пошло наперекосяк.

Дед снова приоткрыл дверь.

— Ну ты, парень, и нахал. А скажи-ка мне, зачем вы в чужой дом забрались, а? Чего вам здесь надо?!

— Простите нас, пожалуйста! Мы… — начал было извиняться Ямашта, но дед на Пончика даже не взглянул. Он как уставился на Кавабэ, так и не сводил с него глаз.

— Хотел бы я посмотреть на родителей, которые воспитали такого нахаленка.

«Теперь точно все пропало», — подумал я. Когда кто-то что-то говорит про его родителей, Кавабэ моментально выходит из себя. Ну вот, что и требовалось доказать: у него уже нога задергалась.

— Мой папа… мой папа, между прочим, был пожарным! Он погиб, когда вытаскивал из огня людей! Понятно?! Он был настоящим героем!

Дед с грохотом закрыл дверь.

— Эй, куда?! Я с тобой разговариваю! Выходи! — заорал Кавабэ в закрытую дверь. — Дрянь какая! Дед, слушай меня! Мы следим за тобой, понял?! Потому что скоро ты подохнешь, а мы хотим посмотреть, как это будет! И посмотрим, так и знай!

Нам с Ямаштой пришлось здорово попотеть, пока мы вытаскивали беснующегося Кавабэ со двора на улицу. На улице он сразу затих и молча зашагал рядом с нами к остановке. Мусор мы так и не выкинули.

В школе мы об этом происшествии не говорили. Во время контрольной по арифметике я задумчиво рассматривал своих одноклассников. Прямо передо мной сидел Ямашта — от напряжения он весь согнулся, и спина у него была круглая, как баранка. При этом карандаш в его руке почти не двигался. Рядом с ним сидел Кавабэ — у его карандаша несколько раз ломался стержень.

Класс был наполнен шуршанием бегающих по бумаге карандашей, гудением кулера, тихим старательным сопением. В какой-то момент мне показалось, что мы всем классом медленно опускаемся в морскую глубину и вот-вот очутимся на самом дне…

Поблизости раздались осторожные шаги и затихли как раз около моей парты. Учитель заглянул в мою контрольную работу Я поспешно придвинул к себе задачник.

Дед, хоть и находился за дверью, наверняка слышал вопли Кавабэ. А мне теперь, наверное, никогда не забыть выражение дедовых глаз. Я стоял близко и хорошо разглядел. Да, конечно, легче всего сказать, что глаза у него были хитрые и что смотрел он на нас с подозрением, но я о другом. Его взгляд напомнил мне взгляд нашей старой собаки, когда она еще была жива. Тогда я был совсем маленьким и ходил в детский сад. А собака была очень старая. Шерсть у нее свалялась, а на попе, под хвостом, всегда висели налипшие кусочки засохших какашек. Обычно она лежала и дремала в саду в тени какого-нибудь куста. Еще до того, как я родился, мама и папа часто ходили вдвоем на реку и выгуливали там тогда еще молодую собаку. Я пытался представить себе, как она носилась по берегу взад-вперед и визжала от восторга, но у меня не очень получалось. К тому времени, как я научился ходить, она сделалась похожа на старое грязное одеяло. Я пытался с ней играть, бросал мячик, дергал за хвост, но она только тяжело дышала и, завидя меня, всегда устало отворачивалась. А потом к нам как-то раз пришел ветеринар и сделал ей укол. И мама сказала, что Чиро завтра умрет.

Весь вечер я просидел рядом с собакой. Она уже не отворачивалась, а, наоборот, все время смотрела на меня своими черными влажными глазами. Я видел в них тоску и тревогу. Да я и сам тревожился непонятно отчего. Знаете, такое чувство, будто сейчас вот-вот произойдет что-то очень важное, но произойдет уже как бы не с тобой. В какой-то момент я не выдержал и побежал к маме, забрался к ней в кровать, расплакался и долго не мог успокоиться.

На следующее утро, когда я проснулся, собака уже умерла и лежала в закрытой картонной коробке. Папа сказал, чтобы я туда не заглядывал. Интересно, почему я сразу его послушался? Почему не попросил посмотреть? Так ее и похоронили, нашу собаку, прямо в этой коробке. И каждый раз, когда я вспоминаю ее предсмертный взгляд, меня охватывает чувство неуверенности, потерянности, как будто я что-то проглядел, не заметил, упустил.

Днем, после уроков, мы сидели и молча ели булочки на скамейке на автобусной остановке. Эта была та самая скамейка, на которой Ямашта в первый раз рассказал нам о похоронах своей бабушки.

— Слушайте, давайте в бассейн сходим, — Ямашта не мог больше молчать.

— Отличная идея! — обрадовался я. — Надо сходить.

Кавабэ запихнул несчастную булочку себе в рот почти целиком и теперь никак не мог ее прожевать. Наконец он с ней справился и, проглотив последнюю порцию, буркнул:

— Я не пойду.

— А можно мы больше не будем за ним следить? — жалобно спросил Ямашта. — Мне кажется, уже хватит. И к тому же что-то непохоже, что дед этот прямо сейчас возьмет и умрет.

Кавабэ слушал, хмуро уставившись себе под ноги. Мы с Ямаштой переглянулись.

Я немного встревожился, потому что вдруг вспомнил про яд, о котором говорил Кавабэ, когда Пончик притащил для деда тарелочку с рыбой.

Засунув в рот вторую булочку, Кавабэ решительно поднялся с места. Ну что ж, делать нечего. Значит, придется идти вместе с ним. И мне, и Ямаште было ясно как дважды два, что одного его отпускать нельзя.

Дни стояли жаркие, но окно на веранде у деда оставалось наглухо закрытым. Однажды дед было приоткрыл его, но, высунув наружу свою лысую голову и увидев нас, тут же быстро закрыл раму. В другой раз, открыв окно, он выплеснул в нашу сторону ведро воды. Не долетев до нас, вода с шумом плюхнулась на забор.

— Увы, увы, — с довольным видом прокомментировал Кавабэ.

Мы продолжали следить за дедом, когда он ходил за покупками. Но это уже не было настоящей слежкой. Кавабэ шел в‘некотором отдалении, уставившись деду в спину и даже не думая прятаться. Иногда дед оборачивался. Тогда мы просто останавливались и ждали, когда он пойдет дальше.

— Тише-едешь-дальше-будешь-стоп! — скороговоркой выпалил Ямашта, но Кавабэ ничего на это не ответил и даже не улыбнулся.

Интересно — в последнее время дед стал гораздо лучше питаться. За покупками ходит каждый день. И не только в круглосуточный магазин, но и к зеленщику за овощами стал захаживать, и в рыбную лавку — за сашими.

— Говорю вам, ему тогда сашими понравилось! — сказал Ямашта, когда дед вышел из рыбной лавки. — Вот и покупал бы у моего папы, раз все равно покупает.

Кавабэ цокнул языком.

— Надо было все-таки тогда яда ему подсыпать. Вредный старикан!

Однажды в сумерках на торговой улице мы потеряли нашего деда из виду. Договорились разойтись в разные стороны и поискать. Через некоторое время, пробираясь сквозь толкучку, я наткнулся на Кавабэ.

— Ну что, нашел?

— Не-е, — Кавабэ помотал головой. Мы пошли рядом.

— Ну, все равно рано или поздно он вернется домой. Может, пойдем к нему и подождем его там?

Кавабэ не ответил. Было душно и жарко. Вот-вот совсем стемнеет. Дед и правда наверняка скоро пойдет домой. «А зонта у него, вроде, нет…» — отчего-то подумал я.

— Мой папа… это… — вдруг сказал Кавабэ.

— Что?

— Он не умер.

Я посмотрел на Кавабэ. Он шел, глядя прямо перед собой, не обращая никакого внимания на людей, которые шли по улице.

— У него другой ребенок. А у ребенка — мама. Другая мама, не моя. — Произнеся эти слова, Кавабэ пробормотал едва слышно: «Умри!» Я так и не понял, к кому он обращался, — то ли к тетеньке, которая покупала в кулинарной лавке готовые котлеты, то ли к запропастившемуся куда-то деду, то ли к своему отцу, то ли к его ребенку, то ли к маме этого другого ребенка…

— Извини, что я врал вам все время.

— Да ладно. — Я не ожидал, что он будет извиняться.

— Кияма! — Ямашта изо всех сил махал нам рукой. — Сюда, сюда!

Дед отыскался около почты. Он стоял в одиночестве рядом с почтовым ящиком и оглядывался по сторонам.

— Ждет, что ли, кого-то? — Ямашта с интересом следил за происходящим.

— Кого ему ждать? — Кавабэ было собирался направиться к деду, но передумал и остановился.

Прошло несколько минут. Никто не появлялся. Дед снова начал оглядываться и вдруг заметил меня. Заметил и сразу пошел от почты в сторону дома.

— Слушайте, а вдруг, — Ямашта даже подпрыгнул от радости, — вдруг это он нас ждал?

— Дурак ты, Пончик. С чего бы ему нас ждать?

Ну да, с чего бы ему нас ждать. Хотя… а почему бы и нет?

Ямашта выжидающе смотрит на меня.

— Ну-у… — тяну я и пожимаю плечами.

На следующий день после этого происшествия мы, несмотря на сумасшедшую жару, собрались на своем наблюдательном пункте у забора. Солнце палило нещадно. Было так жарко, что казалось, вот-вот начнет закипать мозг. Но сколько мы ни ждали, дед у окна не показывался. Телевизор тоже не работал. Мы подумали, что он мог пойти за покупками раньше обычного, поэтому немного сместили угол наблюдения, так чтобы видеть улицу, по которой он ходил в магазин. Но, кроме машин, на улице ничего и никого не было.

— А вдруг ему стало плохо и он лежит там сейчас на полу… — встревожился Ямашта.

— Да нет, вряд ли. Он же вчера вроде такой бодрый был, — попытался я его успокоить.

— Моя бабушка тоже была бодрая. Она за день до смерти праздничный ужин в деревне устроила.

Прошел еще час. За это время из дома не донеслось ни звука. Кавабэ, плотно сжав губы, неотрывно глядел на окно. Потом, словно устав, перевел взгляд на дверь. Потом снова — на окно. У него уже довольно давно начала дергаться нога.

— Эй, не расклеивайтесь! — сказал я, но вышло у меня это как-то неубедительно.

Вокруг оглушительно стрекотали цикады. Наверное, они сидят на османтусе, который растет у деда в садике. Вот позади нас проехала машина. И снова не слышно ничего, кроме стрекота цикад.

— Я это… — Кавабэ говорил едва слышно, — зря я так ему сказал… ну, что он скоро…

«Не бери в голову», — хотел сказать ему я, но не смог — слова застряли у меня в горле. А «не брать в голову» было еще невозможней.

— У меня зрение с самого детства плохое, поэтому я такой вспыльчивый.

— А какая связь между вспыльчивостью и плохим зрением?

— Надо было мне извиниться… — Кавабэ чуть не плакал.

— Давайте попробуем в дверь постучаться. — Ямашта уже был готов бежать к дому, как вдруг раздвижная рама со стуком отъехала в сторону, сантиметров на пятнадцать. Затаив дыхание, мы смотрели на окно. В щели показалась тощая морщинистая рука. Она дрожала. Как рука зомби, вылезающего из могилы.

— Что же делать, что делать?! Он, наверное, умирает там! — Ямашта встал на цыпочки и со страдальческим видом смотрел поверх забора.

— А что ты хочешь делать?

— «Что делать, что делать?» А что тут можно сделать?!

Кавабэ как-то весь напрягся, широко открыл глаза и начал издавать какие-то кошмарные звуки — как ветер гудит в трубе.

— Эй! Ты чего?

Я не знал, куда мне смотреть — то ли на эту руку в окне, то ли на Кавабэ, у которого того и гляди пена изо рта пойдет, — и вертел головой вправо-влево, как курица.

— Ну дает!

Дедова рука поднялась и застыла в окне. Сжалась в кулак. И в ту же секунду дед выкинул вверх два пальца: указательный и средний. Этот жест называется «виктория», то есть победа.

— Гад! Он просто издевался над нами! Изображал из себя умирающего! — Кавабэ кипятился, как чайник.

— На раз обманул… — Я тоже волновался за деда по-настоящему и ужасно на него рассердился.

— Да, здорово мы обмишурились. — По лицу Ямашты было не очень понятно, расстроен он или, наоборот, рад.

— Замолчите уже, вы оба! — Кавабэ, не поправляя сбившихся очков, торопливо пошел от забора. Мы с Ямаштой едва поспевали за ним.

— Значит так — он объявил нам войну! — Кавабэ неожиданно остановился и повернулся к нам. — Отлично. Я принимаю вызов и буду продолжать слежку. А вы как хотите. Справлюсь и без вас.

— Я тоже принимаю, — сказал я. — Надо довести дело до конца!

Если мне и было раньше немного неловко, то теперь от неловкости не осталось и следа. Раз дед такой, то и нам стесняться нечего.

— Нахал он все-таки, — сказал Ямашта.

Да уж. Этот так просто не умрет…

5

Дед наводит порядок у себя во дворе и в садике. Он стаскивает в кучу у входной двери мешки со старыми газетами и пакеты с мусором, туда же притащил старую бочку для засаливания овощей и оставшуюся без пары сандалию-гэта. Его лысина ослепительно блестит на солнце.

На улице все так же стоит удушливая жара. Учитель в летней школе каждый день говорит нам: «Это лето для вас — проверка на прочность. Решающий бой не за горами. Терпите!» В газетах без конца пишут то про детей, которые задохнулись от жары в машине, то про летний грипп из-за кондиционеров, и публикуют фотографии песчаных пляжей, усыпанных голыми телами. Такое ощущение, что время застыло и не двигается. Как будто проживаешь все время один и тот же бесконечный день и не можешь никуда деться от палящего солнца.

Нам был просто необходим какой-то выход из этой удушливой рутины.

Даже не пытаясь прятаться, мы стояли у забора и смотрели на деда. Во-первых, прятаться теперь было уже как-то глупо, во-вторых, я, честно говоря, здорово уставал сидеть часами на полусогнутых, чтобы голова не слишком торчала. Я все вытягивался и вытягивался — прямо как бобовое дерево из сказки про Джека и бобовый росток.

Дед больше не пытался облить нас водой. И не прогонял. Он ходил туда-сюда по двору и изредка говорил что-нибудь вроде: «Это ужас что такое!» или «А ну-ка, навались!». Это он как бы сам с собой разговаривал, но я почему-то подумал, что на мысли вслух это не очень-то похоже.

— Бодрый он какой-то, — сказал Ямашта, глядя поверх забора. За последнее время Пончик подрос и догнал Кавабэ. Теперь он мог следить за происходящим во дворе, не вставая на цыпочки. — А ведь раньше только и делал, что смотрел телик. Он ведь как живой мертвец был, скажите?! Что это вдруг с ним случилось?

И правда, непонятно. Вчера вечером, например, дед взял и пожарил себе овощи в кляре. Пахло так вкусно, что у нас разыгрался аппетит и в животах заурчало.

— Он назло нам это делает, — сказал Кавабэ, — потому что мы за ним следим. Вот он и взбодрился, тьфу на него!

Я знаю, что имеет в виду Кавабэ. Иногда, если кто-то есть рядом, то чувствуешь себя гораздо бодрее и увереннее. Например, у меня лучше получается делать домашнее задание не в своей комнате, а на кухне, когда мама готовит ужин. Но папа всегда говорит: «Ну-ка, марш в свою комнату!» А еще в последнее время мама стала все чаще сидеть на кухне с бутылкой с вина, поэтому, даже в те дни, когда у меня нет дополнительных занятий, вернувшись домой, я почти всегда сразу иду в свою комнату и занимаюсь там. Мама не любит, чтобы я смотрел, как она пьет вино. И я тоже не люблю смотреть, потому что мама, хотя и рядом, но как будто где-то далеко, в таком месте, которое я не знаю. Очень неприятное чувство!

— Эй, вы чё тут торчите?

Мы обернулись и увидели Сугиту и Мацушту. Только этого не хватало.

— Чё вы тут все время высматриваете?

— Ничего особенного.

— Ага, как же. В бассейн они не пошли, сидят тут высматривают… «ничего».

— Не ваше дело.

— Да ну, честно? — Сугита выставил вперед свой острый подбородок. — Пончик, между прочим, моя мама покупает у твоей рыбу. Ты в курсе, да?

— А… а при чем тут это? — пискнул Ямашта. Как комарик.

— А при том. Ну, как я ее попрошу, чтобы она у твоей мамы спросила, раз ты мне сам рассказать не хочешь. «Хозяюшка, а зачем это ваш мальчик торчит целыми днями у чужого забора?» — противным голосом сказал Сугита. Ямашта побледнел.

— Подглядывать за людьми, что они там, у себя дома, делают, — подло, — добавил Сугита.

— Подло, — эхом отозвался Мацушта.

— Вы… вы нарушаете право человека на личную жизнь! — продолжал Сугита.

— Нарушаете право человека, — повторил Мацушта.

— Вас поймает полиция!

— Поймает!

Все-таки Мацушта полный идиот.

— Кто знает, может быть, вы что-то задумали… — Сугита перешел на страшный шепот. — Может быть, вы замышляете ограбление.

— Чего?!

— Кавабэ, не слушай их. Пошли. — Ямашта схватил Кавабэ за руку. Я начал потихоньку отходить от забора — все дальше и дальше, чтобы дед нас не слышал.

— Просто в этом доме живет одинокий дедушка. Мы за ним присматриваем и иногда ему помогаем — мусор выносим и всякое такое, — сказал я как мог убедительнее.

— Не ври! Врун несчастный, — сказал Сугита.

Я вспомнил, что дед, когда застукал нас во дворе, сказал мне то же самое. Я решил больше ничего не говорить. Но тут…

— Эй, вы куда подевались? — раздался громкий голос. Впятером мы посмотрели через забор и увидели, что дед стоит посреди двора и держит в руках огромный таз, наполненный постиранными вещами. — Ба, новые лица! Отлично. Идите сюда, сейчас развешивать будем.

Я на секунду растерялся. «Что ответить? Что ответить?» — вертелась у меня в голове одна-единственная мысль. Сугита и Мацушта выжидающе смотрели на нас. И в тот самый момент, когда мой взгляд встретился с нагловатым, «меня-ничего-не касается» взглядом Сугиты, я заорал во весь голос:

— Мы идем!

И пролез через дырку во двор. Ямашта и Кавабэ полезли вслед за мной. Сугита и Мацушта потоптались немного у забора и убежали.

— Так, самый высокий — сюда, — дед протянул мне веревку. Это была грубая пеньковая веревка. — Давай, привязывай вон к тому дереву.

Я залез на нижнюю ветку османтуса, обмотал веревку вокруг ствола и стал завязывать узел. Получалось у меня плохо — пенька колола руки, и вообще, я раньше еще никогда такую толстую веревку узлом не завязывал.

— Ты там справляешься?

Я изо всех сил натянул веревку и завязал один за другим два морских узла. Ура! Готово.

Дед вынес из дома табуретку и, взгромоздившись на нее, туго обмотал веревкой трубу водостока ближе к крыше. Конец веревки дед протянул мне. В садике у забора стоял столб, который, похоже, и предназначался для привязывания бельевых веревок, но, ввиду отсутствия второго столба, уже давно не использовался по назначению. Оставшейся длины как раз должно было хватить на то, чтобы привязать веревку к одинокому столбу. Это дело дед поручил мне.

— Натягивать надо сильнее, иначе ничего не выйдет, — сказал наконец дед, устав наблюдать за моим бессмысленным копошением. Он сильным, точным движением рванул веревку на себя. Это было похоже на глубокий вдох.

Дед был лишь немногим выше меня. Руки у него были морщинистые, костлявые, казалось, в них уже не осталось никакой силы. Однако хватило всего одного рывка — веревка послушно затянулась в тугой узел.

Я как-то раз видел по телевизору в одной передаче, как рыбаки швартуют свое судно, прикрепляя его стальными тросами к специальной пристани. Глядя на руки деда, я вспомнил загорелые жилистые руки и узловатые пальцы этих рыбаков.

После того как мы натянули канат через садик — получилась точь-в-точь латинская буква V, — дед пошел на веранду, принес оттуда таз с мокрым бельем и дал его Ямаште. Кавабэ досталась корзинка с прищепками.

Я беру вещи из таза у Ямашты и вешаю их на веревку. Вслед за мной идет Кавабэ и прикрепляет все, что я развесил, прищепками. Там, где Кавабэ не может дотянуться, я прикрепляю прищепку сам. Пластиковые прищепки из дедовой корзинки слишком долго лежали на открытом солнце — они выцвели и сделались ломкими.

— Эй, ты чего делаешь? Складки-то расправляй! — Кавабэ молниеносным движением расправляет складки на только что повешенной мною вещи и мастерски прихватывает ее прищепкой. И где это он так научился?

— Ты видел, как они на нас смотрели? — спрашивает он меня вполголоса. — Сугита и этот его Мацушта?

— Видел, конечно.

— Мы когда в дырку в заборе полезли, у них челюсти так и отвисли.

— Ага.

— Это было жутко смешно.

— Ну да, они такого не ожидали.

— Слушай, как у тебя здорово получается! — сказал дед с веранды.

Мы с Кавабэ непонимающе уставились на него.

— У меня? — спросил я.

— Да нет, вот у этого, который в очках. Я не знаю, отличник он у вас или нет, но белье вешает первоклассно!

Кавабэ цокнул языком, но на этот раз, похоже, не обиделся.

— Это потому, — сказал он мне шепотом, — что дома всегда я стирку развешиваю.

А я подумал, что ведь и правда — у Кавабэ мама работает, и он ей по дому помогает. Раньше мне это в голову не приходило. И я представить себе не мог, что у него такая домашняя обязанность — развешивать стирку.

Три махровых полотенца, четыре рубашки со стоячим воротничком, две пары треников с растянутой резинкой, пять пар трусов, тоже с растянутой резинкой, две пары толстых махровых носков, одно полотняное полотенце, две простыни, одна пара хлопчатобумажных брюк, одна наволочка и один пододеяльник.

— Все, что у меня есть, все постирано! — удовлетворенно сказал дед с веранды, когда мы закончили развешивать то, что было в тазу. Вообще-то за время нашей слежки мы ни разу не видели, чтобы дед развешивал стирку.

Веревка была натянута примерно на уровне моих глаз. Когда стоишь рядом с развешанным свежевыстиранным бельем, пропитанный запахом стирального порошка прохладный ветерок приятно холодит вспотевшую кожу.

— Ну все, пошли отсюда, — сказал Кавабэ. — Мы сделали, что нас попросили, и теперь нам пора.

— Ага, — согласился я, но стоило мне подумать, что сейчас мы опять будем торчать за забором, и настроение у меня испортилось.

— Вот, держите! — откуда-то из дома донесся бодрый голос деда. — Вот!

Он вышел на веранду и протянул Кавабэ плотно набитый, тугой как мячик полиэтиленовый пакет из круглосуточного магазина. Мы уставились на пакет, пытаясь понять, что в нем лежит. Брать? Не брать?

— Это мусор. Там, у входа — куча. Киньте в нее, когда мимо пойдете.

— Эй, мы тебе тут не того… — начал было Кавабэ, но тут Ямашта с силой дернул его за руку.

— Ты чего?

— Сугита возвращается!

— Правда, что ли?

— Да, я его только что видел.

Пришлось нам взять пакет и отнести его ко входу в дом. Там громоздилась огромная куча таких же пакетов.

— И откуда у него столько мусора? — задумчиво сказал Ямашта.

— Накопилось, наверное, — вздохнул я.

— Ага, мусор, он такой — чем дольше живешь, тем больше его накапливается.

— Ну все! — Кавабэ блеснул очками. — Завязывайте с этими дурацкими разговорами! Дед нам не друг, и мы ему не друзья! Поняли?

— Поняли, поняли, — буркнул Ямашта.

— Ничего вы не поняли! У нас есть цель. Понятно? Наша цель…

— Слушайте, а какой завтра день? — вдруг раздался за нашими спинами голос деда.

— Пятница, — тут же ответил Кавабэ и страдальчески сморщился. Ямашта улыбался во весь рот.

— О! Так значит, как раз завтра приезжает мусорная машина, — сказал дед.

— И что с того?! — свирепо заорал Кавабэ.

6

На следующее утро мы вынесли весь мусор со двора. Кавабэ упирался как мог, но все-таки мне удалось его уговорить.

Меня очень задело, что и дед, и Сугита считали меня вруном.

После того как мы с Кавабэ и Ямаштой сделали пять заходов от дедова дома до фонарного столба, мусора у входа почти не осталось.

— Он еще дрыхнет небось, подлый дед! — Кавабэ попытался заглянуть в окно веранды. Окно было закрыто.

После обеда, возвращаясь из летней школы, мы остановились на противоположной стороне улицы и, поглядывая в сторону дедова забора, стали решать, что делать. Ямашта сказал, что если мы снова попадемся на глаза Сугите и его компании, то это будет очень плохо.

— Так значит, все? Конец слежке? — мрачно сказал Кавабэ.

— Значит, конец.

— Ну уж, дудки! Я не согласен! — Кавабэ решительно пересек улицу и направился к забору. — А вы как хотите, можете проваливать.

Ямашта посмотрел на меня. Вид у него был такой, будто он вот-вот сейчас расплачется. Что же делать? Как поступить? Кавабэ и сам прекрасно понимает, что Ямашта прав. Он хоть и смотрит поверх забора к деду во двор, но нет-нет да и оглянется вокруг. Неспокойно ему.

— Брось, Кавабэ. Ничего хорошего из этого не выйдет, — умоляюще сказал Ямашта.

