Марина и Сергей Дяченко

Ведьмин век

Пролог

То, что он собирался сделать, вот уже много веков носило на себе печать негласного запрета.

То, что он собирался сделать, пугало его самого — но он умело гнал от себя страх. Две сухих палочки — одна в другой — были идеально притерты друг к другу. Готов был хворост, и готов был мох, высохший, ломкий, готовый с благодарностью принять любую, самую маленькую искру.

И прежде чем взяться за тяжелую работу, он положил ладони на землю и попросил ее о снисхождении.

За его спиной молчали исполинские ели в тяжелых платьях до самой земли. Нижние их ветви, частью сухие, подрагивали, как черные руки; зеленый пышный мох свисал со стволов неопрятной бородой.

Молчал туман, стекающий по склону в долину; молчали дальние горы — та, что поближе, зеленая, другая — синяя, а самая дальняя — серая, как небо. Далеко-далеко позвякивал колокольчик — хороший хозяин привесил его на шею тонкорунному барану, добрый хозяин, звонкий, звонкий колокольчик…

От приземистого неприметного жилья, наполовину скрытого теперь туманом, тянуло запахом дыма.

Он перевел дыхание. Медленно расстегнул ремешок наручных часов, смял, засунул глубоко в карман, помассировал запястье; в последний раз огляделся вокруг — и взялся за работу.

Чистый огонь рождается только так — трением дерева о дерево.

Чистая ватра поднимется до неба, и тогда на несколько коротких часов человек окажется в безопасности. Потом огонь прогорит — и надо будет до утра сторожить горячие угли, чтобы та не явилась…

Впрочем, та может прийти и теперь. Теперь, когда он за работой и беззащитен; она уже почуяла угрозу, исходящую из его рук, и, возможно, нервно принюхивается, водя носом из стороны в сторону, ловя ветерки, дуновения, запахи…

А может быть, она уже спешит сюда; человек снова оглянулся — и утроил усилия.

То, что он делал, носило на себе печать негласного запрета — но разве у него был другой выход?

Разве он умел защитить себя иначе — себя, своих детей, свою скотину, свой дом?..

Пусть те, что живут в деревне, это пусть они откупаются. Пытаются ее задобрить; он, чьи предки годами не сходили в долину, чьи предки не ложились рядом с людьми на кладбище — а только здесь, на горе, у дома, в одной ограде… Он никому не станет кланяться. Он поможет себе сам.

Дерево пахло дымом. Дым поднимался из-под его рук, еще немного, если ведьма не явится сейчас — значит, он почти победил.

Дым. Сладостный запах дыма. Быстро произнесенная ритуальная фраза, щепотка земли и щепотка соли — вот оно, чистое пламя…

Несколько секунд он блаженно отдыхал; потом поднялся и подбросил хвороста. Огонь трещал, разгораясь, выгоняя наружу синие узловатые клубы. Чистый огонь. Рано утром он проведет через остывшие угли детей — и они будут здоровы. Проведет корову — и дети будут сыты… И пройдет сам. И зашьет черный уголек в мешочек, и повесит себе на шею, и, встретив ее, смело посмотрит в глаза…

Он вздрогнул. Ему показалось, что искры, высыпающиеся в темно-серое небо, летят не так.

Здесь? Она здесь? Или ему померещилось?..

Он до боли в глазах оглядывал темнеющую гору, и дальние склоны, и ближние стволы; искры сыпались теперь, как надо. Значит, померещилось. Значит, подождем…

Он уселся снова. И сцепил пальцы на рукояти острой, древней, как смереки, бартки.

Ватра горела. Гибкий оранжевый язык, вылизывающий небо; человеку казалось, что мир вокруг чернеет, не в силах соперничать в красках с чистым огнем. Что он слепнет, что в глазах его пляшут огненные круги, что в мире нет ничего, кроме этого обволакивающего, дающего силу света.

Он опустил веки, и огненно-желтый свет сменился ярко-красным.

Где-то ухал филин и возились под корнями мыши; человек смотрел на красный круг, горящий на внутренней поверхности его век, и видел, как среди яркого белого дня по крутой тропинке с трудом взбирается его жена, беременная младшим сыном. Он смотрел, как осторожно она ставит отекшие ноги, как испуганно хватается рукой за его вовремя протянутую руку — и тоска, и нежность, и боль утраты забивали ему горло, не давая перевести дыхание.

Металлический отблеск неподвижного топорика. Тишина. Остановилось время.

Он открыл глаза; теперь ему виделись его дети, опасливой вереницей проходящие по остывшим углям. Старший, с вечно опущенными уголками рта, мрачноватый и жесткий, и лицом и характером похожий на своего сурового деда; средний, похожий на мать, светловолосый и любопытный, с вечно удивленными зелеными глазами и шрамиком над верхней губой; младший, полуторагодовалый, не знавший материнского молока, с трудом переступающий тонкими слабыми ножками…

Человек прерывисто вздохнул.

Он смотрел в огонь, и ему казалось, что и горы и лес смотрят в пламя тоже. Что и горы и лес вздрагивают, удивляясь его смелости; давным-давно никто не зажигал здесь чистого огня, одна только искра которого может дотла спалить полмира…

Ветер переменил направление.