Но тут окно на веранде со скрипом открылось, и послышался знакомый голос:

— Ужас! Все травой заросло. И комаров от нее столько развелось, что окно страшно открыть.

И пришлось нам приступить к прополке дедушкиного садика. Как Ямашта и подозревал, Сугита с Мацуштой наведались к забору. Увидев нас за работой — мы сосредоточенно работали, молча отмахиваясь от комаров, — они вытаращили от удивления глаза и через несколько минут ушли.

Садик и правда весь зарос травой. Как будто тут и не жил никто никогда. Стоило вынести мусор, и сразу стало заметно, как у деда тут все запущено. Скрестив ноги, дед сидел на веранде. Голову он подвязал полотняным полотенцем, как банданой.

— Пальцы сильнее сжимайте! Не ленитесь! — покрикивал он, глядя на нас.

— Может, сам попробуешь? Чё раскомандовался, — буркнул себе под нос Кавабэ.

Но дед услышал.

— У меня колено болит. Я наклоняться не могу.

— Ничего себе слух! — Кавабэ аж присвистнул от удивления.

Но на этот раз дед сделал вид, что не услышал, и ничего ему не ответил.

— Он нас совсем заездит, — сказал Ямашта.

— Не ной. Мы должны быть готовы на все для достижения главной цели, — ответил Кавабэ, глядя себе под ноги.

По его лицу струился пот, заливая сбившиеся набок очки. Сколько он их ни поправлял, они все равно сползали и повисали на кончике носа.

Ямашта, когда садится на корточки, почти сразу же теряет равновесие. Наверное, оттого что он толстый. Вот он тянет из земли пучок травы — оп! — сел попой на землю. КПД — ниже некуда. У меня болят пальцы ног и пятки. Я терплю из последних сил. Чувствую, как начинает болеть спина.

— Кияма-кун!

Это произошло на третий день Великой Прополки. До полной и сокрушительной победы над растительностью оставался буквально один шаг. У забора стояли и махали нам рукой две девочки из нашего класса: Томоко Симада и Аяко Сакаи.

— Э-э… — Я поднялся с корточек и посмотрел на девочек, не зная, что сказать. С тех пор как начались летние каникулы, мы их ни разу не видели.

Томоко и Аяко — самые красивые девочки в классе. Среди мальчишек время от времени даже устраивается тайное голосование, чтобы решить, кто же из этих двоих все-таки красивее.

У Томоко смуглая кожа и немного удлиненные глаза. Изящный нос, аккуратный рот с немного выдающейся вперед нижней губой. Томоко обожает спорт. У них дома есть свой собственный теннисный корт. Она говорит, что ее самое любимое занятие — играть с папой в теннис.

Аяко всегда приветливо улыбается. Когда на ее лицо падают солнечные лучи, мягкий пушок на бледно-розовых щеках вспыхивает золотом. Она похожа на фею, родившуюся из персика.

Мне больше нравится Томоко. Ямаште — Аяко. А Кавабэ они обе не нравятся.

Девочки держат в руках ракетки. На голове и у той, и у другой — козырек от солнца, отчего они кажутся взрослее, чем на самом деле. Наверное, собрались к Томоко играть в теннис.

— Кияма-кун! Какие вы молодцы, что дедушке помогаете! — крикнула Томоко.

— А мне мама сказала: «Ты бы тоже пошла со своей подружкой и помогла бы дедушке вместе с ребятами». — Аяко не сводила с меня своих огромных глаз, и хотя Томоко нравилась мне больше, я почувствовал, как заполыхали мои уши.

Только я собрался позвать девочек к нам, как в разговор вступил Кавабэ.

— Извините, дорогуши, но мы уж как-нибудь без вас обойдемся, — сказал он. — Раз сами начали, значит, сами и закончим.

Томоко и Аяко недоверчиво воззрились на Кавабэ, словно прикидывая, можно ли ему доверять, а потом вдруг ойкнули, переглянулись и посмотрели куда-то поверх наших голов. Я обернулся и увидел деда. Он стоял рядом с дверью и держал в руке пластиковый пакет. Мы так увлеклись прополкой, что не заметили, как он вышел из дома. Интересно, давно он уже так стоит?

Девочки тихонько ахали и то и дело на него поглядывали. Будто он не престарелый старикан, а кинозвезда какая-нибудь. А он стоял у двери в серой рубашке с короткими рукавами и в трениках с отвисшими коленками, явно не понимая, что происходит. На вот Томоко и Аяко перестали шушукаться и поприветствовали деда звонким хором:

— Здравствуй-те!

Дед почесал заросший неопрятной щетиной подбородок и, слегка поджав губы, буркнул в ответ:

— Здравствуйте.

Прозвучало совсем не похоже на то «эй вы!», с которым он обычно обращался к нам.

— Нет, вы слышали как он это сказал, а? — Ямашта посмотрел на нас с Кавабэ. — Все-таки хорошо быть девчонкой.

— Может, и хорошо, а может, и не очень.

— Ну, пока, мальчики. Держитесь!

Улыбнувшись нам на прощанье, Томоко и Аяко ушли.

— Смотри-ка, ушли. Хотя он их не отпускал!

— Ага, — поддакнул Ямашта. — А еще говорили, что помогут…

— Они потому ушли, что рожи ваши дурацкие видеть уже не могли больше, — для пущей наглядности Кавабэ высунул язык.

Мы с новыми силами принялись за работу. У нас словно открылось второе дыхание. Мы больше не тратили силы и время на пустую болтовню. Работали сосредоточенно, позабыв обо всем: о маме, о папе, о школе, о летних каникулах, о дополнительных занятиях и о том, что мы ползаем на корточках во дворе у деда. Мы просто методично выдергивали траву, пучок за пучком. Вечером, вернувшись домой, каждый из нас поужинал, принял ванну, сделал уроки на завтра и лег спать. И спал крепко-крепко. Без снов. Без всяких там глупых призраков…

К вечеру следующего дня с прополкой было покончено. На подсохшей земле двора торчали только мы, османтус и столб с натянутой на нем веревкой для сушки белья. Мусора вокруг не было. Травы тоже. На веранде громоздилась гора сухого белья. В последнее время дед затевал стирку чуть ли не каждый день.

— Ну, вот и все! — сказал Ямашта.

— Ага.

— Тут как-то просторнее стало.

— Даже не верится, что это тот же самый двор.

— И правда… — я глубоко вздохнул.

— Вот вам, режьте! — сказал дед, вынося из глубины дома большущий арбуз. На веранде уже были приготовлены доска и ножи для нарезания арбуза. Мы зашли на веранду, сели. Вокруг витал приятный запах свежевыстиранного белья и аромат курившихся благовоний, которыми дед отпугивал мошку и комаров.

Дед постучал по арбузу и сказал:

— Хороший арбуз, зрелый.

Вот интересно, как он понял, что у арбуза внутри? Стучал-то он снаружи…

Как до этого дед по арбузу, Ямашта постучал Кавабэ по голове и хихикнул.

— Ты чего?

— Ау, есть там что-нибудь?

— Ах, ты! — рявкнул Кавабэ и попытался тоже стукнуть Ямашту. Ямашта хохотал, прикрывая голову руками, и кричал: «Раздавишь, раздавишь», потому что Кавабэ навалился на него сверху всем весом.

— Хорош баловаться, — сказал я и тут же получил от Кавабэ по голове.

— Ну все, все. Хватит уже.

— А чего он лезет?!

Ямашта захохотал еще сильнее. Тут уже я не выдержал и треснул его по лбу.

— Ой! Больно же!

— Ну-ка, валите с веранды! — не выдержал дед. — Расшумелись тут.

— Сейчас свалим, только вот арбузика поедим, — сказал Кавабэ, хотя сам запретил нам с дедом разговаривать.

— Так ешьте быстрее, троглодиты.

— А вы знаете, что это ягода? — Кавабэ погладил арбуз по крутому боку. — Огромная ягода. Наверное, когда люди ее в первый раз увидели, о-очень удивились.

— Давай, режь, болтун, — сказал дед.

— Я не могу.

— Почему?

— Потому что я никогда раньше арбуз не резал.

— Никогда не резал арбуз?

— Так он же уже нарезанным продается. Мы целый не покупаем, потому что нам с мамой его не съесть.

— Н-да… — дед посмотрел на арбуз. Наверное, вспоминал, когда он сам в последний раз покупал арбуз целиком.

— Ну, вот и хорошо, что не резал. Как раз научишься, — сказал Ямашта. Он взял нож, посмотрел на него, сказал «секундочку» и, вскочив, вдруг побежал на улицу. Нож остался лежать на веранде.

— Эй, ты куда?

— Сейчас вернусь.

Минут через десять он появился, запыхавшийся, держа в руках какую-то штуку, похожую на огромный чернильный камень.

— Ого, — сказал дед. Ямашта улыбнулся. Мы с Кавабэ уже вообще ничего не понимали.

— Неси в раковину на кухне, — распорядился дед.

Ямашта скинул кроссовки, взял нож и зашел в дом.

Кухня располагалась на другом конце дома. Над раковиной было небольшое окошко. Мы видели, как Ямашта положил в раковину похожую на камень штуку, смочил ее водой, а потом со стороны кухни послышались какие-то странные вжикающие звуки.

— Чего это ты там делаешь?

Ямашта даже не посмотрел в нашу сторону.

Дед снял сандалии и тоже вошел с веранды в дом. Мы с Кавабэ пошли вслед за ним.

Не подходящий по сезону котацу тем временем уже был убран в шкаф. Теперь обстановка небольшой устланной татами комнаты состояла из складного низкого столика, маленького комода с телевизором на нем и шкафа в углу. Если не считать валявшейся на полу подушки, набитой гречневой крупой, в комнате был идеальный порядок. Никаких тебе сувениров или запыленных искусственных цветов или настенных календарей. Ничего лишнего. Даже как-то слишком убрано.

На полутемной кухне пахло старым домом. Деревянный пол приятно холодил ступни. Справа была входная дверь, слева, должно быть, ванная и туалет. На полочке над раковиной — две кастрюльки. В мойке — чайная чашка.

Ямашта, крепко сжав в правом кулаке рукоятку ножа, равномерно водил лезвием по камню: взад-вперед, взад-вперед. Четырьмя пальцами левой руки он прижимал лезвие к камню. Лицо у Ямашты было серьезное. Губы плотно сжаты.

— Он нож точит! Вот это да! — восхищенно сказал Кавабэ.

— Здорово у тебя получается, — похвалил дед.

— Так у меня же у папы — рыбная лавка, — оторвавшись на секунду от своего занятия, сказал Ямашта. — Он сам знаете как здорово ножи точит!

Немного поменяв наклон ножа, Ямашта продолжил. Вокруг было тихо-тихо: никаких звуков, кроме вжиканья лезвия по камню и стрекота цикад со двора.

— Ты тоже хочешь в рыбной лавке работать, когда вырастешь? — спросил дед.

Лезвие ножа серебристо поблескивало в полутьме, как рыбья чешуя. Ямашта смотрел на нож, не отрываясь, и молчал.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Мама все время говорит: «Чем в глупой лавке торчать, лучше учись как следует». Она говорит: «От лавки этой никакой прибыли. Так, глядишь, и замуж за тебя никто не пойдет. Вот выучишься, найдешь себе приличную работу, приличную невесту…»

Он остановился. Перевернул нож. Поменял руки и снова начал мерно водить лезвием по камню туда-сюда.

— А мне нравится работать в лавке, как папа! — Ямашта легонько провел по лезвию большим пальцем, чтобы проверить свою работу.

— О… Осторожно, острое! — сказал Кавабэ.

— Не волнуйся.

Я никогда раньше не видел Ямашту таким уверенным в себе.

— Ты что, ни разу не порезался? — спросил я.

— Да нет, конечно, порезался. И не один раз. Но если все время бояться и к ножу не подходить, то никогда не научишься с ним обращаться.

— Все ты правильно говоришь, — сказал дед.

— А это не я. Это папа так сказал, — улыбнулся Ямашта. — Я тогда очень сильно порезался. Не то что к ножу, к доске разделочной боялся подходить. Нож — это вещь такая: им человека убить можно, а можно наоборот, как папа говорит, вкус к жизни вернуть — если что-то стоящее приготовить. Все зависит от того, как ты им пользуешься. Ясно? Теперь-то я уже рыбу запросто разделываю. Ничего не боюсь. Хоть селедку, хоть ставриду одной левой распластую на три части.

Мы восхищенно смотрели на Ямашту. Тем временем он закончил точить нож и отправился на веранду, к арбузу. Двор, залитый ярким летним солнцем, казался из полутемной кухни сияющим параллелепипедом света.

Нож с хрустом вошел в арбузный бок, и арбуз, будто того только и ждал, распался на две половины.

— Я же говорил, хороший арбуз, — сказал дед.

— Здорово! — Кавабэ не отрывал глаз от ножа, как если бы вид сияющего лезвия мог помочь ему удержать впервые пережитое, неповторимое ощущение — первый раз в жизни он сам разрезал арбуз.

— Ты, парень, поаккуратней. Знаешь выражение такое: «кой-какому дитяте ножа не давати»? — ухмыльнулся дед.

— Какому еще дитяте? — насупился Кавабэ.

— Не знаем мы такого выражения, — сказал Ямашта, и было непонятно, то ли он так ловко прикидывается, то и ли и по правде не знает.

В красной арбузной плоти скрывалась армия черных семечек, таких крепеньких и свежих, что казалось, сейчас эти семечки, как десантники, сами начнут выпрыгивать из арбуза одна за другой. Каждую половину мы поделили на четыре части. Каждую такую восьмушку — еще напополам. Каждый выбрал себе дольку, и, едва сдерживаясь от нетерпения, мы наконец-то впились зубами в сочную арбузную мякоть. В горле у нас к тому времени пересохло, и арбузный сок казался от этого еще вкуснее. Дед поделил свою дольку еще на две части и ел медленно, тщательно пережевывая каждый кусочек.

— Ну что, вкусно?

— Ага!

— Особенно после того как поработал и пропотел как следует. — От улыбки глаза Ямашты превратились в две щелочки.

Кавабэ снял футболку.

— Это чтобы арбузным соком не запачкать. Он не отстирывается.

Мы с Ямаштой последовали его примеру и тоже разделись по пояс. За все лето мы так ни разу и не сходили в бассейн и животы у нас были белые, лягушачьи. Между светлой и загорелой кожей — отчетливая граница: на руках и на шее — там, где кончаются рукава и воротник футболки.

— Стопроцентный прополочный загар, — сказал я, и дед вдруг засмеялся. Весело, во весь голос. Совсем не так, как раньше, когда он просто фыркал себе под нос.

— Вот бы вас сложить вместе и поделить на два. Получился бы идеальный человек, — сказал Кавабэ, смерив нас с Ямаштой взглядом.

— Вот бы тебе помолчать и не лезть с дурацкими предложениями, — ответил я.

— Во-во, не лезть с дурацкими предложениями. — поддакнул Ямашта.

Кавабэ, конечно, не такой тощий, как я. Но в его рыбьей, какой-то полупрозрачной фигуре есть что-то такое, отчего он кажется совершенным задохликом. Да и ростом он особо не вышел: вон Ямашта его уже почти догнал. Когда он стоит голый по пояс в этих своих очках, возникает ощущение, будто очки весят несколько килограмм — такими тяжелыми кажутся они на его тонкой переносице.

— Слушай, может, снимешь очки?

— Это еще с чего? — Кавабэ впился зубами в арбуз. На его сутулой спине отчетливо выделялись бугорки позвонков.

— Ни с чего. Просто так. Можешь и не снимать.

— А какой завтра день? — вдруг спросил Кавабэ.

— Э-э…

— Среда, — ответил дед.

— Значит, завтра выносим мусор. — Кавабэ взял двумя пальцами обглоданную арбузную корку.

— Ой, — сказал Ямашта, глядя на небо, — смотрите, дождь пошел.

На белесой, высохшей земле появились первые черные точки. Потом в воздухе повис характерный влажный аромат, исходящий от смоченной дождем земли. Этот аромат смешивался с запахом курительной палочки.

— Наступит осень, надо будет посадить чего-нибудь во дворе, — голос деда прошил полотно дождя и добрался до моих ушей. — Календулу или что-нибудь такое… Посадим?

— А чего осени ждать? Давайте прямо завтра и посадим! — Кавабэ если решил что-то сделать, то откладывать не станет. Не умеет он так.

— Ишь ты, какой нетерпеливый, — дедушка усмехнулся, по-прежнему неотрывно глядя в небо.

— Летом вроде ничего не сажают и не сеют, — сказал Ямашта.

— Да чего вы так волнуетесь? Полежат себе семена спокойно в земле, подождут до осени и взойдут, когда им надо будет.

— И верно. Давайте завтра уже посадим, — сказал я.

Ямашта с сомнением покачал головой.

— Ямашта, что сажать будем?

— Ну-у.

— Клематис, — сказал дед.

— Нарцисс, — сказал Кавабэ.

— Фиалки, — сказал я.

— Редьку, — сказал Ямашта.

— Тьфу ты! Какую еще редьку?! — У Кавабэ даже челюсть отвисла.

— Дайкон. Он красиво цветет.

— Точно! — сказал дед. — У дайкона цветы на полевые лютики похожи, только белые.

— Первый раз слышу.

— Зверобой, — сказал я.

— Гвоздики, — сказал Кавабэ.

— Полевые хризантемы, — сказал Ямашта.

— Хиганбана, адский цветок, — сказал дед.

Анемоны, клыкачи, керрии, пионы, ликорисы, седумы, колокольчики…

Дедушка одно за другим говорил названия цветов, о которых мы никогда раньше не слышали. Глядя на голый двор, омываемый потоками дождя, мы меч тали о цветочных полях. Мы прислушивались к звуку, с которым вода падала с небес на эту словно заново родившуюся землю, жаждущую не только влаги, но и новой зелени, новых корней…

7

«Лавка семян Икэда».

Сразу после занятий мы отправились в лавку, которая располагалась напротив станции, в старом двухэтажном деревянном доме, зажатом между двумя многоэтажками. Краска на вывеске над входом облупилась. Стеклянная дверь была приоткрыта, но внутри было темно.

— Может все-таки в цветочный пойдем, который на станции? — сказал Кавабэ, заглядывая внутрь. Цветочный на станции открылся совсем недавно, в только что отстроенном здании, отделанном белой плиткой.

— Нет, цветочный не годится. Семена надо в специализированном магазине покупать.

Я уже бывал в этой лавке раньше. Когда я учился в первом классе, мы приходили сюда с мамой покупать семена вьюнка. Я умудрился потерять пакетик с семенами, которые нам раздали на уроке природоведения — у нас задание было такое: посадить вьюнок и наблюдать за ним. Вот мама и привела меня сюда. Купленные в лавке семена я посадил в горшок и поливал каждый день. После того как появились первые листочки, вьюнок начал расти быстро-быстро. Он перерос подпорку из бамбука, обвился вокруг балконных перил, взобрался вверх по водосточной трубе и так бы и продолжал залезать все выше и выше, но выше уже было некуда. Какое-то время он еще тянул свои тоненькие ручки-стебельки к небу, но потом смирился. В тот год у нас на балконе один за другим расцветали гигантские пурпурные цветки. Мы с мамой старательно заносили все, что касалось вьюнка, в дневник наблюдений. Потом мы сравнивали эти дневники в классе, и я помню, что у моего вьюнка оказалось больше всего цветков. Из пурпурных лепестков мы с мамой сварили красящую жидкость и раскрасили несколько носовых платков. Да… Тогда мама вообще не пила вина…

Я вдруг вспомнил, что когда цветки отцвели, я собрал их семена. Даже не верилось, что в этих маленьких блестящих черных семечках спят до поры до времени пурпурные, красные и белые цветы. Это было так странно. Я аккуратно подбирал семечко за семечком и складывал их в пакетик. Интересно, что стало с тем пакетиком? Куда я его подевал?

— Добрый день, извините!

В лавке прохладно. Кругом стоят полки с множеством ящичков. Здесь, как и в любом старом доме, тоже свой характерный запах — аромат курительных палочек и какой-то вкусной домашней еды.

— Иду, иду.

Лавка отделена от жилой части дома короткой темно-синей занавеской из плотной ткани, которая закрывает дверной проем примерно на треть. Слышно, как шаркают по татами ноги. Занавеска колеблется и отодвигается. В глаза ударяет яркий свет, откуда-то доносится звон колокольчика.

Из-за занавески появилась миниатюрная старушка. На ней сиреневая блузка с рукавами до локтей. Старушка смущенно потирает тонкие запястья. У нее маленькие ладони. Аккуратный маленький рот. И глаза тоже маленькие и круглые. Красивые седые волосы собраны на затылке в хвостик. Старушка ниже, чем я. На ее крошечные ноги надеты носки, поверх носков — сандалии. Она очень похожа на маленькую девочку.

— Извините, мы хотим купить семена.

— Конечно. А какие вам нужны? — Такие, которые прямо сейчас можно посадить, — сказал Кавабэ.

— Сейчас уже август, — сказала старушка. — Вам лучше всего подошел бы клематис, — немного подумав, добавила она.

— О! Это как раз то, о чем дед говорил, — обрадовался Ямашта.

— Точно! Говорил!

— Тогда его и возьмем.

— Только вот, хотя клематис и сажают летом, из семян его почти никто и никогда не выращивает, — с сожалением сказала старушка. — Поэтому у меня семян клематиса и нет.

Она принялась один за другим выдвигать и задвигать ящички. «Посадить прямо сейчас», — бормотала она себе под нос. Ящички были плотно набиты пакетиками с семенами. Пакетики эти точь-в-точь походили на библиотечные билеты в специальных ящичках, которые стоят в библиотеке. Цветочные сады, дремлющие в темноте в ожидании света и влаги. Я бы не удивился, если бы сейчас старушка достала из какого-нибудь ящика и мой пакетик с семенами вьюнка.

— А вы в горшок будете сажать? — вдруг спросила она, медленно повернувшись в нашу сторону.

Интересно, я видел ее, когда приходил сюда с мамой?

— Во дворе.

— Ага, значит, на клумбе.

— Не, во дворе. Мы весь двор хотим засеять.

— Прям весь двор? Молодцы, мальчишечки! — старушка улыбнулась.

Отвернувшись, она зашаркала к очередному ящичку.

— Коли так, вот это подойдет в самый раз! — С этими словами она достала из ящика пакетик и, приблизившись ко мне почти вплотную, сунула его мне в руку. Это были семена космеи, или, как ее еще называют, мексиканской астры. На пакетике было написано, что высаживать ее надо в середине июня.

— Если космею сейчас посадить, она невысокой вырастет, но зато цвести будет красиво — вся в цвет уйдет. Если вы целый двор собрались засеять — это как раз то, что вам нужно, — сказала старушка, заметив, что я прочел надпись на пакетике. — Космея, она простор любит!

Потом она объяснила, что летом цветы прекрасно обходятся без подкормки и что достаточно просто разбросать семена по двору — никакие специальные ухищрения не нужны.

— Сколько вам пакетиков?

— Ну-у…

— На целый двор штук десять-двенадцать понадобится, не меньше, — старушка улыбнулась.

— А сколько один пакетик стоит? — спросил Ямашта.

Точно! О деньгах-то я и не подумал.

— Сто иен.

Повернувшись к старушке спиной, мы срочно начали подсчитывать наличность.

— У тебя сколько?

— Четыреста иен, — сказал Кавабэ.

— Триста пятьдесят. Это на бутерброд, — пояснил Ямашта.

У меня было триста иен. Значит, тысяча пятьдесят иен на троих.

— Отлично. Покупаем на все деньги.

— А как же обед?

— Без обеда.

— Как «без обеда»?

— А что такого? Ну, не пообедаешь разок. Похудеешь немного. Делов-то, — Кавабэ взглянул на притихшего Ямашту. Тот ничего не сказал.

Пока мы совещались, старушка начала упаковывать пакетики в бумажный сверток.

С той стороны занавески послышался голос:

— Бабушка! — юная девушка, на вид старшеклассница, заглянула в лавку.

— А, у тебя покупатели.

Длинные волосы собраны в конский хвост. Подбородок немного островат. Лоб — круглый. Очень похожа на бабушку.

— Эли-тян, поможешь мне?

— Да, конечно.

Белая рубашка Эли-тян притягивала свет в полумраке лавки. Вместе с бабушкой Эли доставала пакетики с семенами космеи из ящика. Потом помогла их завернуть.

— Они весь двор собрались засеять.

— Космея очень для этого подходит. И возиться с ней особо не нужно, — девушка посмотрела на Кавабэ и улыбнулась. — Здорово, что у вас есть двор.

— Это не наш двор, а дедушки, — Кавабэ поспешно отвел глаза. — Мы-то сами в многоэтажке живем.

Он говорил так тихо, что его едва было слышно. У него начала дергаться нога. Я крепко сжал ему плечо.

— Вот как… — девушка внимательно посмотрела на Кавабэ и больше ничего не сказала.

Закончив упаковывать семена, она протянула нам сверток.

— Спасибо. А это вот…

— Да берите так. Это еще с весны осталось, непроданное. Как раз и заберете, — сказала старушка. — Мы все равно лавку эту скоро закроем.

Она грустно улыбнулась.

— А вы молодцы! Цветы во дворе сажаете. В вашем возрасте это редкость. Спасибо! — Сказав это, старушка вдруг поклонилась.

— Дедушка, наверное, очень обрадуется, — Эли-тян ободряюще кивнула Кавабэ.

Хоть они и отказывались брать у нас деньги, мы оставили тысячу пятьдесят иен на одной из полок. Поблагодарили, взяли сверток и отправились к нашему деду. Всю дорогу Кавабэ прижимал сверток к груди, как ребенка, и не проронил ни слова.

У деда во дворе мы высыпали все семена из пакетиков. Получилась целая миска. Семечки были продолговатые, гладкие на ощупь. Каждый взял полную пригоршню. Согнувшись чуть не до земли, мы ходили по двору, но не разбрасывали семечки, а скорее аккуратно раскладывали их тут и там.

— Ого! Где это вы столько семян взяли? — удивленно спросил дед.

— Мы ограбили цветочную лавку, — сказал я.

— Вы? Ограбили? Ну-ну, — дед хихикнул. А сам, между прочим, поначалу думал, что мы у него стащить чего-то хотим. Только теперь об этом, видно, забыл.

— Непривычно видеть, как вы ходите и космею эту сеете. В деревне она каждый год у нас сама вырастала.

— В какой деревне?

— На Хоккайдо. Знаете остров такой на севере?

— Хоккайдо…

— Я там жил, когда был таким, как вы, примерно, — дед прикрыл глаза.

Я тоже прикрыл глаза. Мне показалось, что я слышу, как над полем проносится ветер, шевелит нежные цветы космеи, шелестит листьями и стеблями. Интересно, каким дедушка был в детстве? Лысины у него тогда точно не было. Наверное, он был худым и загорелым… Я изо всех сил старался представить себе его лицо. Но почему-то вместо него видел себя, стоящего посреди заросшего цветами поля.

— А знаете, что космея означает на языке цветов? — спросил Ямашта.

— Не-ет.

— Девичье что-то там.

— Что еще за «чтототам»?

— Ну, на пакетике было написано.

— Девичье… девичья… не-е… чего-то такое.

По всей веранде были разбросаны пустые пакетики с отпечатанной на них фотографией цветов космеи, штук пятьдесят, не меньше. Было похоже, как будто на веранде космея уже расцвела. Я поднял с полу один из пакетиков и посмотрел на его обратную сторону.

«Японское название: осенняя вишня. Семейство: астровые. Регион: Мексика. Значение на языке цветов: девичья непорочность».

— Ну, чего там написано? — спросил Ямашта.

Но мне почему-то не хотелось произносить это вслух. Мне вдруг подумалось, что это какое-то секретное, заветное слово.

— Ты что, прочитать не можешь, Кияма?

— Да могу я, могу.

— Ну, так, что написано-то?

— Непорочность! — отчего-то рассердившись, крикнул я. — Ты сам-то читать умеешь? Знаешь вообще, что такое «непорочность»?

Ямашта распрямился.

— He-а, не знаю. Что это?

Кто бы сомневался. У Ямашты по родной речи такие отметки, что ничему уже удивляться нельзя.

— Это значит «невинность».

— Невинность?

— Невинность. Значит, вины нет. Ничего плохого не делает человек… Понимаешь ты? — буркнул я.

— Ничего плохого? А что можно считать «плохим»? — задумчиво сказал Ямашта. — Вот, например, летнюю школу прогуливать — это плохо? Или сладости по ночам жрать?

— Подумай сам.

— Или, скажем, контрольную от родичей прятать… и врать, кстати, тоже нехорошо.

Дед засмеялся.

— Да замолчите вы уже! — с досадой сказал Кавабэ. — Сейте давайте.

— Ты, Кавабэ, какой-то странный. Какой-то ты сам не свой. Молчишь все время… — начал было Ямашта, но я его остановил.

— Оставь его, — сказал я. И еще хотел сказать: «Он про Эли-тян из лавки думает». Но как раз этого-то я и не сказал. Проявив гуманность и милосердие воина.

Откуда-то из недр дома дед принес старый шланг. На кончик шланга была насажена, вернее, прикреплена с помощью веревки и каких-то добавочных приспособлений, дырчатая штука, как у лейки. Дед сунул шланг мне в руки и подмигнул, кивнув в сторону Кавабэ, который сидел на корточках к нам спиной. Ямашта фыркнул, прошмыгнул через веранду в дом и повернул на кухне кран, к которому был прикручен второй конец шланга.

— Готово, — послышался его сдавленный шепот.

Я покрепче сжал шланг и прицелился. Через несколько мгновений оттуда ударил расщепленный насадкой на множество маленьких струек поток воды.

— A-а! Вы чё?! Она же холоднющая! — заорал Кавабэ. — Хватит!

Он пытался увернуться от воды, но боялся наступить на посаженные семена, поэтому крутился на одном месте, стоя на цыпочках, прямо как заправский балерун. Мы с Ямаштой дружно расхохотались, а вслед за нами рассмеялся и дед.

— Ух ты, как красиво! — послышались вдруг из-за забора голоса Томоко и Аяко.

— Чего? — Кавабэ от неожиданности остановился, и веер воды окатил его ягодицы — штаны тут же промокли.

— Очень красивая радуга, — сказала Томоко.

— И правда!

Я немного поменял угол наклона, и теперь с веранды тоже стало видно небольшую яркую радугу — семь солнечных цветов. Достаточно одной небольшой водяной струи — и вот уже в воздухе повисла радуга, увидеть которую в обычной жизни удается не так уж часто. Солнечный свет скрывает в себе целых семь цветов. Да и вообще в мире есть много вещей, которые прячутся он наших глаз, и разглядеть их не так уж просто. Некоторые из них можно увидеть почти сразу, как эту радугу, стоит только поменять угол зрения. Но иногда надо пройти долгий нелегкий путь, и только в самом конце тебе вдруг откроется то, что все это время было от тебя скрыто. И меня тоже, наверно, дожидается в каком-нибудь тайном месте что-нибудь такое… Прячется и ждет, пока я его найду.

В конце концов насадка от лейки не выдержала давления воды и сдалась — оторвалась от шланга, взлетев в воздух. Вода продолжала литься, но как-то рывками, оставляя на земле, в которую мы только что закапывали семена, небольшие вмятины.

— Ну-ка, — дед торопливо выхватил шланг у меня из рук и прижал его конец пальцами. Вода брызнула тонкой, но сильной струей и угодила Кавабэ прямо в лицо.

Он взвыл. Девчонки засмеялись, и их смех, как стайка птиц, вспорхнул и поднялся в небо.

— Виноват! Прости! Ты в порядке? — дед изо всех сил сдерживался, чтоб вновь не засмеяться. Тут наконец Ямашту осенило — он побежал на кухню и закрыл кран.

Я лежу в кровати и считаю вдохи и выдохи. Один, два, три, четыре, пять, шесть… четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать… тридцать. Обычно после тридцати я начинаю сползать в сон, который потихоньку окутывает меня со всех сторон. Но иногда, как старый ботинок, который по всем правилам должен быть утонуть, но почему-то всплывает на поверхность, я выныриваю из сна, и тогда снова приходится начинать счет сначала: один, два, три, четыре…

Как-то раз я прочитал в одной книжке, что человек за свою жизнь делает от шестисот до восьмисот миллионов вдохов и выдохов. И я начал все время считать вдохи и выдохи. И никак не мог остановиться. Кажется, это было, когда я учился во втором классе. Чем дольше я считал, тем труднее становилось дышать, потом я начинал задыхаться, и в конце концов у меня начинался нервный кашель. Когда кашель проходил, я снова начинал считать с самого начала. Я считал во время уроков. Я считал во время еды. Довольно часто я начинал дышать ртом, отчего кашлял еще сильнее. Так что мама в отчаянии говорила мне: «Да прекрати же, наконец, кашлять!» Но как прекратить, я не знал.

Почти каждый вечер я плакал и кричал:

— Мамочка! Я не могу дышать. Я разучился. Я сейчас умру!

Поначалу мама не знала, что с этим делать. Она приходила ко мне с чашкой теплого молока, садилась рядом с моей подушкой… Я понемногу успокаивался. Но стоило ей уйти, и все начиналось заново.

— Я не могу дышать! Я сейчас умру!

Теперь я не зову маму, но перед сном обязательно считаю вдохи и выдохи. Интересно, сколько их я уже сделал с тех пор как родился? Если восемьдесят лет — это восемьсот миллионов, то двенадцать — это получается сто двадцать миллионов. Значит, сквозь меня прошло шестьдесят миллионов глотков — ма-аленьких таких глоточков — воздуха. Но вообще-то, конечно, никто не может знать, сколько раз он успеет вдохнуть и выдохнуть за всю свою жизнь. В какой-то момент все закончится — просто возьмет и прервется после пятисот миллионов вдохов и выдохов. Или после восьмиста миллионов вдохов. Или после девятисот миллионов. А может статься, всего лишь после трехсот. А после этого… Наверное, я перейду в другой мир. А может быть…

Я задерживаю дыхание. Закапываюсь лицом в подушку. Считаю секунды: один, два, три… тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать… тридцать один, тридцать два, тридцать три, тридцать четыре… Глаза у меня крепко закрыты. Я вижу, как в темноте начинает мерцать и разгораться желтый свет. Свет приближается и превращается в большое поле, сплошь заросшее желтыми цветами. Я взмываю вверх, как птица, и пролетаю над этим полем. Или нет. Это не поле. Это огонь. Желтые цветы превращаются в желтые горячие языки пламени. Теперь вокруг меня бушует море огня. Вижу кого-то — он стоит посреди пламени, машет мне рукой. Кто же это?.. Но все, сон закончился. Мне снова трудно дышать, я ловлю воздух ртом.

Когда-то давно, когда я был совсем маленьким, один дяденька объяснил мне, что умереть — это значить перестать дышать. И я очень долго именно так и думал. Но на самом-то деле это не так. Ведь жить — не значит только лишь дышать. Я уверен, что дяденька ошибся.

На следующий день мы начали приводить в порядок дедушкин дом. Мы прибили гвоздями отошедшую обшивку на внешних стенах дома. Позвали стекольщика, и он заменил все разбитые и треснувшие стекла. Потом мы зачистили напильником оконные рамы и покрасили их купленной в хозяйственном магазине краской. Ямашта притащил из дома дощатый ящик, в котором его папа хранил лососей, мы разобрали его на части, распилили доски и смастерили недостающие рейки для раздвижных ставней.

Дедушка научил нас пользоваться напильником, разводить краску, показал, как правильно держать кисточку и как пилить. Поначалу мы то и дело попадали молотком по пальцам, пару раз перевернули банку с краской, да и с пилой дело шло не очень гладко — она как будто назло все время застревала в досках.

В какой-то момент у забора появились Сугита и Мацушта — пришли посмотреть, что это мы такое делаем.

Я увидел их с лестницы, на которую как раз забрался.

— Приветик, — сказал я, — подайте-ка мне банку с краской, а то она внизу осталась.

Очень удачно они подошли, потому что Кавабэ в этот момент отчаянно сражался с уже покрашенной и высохшей оконной рамой, пытаясь вставить ее на место. А Ямашта, зажав в своих пухлых пальцах иголку, заделывал дырки на сетке от комаров.

Мацушта Неуверенно посмотрел на Сугиту, словно спрашивая разрешения. Сугита мельком глянул на банку с бежевой краской, потом с любопытством уставился на меня.

— А с футболом что? — вдруг спросил он.

— Чего? — не понял я.

— На футбол ты не пойдешь, что ли?

Точно! Сегодня же первая с начала летних каникул тренировка в футбольной секции.

— Я забыл.

— И что теперь? — не отставал Сугита.

Вот привязался!

— Ничего. Я, как видишь, занят. На тренировку не пойду. Предупреди тренера, ладно?

У Мацушты глаза на лоб полезли.

— А эти тоже не пойдут? — Сугита показал подбородком в сторону Кавабэ и Ямашты.

— Эй! — крикнул я во весь голос, чтобы Кавабэ и Ямашта меня услышали. — Сегодня футбольная секция. Вы пойдете?

— Не, куда мы пойдем. Смотри, сколько тут еще работы, — сказал Кавабэ, который, кстати, очень неплохо играл в футбол. Но сегодня он явно на тренировку не собирался.

— Ох ты. Я и забыл совсем. Плохо дело. Мама мне тоже ничего не сказала. — Но, судя по голосу, Ямашта был не особо расстроен этим обстоятельством.

— Ну вот. Они тоже не пойдут. Банку с краской дайте мне сюда. Поскорее, если можно.

Сугита попятился, а потом вдруг куда-то побежал. Мацушта припустил вслед за ним.

— Что ж вы убегаете-то, а?!

— Вот твоя банка, — сказал дед, протягивая мне наверх банку с краской.

Я начал красить дощатую обшивку дома бежевой краской. Я красил и чувствовал спиной, что дед стоит внизу и смотрит на меня. Это он только притворяется, что ему нет до нас никакого дела, а сам все время к нам присматривается. (Вот, например, в один из дней я забыл у него на веранде книжку по названием «Пугала». Это такая книжка про английского мальчика примерно моего возраста, с которым происходят самые разные приключения — одновременно и страшные, и интересные. А на следующий день дед, даже не спросив, чья книга, отдал ее прямо мне).

Получается, что вначале мы следили за дедом, но как-то незаметно поменялись ролями — и теперь уже он следил за нами. Смотрел и все подмечал. Совсем не так, как моя мама, — она хоть и не сводит с меня глаз, когда сидит рядом и потягивает вино из бокала, но на самом деле ничего не видит.

Свежеокрашенный кусок довольно сильно выделялся на общем фоне, но в целом в дом словно вдохнули новую жизнь. Мы сидели в тени под османтусом и любовались результатом своих трудов: бежевая стена, зеленые оконные рамы, противокомарные сетки на двери. И, конечно же, ставни, выкрашенные, как и рамы, в зеленый цвет. Все это довольно-таки неплохо сочеталось с голубой черепицей, которой была покрыта крыша. Я подумал, что теперь любому, кто зайдет во двор, сразу захочется постучать в дверь — «Тук-тук, мы в гости».

— А когда цветы расцветут, вообще получится маленький домик на лугу, — сказал Ямашта. К этому времени среди заново народившихся сорняков уже показались первые листочки космеи. До второй прополки дело так и не дошло. Дед сказал, что время терпит и что пусть травка пока порастет, как ей вздумается.

— Вроде мой дом, а вроде и не мой, — довольный, дед скрестил руки на груди.

— Ага, раньше он вообще каким-то нежилым казался, — сказал Кавабэ. Дед кинул на него косой взгляд, но Кавабэ даже не заметил — он любовался свежевыкрашенной водосточной трубой, на которой застыли маленькие зеленые капельки подсохшей краски.

— Ага. Так оно и есть. — Дед еще раз окинул взглядом дом и добавил: — Так оно и было. Потому что дом меня вообще не интересовал. Уже очень давно.

— Пока не попробуешь, не знаешь, что получится, — сказал я.

— Верно. Пока не попробуешь, не узнаешь, — дед кивнул так, как будто только сейчас, дожив до такого почтенного возраста, вдруг что-то для себя понял.

— А у вас жена была? — ни с того ни с сего спросил Кавабэ.

— Жена… была — этот ответ прозвучал скорее как мысли вслух.

— А она что, умерла?

— Ну…

— Ушла or вас?

— Ну, что-то вроде того.

— А почему?

— Не помню уже. Забыл.

— А почему вы второй раз не женились?

— Не женился.

— Почему?

— Откуда я знаю, — дед погрустнел.

— А как ее звали?

— Забыл.

— А она красивая была?

— Забыл.

— А дети у вас были?

— Не было.

— Странно как-то.

— Что?

— Мой папа уже второй раз женат. И у него дети и от первой жены, и от второй.

— Ну, так это же хорошо, — дед тихонько вздохнул.

— Ничего хорошего, — Кавабэ поджал губы и вдруг сказал: — Может, если бы у вас с женой дети были, то мой папа второй раз не женился бы.

— Ну, знаешь!

— А что, может, так оно и есть.

— Ты хочешь сказать, это я виноват в том, что твой папашка второй раз женился?

— Нет, вы не виноваты. А просто это мир таким образом устроен.

— Не понимаю. Бред какой-то.

— Может, и бред, — Кавабэ вдруг рассердился. — Я сам ничего не понимаю. Вокруг сплошные непонятности. Вот я потому и подумал, что, наверное, все-таки есть какой-то механизм. Механизм мироустройства.

Он замолчал.

— То есть… то есть… — и тут он вдруг заговорил скороговоркой:

— В доме у А было яблоко. В доме у Б было два яблока. Сколько всего яблок у А и Б? Три? А вот и нет. Этого-то я как раз и не понимаю. Слышите? Папа — это не яблоко. Его пополам не разделишь. У меня нет папы, а вы — одинокий, но это же не значит, что вы можете стать моим папой. Я тоже не яблоко. Значит, все должны понять, что есть какой-то другой механизм, более правильный. И я хочу найти ключ к этому механизму, чтобы понять, как все устроено… У Земли есть атмосфера, у птиц есть крылья, в небе дует ветер, птицы летят по небу. Люди поняли, как это работает. Поэтому теперь в небе летают самолеты. Есть даже самолеты, которые летают быстрее звука. А папы у меня нет. Почему так? Почему у мамы всегда такое испуганное лицо, когда мы в воскресенье идем с ней в торговый центр? Почему я должен все время слышать: «Когда-нибудь ты еще заставишь его пожалеть…»

Кавабэ выпалил все это почти на одном дыхании и мрачно сказал:

— Всё, пошли домой.

Дед, нимало не заботясь о нежных листиках космеи, протопал через двор, зашел в дом и вынес на веранду арбуз и нож. Потом разрезал арбуз на четыре части и раздал нам.

— Съедите и пойдете, — сказал он.

— Да ладно, — Кавабэ уставился себе под ноги, не зная как поступить.

— Не «да ладно», а ешь.

Кавабэ начал есть арбуз. Сперва робко, откусывая каждый раз по маленькому кусочку, но постепенно разошелся и начал активней вгрызаться в арбуз, погружаясь при этом в гигантский ломоть чуть не по самые уши.

Мы сражались с этой сладкой, напоенной солнцем сочной мякотью, словно с каким-то мифическим врагом, пока не съели все до конца.

8

Дед больше не копит мусор. Он встает рано утром и сам выносит мусорные пакеты к фонарному столбу. Если мы попадаемся ему навстречу, он бодро приветствует нас: «Здорово!» Мы в ответ бросаем ему на бегу: «Доброе утро».

После занятий, по дороге домой, мы заглядываем через забор к нему во двор. Космея выросла пока что сантиметров на десять. Тянет к небу свои узкие листики. Старушка из лавки семян говорила, что если сажать в августе, то цветы будут невысокими. Но все равно, какие-то они уж слишком хилые.

— Интересно, зацветут они или нет?

— Нда-а… Не очень понятно. Может, они больные?

Окно у деда открыто. Чем он там занимается по ту сторону залатанной сетки от комаров? Может быть, гладит снятое с веревки белье? А по комнате гуляет приятный ветерок… Телевизор он теперь почти не включает. Кавабэ в последнее время как-то поостыл — больше не предлагает продолжать слежку. Дед ходит каждый день за покупками. Готовит себе еду. Убирает, стирает, моет посуду. Кажется, он вполне справляется сам, и наша помощь ему больше не нужна.

— Короче, надо с учебой что-то делать. — Наплававшись в бассейне, Кавабэ вылез из воды и сел на бортик, свесив ноги в воду. — У меня за позавчерашнюю контрольную такая оценка, что мама просто рассвирепела. Орала как бешеная, а потом закрыла меня на балконе. Да еще к перилам привязала, чтоб не сбежал.

— Что, правда, что ли?

Солнце потихоньку начинает пригревать спину. От этого свербит в носу и к глазам подступают слезы, как если бы я собирался заплакать. Кавабэ тоскливо смотрит на воду. Мимо нас не спеша проплывает на спине Ямашта. Такое ощущение, что еще немного, и он пойдет на дно.

— Я несколько часов проплакал. А вечером пришла соседская бабушка и отвязала меня.

Вообще-то за эту контрольную я тоже получил плохую оценку. Моим родителям даже позвонили из летней школы.

— И чем это ты целыми днями занимаешься? — спросила мама, недобро на меня глядя.

— Чем занимаюсь? — Почему она на меня так смотрит? Ну, плохая оценка, ну и что? Это же в первый раз. В чем она меня подозревает? — Учусь, и все.

— Наверное, надо было тебя отдать в летнюю школу, куда никто из твоих дружков не ходит… — задумчиво произнесла мама, будто не слыша меня.

— Это здесь ни при чем, — сказал я и пошел в свою комнату. Я сел за стол и попробовал позаниматься, но ничего из этого не вышло. Настроение было испорчено…

— Слушай, — сказал Кавабэ, осматриваясь, — а где Ямашта?

Ямашты не было ни в воде, ни на берегу.

— Не знаю.

— Ой, смотри! — Кавабэ показал пальцем на воду.

В это время послышался оглушительный звук свистка, и в воду со всего разбегу прыгнула наша учительница физкультуры — Сидзука Киндо. Ее тело, обтянутое синим с зелеными полосками купальником, гладко, почти без брызг вошло в воду. Через несколько мгновений она показалась на поверхности — в руках у нее было что-то бесформенно обмякшее.

— Ямашта!

Все столпились на краю бассейна. Ямашта лежал неподвижно, как мешок. Глаза у него были закрыты. Лицо — белое-белое. И все тело тоже.

— Он умер? — спросил кто-то.

Учительница ничего не ответила. Она сильно-сильно давила Ямаште на грудь. Потом отпускала. И снова давила. Челка выбилась из-под ее купальной шапочки и свисала с побледневшего лба, болтаясь где-то на уровне носа. Ямашта не приходил в себя.

— Ямашта-кун, Ямашта-кун! — теперь учительница еще и хлопала его по щекам.

— Плохо дело. Кажется, он помер, — услышал я за своей спиной голос Сугиты.

— Заткнись! — заорал я таким страшным голосом, что сам испугался. У Кавабэ подрагивал подбородок. Он начал дергать ногой.

Учительница зажала Ямаште нос, прижала свои губы к его губам и дунула со всей силой, чтобы вдуть в его легкие воздух. Еще раз, и еще. Пятый, шестой, седьмой… Все молча стояли вокруг.

Я вдруг вспомнил, как точно двигались руки Ямашты, когда он точил нож. Вспомнил, как он смеялся, так что глаза превращались в маленькие, едва заметные щелочки. Как во время пробежек на уроках физкультуры он, обливаясь потом, плелся самым последним характерной трусцой, немного вразвалочку. В ушах у меня звучал его голос: «Ирассяй! Заходите! Добро пожаловать!» — помогая отцу в лавке, этими словами Ямашта приветствовал посетителей. Если он умрет, то все это исчезнет из моей жизни. Я вдруг понял, что я этого больше никогда не увижу и не услышу. Никогда больше не увижу Ямашту. Никогда больше?! Не увижу?! А лето будет продолжаться, пока не наступит осень. Я буду жить, и земной шар будет вращаться, как и раньше, словно ничего не произошло… От этой мысли мне стало страшно!

— Ямашта! Эй, Пончиик!!! Чего ты разлегся! Давай, вставай! — заорал я изо всех сил.

Я вдруг заметил, что щеки у него немного порозовели. Веки начали подрагивать. И вот наконец он открыл глаза.

— Вы чего? — спросил он, глядя на всех нас, сгрудившихся вокруг него.

Мы с Кавабэ дождались, пока Ямашту отпустят из медицинского кабинета, где он отдыхал после происшествия в бассейне, и все вместе пошли домой. Киндо-сэнсэй[5] предложила Ямаште позвонить его маме, но он отказался и попросил вообще его родителям ничего не говорить.

По дороге мы остановились на пешеходном мосту над железнодорожными путями и постояли там некоторое время, наблюдая за проезжающими внизу электричками. Это был тот самый мост, с которого однажды чуть не прыгнул Кавабэ, — если он тогда нам не наврал, конечно.

— Повезло тебе, Пончик. Ты с Киндо-сэнсэй поцеловался, — мечтательно сказал Кавабэ, не глядя на Ямашту.

Ямашта смутился. Киндо-сэнсэй была очень красивая. У нее были большие глаза с длинными ресницами и красивый точеный рот. В ее красоте было что-то неяпонское.

— И правда, тебе повезло… — сказал я.

— Слушай, а что с тобой было-то? — спросил Кавабэ.

— Что было? Я-то откуда знаю, я ж сознание потерял.

— Вот непонятливый, — Кавабэ воззрился на Ямашту. — Я спрашиваю, что с тобой было в то время, когда ты был без сознания, понимаешь? Ты ж чуть не помер в бассейне.

Ямашта с сомнением смотрел на Кавабэ. Он явно не понимал, чего тот от него хочет.

— Я спрашиваю, — вкрадчиво произнес Кавабэ, — как это — умирать? Что ты видел, что чувствовал?

Ямашта собрался было что-то сказать, но вдруг задумался и довольно надолго замолчал.

— Я помню, что у меня свело ногу. А больше ничего не помню.

— Вообще не помнишь?

— Ага.

— Что ты задыхался, что грудь тебе сдавило… Не помнишь?

— Не помню, — виновато сказал Ямашта. — Я просто как будто заснул и видел сон.

— Какой сон? — мы с Кавабэ подались вперед.

— Как будто я плыву по морю на спине у палтуса, а мимо меня проносятся стайки блестящих иваси. Знаете, как это красиво! — Ямашта слегка выставил вверх свой пухлый подбородок.

Кто знает, может быть, тот свет находится на дне моря, глубокого-глубокого. О котором никто никогда не слышал.

— И вот палтус мне говорит: «Дочь морского царя заболела. Вылечить ее может только сашими из палтуса. Поэтому, юный герой, тебе надо будет приготовить сашими из меня».

— А ты что?

— Я подумал, что никогда не готовил сашими из говорящего палтуса. Да и вообще, я из палтуса еще ни разу сашими не делал. Поэтому я сказал ему, что должен вернуться и научиться. А когда научусь, спасу дочь морского царя.

— И что потом?

— А потом я очнулся.

— Ясно.

В тот день, когда Ямашта научится делать сашими из палтуса, он наверняка вспомнит этот свой сон.

— Хорошо, — сказал Кавабэ, — хорошо, что ты все-таки вернулся!

— Да, — Ямашта передернул плечами.

Внизу прогрохотала очередная электричка.

— Умереть гораздо проще, чем кажется. Ты так не считаешь? — Кавабэ посмотрел на меня. — Можно попасть в аварию, или на тебя что-нибудь сверху упадет, когда ты будешь идти мимо стройки, или в бассейне вот так вот утонешь, и все.

— Или споткнешься, упадешь и голову разобьешь, — сказал я. — Или в разборку мафиозную попадешь случайно, и тебя застрелят.

— Или рыбой фугу отравишься, — добавил Ямашта.

— Я ни за что в жизни не стану есть фугу, — сказал Кавабэ. — Но, честно говоря, это вообще чудо, что мы еще живы!

Я вспомнил, как на уроке природоведения нам показывали фотографию яиц, которые откладывает бабочка. Бабочка откладывает десятки и сотни яиц. Но из всего этого количества получается всего одна бабочка. А иногда и вовсе ни одной. Личинок съедают другие насекомые, или они сами умирают от холода или голода, если не находят подходящих листьев, чтобы питаться. Как будто они и родились-то только для того, чтобы умереть.

— В самой смерти нет ничего странного, — сказал я. — Все в конце концов умирают.

— Угу, — Кавабэ согласно кивнул.

— Но все-таки умирать страшно. Правда?

— Угу.

— Вот это как раз очень странно. Если все равно все умирают, так почему же тогда все боятся смерти? Этого я не понимаю. И, наверное, не пойму, пока сам не умру.

— Я боюсь, — тихо сказал Ямашта, — боюсь, когда думаю о том, что умру, так и не научившись делать сашими из палтуса. Я бы все-таки хотел сначала научиться.

Но, скажем, после того как я научусь — неужели мне будет все равно, когда умереть? Даже не знаю…

Интересно, а я когда-нибудь научусь чему-нибудь такому, чтобы после этого почувствовать, что мне не жалко умирать? Как бы мне хотелось, чтобы в моей жизни была такая цель — тогда даже если я ее и не достигну, то хотя бы буду знать, что она есть. А иначе зачем вообще жить?

Началась вторая неделя августа. Над городом бушевал тайфун. В те редкие минуты, когда прекращались завывания ветра, было слышно, как барабанит в стекло дождь.

Автобусы не ходили, поэтому в летней школе объявили каникулы. Я сидел, приплюснув нос к оконному стеклу, и смотрел на улицу. Казалось, что город проглотило гигантское чудовище. Полдень, а снаружи клубится серый сумрак. На улице — ни души. Мимо окна, как сноуборд, скользящий по невидимому склону, пронеслась сорванная ветром небольшая вывеска.

— Мама.

Мама заснула, сидя на диване.

— Мама!

Она плохо выглядит. Лицо такое усталое. Может быть, это из-за волос? Они падают ей на плечи, закрывая половину лица. Вчера ночью я проснулся оттого, что мама кричала. Прислушавшись, я услышал только невнятное бормотание — папа что-то говорил ей сдавленным шепотом. Но что ответила ему мама, я уже не слышал.

Я приблизил ухо к ее губам.

Раз, второй, третий, четвертый… От ее теплого дыхания ухо стало мокрым. В него будто задувал маленький ветерок, который щекотал меня и заставлял поеживаться.

В комнате очень тихо. Алюминиевая рама окна плотно закрыта. Кондиционер бесшумно охлаждает воздух. Я подумал, что мама может не проснуться, даже если сейчас наступит конец света. Так и будет себе спать, будто все это ее не касается. Как будто мы уже в могиле. Глубоко в прохладной земле, мертвецы с того света, прислушивающиеся к далеким, неясным голосам…

Я тихонько, чтобы не разбудить маму, вышел из комнаты. Открыл входную дверь, едва устоял под мощным порывом налетевшего ветра и побежал, словно ветер гнал меня куда-то.

Так я и думал. Дедов двор превратился в одну большую лужу. Из воды торчали только сорняки. Побитые дождем и ветром стебли космеи полегли в разные стороны. Наверное, им уже ничем не поможешь.

Несколько минут я стоял у забора. Дождь заливал мне глаза, я морщился, вытирал лицо рукой. Зонтик я, разумеется, не взял. А даже если бы и взял, вряд ли бы он мне сильно помог.

— Эй, ты чего, с ума сошел? Заходи быстро!

Я увидел деда. Он, приоткрыв дверь, выглядывал наружу через небольшую щель, сантиметров в десять. Лицо у него было сосредоточенное, зубы крепко сжаты — ему было нелегко противостоять сильному напору ветра.

— Ну же, быстро! — он приоткрыл дверь чуть пошире.

Я заскочил внутрь. Дверь с грохотом захлопнулась за моей спиной. Ветер снаружи усилился и загудел еще сильней. Вытирая в прихожей голову полотенцем, которое дал мне дед, я заметил в углу две пары знакомых кроссовок.

— Приветик! — из комнаты выглянул Ямашта.

— Я так и знал, что ты придешь! — откуда ни возьмись на меня наскочил Кавабэ. — Давай, снимай носки!

Я снял насквозь мокрые носки и промокнул мокрую одежду полотенцем. Полотенце намокло, сделалось тяжелым от воды.

— Извините, если помешал! — сказал я, входя в комнату.

— Не помешал. — Кавабэ забрал у меня носки и полотенце и отнес их в ванну.

— Я сижу у себя дома, на втором этаже. Смотрю в окно — кто-то идет, а зонтик у него вывернулся наизнанку, и вода гуда набралась. Я еще подумал: «Кто это может быть?» Оказалось, Кавабэ. — И, сделав вид, будто придерживает очки, Ямашта изобразил бредущего против ветра Кавабэ. — Он мне говорит: «Я вот думаю, что там с цветами, которые мы посадили?» В общем, он позвал меня вместе с ним космею проверять. А тут и ты пришел. Тоже о цветах беспокоился?

— Ага, — сказал я и подумал, что это как-то странно, что они пришли сюда раньше меня.

— Я застирал твои носки, — сказал Кавабэ, вернувшись из ванной, и плюхнулся на пол. Такое ощущение, будто он у себя дома. Чудеса!

— Садись уже, чего стоишь? — Дед как ни в чем не бывало сидел у окна. Похоже, это было его излюбленное место. Я немного стеснялся, но в конце концов сел на пол неподалеку от двери.

— Чего это вы здесь делаете? — спросил я у Ямашты и Кавабэ.

— Да вроде ничего.

— Как это ничего? Алё! — дедуля был в отличном настроении.

— А что такого? — они как-то странно улыбнулись.

— Ну, если вы не хотите говорить…

Да что же это такое, они сговорились, что ли?

— Мы тут это… пари заключили. Придешь ты или нет, — сказал наконец Ямашта.

— Приду я или нет?

— Ага.

— Ну, вы уже вообще! — сказал я и про себя подумал, что они действительно вообще….

— Мы-то не вообще. — И они оба с надутым видом посмотрели на деда.

— Ну хорошо, а кто выиграл?

Деду указательным пальцем показал себе на нос и сказал:

— Так что теперь, миленькие мои, вы должны мне сделать массаж, как договаривались.

Дед разлегся на полу. Ямашта принялся мять ему плечи, Кавабэ — левую ногу, а мне — хотя я так и не понял, при чем здесь я, — досталась правая нога.

— Почему, собственно, я должен делать массаж? Я же пари не заключал. Вы проиграли, вы и массируйте.

— А ты не жалуйся. Это ведь все из-за тебя. Если бы ты не приперся, и массировать бы не пришлось.

— Эй, Кавабэ, не заговаривайся!

Тем временем Ямашта сел деду на спину и методично давил ему на плечи и шею своими пухлыми пальцами.

— Видали, как умею!

— М-м… — дед прикрыл глаза и довольно покряхтывал. Только морщился иногда, если кто-то из нас мял слишком сильно.

— Я папе часто плечи массирую. Привык уже, — говорил Ямашта.

— М-м…

— А у папы плечи, между прочим, в три раза шире.

— М-м…

— Нравится?

— М-м…

— Могу и посильнее, если надо. Вот так.

— Ой-ой-ой… — дед поморщился.

— Вы говорите, не стесняйтесь.

— Хватит! Больно!

— Чего ж вы сразу не сказали? — спросил Ямашта, оставив дедушкины плечи в покое.

Дед лежит и пыхтит. Из закатанных до колен штанин торчат худые ноги. Мышцы у деда жидкие, дрожат под моими руками, как желе. В отличие от покрытых волосами ног моего папы, у деда ноги безволосые, как вощеная бумага. Кожа мягкая, дряблая. Когда ее трогаешь, становится как-то не по себе.

— Эй, правая нога! — зовет дед.

— Это вы мне?

— Тебе-тебе. Ты что, никогда раньше массаж не делал?

— Не делал.

— Никчемный ты человек.

Ну ничего себе? Я тут стараюсь, массирую нежно, чтобы больно не сделать, а он… От обиды я начал давить что есть сил.

— Эй, ты что, рассердился? Не сердись… Вот, вот. Уже лучше. Молодец. Включи телик, ладно?

Какой он все-таки наглый, этот дед!

Я встал с пола, включил телевизор. Потом вернулся на свое место и продолжил разминать деду ногу.

В новостях сообщали, что в какой-то далекой стране началась война. На экране появилось изображение ночной взлетно-посадочной полосы и приготовившихся к взлету военных самолетов. Как огромные птицы, самолеты раскинули крылья над снующими вокруг механиками и людьми с флажками. Пилоты в шлемах горделиво машут на прощанье рукой. Прямо как в кино.

— А вы были на войне?

Дед лежал, положив руки на голову, и краем глаза смотрел телевизор. Услышав мой вопрос, он кинул на меня быстрый взгляд и снова повернулся к телевизору.

— Был.

— А на самолете боевом летали?

— Нет.

— A что вы там делали?

— Воевал, — сказал дед, продолжая искоса глядеть в телик. — На войне как на войне.

На экране показывали превратившийся в развалины город.

— Ой, ну расскажите нам про войну! Кем вы на войне были? — У Кавабэ аж глаза заблестели.

— Я ходил по джунглям.

— Ходил? И все? — в голосе Кавабэ, не перестававшего мять дедушкину ногу, послышалось разочарование. — А можно немного поподробнее? Про войну.

Не сказав ни слова, дед поднялся с пола и выключил телевизор. Комната сразу наполнилась звуком льющего за окном дождя. Где-то, как сумасшедший, звонил оставленный хозяевами на балконе ветряной колокольчик.

— Ну пожалуйста! — Кавабэ аж трясся от нетерпения.

— Я все забыл. — Дед уселся на пол, скрестив ноги.

— Так нельзя, — сказал Кавабэ нехорошим голосом.

— Ну что ты привязался ко мне, а?

— Может быть, все-таки расскажете? — поддержал я Кавабэ. — Мы просто хотим понять, что такое война.

Дед помолчал, потом сказал: «Предупреждаю, будет страшно». И снова замолчал. Правое колено у него легонько подрагивало. Он глянул на меня исподлобья, потом плотно закрыл глаза.

Это и вправду было страшно.

Отряд, в котором служил дед, отступая с передовой, застрял в джунглях. В начале бегства — а это было именно бегство — отряд насчитывал двадцать пять человек. Они теряли одного за другим. В какой-то момент их осталось восемнадцать. Жара, голод и жажда были невыносимыми. Они продолжали идти, бросая больных в джунглях на волю случая. Так делали и в других отрядах — бродя по джунглям, они несколько раз натыкались на таких же брошенных. Эти люди превращались в трупы еще живыми. В рот и в глаза им заползали черви, но никто не приходил на помощь… Так или иначе, они умирали. Дед и его товарищи, пытаясь обмануть пустой желудок, жевали горькую траву и корешки, заставляли себя идти без остановки все дальше и дальше. Они боялись остановиться.

Останавливались только ночью, чтобы хоть немного поспать, присев — как курица на насест — на толстые, свитые в кольца корни каких-то неведомых деревьев. В джунглях нет места, чтобы спать лежа. Некоторые от усталости и отчаяния выходили на морской берег, чтобы впервые за долгое время вытянуться и поспать по-людски, — большинство из этих так и остались навсегда на берегу, настигнутые вражеской пулей.

— Хорошо, что вы спаслись!

Дед помолчал, а когда взглянул на Ямашту, который произнес эти слова, глаза его были совершенно пустыми, будто он смотрел на постороннего, абсолютно незнакомого ему человека.

— В один из дней, — дед снова заговорил, — мы вышли к маленькой деревушке. В ней было несколько хижин, крытых травой и листьями. И все. Больше ничего не было. Мы ужасно обрадовались тому, что сможем хоть несколько дней передохнуть, поесть нормальную еду и попить нормальную воду. Наверное, если бы мы тогда не набрели на эту деревню, то меня бы и на свете уже не было. Я бы в этих джунглях весь и кончился.

Ветер не утихал. Дождь барабанил по стеклу — как будто требовал, чтобы его впустили в дом после долгой утомительной дороги.

— В деревне было несколько женщин, детей и стариков. Мы их всех убили. И женщин, и стариков… и детей.

— Зачем?

— Если бы мы их оставили в живых, они могли бы выдать нас врагам. И тогда убили бы нас.

— Вы их расстреляли, да? Тра-та-та-та-та! — Кавабэ начал дергать ногой.

— Да, — просто ответил дед.

— А как это, убивать людей? Что чувствуешь? — Глаза у Кавабэ горели, но тут Ямашта ткнул его в бок и сказал тихонько: «Оставь, не надо».

— Одна женщина вдруг побежала. Я бросился за ней. Но я был так слаб, так долго не ел и не пил, что когда споткнулся и упал, то чуть не задохнулся. А она была молодой, легконогой, как олень. Ее длинные, собранные в хвост волосы подпрыгивали, когда она бежала, взлетали и опускались ей на спину. Я видел, как напрягаются мышцы ее ног, как равномерно двигаются ее бедра. Это движение заворожило меня. Я поднялся и побежал за ней, ничего уже не понимая. А голове у меня бухало, как будто бил колокол: дон, дон… Я не помнил, кого и зачем я догоняю, но это меня не останавливало. На бегу я вскинул винтовку и выстрелил… Она упала как подкошенная и так и осталась лежать.

Мы молчали.

Мне показалось, что я слышу, как гулко бьет большой колокол: дон, дон, дон… Но, наверное, это всего лишь завывал ветер.

— Пуля попала ей в спину, прошла насквозь и вышла из груди. Она лежала лицом вниз. Я добрался до нее и осторожно перевернул. И только в этот момент заметил… — дед вдруг замолчал, словно слова застряли у него в горле, — она была беременна.

— У нее должен был родиться ребенок? — шепотом спросил Ямашта.

Дед кивнул.

— Я приложил руку к ее круглому, как туго надутый шар, животу и почувствовал движение там, внутри. Хотя она уже была мертва.

Я не мог разглядеть лица деда, так низко он склонил голову.

— Потом я вернулся в деревню. И мы с товарищами набросились на еду. Мы были спасены. Мы выжили, — он помолчал немного и добавил: — На войне как на войне.

Нога у Кавабэ легонько подергивалась. Ямашта сидел с полуоткрытым ртом и бесцельно вглядывался в ручку стоявшего сбоку от него шкафа.

Интересно, давно он так сидит?

Дед потянулся и достал с одной из полок под телевизором пачку сигарет. Вынув сигарету, он взял спички, лежавшие на блюдце с противокомарными палочками, и прикурил. Я первый раз видел, что он курит. Он затянулся, потом посмотрел на красный огонек на конце сигареты и затушил сигарету в блюдце.

— Наверное, лучше бы вам этого не слышать.

— Нет, почему же, — сказал я, но, похоже, никому от этого не стало лучше. Скорее наоборот.

— Очень хорошо, что вы нам рассказали, — вдруг сказал Кавабэ. — Так лучше, чем не рассказать. Понимаете?

Дед посмотрел на него с удивлением.

— Ну, может быть, и так. — С этими словами он уставился за окно.

Дождь ослаб и продолжал тихонько накрапывать, время от времени судорожно всхлипывая, словно уставший от плача, засыпающий младенец.

9

— Это не жена от деда ушла, а он от нее. И теперь понятно почему.

До того, как Кавабэ это произнес, мы с Ямаштой ничего такого не думали, но теперь сразу же с ним согласились. На острове в южных морях дед убил женщину. Женщину, в животе которой был ребенок. Вряд ли кто сможет внятно объяснить, каким именно образом это связано с тем, что дед бросил жену, друзей и отказался от нормальной, счастливой жизни. Но было ясно, что связано. Да еще как.

— Наверное, таких, как он, было много во время войны. И таких, как эта женщина, тоже, — сказал Ямашта. — Она после смерти превратилась в духа и приходила к дедушке с мертвым ребенком на руках.

— Все! Замолкни! — Кавабэ сделал страшное лицо.

— Все-таки война — это очень плохо, — сказал я. Кавабэ посмотрел себе под ноги и кивнул.

В тот день, когда над городом шумел тайфун, дед разошелся не на шутку. Он все рассказывал и рассказывал без остановки. Он извлекал из своей памяти истории одну за другой, как достают из старого потертого мешка давно забытые вещи. Может быть, на него так подействовали ветер и дождь, бушующие за окном.

Вернувшись с войны, дед не стал возвращаться домой. Он никому ничего не объяснил, просто исчез, и все. Не сообщил ни о том, что жив, ни о том, что демобилизовался.

— А жена, ее звали Яёи, наверное, взяла свою прежнюю фамилию. Яёи Коко. Красивое имя, правда? — сказал дед. — Думаю, она нашла себе кого-нибудь более достойного.

Сразу после этого он лег на бок прямо на полу и заснул. А может, только притворился, что заснул. Мы, не сговариваясь, встали и потихоньку вышли из комнаты. Обулись, оделись и отправились по домам.

— Кстати, мне тут в голову кой-какая идея пришла, — сказал Кавабэ, роясь на ходу в своем портфеле. — Вот, глянь-ка. — И он протянул мне сложенный вчетверо лист белой бумаги. Я развернул и посмотрел. Контрольная по родной речи — мы недавно ее обратно получили. Оценка 25 баллов из ста.

— Нда-а. Не повезло тебе, — сочувственно сказал я.

— В каком смысле? — он торопливо выхватил листок у меня из рук. — Это не то! Вот, вот это посмотри.

Кавабэ дал мне другой листок, на котором его жутким почерком были записаны пять телефонных номеров. Напротив каждого номера стояла фамилия: Коко.

— Я вчера в телефонном справочнике нашел.

После того дня, когда случился тайфун, мы стали собираться дома у деда каждый день. А вчера Кавабэ почему-то не пришел. Сразу же после занятий быстренько собрался и свалил, сказав только: «У меня дела». Даже в булочную с нами не зашел.

— Тут у меня только токийские телефоны. Но дед ведь сказал, что эта его Яёи Коко жила в старом городе.

— И что с этим делать?

— Что-что — звонить. Вот, номера видишь?! — Кавабэ повысил голос.

— Так тут же не написано, как их зовут. Может, там нет ни одной Яёи, — с сомнением сказал Ямашта.

— Может, и нет, а может, и есть, — многозначительно сказал Кавабэ. — В справочнике пишут имя только Главыси Мейства. Мало ли, а вдруг Яёи-сан с кем-то вместе живет? И даже если это и не она сама — может, это родственники ее, дальние какие-нибудь. Фамилия-то редкая. Надо использовать любую зацепку.

Мне понадобилось секунд пять, чтобы понять, что таинственная Главыся Мейства — это на самом деле «глава семейства». Кавабэ своим пронзительным голосом умудрился произнести это выражение так, что для меня оно прозвучало как наименование какой-то сказочной нечисти.

— Так ты что… серьезно решил звонить? — Ямашта уставился на Кавабэ, и его маленькие глазки расширились от удивления.

— А что, зря я, что ли, время тратил? Я ж сначала вообще не знал, как к справочнику подступиться. Да и вообще, вы в курсе, что в Токио не один справочник, а несколько? Я чуть не умер, пока нашел то, что надо, — самодовольно сказал Кавабэ.

Нет, вы только на него посмотрите! Хочет, чтобы все его подвиг заценили.

— А что, если она не в самом Токио живет, а где-нибудь в пригороде? Или вообще в префектуру какую-нибудь переехала? — не знаю почему, но мне захотелось повредничать.

— Тогда я дальше буду искать. У Японского Телекома есть справочники для всех регионов, — ни секунды не колеблясь, ответил Кавабэ.

— А что, если она во второй раз замуж вышла и фамилию поменяла?

— Ну, тогда…

— И вообще, есть люди, телефоны которых не записаны в справочниках.

Кавабэ замолчал. А потом вдруг заорал злобно:

— Так я же и говорю — надо любую зацепку использовать! Может, мы родных ее найдем? Что тут непонятного?! Короче, собираемся у меня. Будем звонить. Ясно?

Мы сидели в комнате у Кавабэ. Прямо перед нами стоял телефонный аппарат. Мы неотрывно на него смотрели.

— Ну что, звоним? — сказал Кавабэ.

— Ага, — мы с Ямаштой кивнули.

Кивнуть-то мы кивнули, да только трубку никто из нас брать не торопился. В комнате повисла тишина…

— Ну что, звоним, — снова сказал Кавабэ.

— Ага, — мы с Ямаштой снова кивнули. И опять тишина…

Вдруг телефон зазвонил сам. От неожиданности мы отпрянули назад, чуть не свалившись на пол. Кавабэ взял трубку. Звонила его мама.

— А… Я понял, сегодня ты будешь поздно… Угу. Ага. Понял. Хорошо. Да-да, я поужинаю как следует… Ага. Ну, пока.

Повесив трубку, Кавабэ с облегчением вздохнул и, ткнув в меня пальцем, сказал:

— Давай звони.

— Еще чего! Твой телефон, ты и звони!

— Да ладно, ясно же, что у тебя лучше всех получится, — обычная его отговорка, когда он хочет, чтобы я за него чего-то сделал.

Я пихнул Ямашту.

— Давай ты, а? У меня не получится. Я не умею с незнакомыми людьми по телефону разговаривать непонятно о чем. — Это была истинная правда. Я действительно этого не умею.

Но было ясно, что отвертеться шансов нет. Почему-то такого рода вещи всегда в конечном итоге приходится делать мне.

Я набрал первый номер. Там никто не отвечал.

— Не отвечает, — сказал я, повесив трубку.

— А ты не расслабляйся. Давай дальше по списку.

— Нет уж, следующий ты звонишь.

— Нет, звонишь у нас ты, — упрямо сказал Кавабэ.

Я снова взял трубку. Через пару гудков мне ответил мужской голос.

— Алло? — голос был недовольным.

— Э-э… алло.

— Алло?

— Здравствуйте, это Коко-сан?

— Да, кто это? — Мне показалось, что голос сделался еще недовольнее.

— Извините, мы разыскиваем женщину по имени Яёи Коко.

— Чего?! Кого?! — теперь он рассердился по-настоящему. Мне ужасно захотелось бросить трубку.

— У вас не живет Яёи-сан? Яёи Коко?

— Какая еще Яёи?!

— Она старенькая уже. Яёи — это имя. Коко — фамилия. Мы ее разыскиваем.

— Нет у нас никакой Яёи!

Он бросил трубку.

— Нет у них такой.

Ямашта аккуратно вычеркнул номер из списка.

— Теперь по этому номеру звони, — сказал он мне.

— Что, опять я?

— Ну да. У тебя очень хорошо получается.

На этот раз ответила женщина. По голосу мне показалось, что она примерно одного возраста с моей мамой.

— Яёи Коко? Это моя родственница.

— Вы не шутите? — прижимая трубку левой рукой к уху, правой я сделал торжествующий жест. Ямашта с Кавабэ попытались подлезть поближе к трубке, чтобы слышать наш разговор.

— Просто я ее ищу.

— Ищешь? Зачем?

— Дело в том, что… дедушка хочет с ней встретиться.

— Дедушка? Твой дедушка?

— Э-э… Да. Мой дедушка.

— Зачем?

— Ну…

— Зачем твоему дедушке понадобилось встречаться с Яёи Коко?

— Он…

— Что, не знаешь, что сказать? — голос женщины звучал угрожающе. Надо было срочно что-то придумать. А то она сейчас трубку повесит, и все.

— Мой дедушка, он хочет извиниться перед Яёи-сан. Он умирает. Может быть, уже завтра совсем умрет, — соврал я.

— Ой, как нехорошо, — с этими словами женщина протяжно выдохнула. «Как будто сигарету курит», — подумал я.

— А за что он хочет извиниться? Он сбежал от нее? Бросил, да?

— Вовсе нет! С чего вы взяли? — я совсем уже заврался.

В ответ женщина как-то странно засмеялась.

— Извините, — не выдержал я, — а можно с ней поговорить?

— С кем?

— С Яёи-сан.

— Так она здесь не живет, — она будто немного удивилась, — я одна живу.

— А где она живет?

— Не знаю.

— Но вы же сказали, что она ваша родственница?

— Ну, так с такой фамилией, как эта, мы все где-то родственники. Я в этом смысле сказала. А так я не знаю никакой Яёи. Ты уж не сердись.

Я разочарованно вздохнул.

— Можешь мне снова как-нибудь позвонить, если захочешь, — и она повесила трубку.

Набрав следующий номер, я попал на автоответчик. На фоне залихватской музыки из спагетти-вестерна[6] вкрадчивый мужской голос говорил полушепотом: «Меня нет дома, и когда я вернусь — неизвестно. Под небом далекой страны я прошу лишь об одном — о счастье для тебя». Фу, гадость какая.

А потом мне ответила маленькая девочка.

— Алё. Никого нет дома, — громко сказала она забавным голосом, который часто бывает у малышей.

— А мама где?

— На работе.

«Наверное, лучше попозже еще раз перезвонить», — подумал я.

— Гэн-кун сегодня кашляет, и мы не можем играть. Я дома. С бабушкой.

— С бабушкой? — я как ненормальный вцепился в трубку.

— У бабушки уши плохие. Она по телефону не может… А вы кто? — спросила она вдруг. Наверное, вспомнила, что так нужно говорить по телефону с незнакомым человеком.

— Я дружу с твоей бабушкой, — слова выскочили из меня сами собой. Я даже сам удивился.

— С бабушкой? — удивилась девочка. — А что, у бабушки есть друзья?

— А скажи, как твою бабушку зовут? Бабушка Яёи? Я-ё-и? — Я едва сдерживался от волнения, но старался говорить очень медленно, по слогам.

— Нет, — сказала девочка, — Ханаэ. Бабушка Ханаэ.

Снова разочарование. Я посмотрел на Кавабэ и Ямашту и отрицательно покачал пальцем из стороны в сторону.

— А ты правда бабушкин друг?

Я хотел было сказать, что это неправда, извиниться перед ней и повесить трубку, как вдруг услышал:

— Или ты друг бабушки Яёи?

— Бабушки Яёи?

— Бабушки Яёи нет дома.

— Слушай, твою бабушку зовут Ханаэ. Разве нет? — не понял я.

— Бабушка Яёи, она еще больше бабушка, чем бабушка Ханаэ. Мой папа — сын бабушки Ханаэ. А я и брат — дети папы. А бабушка Яёи — сестра бабушки Ханаэ. Бабушка Яёи уже совсем-совсем бабушка, и ее теперь нет дома.

Я перестал понимать вообще что бы то ни было.

— А где она? Где бабушка Яёи?

— Она была тут. Но теперь тут комната брата. Он уже большой. У него скоро эк-за-мен. Надо сидеть тихо.

— То есть бабушка Яёи раньше с тобой жила?

— Меня зовут Маю-тян.

— Маю-тян, ты раньше вместе с бабушкой Яёи жила?

— Как это «жила»? — растерянно спросила девочка.

— Бабушка Яёи раньше была дома у Маю-тян, да? — я тоже вдруг заговорил вкрадчиво, как тот с автоответчика. Первый раз в жизни.

— Да. Была.

— А теперь она где?

— В То-дзю-эн, — радостно сказал девочка, — там есть еще бабушки. И дедушки. Мама говорит, там очень хорошо!

Дом престарелых был похож на маленькую больницу. В белых коробках комнат под звук работающих кондиционеров старички и старушки занимались своими делами. Кто-то играл в го, кто-то смотрел телевизор, кто-то танцевал гавайские народные танцы. Здесь было очень спокойно. Местные обитатели беседовали под звуки гавайской гитары и телевизионной рекламы, прогуливались взад-вперед по коридорам. Было в этой прогулке что-то подводное. Мы ходили и заглядывали во все комнаты, пока к нам не подошла, слегка причмокивая резиновыми подошвами по линолеуму, женщина в светло-розовом халате. По виду медсестра.

— Что вам здесь надо, мальчики?

— Мы ищем Яёи Коко-сан, — сказал я. — Она здесь?

— Она сегодня не ждет гостей, — скользнув взглядом по каким-то бумажкам, приколотым к стенной доске, сказала медсестра. — А вы встретиться с ней хотели?

Я кивнул. А она сказала:

— Молодцы, не поленились издалека приехать.

А ехать и правда было далеко. Мы два часа тряслись на электричке, а потом еще какое-то время на автобусе.

— Она будет очень рада, — сестра улыбнулась. — Вы ее внуки?

Кавабэ и Ямашта дружно ткнули меня в спину.

— Я внук ее сестры, Ханаэ-сан. — Какой я неимоверный врун…

— Идите за мной. — Сестра развернулась и пошла. Снова послышалось тихое чмоканье.

— Извините.

— Да? — она посмотрела на нас.

— Мы сами найдем. Спасибо! Вы нам только скажите, где ее комната. — Я понимал, что если она нас отведет к бабушке в комнату, то та сразу догадается, что я ей наврал.

— Ничего страшного. Я вас провожу, — сказала она, и нам пришлось покорно идти вслед за ней по длинному коридору. Из окон было видно поле. В поле стояла стальная вышка. И сама вышка, и электропровода, которые тянулись по обе стороны от нее, неподвижно застыли, замерли под жаркими летними лучами.

— Коко-сан, к вам гости! — Сестра открыла дверь комнаты в самом конце коридора. Мы сгрудились у двери, стараясь быть как можно более незаметными. — Внук вашей сестры. Вы раньше с ним вместе жили. Он и друзей своих к вам привел, — сестра похлопала меня по плечу. — Ну заходите же, — сказала она и затащила нас в комнату.

В комнате на кровати сидела тоненькая старушка. Она улыбалась.

— Вы уже давно его не видели, Коко-сан. Он вырос. Изменился. Узнаете его?

— Да-да, — сказала бабушка, не переставая улыбаться.

— Ну вот и хорошо. Посидите, поговорите не спеша.

Сестра на ходу взбила подушку, подложенную старушке под спину, и ловким жестом усадила нас троих на небольшой диванчик.

— Я пойду, — сказала она и вышла из комнаты.

Мы сидели на диване, застыв, как диванные подушки.

Старушка протянула руку и медленно открыла ящик в тумбочке, стоявшей у кровати. Она достала оттуда завернутые в рисовую бумагу три пирожка-мандзю со сладкой бобовой начинкой. Я взял один пирожок себе, а два других отдал Кавабэ и Ямаште.

— А чай есть в вестибюле, — сказала старушка.

— Спасибо. Мы не хотим чая, — сказал я, хотя в горле у меня все пересохло.

Старушка все так же улыбалась. Кожа у нее была белая-белая. И волосы — белые. Седые. Все ее лицо покрывали глубокие и не очень морщины, но глаза смотрели ласково.

Бумажная обертка от пирожка, которую я сжимал в руке, намокла. О чем нам с ней говорить?

— Извините, я схожу за чаем. Сейчас вернусь, — сказал Кавабэ, вставая с дивана.

— Ия тоже, — поспешно вскочил вслед за ним Ямашта.

Они ушли, а я остался. Как всегда. Я вечно проигрываю.

— Э…

— Да? — старушка мягко кивнула и посмотрела на меня. Цветы на ее летнем кимоно качнулись, будто от мимолетного дуновения ветерка. Она ведь и правда думает, будто я брат маленькой Маю-тян.

— Бабушка.

— Что?

— У вас ничего не болит?

— Нет, — она благодарно кивнула, словно говоря: «Вашими молитвами, вашими молитвами». Разговор не клеился.

— Маю-тян веселенькая и здоровенькая, — сказал я. Надо же было о чем-то говорить, вот мне и пришлось приплести маленькую девочку, которую я в жизни ни разу не видел.

— Что?

— Маю-тян, говорю, здоровенькая.

— Вот и хорошо. Я очень рада слышать. В этом году такая жара. Старикам туго приходится.

Кажется, разговор о Маю-тян не очень-то занимал бабушку Яёи.

Я решился.

— Это старая история, — начал я.

— Да-да, конечно. Я слушаю.

— Давным-давно жил один молодой мужчина. И он ушел на войну У него была жена. Она ждала, но он к ней не вернулся. Даже тогда, когда война уже закончилась. Но это вовсе не значит, что он ее забыл. Он помнил ее все время. И даже сейчас. И все эти годы он жил совсем один… — я выговорил все это на одном дыхании и замолчал.

— Да, во время войны всякое бывало, — сказала старушка и опустила глаза. — И такое тоже случалось.

Она тихонько почесала тыльную сторону ладони. Кожа на ее руках была грубой, темной. Эти руки совсем не сочетались с ее белым лицом и седыми волосами.

Старушка сидела, уставившись на свои руки.

— Во время войны этот мужчина пережил что-то очень страшное. Настолько страшное, что после этого он уже не мог вернуться домой… — я запнулся. Что же мне делать? — Как вы думаете, он правильно поступил?

— Что я думаю? — переспросила старушка. Мне показалось, что она смутилась.

«Лучше бы мы сюда не приезжали», — подумал я. Мы так хотели найти Яёи Коко, что больше ни о чем не думали. И о ней самой тоже не подумали. А что, если ей все это неприятно?

Но она очень быстро справилась со смущением и спросила:

— Ты имеешь в виду, злилась бы я на такого человека, если бы была его женой? — она посмотрела на меня, слегка склонив голову.

— Ну… да.

— Ну, что тебе сказать… — старушка задумалась. Мне даже показалось, что ей понравилось, что я ее об этом спросил.

— Наверное, я бы не злилась. Что толку злиться. Я вообще стараюсь все плохое забывать, — она улыбнулась. — И, кроме того, во время войны — всё по-другому. Люди на войне меняются. Не все, конечно, но меняются.

— А можно я в следующий раз с дедушкой приду? Есть дедушка, который хочет прийти к вам в гости.

— Какой дедушка?

Я назвал имя.

Старушка задумалась. Наверное, она все-таки не захочет его видеть.

— Извини, — сказала она наконец, — а кто он, этот дедушка?

Она казалась такой растерянной…

— Это ваш муж, — сказал я.

Она вдруг рассмеялась:

— Мой муж умер давным-давно.

— У нее склероз — память совсем отшибло. Точно вам говорю, — сказал я, когда мы вышли из дома престарелых на улицу. Солнце уже садилось. Дул прохладный ветерок. Я подумал, что сегодня первый осенний день.

— Может, это все-таки не она? — спросил Ямашта. Я покачал головой.

— Ну смотри, мы точно про нее знаем, что она бабушка Маю-тян. Но когда я про Маю-тян ей сказал, она вообще никак не отреагировала.

— А я все равно думаю, — Кавабэ, который до этого шел, глядя себе под ноги, вдруг посмотрел на нас, — что она дедушку очень хорошо помнит. Просто встречаться с ним не хочет, вот и притворяется, что память потеряла.

— Так или эдак, мне кажется, что им с дедушкой не стоит встречаться.

— Ну да, — сказал Ямашта. Потом вдруг ойкнул и остановился: — Эй, смотрите-ка.

Мы обернулись. Бежевое здание, в котором располагался дом престарелых, в лучах закатного солнца стало оранжевым, как полыхающий костер. В одном из окон — его поверхность немного напоминала подернувшуюся мелкой рябью поверхность озерца, над которым гуляет вечерний ветер, — стоял кто-то и махал нам рукой на прощанье.

— Сестра, что ли?

— Нет.

Это была Яёи Коко, бабушка Маю-тян.

Я вскинул руку и замахал ей в ответ что было сил.

Она махала очень медленно. Рука ее была согнута в локте. Лица я не видел, но уверен — она ласково улыбалась.

Мне стало невыносимо грустно от вида этого маленького, похожего на коробку здания, стоявшего посреди большого поля в лучах закатного солнца. Я почувствовал, что должен постараться покрепче ухватить то, чего я не умею назвать, но чем до краев наполнена эта коробка. Но как это сделать? Оно ускользает от меня, становится все более далеким и недостижимым… Ухватить его так же невозможно, как остановить течение времени.

Старушка перестала махать рукой и теперь просто стояла неподвижно и глядела в нашу сторону.

— Я приеду еще! Не скучайте! — закричал я. Но она, скорее всего, не услышала. Постояв еще немного, она отвернулась от окна и ушла вглубь комнаты, исчезнув из виду.

— Давайте и правда еще к ней приедем! А?

— Конечно, приедем, — хором сказали Кавабэ с Ямашта.

Нежный закат заполнил все вокруг. Проник в наши сердца…

10

Несмотря на тайфун с его ураганным ветром и проливным дождем, космея не погибла. Смятые и, казалось бы, безнадежно поломанные стебли поднялись с земли, потянулись к небу. На стебельках один за другим появлялись новые листья красивого зеленого цвета, гораздо более густого, чем раньше.

— Молодец, не сдается! — восхищенно сказал Кавабэ.

Теперь после занятий мы сразу шли к деду — его дом сделался чем-то вроде нашего штаба. Мы наблюдали за космеей, ели купленные по дороге булочки и делали домашнее задание.

Дед всегда встречал нас какой-нибудь фразой вроде: «Опять вы приперлись» или «Будете шуметь — выгоню». Но тем не менее купил еще три специальных подушки, чтобы мы могли сидеть все вместе вокруг низкого столика.

— Что вы все зубрите да зубрите? Для чего вам? У вас все равно головы дырявые.

— Дырявые. Оттого и приходится зубрить.

Такие разговоры Кавабэ и дед вели ежедневно по нескольку раз на день.

Но на самом деле он здорово нам помогал — делал вместе с нами домашние задания по истории и по родной речи. Каждый раз, когда нам задавали новые иероглифы, он находил слова, которых мы не знали и чтобы они обязательно писались с этими иероглифами. Он показывал нам слово и объяснял его значение.

Когда мы проходили иероглиф «крона дерева», он объяснил нам слово «кущи» — «океан крон». Иероглиф «завладеть» мы запомнили благодаря слову «Ашура» — «завладевший шелком». Ашура — это такой зловещий воинственный демон, живущий либо в дремучем лесу, либо в морской пучине. Потом был еще иероглиф «гроздь», который пишется в слове «вымя» — «молочная гроздь». Это самое «вымя» даже Ямашта запомнил с первого раза. Благодаря деду Пончик вообще стал гораздо лучше разбираться в иероглифах.

Как-то вечером мы возвращались домой, после того как дед рассказал нам невероятную историю о Минамотоно Ёсицунэ — это тот великий полководец двенадцатого века, который объявил войну собственному брату и потерпел сокрушительное поражение. Так вот, оказывается, он вовсе не покончил жизнь самоубийством, как учили нас в школе, а бежал на северный остров Хоккайдо, откуда морскими путями добрался до материка и сделался там монгольским героем — легендарным Чингисханом. Впрочем, великий полководец меня не очень волновал.

— Слушайте, вы помните ту старушку, которую мы навещать ездили?

— Из дома престарелых?

— Ага… Она вам никого не напоминает?

— Чего? — Ямашта с Кавабэ переглянулись.

— Ты о ком?

— А вы сами не заметили?

— О! — Ямашта посмотрел на меня.

— Похожа, правда?

— Похожайохожа.

— Да на кого? Скажите уже! — Кавабэ все еще не догадывался.

— Помнишь, «Лавка семян Икэда»?

— На старушку из лавки?

— Что, скажешь, не похожа?

— Похожа.

Деду мы решили пока не рассказывать, что ездили к Яёи Коко в дом престарелых. Это был наш секрет.

— Может, попросим у нее, ну, у этой старушки…

— Что попросим?

И я рассказал о своем плане.

Вид у него был такой, будто он встретился лицом к лицу с призраком.

Когда мы привели к нему старушку из лавки и сказали, что это Яёи Коко, он посмотрел на нее так, как если бы она восстала из мертвых.

Поначалу мы сказали старушке из лавки, что космея вот-вот расцветет, и пригласили ее посмотреть на цветы. Но по дороге мы все ей объяснили и попросили ненадолго стать Яёи Коко.

— Понимаете, он все еще не может ее забыть.

— Он, наверное, каждый день мечтает о том, что встретится и поговорит с ней.

— Знаете, как он обрадуется!

— Что же делать? — задумалась старушка. — Вряд ли он поверит, что я это она.

— Поверит! Вы очень похожи! Вы невысокая, кожа у вас белая и лоб круглый, совсем как у нее.

Старушка машинально коснулась рукой своего лба.

— Я смотрю, мальчишечки, вы все продумали.

— Да.

— Ну хорошо. Молодцы. Раз так, то я согласна.

— Ну, вот и хорошо! — эхом отозвался Ямашта.

Дед как раз вышел во двор с тазиком в руках снимать сухое белье. Услышав, кого мы ему привели, он застыл, как изваяние. Старушка вежливо ему поклонилась.

На веревке весело раскачивались дедушкины подштанники.

— Может, присядете здесь? — позвал с веранды Ямашта. Он уже успел принести с кухни два стакана с холодным пшеничным чаем.

— А ты, я смотрю, чувствуешь себя как дома. — На самом-то деле дед вовсе не смотрел на Ямашту. Он торопливо пошел к дому, и лицо у него было страшное. Немного не дойдя до веранды, он вдруг обернулся и сказал гостье:

— Пожалуйста, заходите, садитесь. — И с этими словами взошел на веранду.

А еще через мгновение, все так же крепко прижимая к себе тазик, сел со всего размаху на курившуюся благовонную палочку, которая горела на веранде, чтобы отпугивать комаров.

— Ай-яй-яй, горячо!

Старушка с трудом подавила улыбку. На деда было страшно смотреть.

Я сделал Ямаште знак рукой: «Посторонним покинуть помещение».

На следующий день мы, как всегда, после занятий направились к деду. Увидев нас, он не произнес ни слова. В комнате было жарко, пахло свежевыглаженным бельем.

Дед спрыснул из пульверизатора белую наволочку и прошелся сверху утюгом. Раз, другой, нажимая с силой, чтобы разгладить складки. Потом поставил утюг на подставку, взял следующую наволочку и снова начал брызгать из пульверизатора. На руке, в который был зажат утюг, выступили синие жилки.

— Жара такая, а вы гладите. Давайте лучше пообедаем!

— Хотите, мы в магазин сходим?

— Может, и правда нужно чего купить?

Он продолжал молчать. Ни слова в ответ не сказал.

— Как прошла встреча? — не выдержал наконец Кавабэ. — Как вчера было?

Дед выдернул провод из розетки и принялся надевать хрустящие от чистоты наволочки на подушки. Он молчал и в нашу сторону не смотрел.

— Вы не хотели с ней встречаться, да? — испуганно спросил Ямашта.

И на это никакой реакции не последовало. Ямашта укоризненно взглянул на меня, словно говоря: «Вот, посмотри, что ты наделал! Вечно придумаешь что-нибудь…»

— Вы что, сердитесь на нас, что ли? — спросил я, надувшись. Дед сложил — одна на другую — четыре подушки, которые в постиранных, свежевыглаженных наволочках выглядели новенькими, только что купленными, и кинул на меня мрачный взгляд.

— Вам повезло, что я пообещал этой женщине вас не ругать.

— Вы что, сразу догадались?

— А ты как думал?

— Так вы поэтому сердитесь?

Дед облокотился на башенку из четырех подушек и сказал:

— Вы ее заставили соврать, жулье бесчестное!

— Какое еще жулье?! — тут же завопил Кавабэ.

— Заткнись, идиот! — зарычал дед.

Меня буквально подкинуло в воздух — я еще никогда не слышал, чтобы он издавал такие звуки.

— Мы хотели как лучше!

— Как лучше, как хуже… Не в этом дело.

— А в чем? В чем дело?

— А в том, что вы чужую жизнь в обезьянье шоу превратили.

Он уже не кричал, но эти слова — мрачные, тяжелые — придавили меня, как каменная плита. Это было гораздо, гораздо серьезней, чем если бы он сказал, что мы придурки и злобные уроды.

— Я честно думал, что это хорошая идея. Она так похожа на ту, другую…

Тишина. Долгая-долгая тишина. Я даже испугался. Осторожно глянул на деда и увидел, что он буквально сверлит меня глазами.

— Что это значит?

И тут я понял, что проболтался.

— Что это значит: «Похожа на ту, другую…» А?!

Кавабэ процедил сквозь зубы:

— Ну и придурок же ты, Кияма.

Ямашта, понимая, что все потеряно, втянул голову в плечи.

— Ну, мы с ней встречались… — сказал я.

— Вы ее нашли?

— Да.

И я рассказал ему все по порядку. О том, как мы обзванивали ее однофамильцев. О доме престарелых. О сестре и племяннике, в доме которых она раньше жила.

— И как она? В порядке?

Дед опустил голову так низко, что я не видел ничего, кроме его лысой макушки.

— Да.

— Она что-нибудь сказала?

Я не ответил. Дед поднял голову и пристально на меня посмотрел.

— Она все забыла.

— Вот как.

— Она потеряла память. Она думает, что ее муж погиб на войне.

Дед вдруг тихонько засмеялся.

— Так ведь… так оно и есть. Все равно что умер.

— Нет, не все равно.

Стрекот цикад засасывал нас, как огромная звуковая воронка.

Цир-цир-цир… цир-цир… Цир-цир-цир… цир-цир… Цир-цир-цир… цир-цир…

Это многоголосое, многослойное пение забивало уши. Я сам не узнавал своего голоса. Мне показалось, за меня говорит кто-то другой.

— Она думает, что он герой… что муж ее погиб как герой. Она рассказала мне, что он привязал к себе бомбу, пошел в самую гущу вражеского войска и взорвал себя. Она очень подробно мне все рассказала, так подробно, что даже не верится, что все это неправда.

— Это не называется неправдой, — вдруг влез в разговор Кавабэ.

— Да, это не неправда… — Дед лег на спину. Потом спросил задумчиво: — А далеко это место… куда вы ездили?

— Неблизко.

Он полежал еще немного на спине, потом перевернулся на бок и буркнул:

— А вообще, не лезьте, если вас не просят. — После этих слов он повернулся к нам спиной.

— Простите, можно зайти? — послышался из сада неуверенный голос.

Выглянув с веранды, мы увидели старушку из лавки семян. Она стояла у входной двери.

— Мальчишечки, дорогие, и вы здесь? — Она пошла по двору в сторону веранды.

Сегодня на ней было надето кимоно, а над головой она держала белый матерчатый зонтик от солнца. Круглый зонтик сиял под солнечными лучами, и казалось, что над головой у бабушки вынули кусочек неба и оттуда льется ослепительное сияние. Как будто вход в потусторонний мир.

Старушка сложила зонтик.

— Вы меня извините за вчерашнее, — она вежливо поклонилась.

— Я… после того как вы ушли… — она посмотрела на нас, — у меня не получилось так, как вы хотели…

Мы в один голос начали извиняться внезапно охрипшими голосами.

— Да что вы, что вы. Это вы меня простите, — и старушка снова поклонилась.

— Мне очень жаль, что мы вас поставили в такое неловкое положение. — Дед вышел на веранду и пригласил старушку зайти и сесть за стол. Было видно, что он нервничает.

Старушка положила на стол перед собой аккуратный сверток. Развязала концы нежно-розового платка — внутри оказалась бамбуковая корзинка, полная ярко-красных ягод.

— Шелковица? Откуда?

— Родственники из деревни прислали. Извините, что я так мало принесла, — и она смущенно улыбнулась.

Меня отправили на кухню мыть ягоды. Я набрал целую миску воды, растворил в ней щепотку соли и тщательно вымыл каждую ягодку. Это нас дед научил, что, когда моешь фрукты, надо добавлять соль. Когда на них падал солнечный блик, красные ягоды переливались в воде таинственным светом, как россыпь рубинов. Я слил воду, аккуратно переложил шелковицу обратно в корзинку и поспешил на веранду.

— Какая сладкая!

— Ой, кисленькая!

— Вкуснятина!

Наши возгласы прозвучали нестройным хором.

— Лучшее лакомство для медведя, — дед с удовольствием закинул в рот большую ягоду. Настроение у него явно улучшилось.

— Медведя?

— Медведи обожают шелковицу и другие лесные ягоды. Там, где самые вкусные ягоды, обязательно поблизости окажется медведь. И наоборот — там, где околачивается медведь, ягоды будут самыми вкусными. Как эти!

Шелковица лопается во рту. Сначала кислая-кислая, потом сладкая-сладкая. «Вот если забраться в самую гущу леса, где не ступала нога человека, и собрать с древесных листьев самые крупные росинки, то, наверное, они будут такого же вкуса», — подумал я.

— Есть еще дикий виноград, — сказала бабушка.

— Ага. Есть и виноград, — вид у деда при этом был такой, как будто он совсем не прочь прямо сейчас превратиться в медведя.

— Райские яблочки.

— Точно! — дед прищурился как кот, наевшийся травки-котовника.

— Тисовые ягоды.

Дед ничего не ответил, только вздохнул блаженно.

— Теперь и ягод стало меньше. И уже почти не осталось мест, где можно их собирать.

Старушка смешно держит губы трубочкой, будто пьет нектар. Как птичка.

— А вы откуда? Где родились?

— На Хоккайдо. Из поселка Айбецу.

— Вот как. А я из Тома, слышали?

Старушка удивленно глядит на деда.

— Получается, мы земляки, — она улыбается. Как две капли воды похожа на Яёи Коко!

— А я на самом-то деле вчера так и подумал, что, наверное, мы с вами земляки.

— Да?

— Люди с Хоккайдо, они… они другие. Разве не так? — он кивнул, будто вел разговор сам с собой. — Вот и мама моя тоже была такая. Работала очень много.

— Ну надо же! — Кавабэ уставился на деда. — У вас тоже, значит, была мама!

Эта мысль поразила его до глубины души.

— Ну понятно, была.

— Да-да, в моей семье тоже все работали много и хорошо. Любили работать, — сказала старушка и смущенно засмеялась.

А потом они принялись вспоминать и рассказывать друг другу о том, как ходили в школу на лыжах, которые надо было надевать на резиновые сапоги; и о том, что дедов папа был железнодорожным инженером; и о том, в каких местах — а это были сплошь секретные, потаенные места — рос самый вкусный дикий виноград; и о том, как однажды мама засолила целый кувшин икры; о том, как летом дети купались в реке; о том, что вода в реке была холоднющей; о том, как прямо на глазах старушки, когда она была маленькой девочкой, поймали опасного преступника, сбежавшего из тюрьмы в Абасири; о том, как всей семьей вялили селедку; о том, как вкусно было есть на обед острый перец в маринаде из соевого соуса с рисовым солодом; о том, что старушка в детстве терпеть не могла молоки; и о том, как каждый раз ее сердце сжималось от грусти, когда она слышала по ночам вой лисицы, спустившейся с высоких гор; о том, как летом вдруг расцветали разом все цветы; о том, какие роскошные клубы пара шли зимой от лошадей, везущих повозки, груженные бревнами; и о том, как чистили печки-буржуйки; и о том, как ели замороженное молоко, посыпая его сверху сахаром, так что он скрипел на зубах; о том, как строили зимой снежную горку и соревновались, кто дальше съедет с нее на лыжах…

Они говорили и говорили, и казалось, этот разговор никогда не закончится.

Просто удивительно, сколько интересных воспоминаний было у этих двух стариков. Я даже подумал, что быть старым вовсе не так уж и плохо. Ведь чем ты старше, тем больше вещей, о которых ты можешь вспоминать и радоваться этим воспоминаниям. И даже когда ты сам уже исчезнешь, твои воспоминания будут витать в воздухе, растворяться в дожде, просачиваться в почву… Они будут существовать в самых разных местах, и, может быть, часть из них найдет путь к сердцу другого человека… Ведь бывает так, что оказываешься в каком-то месте впервые, но отчего-то чувствуешь, что когда-то ты уже здесь был. Это значит, что воспоминания людей из прошлого нашли тебя и зашли в твое сердце. От этой мысли мне сделалось очень хорошо.

Бабушка и дедушка замолчали. Теперь они сидят и молча смотрят во двор.

Откуда ни возьмись налетел прохладный ветерок. Мне показалось, что мы все сидим внутри кисло-сладкой, спелой, напоенной лесными ветрами ягоды тутового дерева.

11

Мама съела капельку зеленого салата и снова принялась за вино. Гамбургер и кружочки тушенной в сладком соусе моркови, настолько красивые, что смахивали на муляжи, были абсолютно безвкусными.

— Мам, поешь как следует, — сказал я, отложив палочки. — Ты только и делала, что смотрела на меня, а сама так ни к чему и не притронулась.

— Мне что-то не хочется мяса, — сказала она и отправила в рот крекер. Раздался тихий хруст, после чего мама влила в себя очередную порцию вина. И так каждый день. Она почти ничего не ест, но за последнее время поправилась. Веки у нее припухли, и вся она какая-то вялая, еле ноги передвигает, будто несет что-то тяжелое.

Я встал из-за стола и открыл холодильник. В отделении для фруктов и овощей — увядший сельдерей, заплесневелая четвертинка тыквы и три груши.

— Ты купила груши?

— Да, — ответила мама, продолжая сидеть неподвижно. — Они показались мне вкусными на вид, вот я их и купила.

— Может, съедим одну пополам?

— Ты ешь, а мне что-то не хочется.

Я достал из ящика нож, чтобы почистить и разрезать грушу. Мама подошла, хотела забрать у меня нож и сделать все сама, но я сказал ей, что справлюсь.

Стоя у раковины, я начал чистить грушу. Оголилась ее белая, сочная мякоть, золотая спиральная полоска кожуры становилась все длинней.

— Ловко у тебя получается! — мама с удивлением следила за движением моих рук.

Мы уже несколько раз ели груши у деда.

— Плотно прижимай нож указательным пальцем правой руки, — посоветовал он мне, когда я первый раз попытался самостоятельно почистить грушу. Я так и сделал и почувствовал, что нож понемногу, будто сам по себе, продвигается вперед. Но все равно, на то, чтобы очистить первую грушу, у меня ушла куча времени.

И хотя очищенная груша имела не самую аппетитную форму, а Ямашта сказал, что на ней видны грязные отпечатки моих пальцев, дед умял эту несчастную грушу с большим аппетитом.

А сейчас я уже и сам не замечаю, как груша мягко вращается в моей руке, гладкая, ровная, и маленькие капельки сока размазываются по ладони.

Я закончил чистить грушу и протянул ее маме.

Капелька катится по маминому запястью, повисает на кончике локтя. Вслед за ней уже катится вторая, а за этой еще одна… Я смотрю на маму — вечер, она стоит на полутемной кухне и потерянно вгрызается в сочную грушу.

Мне захотелось плакать. Я покрепче ухватил нож и принялся чистить вторую фруктину.

Мама сама не заметила, как съела обе груши.

В этот вечер она больше не пила вина.

Уже темнело, когда вместе с дедом мы сели в электричку. Первый раз за все время он позвал нас с собой. Но куда едем, не сказал.

Дед поставил большой бумажный пакет на пол, поднял руку и взялся за поручень. При этом спина у него распрямилась, и оказалось, что он не такой уж и низенький. Просто сутулится, когда ходит.

— Ну скажите, куда мы едем?

— А что мы будем там делать?

— Почему вы молчите?

Мы кудахтали, как куры на насесте, а он только посмеивался. На все наши вопросы ответ у него был один — хитрая усмешка.

Днем он выглядел озабоченным. Возился с какими-то черными бусинами, скреплял их бечевкой. А когда мы попытались подойти к этим бусинам чуть поближе, сразу рявкнул:

— А ну, не трогать!

А потом добавил:

— Вечером приходите.

Чтобы отпроситься из дома, мы с Кавабэ сказали, что идем делать уроки к Ямаште, а Ямашта сказал, что идет делать уроки ко мне.

На третьей остановке мы вышли из поезда. Эта была станция неподалеку от железнодорожного моста, по которому мы возвращались с занятий в летней школе.

— Мы, наверное, на сухое русло пойдем, — сказал Кавабэ. — Я когда-то очень давно ходил сюда головастиков ловить. Поймал гигантского головастика размером с ладонь! Папа сказал, что это лягушка-бык.

Кавабэ обернулся: сухое русло было видно с платформы, в это время суток оно казалось большим, пустым и темным пространством.

Мы начали спускаться по ступенькам к выходу со станции. Где-то на середине лестницы Кавабэ остановился и сказал:

— Тут красиво стало. Они тут все обновили.

Он спустился еще на пару ступенек и снова остановился прямо рядом с рекламным щитом, на котором висела реклама нового торгового центра. Кавабэ рассеянно скользнул по ней глазами.

— Интересно, что дед задумал, — недовольно сказал Ямашта. — Он нам никогда ничего не говорит.

Как и предполагал Кавабэ, мы пошли в сторону сухого русла. Оставив нас сидеть на поросшей травой высокой насыпи, тянувшейся вдоль русла, дед с бумажным пакетом спустился вниз. Прошло уже довольно много времени, а он все не возвращался.

— Пойду поищу его, — сказал Ямашта и исчез в темноте.

От нечего делать я прилег на траву. Меня начало клонить в сон. С неба на меня смотрела маленькая тусклая звездочка.

— Ой! — вдруг вскрикнул в темноте женский голос. Вслед за этим рявкнул мужской:

— Ах ты, мерзавец!

Я вскочил и стал вглядываться в ту сторону, откуда доносились голоса.

В нескольких шагах от того места, где мы сидели, по насыпи шла дорога. На этой дороге я разглядел в темноте машину. У машины стоял парень и держал кого-то за грудки. Вернее не кого-то, а Ямашту. Кавабэ застыл рядом со мной ни жив ни мертв.

— Я смотрю, ты тут с дружками? — парень заметил, как я вскочил, и теперь пристально меня разглядывал. На нем была черная футболка-поло в белую продольную полоску. Пострижен он был почти наголо. Лицо темное, злое.

— Вы, поганцы, чего здесь шныряете? Подсматривать пришли?

— Нет! Вовсе нет! — у Кавабэ, который до этого стоял рядом со мной как восковое изваяние, начала дергаться нога.

— Дрянь ты эдакая! А что ты тогда здесь делаешь, а?!

Нога у Кавабэ перестала дергаться, и он снова превратился в восковую фигуру.

Я огляделся. Вдоль дороги, через ровные промежутки в десять метров, стояли в ряд темные машины. Но нам на помощь никто не вышел. Влюбленным парочкам, которые приезжают вечером на реку, нет дела до мальчишек. Да и в самом деле, кто привозит девушку в такое место на свидание? Только мерзкие, трусливые типы.

— Мы, это… — начал я с опаской.

— Что «это», придурок? — парень злобно на меня посмотрел и что есть силы тряхнул Ямашту за шиворот.

Из машины вылезла молодая женщина в измятой одежде.

— Да оставь ты их. Все уже.

Она поправила волосы, отбросив их назад. В темноте блеснули ее длинные, покрытые лаком ногти.

— Заткнись! — огрызнулся парень.

— Ну-ну, — женщина прислонилась к машине и замолчала.

— Мы сюда с дедушкой пришли, — продолжил я свои объяснения.

— И куда же этот ваш вонючий дед подевался, а? Что ты мне тут заливаешь?

Дело принимало совсем неприятный оборот. Мне страшно захотелось писать. И правда, куда подевался дед? Что он вообще себе думал, когда оставлял нас одних в таком месте?!

— Ух ты! — женщина, открыв рот, глядела в небо.

— Что за… — полосатый тоже посмотрел вверх.

Над руслом в темноте раздавались один за другим звонкие залпы. Салют!

Снаряды взлетали вверх: один, другой, третий… И хотя, конечно, дедушкин салют и не дотягивал по размаху до салюта, который устраивают во время городских праздников, но это было здорово! На темном небе одна за другой расцветали красные, синие, желтые хризантемы. И к тому же не было толпы, которая обычно собирается посмотреть салют на городском празднике.

— Красота! — сказала женщина восхищенно. Из других машин тоже начали вылезать люди.

— Это наш дед! — громко сказал Кавабэ. — Я и не знал, что он такой… такой пиротехник!

— Точно! Помните черные бусины? Это эти… «пиротехнические элементы»! Я по телику передачу видел про фейерверки.

— Это ваш дед салют устроил? — у полосатого от удивления округлились глаза.

— Ну да, — ответил Кавабэ, — а кто еще?

— Крутой он у вас! — сказал парень и, буркнув: «Ах да, я и забыл», отпустил наконец Ямашту.

Шестой залп. Медленно опадает, тает в небе прекрасный цветок и тут же расцветает вслед за ним другой. Едва только он исчезнет в темноте, как тут же на его месте распускается третий…

Я неотрывно следил за этим постоянным обновлением. Не хотел упустить ни секундочки из этого фейерверка.

— Он нас сюда привел, чтоб салют показать, — сказал Ямашта, глядя в небо. — Салют! Это так здорово! Какой он молодец!

— Мой папа был пиротехником, — сказал Кавабэ.

— Лето, — сказал полосатый, — самое настоящее лето.

— Ага, — его подруга кивнула.

Наконец фейерверк закончился, цветы в небе окончательно растаяли. Вокруг стало тихо. Мы еще немного постояли, задрав головы к небу.

Вдруг Кавабэ рванул вниз по насыпи:

— Кто первый?!

Тут и мы с Ямаштой увидели деда, который шел нетвердой стариковской походкой вдоль темного сухого русла, и припустили к нему со всех ног.

За нами увязался полосатый, приговаривая, что во что бы то ни стало должен угостить деда ужином, и в итоге мы все пошли в ресторанчик, который специализировался на окономи-яки[7]. Мы зашли внутрь. Вокруг — только взрослые, и все пьют пиво. Если папа узнает, где я оказался, мало мне не покажется.

— Пошли лучше домой, — сказал я.

— Ага, — поддержал меня Ямашта.

Но Кавабэ как ни в чем не бывало уселся за стол.

— Я тут был как-то раз с мамой, — заявил он.

Делать нечего. Мы сели рядом с ним. Стол, за которым мы сидели, отличался от обычного стола. В него была встроена специальная железная плита, на которой как раз и жарят окономи-яки.

— Заказывайте, что хотите и сколько хотите! — сказал парень в полосатой футболке-поло. Настроение у него было отличное.

— Тогда… мне, пожалуйста, окономи-яки с имбирем и кальмаром. И апельсиновый сок, — ни капельки не стесняясь, сказал Кавабэ.

Дед, парень и подруга парня взяли пива. Я первый раз видел, как дед разговаривает с незнакомыми взрослыми. Я думал, он не любит и не особо умеет это делать, но оказалось, что я ошибался. Дед явно получал удовольствие от беседы. Это было так странно. Он рассказал, что в молодости работал на заводе, на котором делали снаряды для салютов, после войны был техником в гараже, а потом работал садовником. Да вообще, он много кем успел поработать. И теперь сидел и рассказывал об этом.

Мы под мудрым руководством Кавабэ жарили окономи-яки для всех. Потом раскладывали по тарелочкам. Ели, слушали дедовы рассказы, потом снова жарили. Скучно не было.

— Да, нелегко вам пришлось на войне…

— А ты чем занимаешься? — спросил дед полосатого.

— Я директор зала игровых автоматов. На зарплате, конечно. Зал не мой, — парень отчего-то смущенно улыбнулся. — В последнее время у нас много странных посетителей. Бывает, придут с виду приличные люди — в костюмах, в галстуках, типа в банке работают или в какой-нибудь компании. А как рот откроют — одна ругань. Прям противно.

— Да, работа у вас не из приятных, — сказал Кавабэ, засунув в рот очередной кусок.

— Точно. Кстати, я недалеко от станции работаю. Заходите как-нибудь в гости.

— Вот вырастем, обязательно придем! — ответил Кавабэ и отхлебнул апельсинового сока. Потом блаженно вздохнул.

— А вы, пацаны, — парень вдруг, подавшись вперед всем телом, повернулся к нам, — вы кем хотите стать, когда вырастете?

— Я хочу рыбную лавку держать, — сказал Ямашта с набитым ртом: он как раз взялся за свою порцию окономи-яки со свининой. — Буду в рыбной лавке работать, как папа.

— Ты молодчина, пацан! — воскликнул полосатый.

— А я буду пиротехником! Я сегодня решил, — сказал Кавабэ.

Дед оглушительно расхохотался. Да, так громко, что полосатый от неожиданности чуть не выронил из рук кружку пива.

— А ты? — все посмотрели на меня.

А я?..

— Я еще не знаю.

— На самом деле это неважно. Главное, чтобы ты хорошо работал. Со всей душой, — сказал парень в футболке очень серьезно. А потом вдруг рассмеялся, почти так же громко, как дед: — Хотя, конечно, кто бы говорил…

И подруга его тоже засмеялась.

— Знаете, малявки, я ведь не знал, что вы такие классные! Вы уж меня простите, что я на вас набросился! — Парень успел выпить уже довольно много пива и смотрел на нас пьяным взглядом.

— Я подумал… ну, что вы за нами, за мной и вот за ней, — он ущипнул свою подругу, — подсматриваете. Ну, и рассердился немного.

— Ничего страшного. Мы все понимаем, — поспешно сказал Ямашта, покраснев как рак.

Полосатый покачнулся и пьяно кивнул.

— Но, если честно, то грудь у нее отличная! Правда? Ну-ка давай, покажи всем! — и он попытался расстегнуть блузку на своей подруге.

— Все, перестань! — она сделала сердитое лицо, но по голосу было слышно, что на самом-то деле ей смешно.

Мы все втроем уставились под стол.

А дед сказал:

— Ну, если, у вас все так хорошо, и грудь к тому же красивая, так отчего ж вам не пожениться?

— С кем? С ней? — парень от удивления, кажется, даже протрезвел.

Женщина отвернулась.

— Хотя, почему бы и нет? — сказал он вдруг. — Хозяйка, еще пива!

Женщина захлопала своими огромными глазами и посмотрела куда-то вниз, смущенно пряча лицо.

«Какая она красивая», — подумал я.

— А когда будет свадьба, дедушка, мы попросим, чтобы вы нам закатили огромный фейерверк, — сказал парень, отпив огромный глоток из кружки, которую ему принесла хозяйка.

— Сделаем, — дед тоже отхлебнул пива. — Заказ принят.

В этот вечер дед был особенно добродушным.

— За встречу! Кампай![8] — крикнул Кавабэ, высоко подняв стакан с соком.

12

Началась последняя неделя августа, а вместе с ней — футбольный лагерь. Каждый год мы ездим на остров, откуда родом наш тренер. На острове мы тренируемся и купаемся в море. Так проходит четыре дня. А потом мы возвращаемся домой.

В секции занимаются четвероклассники, пятиклассники и шестиклассники. Вместе с тренером нас двадцать семь человек. Когда мы собираемся рано утром на станции, шум стоит неимоверный: носятся друг за другом, не снимая рюкзаков, пятиклассники, плачет кто-то из четвероклашек — не хочет расставаться с мамой, которая пришла его проводить. А тут еще и Кавабэ — тоже энтузиаст нашелся! — ходит и орет: «Всем построиться! Всем построиться!» Просто ужас!

Сначала мы ехали на скоростном поезде, потом на пароме и наконец прибыли на остров. Там сели на автобус и поехали в общежитие. С одной стороны дороги — отвесные скалы, с другой — море, а в нем волны с шапками белой пены. Дорога извивается белой лентой между скалами и морем. Где-то далеко, у самого горизонта, вода поднимается, начинает движение к берегу и, становясь волной, накатывает на скалы.

И так раз за разом, как глубокое дыхание гигантского животного. Интересно, сколько вдохов и выдохов сделал за свою жизнь земной шар? Сколько еще будет биться море о берег?

Горизонт изогнулся дугой, будто зовет: «Доберись до меня!» Дразнится, стоит у меня на пути. Но как ни старайся, до горизонта дойти невозможно.

Я уселся поплотнее на автобусном сиденье. В автобусе тем временем стало тихо-тихо. Сегодня мы проснулись рано, поэтому теперь наши почти все спят. Местные жители, которые сели в автобус у пристани вместе с нами, уже сошли. И теперь автобус, как большая люлька, укачивает только нас. Так бы и ехал вечно в этом автобусе, догоняя горизонт…

— О чем думаешь? — спросил меня тренер, сидевший на соседнем сиденье. Вообще-то по профессии он учитель рисования. У него очень широкие плечи и сильные ноги. А еще у него борода. Он похож на большого медведя.

Тренер наклонился, чтобы посмотреть из моего окна на море. От него пахло апельсинами.

— О могилах.

— В каком смысле? — тренер удивленно взглянул на меня.

— Тут много могил прямо на берегу. Интересно, их не смоет в море?

На выступающем над морем утесе видны ряды могил. Есть старые, без надгробных камней. Есть и совсем новые, с сияющими гранитными надгробиями. Когда мы приезжали на остров в прошлом году, я не обратил на них никакого внимания.

— Хорошее место, — сказал тренер. — Море как на ладони. Я б не отказался, чтобы меня здесь похоронили, когда я умру.

— Много могил.

— Да, — тренер кивнул и некоторое время молча смотрел из окна.

— На этом острове почти никого не осталось. Кто помоложе, и я в том числе, все уехали. Ну или почти все. Жителей становится все меньше. И только могил — все больше.

Я вздохнул. Мне вспомнилось выражение «остров-могила». Но тут все по-другому. Тут не чувствуешь мрачной угрюмости.

Автобус вписался в крутой поворот, море оказалось близко-близко — вот-вот проглотит и автобус, и нас вместе с ним. А вот и еще могилы.

— Они как стражники. Эти люди в могилах, они охраняют остров.

— Ну, может, и так.

Могилы находятся на границе между землей, на которой живут люди, и морем. В могилах спят мертвые. Овеянные морским ветром, они спят тихим, вечным сном.

— Кияма, ты сейчас в шестом классе. Это твой последний год.

— Ага.

Автобус, урча, взбирается в гору. Бледный месяц над морем прислушивается к реву мотора и к плеску волн.

Мы все еще едем в автобусе. Под потолком горит небольшая флуоресцентная лампочка, вокруг нее летает ночной мотылек. Бьется упрямо, роняет пыльцу. За окном уже совсем темно. Понять, где мы едем, невозможно. Дорога заметно ухудшилась, и нас здорово трясет. Автобус едет, будто придавленный темнотой, кажется, даже мотор почти не урчит. Я сижу один посередине длинного заднего сиденья. Все спят.

Но чье это лицо в окне?

Это мое отражение?

Конечно, это должно быть мое отражение. Это я отражаюсь в темном стекле.

Но нет. Это не я. Это кто-то другой. Незнакомый, совсем дряхлый старик. Но кого же он мне напоминает?

Автобус трясет все сильнее. У меня никак не получается пересесть поближе к окну. Я не вижу, не могу разглядеть лицо. Кто он, этот старик? Как ему удается держаться с той стороны стекла? А может быть, все-таки… я пытаюсь найти в окне свое отражение. Автобус кидает из стороны в сторону. Меня сбрасывает с сиденья. Слышен хруст, наверное, я сломал ногу.

— Кияма… Кияма…

Я испугался и проснулся. Надо мной мерцает тусклая лампочка на старом, покрытом пятнами деревянном потолке. Кавабэ теребит меня за плечо. Точно! Мы же уже давно приехали в общежитие, которое расположено в большом старом доме. Этот дом принадлежит родителям тренера.

— Эй, Кияма, — шепчет Кавабэ. В комнате кроме нас и Ямашты еще трое четвероклашек. Они спят.

— Что тебе?

— Я ж говорю, в туалет надо.

— Кому?

— Ямаште.

— Ну, так пусть сходит.

— А он один боится.

— Ну, так ты с ним сходи.

— Я-то схожу. Я просто подумал, может, ты тоже в туалет хочешь.

— Не хочу.

— Ну пойдем вместе.

Нет, ну вы видели такое?

Я вылез из-под одеяла. Ямашта уже подпрыгивал в нетерпении у раздвижных перегородок.

— Давай скорее, я сейчас описаюсь.

Мы вышли в коридор. Прямо напротив нашей двери еще одна, двустворчатая, как в шкафу, с приоткрытыми створками. Раньше в этом доме был склад, здесь хранили бобовую пасту мисо, из которой готовят мисо-суп. Но после того как умер дедушка нашего тренера, семья решила переделать этот дом в общежитие для приезжих. Окна в доме маленькие, стены толстые, в комнатах даже летом прохладно. В коридоре независимо от времени суток полутемно. По обе стороны от коридора — комнаты, комнаты. Честно говоря, чем-то напоминает тюрьму, хотя не знаю, насколько уместно это сравнение.

Из-под двери туалета, который находится в самом конце коридора, льется слабый флуоресцентный свет. Мы шлепаем босыми пятками по полу, и нас не покидает ощущение, что кто-то все время смотрит на нас сзади. Но заставить себя обернуться и посмотреть — есть там кто-нибудь или нет — выше наших сил.

Почему-то я подумал о тех могилах, которые видел днем из окна автобуса. О том, как сейчас там, в темноте, шумит над ними ночной ветер. Днем он был ласковым и спокойным, но как только стемнело, надел другую личину и носится теперь, как зверь-оборотень, не находя себе покоя.

— Знаете, кто такие мисолизы? — вдруг прошептал Кавабэ.

— Мисо-кто? — голос у Ямашты дрожал, он уже подозревал что-то нехорошее.

— Это духи, которые лижут мисо. У них длинные шершавые языки, как у кошек…

— Хватит уже.

— Как вы думаете, они еще здесь живут? Мне вот кажется, что живут. Я прям чувствую, что сейчас они подкрадутся сзади и своим языком по шее как лизну-у-ут…

Охнув, Ямашта встал как вкопанный. Я посмотрел на Кавабэ. У него было бледное лицо, зубы стучали от страха. Надо же, сам боится, а все равно какие-то ужасы рассказывает. Странный он все-таки человек.

Добравшись до светлого туалета с сияющими писсуарами, мы облегченно вздохнули. Стук деревянных сандалий, на каждой из которых было написано «для туалета», отдавался эхом от стен и потолка. Мы выстроились рядком, каждый у своего писсуара.

— Я даже у себя дома боюсь ночью в туалет ходить. Я и сейчас терпел, сколько мог, но когда терпишь, спать не получается, — сказал Ямашта.

— Я тоже боюсь, — признался вслед за Ямаштой и я. — У меня дома, чтобы в туалет попасть, надо сначала через умывальную комнату пройти. А там зеркало висит. Я ужасно боюсь в него случайно посмотреть.

Мы дописали одновременно. Вот оно, доказательство полного взаимопонимания.

— Вы оба ужасные дураки, — сказал вдруг Кавабэ, пытаясь, видимо, оттянуть момент возвращения в темный коридор. — Если вы так боитесь, зачем тогда вообще в туалет ходить?

— Это как?

— Я, например, в окно писаю. У меня окно прямо у кровати, я немножко его открываю и….

— Что, на улицу?

— Ага.

— Ты же на шестом этаже живешь.

— Дурак — он и есть дурак. У нас же балкон вдоль окон. И как раз под моим окном растет мох.

Ямашта захихикал, а потом сказал, наклонив голову набок:

— Я вообще темноты боюсь. Очень ее не люблю.

— А знаешь почему? — сдавленным голосом спросил Кавабэ. — Знаешь, почему вообще люди темноты боятся?

— Не знаю, — сказал Ямашта и задумался. — А и правда, почему? Потому что там прячутся призраки?

— Это один из основных человеческих инстинктов, разве нет? — спросил я.

— Подумай хорошенько и тогда отвечай.

— Ну, знаешь!

Кавабэ начал дергать ногой. Какая, скажите, кретинская мысль пришла сейчас в его бедную голову? Я же вижу — он что-то задумал. Он же на самом деле никогда ни о чем не думает. И туда же — вы только послушайте! — стоит посреди ночи в туалете и заявляет: «Подумай хорошенько и тогда отвечай».

Самое лучшее доказательство, что голова у него вообще не работает.

— Потому что люди не знают, что скрывается в темноте. Не знают, чего ожидать, — все-таки сказал я.

— Правильно! — Кавабэ кивнул. — То есть получается, что незнание — основа страха.

— Основа страха?

— Ну вот к примеру…

Кавабэ, похоже, вообще забыл, где он находится. Мысль его стремительно неслась, и он спешил вслед за ней, не замечая ни писсуаров, ни рукомойников. Глаза его бегали взад-вперед под стеклами очков. Мы стояли, взявшись за руки, образовав треугольник. Бывает ученый коллоквиум, а у нас получился туалетный.

— Ну вот, к примеру, привидения, оборотни или там духи — существует множество видов нечисти. Слишком много. У меня есть энциклопедия нечистой силы в картинках — так в этой энциклопедии больше ста видов описано. А если еще заграничную нечисть в расчет принимать, то тогда вообще…

Бетонные стены впитывали тихий шепот Кавабэ. Где-то далеко часы с маятником пробили два часа.

— И вот всю эту нечисть люди сами напридумывали, назвали, нарисовали. А все потому, что бесформенное, безымянное — это самое страшное. А так — есть название, есть портрет. Глядишь, а привидение уже вовсе не такое уж страшное. Чем больше понимаешь, тем меньше боишься. Разве нет?

— То есть ты для этого нам про мисолизов рассказывал?

— Ну да… чтобы не бояться… рассказывал.

— Понятно… — сказал Ямашта. Потом добавил: — Только я все равно боялся. И даже наоборот, еще страшнее было.

— Это нормально. Так всегда и бывает, — сказал я. — А теперь пошли обратно в комнату.

Мы на одном выдохе промчались по темному коридору.

Если то, что сказал Кавабэ, правда, то ему явно стоит как минимум еще пару раз прочесть свою энциклопедию нечисти от корки до корки.

13

Небо было высоченным. Четко очерченные, как огромные острова на бескрайней карте, плыли куда-то облака. В небе парил черный коршун. Осень уже начала свой путь вниз — с небесных высот на землю.

На острове были холмы. На холмах рос лес. А в лесу, совершенно неожиданно, было большое поле. Внешне оно напоминало пустырь, но, в отличие от пустыря, на обоих краях этого поля стояли футбольные ворота. Несмотря на то, что кругом был лес, звук моря долетал даже сюда.

Утром мы отрабатывали дриблинг, чеканку мяча и пасовку. После обеда разбивались на две команды и играли в футбол. В моей команде, кроме меня, Ямашты и Кавабэ были еще два шестиклассника. Остальные были пятиклассники и четвероклассники. Мы специально делились на команды так, чтобы было примерно равное количество игроков из разных классов.

— Ямашта — вратарь. Очень хорошо!

— Что, опять?! — Ямашта плохо бегает, вот его и ставят все время на ворота. Но, похоже, быть вратарем ему уже порядком надоело. Он вздыхает: — Это для меня слишком большая ответственность.

— Хорош жаловаться. Вот увидишь — мы обеспечим тебе отличную защиту.

На эти слова Кавабэ Ямашта ничего не ответил.

Я сказал ему: «Я очень тебя прошу», и похлопал по плечу. В конце концов, никто из нас не хотел проиграть команде Сугиты и Мацушты. Ямашта обреченно вздохнул.

— Тебе очень подходит быть вратарем. Ты отлично справляешься!

— Это потому что я широкий, — кинул Ямашта на прощание и направился к воротам.

— Эй, где ваш боевой дух? — заорал Сугита. Гадкий тип.

Я подумал было крикнуть что-нибудь в ответ, но не знал что. А пока придумывал, раздался свисток и матч начался.

Кавабэ бегает очень быстро. Как молния, он проносится сквозь ряды противника. Обходит приставучего Сугиту, пасует мне, и я оказываюсь один на один с вражеским вратарем Мацуштой. Точный, молниеносный удар — Мацушта даже не успевает сдвинуться с места, не то что остановить мяч. Идеальная командная игра.

— Чего ты стоишь, как истукан? — орет Сугита. Будто это он тренер. Он всегда так — почему-то думает, что он самый крутой и все должны его слушаться. И особенно во время игры в футбол.

Сугита тоже бегает довольно быстро, хотя с Кавабэ ему, понятное дело, не сравниться. К тому же он очень умело обращается с мячом. Например, он легко может начеканить сто, а то и больше раз. И если уж мяч достался ему, то все — он будет бежать через все поле, а мяч послушной собачкой будет катиться у его ног. Как приклеенный.

В его команде все, кроме него, запасные — Сугита владеет мячом безраздельно. Он ловко обходит нашу защиту. И третий раз подряд забивает нам гол.

В первый раз я попытался задержать мяч, но он прокатился у меня между ног прямо в ворота. Чуть погодя Сугита снова завладел мячом, ударил второй раз и забил второй гол. Затем Сугита расположился напротив ворот и совершенно деморализовал Ямашту одним своим видом. Было такое ощущение, что руки и ноги Ямашты полностью потеряли способность двигаться — только глаза бегали из стороны в сторону.

— Ямашта, чего застыл?! — крикнул тренер. И Ямашта принялся обреченно ходить перед воротами туда-сюда.

Сугита приготовился к нападению. Всем своим видом он демонстрировал, что для него это — детская забава. Немного выпятив подбородок, он откинул назад челку. Этот выпендрежный жест нехорошо подействовал на Кавабэ — у него начала дергаться нога.

— У тебя сейчас штаны спадут, — попытался успокоить его я. А он вдруг заорал страшным голосом: «Киийя!» и начал рубить воздух руками и ногами наподобие каратэ.

Гораздо более крупные, чем Кавабэ, пятиклассники захихикали. А я, вместо того чтобы крикнуть Ямаште что-нибудь ободряющее, типа «Держись!», «Давай!», «Не сдавайся», в самый нужный момент не нашел слов и только покачал головой — исход противостояния Сугиты и Ямашты был предрешен.

Какой-то четвероклашка упал и заплакал. Как мы ни старались, нашей команде никак не удавалось забить второй гол.

Сугита рванул к нашим воротам. Я — задний центральный защитник — приготовился к контратаке. Кавабэ упорно висел у Сугиты на хвосте, не отставал ни на шаг.

В этот момент немного в стороне, почти у самых наших ворот, я заметил пятиклассника из команды Сугиты. Он махал обеими руками, делая какие-то знаки Сугите, который пока находился на порядочном расстоянии от линии ворот.

— Перехват! — заорал я четвероклашке, нашему заднему правому защитнику, задумчиво ковырявшему в носу.

— Сугита, пасуй! — крикнул тренер. И тут же слева от меня просвистел мяч. Это был супердальний удар. Сугита не обратил на пятиклассника ровным счетом никакого внимания.

— Готовься! — крикнул я, обернувшись, и увидел побледневшего Ямашту — он стоял столбом у ворот. Глаза его были широко распахнуты — ни дать ни взять кот, ослепленный фарами приближающегося автомобиля. То, что произошло дальше, заняло буквально пару секунд, но я видел это как в замедленном кино — по кадрам: щух-щух-щух… мяч преодолевал сопротивление воздуха. На лице Ямашты отразился страх, потом его глаза остекленели, он крепко сжал губы и закрыл глаза.

— Чего стоишь? Нет, стой! Не двигайся! Лови-и-и-и-и-и! — отчаянно орал тренер. В следующее мгновение мяч прекратил свой полет, впечатавшись Ямаште прямо в лицо.

Отскочив от Ямашты, мяч сильно ударился о землю, бодро скакнул несколько раз и остановился в ногах у Кавабэ. Игроки замерли. Все смотрели как зачарованные на ярко-красную физиономию остолбеневшего Ямашты.

— Ямашта, ты молодец! Классно сыграл! — завопил Кавабэ и что есть силы пнул мяч.

— Славная у вас компания, мальчишки. Очень я вами доволен! — с чувством сказал тренер.

За ужином Сугита подошел к нам — мы втроем сидели рядком на татами — и посмотрел на нас с издевкой. Наверное, ему было очень обидно, что его команда проиграла — после эпизода с Ямаштой у нас словно открылось второе дыхание, и в итоге матч мы выиграли.

— Как это трогательно, вы даже в туалет втроем ходите… — Он делано вздохнул и заговорил громко, так чтобы было слышно всем: — Понимаю, понимаю… Одному до унитаза не добежать: кругом духи, призраки, чего доброго помрешь со страху по дороге.

Его прихвостень Мацушта будто только того и ждал.

— Мамочка, отведи меня на горшок! — тоненьким голоском пропищал он.

Ямашта моментально скис. Когда ему мячом заехало по физиономии, у него из носа пошла кровь, и он до сих пор сидел с ватой в носу.

Тренер, сидевший за соседним столом, расхохотался. Мне было неприятно — он как будто нас предал. Взрослые вообще иногда на редкость толстокожи.

— Что, боитесь духов, а?

Я вспомнил, что комната Сугиты была как раз рядом с туалетом. Наверное, прошлой ночью он нас засек.

— А ты, что ли, не боишься? — недобрым голосом сказал Кавабэ.

Смех и шушуканье, доносившиеся с соседних столов, не утихали.

— Нет, не боюсь, — сказал Сугита с видом превосходства. — Духов не бывает. И призраков тоже.

— А если бывают?

— Послушай, люди просто умирают, и все. На этом жизнь заканчивается. После смерти ничего нет, а следовательно, нет ни духов, ни призраков, ни оборотней — никого. Ад, рай — это все слабаки и неудачники придумали, чтобы хоть как-то себя утешить. — Сугита говорил все это очень медленно, тщательно выговаривая каждое слово, будто с детсадовцами разговаривал. Ужасно противный тип! Мне захотелось со всей силы дернуть его за тощий нос.

— Кому добавки мисо-супа? — в комнату вошла сгорбленная старушка с большой кастрюлей. Бабушка нашего тренера.

— Мне, пожалуйста! — Ямашта обрадовался возможности закончить перебранку с Сугитой и протянул старушке пиалу. Та, поставив кастрюлю на стол и присев рядом, от души налила ему супа, в котором плавали белые аппетитные кусочки рыбы.

Интересно, сколько ей лет? Восемьдесят? А может, девяносто? Или даже больше… По виду определить было невозможно. Старушка, натурально, была согнута почти вдвое, так что голова у нее оказалась на уровне живота. Она как будто принадлежала уже какому-то другому, надчеловеческому миру. Наверное, она была самым старым человеком, которого я когда-либо встречал в своей жизни.

Конечно, я видел ее и в прошлом году, и в позапрошлом, но тогда она была для меня просто старой бабушкой. Теперь все по-другому. И мне понятно как день, что бабушка нашего тренера и дед, с которым мы дружим, — это не одно и то же.

То ли от возраста, то ли от близости моря ее черное от загара лицо покрылось глубокими морщинами. Вокруг рта их столько, что казалось, будто губ у нее нет вовсе — они потерялись в морщинах. Зато зубы здоровые, крепкие. На левой щеке — большая родинка. Все эти подробности сейчас отчего-то сразу бросились мне в глаза.

— Очень вкусный суп! — сказал Ямашта, который, получив назад свою пиалу, тут же сделал из нее большой глоток.

Старушка протянула руку за моей пиалой. Пальцы у нее были немного скрюченные, на вид окостеневшие. Я передал старушке пиалу.

— Суп очень вкусный! Очень! — сказал еще раз Ямашта и сам себе кивнул.

— А пасту-мисо вы прямо здесь готовите? Ну, чтобы суп варить.

— Нет, здесь мы уже давно мисо не готовим. Да и нельзя тут готовить.

— Почему?

Прежде чем ответить, старушка передала мне пиалу, полную супа.

— А потому, — начала было она, но вдруг остановилась. — Вообще-то, это неважно.

— Ну расскажите! Расскажите, пожалуйста! — взмолился Кавабэ, как будто от этого зависела его жизнь.

Мы знали про старушку, что она отлично рассказывает страшные истории. Причем не выдуманные, а такие, которые действительно происходили на этом острове. Она рассказывала нам свои истории каждый год, и вот в этом году, кажется, нам наконец откроется страшная тайна этого дома! Мы буквально подпрыгивали от нетерпения.

— Ну хорошо, только никому ни слова, ладно? — старушка сделала большие глаза и внимательно посмотрела на нас пятерых. Мы с Ямаштой и Кавабэ, а вслед за нами Сугита и Мацушта, отложили палочки в сторону и, подавшись всем телом вперед, приготовились слушать. Мальчишки за соседними столиками продолжали болтать, не обращая внимания на то, что творится за нашим столиком. А может, им просто не было слышно.

— Когда-то давно, когда в этом доме еще умели готовить пасту-мисо, эта паста считалась лучшей, самой вкусной на острове. Так почему же, спросите вы, хозяева перестали делать свою замечательную пасту? Эту историю я услышала от своей старшей сестры, по несчастью, безвременно ушедшей.

На этом месте старушка остановилась и вздохнула — отличный и безотказный способ приковать к себе наше внимание.

— А причина, скажу я вам, в том, что в хранилище для мисо умерла молодая женщина.

— Ого! — сказал Кавабэ, а Ямашта, как девчонка, прикрыл от страха рот рукой. Сугита с усталым видом посмотрел на Мацушту, словно говоря: «И кто бы сомневался?». Но Мацушта в ответ только нервно хихикнул.

— Много лет назад хозяином этого дома был мужчина по имени Сададзи. Он вошел в семью, женившись на одной из дочерей старого хозяина, и поначалу был усердным и хорошим работником. Но время шло, и стал Сададзи лениться, а потом, сам не зная как, наделал долгов и, чтобы расплатиться, позвал свою соседку — разведенную женщину-процентщицу, — чтобы она ссудила его деньгами. Позвал он ее к себе в дом… — тут старушка — хлоп! — и закрыла свой тут же утонувший в морщинах рот.

— И изменил жене! — воскликнул Сугита.

Старушка испытующе посмотрела на Сугиту, а потом, сделав страшное лицо, утвердительно кивнула.

— И стал он ее водить к себе через черный ход и встречаться с ней в хранилище для мисо.

Старушка говорила очень тихо, однако, несмотря на шум, который стоял вокруг, слышно было каждое слово.

— Как-то раз, когда они были в хранилище, он услышал, что кто-то ходит по дому и ищет его. Сададзи пообещал любовнице, что вскоре придет за ней, и вышел из хранилища, оставив ее там одну. А дверь закрыл на замок. Как он и подозревал, его искала жена. Как раз в этот день был у них заказ — доставить бочки пасты-мисо в деревню за горой. А надо сказать, что их единственный работник в тот день, как назло, заболел корью и слег. Вот жена и говорит: «Извини, муженек, ты — хозяин, придется тебе груз доставлять». Делать нечего, впрягся Сададзи в тележку, погрузил на нее бочки и двинулся в путь. Никто не знает, как это получилось, да только тележка эта упала с крутого обрыва в море да и потонула там вместе с бочками и самим Сададзи.

— Ха, — Кавабэ фыркнул, — это ему за то, что жене изменял!

Старушка закрыла глаза и медленно кивнула. Как большая старая мудрая лягушка.

— Когда выловили из моря его труп, он был как треснувший надвое гранат. Глубокая рана зияла прямо под животом. Это, конечно, ужасная смерть…

— После смерти хозяина ключ от хранилища передали вдове. А вдова не спешила открывать хранилище, хоть и непонятно было, знает она о процентщице или нет. Сперва из-за толстой двери раздавался скрежет ногтей, но потом звуки прекратились. В хранилище воцарилась тишина.

— После этого в нашей семье перестали делать мисо. А вдова Сададзи решила переделать дом в постоялый двор. Потому что кто приезжает на постоялый двор? Чужаки. А чужакам нет дела до слухов о какой-то там процентщице, которая вдруг неожиданно пропала, словно испарилась.

Старушка снова закрыла рот и тихонько засмеялась, посматривая на нас, будто желая убедиться, что мы разделяем ее чувства. Продольные морщины вдоль ее рта натянулись, как резинки, а глаза, наоборот, спрятались в тени надвинувшихся морщин. Эффект был потрясающий! Как будто человек, которого ты сто лет знаешь, раз — и стаскивает с себя лицо, и оказывается, что все это время он ходил в маске, а ты и не подозревал. У меня по спине пробежал легкий холодок.

— Во время перестройки дома все работы по дереву выполнял один плотник. Дошла очередь и до хранилища, только начал он там работать, как вдруг взял и умер. Говорят, что умер он оттого, что случайно нашел в пасте-мисо женскую голову и тут же на месте и околел от страха. Женщина бедная еще и с ума, похоже, сошла перед смертью. Лицо ее сохранилось в мисо, как в бальзаме, — нисколько не подгнило. А хранить мисо в этом доме с тех пор нельзя. Оно сразу портится и загнивает и начинает ужасно вонять. Это оттого, что примешивается к нему гнев погибшей. Так что мы уже и не пытаемся здесь не то что делать мисо, но даже и хранить…

Мы сидели тихо-тихо. Белые кусочки рыбы, плавающие в мисо, напоминали набеленную женскую кожу.

— Но самое странное, — старушка, выкатив глаза, повела ими из стороны в сторону, — моя сестра рассказывала, что не раз слышала звук скребущихся ногтей, доносящийся из хранилища.

— А разве… это ведь старая история, правда? — Я собирался спросить это как бы между прочим, но собственный голос меня подвел.

— Да, история старая. Но тем не менее сестра слышала скрежет очень отчетливо. «Я не могу этого забыть», — говорила она мне. Вот я и думаю, что, может статься, ее безвременная кончина напрямую связана с тем, что она слышала эти звуки. Я почти уверена, что причина в этом.

Старушка прикрыла глаза и опять кивнула, будто соглашаясь сама с собой.

— А это хранилище мисо, — с опаской спросил Сугита, — оно в какой комнате было?

— В какой комнате? Вообще-то я эту историю слышала от сестры еще когда была совсем маленькой девочкой, так что ручаться точно не могу. Но…

— Но?

— Один из наших постояльцев, который недавно тут останавливался, сказал, что ночью недалеко от уборной… слышал какое-то поскребывание и поскрипывание… скрып-скрып, скрып-скрып.

— В какой комнате?!! — Сугита побледнел, как мертвец.

— Бабушка, милая, все. Хватит. Хорошенького помаленьку, — раздался вдруг сзади чей-то бас. Мы вздрогнули от неожиданности. Это к нам подошел отец нашего тренера.

— Это все неправда. Бабушка наша великая сочинительница. У нее хобби такое, ну или не хобби, а привычка. Да вы же и сами знаете не хуже меня.

— Конечно, знаем. Кто же верит этим глупым россказням? — громко засмеялся Сугита, но прозвучало это не очень убедительно. Кавабэ сидел и тряс, как ненормальный, ногой. Ямашта уткнулся носом в пиалу и зачарованно глядел в мисо-суп, не в силах оторвать от него взгляд. У Мацушты отвисла нижняя челюсть.

— Ну хватит, так хватит, — сказала бабушка и встала, прихватив кастрюлю.

— Это ведь неправда? — спросил я. Но она ничего не ответила, только усмехнулась на прощание.

— Фу, какая вредная старушенция. Сегодня она просто превзошла саму себя. Надо будет ее как-нибудь проучить, — отец нашего тренера засмеялся. Но ни Кавабэ, ни Ямаште, ни мне, ни даже Сугите с Мацуштой после этого рассказа как-то больше не хотелось спорить о существовании духов и призраков.

Этой ночью мы опять пошли в туалет втроем. Ну а что делать, если страшно?!

Первое, что мы увидели, войдя в туалет, были Сугита и Мацушта. Они стояли спиной к двери и справляли нужду. Тоже, значит, боятся ходить поодиночке. Мало того — они еще и двоих пятиклассников, которые с ними в комнате спят, в туалет приволокли. По заспанным лицам пятиклассников, с отсутствующим видом смотрящих на лампочку над раковиной, нетрудно было догадаться, что их только-только разбудили и что они с трудом понимают, где находятся и как сюда попали. Так что это было уже даже не трио, а самый натуральный квартет.

Я поскреб ногтем по дверному стеклу. Скрып-скрып, скрып-скрып. Вы бы только видели лица этих двоих! Услышав скрип, они, как стояли у писсуаров, так и подпрыгнули аж на полметра. Разумеется, замочив пижамные штаны. Красота!

— Эй, эй, на пол-то не лейте, — сказал Кавабэ.

А уже в следующую секунду Сугита подскочил к нему и схватил за шиворот. От неожиданности Кавабэ растерялся. Сугита вытолкнул его в коридор, успев сорвать у него с носа очки. Кавабэ не удержался на ногах и упал на пол, а очки остались в руках у Сугиты. Тот размахнулся, собираясь разбить очки о стену.

— Ах ты, трус! — Я схватил его за руку и навалился на него всей тяжестью. Он отбросил очки куда-то в сторону и вцепился мне в волосы. Я что есть силы навесил ему сбоку. Он взбрыкнул ногами и дернул меня за волосы так, будто собирался снять скальп. От боли мне сделалось горячо.

Началась нешуточная драка. Мы сцепились в клубок: пинали друг друга ногами, били кулаками и кусали. Все, что меня обычно сдерживало, бесследно исчезло, теперь я был полностью сосредоточен лишь на том, чтобы одолеть противника. Я чувствовал, что меня переполняет сила. Если бы Сугита не попытался сломать Кавабэ очки, я бы, наверное, так не рассердился. Но об этом я подумал уже много позже, а в тот момент вдруг почувствовал, что внутри меня как будто открылась какая-то потайная дверь, о существовании которой я до этого не подозревал. Я вдруг вспомнил, как удерживал Кавабэ, когда тот пытался наскочить на Сугиту. Это было в тот раз, когда Сугита насмехался над его отцом. Нет, в этот раз я доведу дело до конца, чтобы потом не было обидно!

— Эй, что у вас тут происходит?! — раздался рассерженный голос тренера. Но мы с Сугитой не остановились.

Шлеп! Оплеуха, которую отвесил мне тренер, оказалась на редкость звонкой.

Когда наконец нас растащили, оказалось, что в коридоре уже горит свет. Тренер, держа за шиворот все еще рвущихся в бой Ямашту и Мацушту, тряхнул их хорошенько и, чтобы привести в чувство, сунул каждому под нос кулак для острастки. Затем помог ползающему по полу Кавабэ найти очки. Два пятиклассника все еще стояли у раковины в сомнамбулическом состоянии, немного раскачиваясь из стороны в сторону, как зомби.

У Сугиты текла из носа кровь. «Будешь знать», — подумал я. Он выглядел изрядно потрепанным, пижама у него была измята, но пуговицы чудом остались на месте. Что же касается моей пижамы, то пуговицы на ней оторвались все до единой.

Тренер продолжал кипятиться:

— Что вы тут устроили посреди ночи, а? Что это вообще такое?!

И словно ему в ответ, ударили где-то в глубине дома часы: дон-н-н. С легким дребезжанием, но беззаботно.

— Так, все зеваки, к которым это не имеет отношения, быстро спать!

Показавшиеся было в дверных проемах заспанные головы моментально исчезли.

Губы у меня прямо-таки горели. Я их потрогал и даже не поверил, что это мои. Разве они у меня такие?

— Кияма! — тренер сурово посмотрел на меня.

Что он думает, мне приятно, что ли? Я глянул на него исподлобья.

— Ну и морда, — сказал он наконец. — Посмотрись в зеркало.

Покачиваясь, я поднялся на ноги и подошел к зеркалу. Да-а-а… ну и морда! Губы раздулись и стали как сардельки.

После этого тренер отвел нас в свой кабинет и смазал перекисью водорода все полученные во время потасовки раны. Щипало неимоверно. Мацушта, которому всего лишь помазали ссадину на руке, начал скулить, как щенок, и получил от тренера подзатыльник. Я, плотно сжав зубы, терпел, ни на секунду не сводя взгляда с Сугиты. У Сугиты из носа торчала вата. Он тоже смотрел на меня не отрываясь.

— Вижу, вам тренировки и матча не хватило, — сказал тренер. — Ну что ж, раз у вас осталось столько неизрасходованных сил, вперед! Идите мойте сортир.

— Что? — сказали Ямашта, Кавабэ и Мацушта в один голос.

— Это Кияма начал!

— Сугита, гад! Из-за тебя же все!

Мы с Сугитой заголосили одновременно.

— А ну, умолкните оба! — это было похоже на сильный раскат грома. Мы моментально притихли. — И ванну тоже чтоб надраили, когда туалет закончите. Пока не помоете — спать не пойдете, ясно? И чтобы все сияло!

Я молча встал. В такие моменты побеждает тот, кто сильнее духом. Понятно?

14

— Вот, посмотри сюда. Сюда! — восторженно сказал Ямашта. Он опустился на корточки перед тонким стеблем космеи. Конец стебля венчал бутон. Нас не было всего каких-то четыре дня, но за это время цветы успели заметно вырасти.

— А вот тут, смотри, тоже!

То и дело налетал прохладный ветерок. Осень, спустившись потихоньку с неба на землю, затаилась и ждет не дождется, когда же ей наконец можно будет окончательно вступить в свои права.

Еще совсем чуть-чуть, и дедов двор весь покроется цветами.

— Давайте устроим ему сюрприз. — Кавабэ достал из портфеля тряпичную куклу-лягушонка. Мы купили ее специально для деда, в лавке сувениров на острове. Этот лупоглазый лягушонок как две капли воды похож на Кавабэ без очков. Но сам Кавабэ, как ни странно, этого не заметил. В поезде по дороге из лагеря он все время поглядывал на лягушонка и этим ужасно смешил нас с Ямаштой.

— А хотите спор? — сказал вдруг Кавабэ. — Кто угадает, что сейчас дед делает?

— Спит, — сказал Ямашта.

— Моет ванну, — сказал Кавабэ.

А мне почему-то ничего в голову не приходило.

— Мне ничего в голову не приходит.

— У тебя что, совсем нет воображения? Ну, придумай что-нибудь.

— Ну… Ногти стрижет.

Мы подошли к веранде.

Окно было чуть-чуть приоткрыто. Мы заглянули внутрь. Сквозь сетку от комаров было видно дедушку. Он лежал на матрасе, руки его были скрещены на животе, поверх тонкого пикейного одеяла.

— Я выиграл! — шепотом сказал Ямашта, отодвигая сетку. И в то же мгновение мы всё поняли. Понимание пришло вдруг, откуда-то изнутри. Каждый из нас ясно это осознал всем своим телом. Дед не спит. Ямашта не угадал…

Сладковатый аромат, наполнявший комнату, был запахом винограда. На трехногом столике-подносе стояла миска, в которой лежали четыре грозди крупных ягод, по цвету напоминающих ночное небо, озаренное далеким пожаром. Дед помыл виноград к нашему приходу, думал поесть его с нами, но заснул…

— Он, наверное, ждал… как ждешь иногда какую-нибудь поездку или поход… — Ямашта вытер краем футболки наполненные слезами глаза. Кавабэ сидел на корточках в углу, повернувшись к нам спиной. Он судорожно всхлипывал.

Я взял одну виноградину и снял с нее шкурку. Сочная, она лежала у меня на ладони и подрагивала, как большая капля.

— Поешь! — Я протянул ладонь с ягодой деду. — Ну же, бери и ешь!

В книгах часто пишут: «Лицо покойного было безмятежным, как у спящего». Но дед вовсе не был похож на спящего. И дело даже не в том, что его лицо не выглядело безмятежным. Дед казался довольным и даже как будто немного усмехался. Нет, однозначно было совсем не похоже, что он спит. Скорее было похоже, что это вообще не он. Всего лишь пустая оболочка. Как-то так. Теперь его тело было само по себе. Теперь дед больше не будет разговаривать с нами, не будет больше ничем нас угощать. Мы больше его не увидим — по крайней мере в том виде, в котором мы к нему привыкли.

Дедово лицо немного сморщилось…

Это был первый мертвый человек, которого я видел так близко. Но мне не было страшно. Духи, привидения и оборотни, которые были отвратительны, но в то же время и привлекательны, — вся эта нечисть, — даже самое маленькое воспоминание о ней улетучилось из моей головы. Только дед в потертом халате лежал на матрасе — здесь и сейчас, — такой родной, такой добрый.

Я столько всего хотел ему рассказать. О тренировках; об общежитии, где раньше, когда-то давным-давно, делали соевую пасту мисо; о страшной истории, которую рассказала нам бабушка тренера; о Великой Драке и о последовавшей за ней Великой Чистке Туалетов; о могилах на острове; о море, блестящем, как рыбьи спинки; о том, что если нырнуть на глубину, можно услышать звуки, которые раздаются в твоем собственном теле…

Интересно, что бы ответил мне дед? Я попытался себе это представить и на мгновенье увидел его перед глазами — очень четко и ясно, как живого.

Так странно, еще совсем недавно я, как ни старался, не мог вспомнить его лица… Когда мы были в лагере, я каждый день перед сном мысленно разговаривал с ним, рассказывал ему о том, что произошло за день. Как будто репетировал нашу с ним встречу после того, как я вернусь из лагеря. Это было так здорово, так приятно! Пока никто не видел, я лежал под одеялом и тихонько смеялся или сердился, хвастался или даже чуть не плакал… и в конце концов засыпал.

Я украдкой вложил виноградину дедушке в застывшие губы. Я надеялся, что сок смягчит их, что они разомкнутся…

«Скажи что-нибудь! Что угодно! Хоть одно слово! За одно только слово я готов работать на тебя всю жизнь — полоть траву, делать массаж, каждый день выносить мусор, стирать грязное белье и развешивать его после стирки… Я готов каждый день покупать для тебя сашими… Только не уходи. Тебе еще рано уходить!»

Но я не услышал ни звука. И тогда наконец я заплакал…

Сначала пришел дядечка из социальной службы с патологоанатомом. А потом все пошло-поехало как по накатанному. Дом деда наполнился взрослыми. Все, что от нас требовалось, — ответить на несколько вопросов участкового полицейского.

Когда вы пришли в этот дом?

Что вы собирались делать в этом доме?

Кем вам приходится старик, который здесь жил?

Зачем вы пришли в его дом?

— Хотели прийти — и пришли, — не выдержав, заорал Кавабэ. На этом все закончилось. Больше никто ни о чем нас не спрашивал.

Под пристальными взглядами соседских тетушек мы оставались с дедом до самого вечера. Вечером за нами пришли моя мама и мама Ямашты и отвели нас домой. Я не хотел уходить. Но у меня не осталось сил даже на то, чтобы сказать, что я не хочу уходить, что я хочу остаться…

В эту ночь я не мог заснуть. Одно за другим выплывали воспоминания. Я сидел и сидел и все смотрел из окна комнаты туда, где за офисными зданиями и жилыми многоэтажками прятался от моих глаз дом дедушки. Интересно, горит ли там сейчас свет? Есть ли там кто-нибудь?.. В комнате никого, только мерцает телевизор. В слабом, подрагивающем свете видно — кто-то стоит у раковины спиной ко мне. Это дед! Он моет на кухне виноград. Я увидел это, как наяву!

«Я здесь!» — тихонько прошептал я и почувствовал, что зияющая пустота в груди стала понемногу исчезать, заполняться чем-то мягким… Я прошептал еще раз: «Я здесь!» И еще, и еще, и снова. Раз за разом. «Я здесь!»…

Откуда-то доносится далекий звук фейерверка.

По темному небу разносятся хлопки бесплотных залпов.

Один… другой… третий… Я сам не заметил, как уснул.

Наступил следующий день. В дедушкином доме сняли с окна сетку от комаров и настежь распахнули рамы. В комнате поставили буддийский алтарь. На алтаре — белые хризантемы. Чуть поодаль стоит гроб. Отчего-то он кажется неестественно большим…

Откуда-то из деревни приехал человек и сказал, что он сын старшего дедушкиного брата. Вот он сидит на веранде вместе с представителями районного комитета. Тетки из соседних домов собрались во дворе, сбились в кучки по трое-четверо, о чем-то тихо переговариваются. Им жарко в черной одежде, они обмахиваются — кто веером, кто носовым платком, отгоняя комаров, мнутся с ноги на ногу и наступают, наступают на космею… И никому нет до этого дела.

Наконец с опозданием прибывает буддийский священник, прочитывает сутры, суетливо зажигает палочки благовоний. Проделав это, он снимает с гроба крышку. Дед весь сжался, скукожился как-то… «Не хочу смотреть, не хочу, — думаю я. — Это не он вовсе. Это не наш дедушка».

Ямашта и Кавабэ начинают плакать. Я начинаю плакать. Все вокруг будто упрятано под какую-то мутную пленку. Есть я, который плачет, и еще один я, который застыл в полусне и видит сны наяву.

На машине незнакомого нам мужчины мы прибываем в крематорий. Огромные железные створки, будто они только того и ждали, с лязгом растворяются и поглощают деда.

Он стремительно скользнул по рельсам и исчез внутри печи.

— Хорошо, что мы привезли ему лягушонка.

Кавабэ успел положить привезенную с острова куклу в гроб.

— А дыма почти нет.

— Ага.

Мы сидели на скамейке возле крематория и смотрели на дым, идущий из трубы. Только сейчас мы вдруг почувствовали, какая ужасная стоит жара. Просто пекло. Как будто лето, которое вроде уже ушло, вдруг поспешно вернулось — может, забыло что-то?

— Мальчики, — ослабляя на ходу узел черного галстука, к нам подошел мужчина, назвавшийся сыном дедушкиного старшего брата, — я хотел кое-что у вас спросить.

Он подождал, пока мы подвинемся, и опустился на скамейку рядом с нами.

— Это касается моего дяди.

Я не сразу понял, что он говорит о нашем дедушке. Ну конечно, он же ему племянник. Ни капельки на своего дядю не похож. И лицо у него какое-то без выражения, будто эта смерть его нисколько не касается.

— Дядя оставил все свои деньги одной женщине.

Мы переглянулись. Это, наверное, Яёи Коко.

— У него оказалось на удивление много сбережений. — Мужчина смахнул платком повисшую на кончике носа капельку пота несуразным носовым платком в крупную клетку. Мог бы в день похорон и белый носовой платок приготовить, между прочим. — Дядя написал, что адрес этой женщины надо узнать у вас.

— А что, он оставил письмо или записку? — вскинулся Кавабэ.

— Да, — скучным голосом ответил мужчина. — Он написал, что в случае его смерти надо обязательно связаться с кем-нибудь из вас троих.

Это прозвучало для нас как гром среди ясного неба.

— Это все из-за меня. Это я придумал. Мертвеца захотел увидеть… — сипло сказал Кавабэ.

— А ну, не плачь. — Я посмотрел на трубу крематория. Я подумал, что дед сейчас бы сказал то же самое: «А ну, не плачь». Но Кавабэ, наоборот, заплакал навзрыд.

— Там было написано три имени. Но я поначалу не понял, что это вы. Ведь…

— Ведь мы дети, да? А вы не думали, что это могут быть дети… — Я посмотрел на него. Он отвернулся. Потом немного растерянно сказал:

— Ну да, что-то вроде того. — Мужчина встал со скамейки. — У него ведь никого не было. Он всю жизнь делал, что хотел. Никто ему был не указ.

…Мужчина ушел.

Белый дым поднимается из трубы и тает в голубом небе. Я широко распахиваю глаза и бездумно слежу за дымом. Перед тем как окончательно исчезнуть в небе, дым, подхваченный небесным ветерком, радостно подрагивает, покачивается, плывет. Я не могу не следить за ним. Я буду смотреть до последнего, пока еще будет на что смотреть…

Дедушкины кости — белые-белые. Есть прямые, есть изогнутые. Люди подходят парами, стоя с обеих сторон от подноса с костями. У каждого в руке две палочки. Они вместе берут своими палочками с подноса какую-нибудь косточку и осторожно кладут в урну для праха.

Мы с Кавабэ, умирая от страха, подняли палочками изогнутую косточку, похожую на стебель орхидеи, и опустили ее в керамическую урну. Работник крематория сказал: «Это горловая кость. Она крайне редко сохраняет после сожжения свою изначальную форму». Мы покорно выслушали это объяснение. Теперь дед далеко-далеко. Мы больше его никогда не увидим. Когда я первый раз посмотрел на его кости, у меня почему-то появилась слабая надежда на то, что, может быть, он переродится… А сейчас я вдруг очень ясно понял, что ничего такого не произойдет. И, как ни странно, от этого мне вдруг стало очень спокойно. Я весь наполнился этим спокойствием.

Если бы дед не умер, если бы он жил дальше, то я, наверное, много о чем успел бы с ним поговорить. Я мог бы с ним советоваться. Например, рассказать ему о том, что я ужасно боюсь вступительных экзаменов и страдаю от того, что все еще не решил, кем хочу быть, когда вырасту… Следующим летом мы бы опять ели все вместе арбуз и запускали фейерверк… А потом бы я вырос и мог бы пойти с дедом жарить окономи-яки и пить пиво… Но ничего этого я сделать не смогу. И это невероятно грустно. Жалко до слез. Но если вдуматься, то жалко только меня. Ведь дед прожил прекрасную, долгую, полную событий жизнь. Я понял это, когда смотрел на эти белые-белые кости. Он действительно жил с удовольствием. И я тоже должен прожить свою жизнь именно так. По-крайней мере, я должен попробовать. «Я постараюсь», — сказал я про себя, обращаясь к деду.

Наконец раздался резкий сухой звук, и керамическую урну с прахом закрыли крышкой. Летние каникулы кончились.

15

— Сегодня на дополнительные занятия не надо!!! — сказал Кавабэ в обеденную перемену. Был первый четверг октября. — Они завтра начинаются.

Мы с Ямаштой кивнули.

После уроков мы отправились в дедушкин дом. Весь двор был покрыт цветущей космеей. Не особо высокой, да и цветы были не очень крупные, но среди пробивающихся тут и там сорняков они горели, как маленькие костры.

— Интересно, что станет с этим домом? — спросил Ямашта и погладил оконное стекло. — Наверное, на его месте построят многоквартирный дом.

Дверь была закрыта на ключ. На ручке лежал слой песчаной пыли. Кавабэ молча бродил по двору, потом вдруг резко сел на корточки, нога его подергивалась, как сумасшедшая.

Завтра дедушкин дом снесут. Дом стоял пустым всего лишь месяц, но за это время он здорово одичал. И зеленый водосток, и бежевые доски, которыми обита стена, — все как-то потускнело, сделалось мрачным. Я заметил, что веревка, на которой дед сушил белье, куда-то делась. Наверное, ее сняли еще в день похорон…

Мы еще немного постояли во дворе, помолчали, глядя на космею. Потом пошли к выходу. Миновав дверь, Ямашта вдруг оглянулся и посмотрел на каменную приступку — ту самую, на которую он когда-то поставил тарелку с сашими.

— Пошли. — Кавабэ уткнулся в букет из цветов космеи и ускорил шаг.

— Я так не могу, — сказал Ямашта. — Я чувствую себя ужасно, когда думаю о том, что когда-нибудь забуду про это место. Я не хочу забывать.

И я не хотел забывать. Я чувствовал себя точно так же, как он. Когда я оставался наедине с собой в своей комнате, я всегда вспоминал деда. И чем больше я вспоминал, тем больше мне казалось, что я не могу вспомнить всего, что было. Что я упускаю что-то очень важное. И от этого я просто места себе не находил.

— Ну, вот хотя бы приступку эту я должен запомнить. Пусть у меня голова дырявая, но хоть на что-то я способен! Хоть что-то надо сохранить в памяти, не забыть…

Я зажмурился изо всех сил, так что у меня чуть не потекли слезы. С внутренней стороны век забегали световые пятна. Я широко открыл глаза. И на мгновение увидел, как выглядывает в щелку двери наш дед. Я даже услышал звук открывающейся двери.

— А цветами можно украсить комнату, — сказал я и, повернувшись спиной к запертой на ключ двери, зашагал к выходу со двора.

— Я их себе на стол поставлю.

— Ага, пусть они помогут тебе учиться.

— Точно! Теперь обязательно поставлю!

Все неприятные, тяжелые чувства куда-то улетучились.

Каждый день я, как голодный зверь, накидывался на задачки и примеры. Экзамен был уже не за горами.

Маму положили в больницу примерно тогда же, когда начали увядать лепестки космеи, принесенной из дедушкиного двора, — у мамы обнаружили болезнь печени, которая, наверное, развилась из-за того, что она пила слишком много алкоголя. Сначала, услышав про болезнь, папа разозлился. Он не смог сдержаться и несколько раз назвал маму дурой. Мама плакала и повторяла: «Извини, извини…»

Из больницы маму все никак не выпускали, и в какой-то момент папа начал ходить навещать ее после работы. Он вообще теперь стал возвращаться домой гораздо раньше, чем обычно. Я же, наоборот, после уроков и дополнительных занятий возвращался теперь очень поздно. Но тем не менее мы с папой довольно сносно справлялись без мамы. На ужин мы обычно покупали готовую еду, но иногда готовили вместе что-нибудь не очень сложное по рецепту из поваренной книги. Мы жарили рыбу, нарезали салат или делали омлет. Омлет, разумеется, получался не самый красивый, но папа уписывал его за обе щеки, приговаривая: «Очень, очень вкусно!»

А в одно из воскресений папа приготовил тушеное мясо с овощами. Наверное, я никогда этого не забуду. Папа стоял у плиты и то и дело помешивал в кастрюле. Он пробовал содержимое на вкус, причмокивал и щурился, наклоняя голову набок. Мясо с овощами тушилось полдня, пока не стало нежным, так что прямо таяло на языке. А потом мы с папой отнесли эту кастрюлю маме в больницу и пообедали втроем прямо в палате. Когда мы пришли, мама расплакалась. Я, честно говоря, уже начал на нее сердиться, но папа так ласково сказал ей: «Ну что ты, поешь!» — что у меня у самого вдруг защипало в горле.

Потом по дороге из больницы домой папа спросил меня, кем я хочу стать, когда вырасту. Я своим ушам не поверил! Кажется, последний раз папа спрашивал меня об этом еще до того, как я пошел в школу.

— Я еще не знаю точно, — сказал я, — но думаю, что, наверное, я бы хотел писать.

— Писателем, что ли? Что писать, романы? — тут уже пришла очередь папы удивляться.

— Ну, насчет романов я не уверен, — сказал я очень тихо. — Я просто хочу писать о том, что не хочу забывать. А записав, хочу делиться с другими. Разве это плохо?

Папа слушал меня молча.

— Есть очень много вещей, которые я не хотел бы забыть, понимаешь? Вот сегодняшний день, например. Я обязательно о нем напишу!

«А еще я напишу об этих летних каникулах», — решил я для себя.

— Знаешь, это совсем неплохо. Я думаю даже, что это хорошо, — папа глубоко вздохнул и посмотрел на небо. На небе светилось созвездие Орион. Там, на небе, уже наступила зима…

Всю осень я учился как ненормальный и в результате хорошо сдал экзамены и поступил в частную гимназию. Папа был ужасно за меня рад и купил мне толстую тетрадь в настоящем кожаном переплете и заграничное вечное перо. В тетради я нашел открытку, на которой было написано: «Дорогому будущему писателю!» Я подумал, что папа, конечно, немного переборщил. На самом-то деле я хотел компьютер. Но немного подумав, я решил папе об этом не говорить, чтобы его не расстраивать.

В подаренной папой тетради я написал свой первый рассказ — «История о мальчике Я.». Я знал, что рассказ уже не успеют опубликовать в выпускном альбоме, поэтому принес его на прощальный вечер, когда все приносили свои поделки, и прочитал перед классом. Я еще с вечера очень нервничал и ночью почти не спал, но результат превзошел все мои ожидания. Рассказ всем очень понравился — мои одноклассники хохотали до упаду. Это просто был шквальный смех. И даже наш классный руководитель смеялся. А потом попросил меня прочитать рассказ на вечере для учителей. Мне кажется, что в тот день у меня было самое лучшее настроение в жизни. И только Ямашта, который был прототипом моего героя, пожал плечами и сказал:

— И что такого? Просто история про толстяка, которого отшила девчонка. Разве нет?

К сожалению, экзамен Ямашта не сдал.

— Вот и хорошо. Теперь мамаша наконец согласится, чтобы я стал продавцом в рыбной лавке, — заявил он.

Ямашта нисколечко не похудел, зато здорово вырос и стал похож на заправского лавочника. Когда мы с Кавабэ услышали это его «мамаша», то просто обалдели! Раньше он никогда так не говорил.

Что же касается Кавабэ, то он экзамен вообще не сдавал. Его мама вышла во второй раз замуж. Совсем скоро ее нового мужа отправляют по работе в Чехию, так что Кавабэ скоро уедет за границу.

После церемонии окончания начальной школы мы с конвертами, в которых лежали наши аттестаты, шли не спеша по дороге домой.

— Жалко, конечно, — сказал вдруг Ямашта, — жалко мне тебя, Кияма. Ведь Томоко подарила тебе шоколадку на День святого Валентина…

Ямашта не поступил в частную гимназию и потому со следующего года шел в обычную государственную среднюю школу. Он будет учиться вместе с Томоко и Аяко. Я даже завидовал ему немного.

Какие радости есть в жизни ученика средней школы? Да пожалуй, что никаких, если не считать того, что наконец-то вместо шортов можно носить нормальные брюки. Я все так же оставался несуразным дылдой, и брюки, в принципе, могли придать мне солидности.

— Хотя знаешь, в новой школе наверняка тоже будет какая-нибудь классная девчонка.

Я молчал, и Ямашта решил ответить себе сам.

— Но там могут быть и такие придурки, как Сугита и Мацушта.

Я начал вспоминать лица тех, с кем познакомился в школе за эти шесть лет.

— Ну да, кто угодно может быть, — сказал Кавабэ.

— Ты нам лучше про Чехию расскажи. Что это за Чехия такая? — Ямашта похлопывал себя по колену конвертом, выстукивая какой-то задорный ритм.

Но тут мы остановились. На том самом месте, где раньше был дедушкин дом. Все дома вокруг тоже снесли. Теперь здесь была огромная автомобильная парковка.

— Знаете, я… — сказал Кавабэ, глядя на закатанную в асфальт поверхность. Там, под этим асфальтом, спит наша космея. — Я когда услышал от мамы первый раз, что она снова замуж собралась, мне сначала было ужасно неприятно. С одной стороны, мне так хотелось, чтобы у меня был папа, а с другой — я просто не мог представить себе, как называю «папой» какого-то совершенно незнакомого дядьку. К тому же мама стала по воскресеньям наряжаться и куда-то уходить. Понятно, мне это не нравилось. Но в тот самый день, вечером, я подумал… Я подумал, а что бы сказал наш дед?

— И ты решил не мешать маме?

Кавабэ кивнул. Я прекрасно его понял. Я и сам довольно часто так думал, когда надо было что-то решить. «Что бы сказал дед?» Когда я задавал себе этот вопрос, то почти сразу же находилось очевидное и единственно верное решение для любой проблемы. Иногда про некоторых людей говорят, что они «живут прошлым» или «живут воспоминаниями». Но тут было другое… Что-то более верное, надежное.

— Вы не волнуйтесь. У меня все будет хорошо. По-другому и быть не может. Мы заживем на славу в далекой Чехии, — он сказал это и кивнул пару раз утвердительно, в такт своим собственным словам.

— Ты рассуждаешь, как настоящий мужчина, — сказал Ямашта.

— Да?

— Да.

Я вдруг почувствовал, что, если останусь стоять здесь еще хотя бы минуту, точно разревусь. Поэтому я начал молча идти. Они пошли вслед за мной. На перекрестке мы попрощались и разошлись. «Ну, пока», — сказал я им на прощанье. Никаких других слов у меня не нашлось. Я повернул направо. Кавабэ — налево. А Ямашта должен был идти прямо. Шаг, другой, третий… Я шел, считая шаги, как на дуэли. Так я до дома и до завтра не дойду.

На десятом шаге я вдруг услышал звонкий голос Ямашты.

— Стойте!

Ямашта все еще стоял на перекрестке. Обернувшись, я взглянул на него с надеждой. В глазах Кавабэ, который тоже обернулся на голос Пончика, читалась точно такая же надежда. Нельзя так расстаться. Чего-то не хватает!

Под нашими просящими взглядами Ямашта немного смутился, но потом на его лице расплылась улыбка — от уха до уха.

— Я забыл вам сказать, я теперь сам по ночам в туалет хожу! Не боюсь больше.

Мы с Кавабэ разочарованно переглянулись, и в этот момент, набрав побольше воздуха в легкие, Ямашта заорал:

— Разве можно бояться, когда у меня есть такие друзья! Знаете, сколько это мужества придает?!

После небольшой паузы Кавабэ, сверкнув глазами из-под очков, вдруг крикнул:

— А то как же!

А я просто кивнул так сильно, что у меня чуть голова не отвалилась. Мне ужасно хотелось похлопать нашего Пончика по спине, по пузу, просто похлопать его за то, что он такой, такой… Черт, Ямашта, откуда ты такой взялся?!

Ямашта с довольным видом вздохнул, развернулся и, крикнув «Пока!», побежал в сторону дома.

Мы с Кавабэ некоторое время стояли в оцепенении, глядя на его удаляющуюся спину. Потом я посмотрел на Кавабэ. Первый раз за все время я видел, чтобы у него — у этого дерганого психа — было такое светлое, спокойное лицо. У меня на душе тоже сделалось спокойно, словно от дуновения прохладного ветерка.

— Ну, пока, — сказал я еще раз.

— Увидимся!

— Обязательно!

И я изо всех сил рванулся вперед.

Примечания

1

В Японии из 12 лет учебы первые шесть лет относятся к начальной школе, следующие три года — к средней, а последние три — к старшей. — Прим. пер.

2

Дополнительные занятия (яп. дзюку) — специальные занятия по подготовке к экзаменам в среднюю и старшую школу. — Прим. пер.

3

О-бэнто — японский термин для однопорционной упакованной еды, включающей обычно рис, рыбу или мясо и один или несколько видов нарезанных маринованных овощей в одной коробке с крышкой. — Прим. ред.

4

Сашими (также: сасими) — традиционное блюдо японской кухни. Готовится из рыбного филе, морепродуктов и иногда мяса. Продукты режутся на небольшие кусочки и подаются сырыми с соевым соусом и японским хреном васаби. — Прим. ред.

5

Сэнсэй — учитель (яп.). — Прим. ред.

6

Спагетти-вестерн — жанр фильмов-вестернов, родившийся в Италии и особенно популярный в 1960-1970-х годах. Они снимались главным образом на пустынном юге Италии, напоминающем ландшафты американского Запада. — Прим. ред.

7

Окономи-яки — жареная лепешка из смеси разнообразных ингредиентов — обычно с лапшой, мясом, морепродуктами овощами, смазанная специальным соусом и посыпанная очень тонко нарезанным сушеным тунцом. Иногда окономи-яки называют «японской пиццей». — Прим. ред.

8

Кампай! — До дна! (яп.).

Content

Кадзуми Юмото

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Примечания