Человек по-прежнему сидел неподвижно, но теперь глаза его ни на секунду не прекращали обшаривать темноту за гранью огненного круга. Может прийти и Чугайстер. Может прийти, чтобы танцевать у огня — скверное, скверное соседство…

Далеко, в темноте, на пороге приземистого дома пискнул приемник, знаменуя наступление полуночи.

Чуть заметное напряжение пробежало по подсвеченным лапам смерек, чуть заметное дуновение ветерка; человек напрягся тоже, и по спине его продрал мороз. Померещилось? Стоны, звуки… шелест… блики… Померещилось или нет?..

— Уходи, ведьма, — проговорил он, медленно поднимая бартку.

Женщина стояла на краю освещенного круга.

И он, уже готовый к броску, к удару — отпрянул.

Потому что пришедшая на чистый огонь не была ведьмой.

Тело белое, как овечий сыр. Лицо без единой кровинки; до последней черточки знакомое лицо, только глаза непомерно большие, больше, чем были при жизни.

Ее имя так и не соскользнуло с его губ. Губы не повиновались ему; женщина медленно покачала головой, не отводя странного, прозрачного, печального взгляда. Тонкая кожа, кажется, просвечивает насквозь. Бесконечно родное лицо.

— Ты… пришла… а дети… спят.

А что он мог еще сказать?!

— Дети… спят. Я скажу им… что ты… приходила.

Движение головы — «нет».

Он поднялся. Сделал шаг. И еще шаг, и еще; ему казалось, что стоит протянуть руку — и пальцы ощутят ткань ее сорочки. И тепло ее кожи. И прикосновение волос.

И все вернется.

Он забыл о чистом костре. Он забыл и о ведьме — бездумно тянулся и тянулся, и шагал в темноту, вслед за той, под чьими ногами не колыхались травинки. Она отступала, будто маня за собой, смущенно улыбаясь, прикладывая к губам тоненький бесплотный палец.

— Пого…ди…

Ее лицо вдруг переменилось. В матовых глазах стоял теперь ужас; она смотрела ему за спину.

Он обернулся.

Там, где плескался среди темноты сильный еще костер, стоял теперь лесной Чугайстер.

Лесной человек, хранящий людей от нявок. Пришедший затем только, чтобы пожрать эту женщину, нявку, навь.

И пусть белая женщина уже растворилась во мраке леса — человек знал, как просто Чугайстру догнать ее. Догнать мгновение спустя.

И он шагнул вперед, сжимая белыми пальцами бесполезную сейчас бартку. Что за дело лесному Чугайстру до изящного топорика, до его острого лезвия… Люди знают лишь один способ остановить Чугайстра. Ненадолго…

И человек шагнул снова, развел руки приглашающим широким жестом:

— Потанцуем? Потанцуем, дядьку?

Лесное порождение молчало, и на широком лице, заросшем кольцеватой шерстью, человек прочитал насмешку. Слишком близко нявка, слишком близко добыча, Чугайстер не прерывает свою охоту даже ради любимой забавы…

— Потанцуем?! — человек залихватски присел, и бартка в его руках завертелась широким сверкающим кругом.

— Зачем ты стоишь у меня на пути? — спросил Чугайстер. Голос его был как скрип старой ели.

Человек остановился, едва не выронив топорик.

— Нявка несет тебе смерть, — черные собачьи губы Чугайстра растянулись в ухмылке. — И все же ты не хочешь, чтобы я убил ее?

Человек молчал. Чугайстер качнулся вперед:

— Пусть ты одолеешь ведьму — но навы тебе не одолеть никогда, потому что нава — это отчасти ты сам… Ты не боишься жить — и все же не хочешь, чтобы я убил твою наву?..

Человек молчал.

— Хорошо же, — сказал Чугайстер, и от голоса его тяжелые ели испуганно вздрогнули. — Пусть твоя нявка заведет тебя в туман над обрывом.

Чугайстер ушел.

Еловые ветви на его пути не качались.

Глава первая

…Впервые за много дней Ивга позволила себе расслабиться.

Человек, все эти дни настороженно ее изучавший, наконец успокоился и даже расцвел. Какая-то ее шутка заставила его хохотать до слез и, отсмеявшись, он потребовал, чтобы невестка перестала величать его «профессором Митецем», а звала как подобает — папа-свекор; Ивга расцвела в ответ и отправилась разводить костер посреди лужайки для пикников.

— …Чтобы сердушко хотело, а все прочее могло! — профессор оказался прямо-таки прирожденным балагуром. — Где двое, там и вскоре и третий, а где трое, там и пятеро, выпьем же, ребятки, и пусть нас в мире будет больше!..

Красное закатное солнце дробилось в высоких окнах ее будущего дома. Дома под красной крышей, где на фасаде — балкон, увитый виноградом и оттого похожий на этикетку старого вина. Подрагивал в высоте медный флюгер, и Назар топал через двор, неся под мышкой корзинку со снедью и постоянно что-то роняя — то полотенце, то ворох салфеток, то верткую картофелину.

Потом папа-свекор настроил мандолину; в репертуаре этого серьезного и уважаемого человека во множестве водились игривые, а подчас и фривольные песни. От хохота Ивга дважды уронила бутерброд в костер; папа-свекор поблескивал глазами и шпарил такое, отчего даже у Назара на щеках пробивался смущенный румянец.

Потом папа-свекор вдруг прижал струны ладонью, секунду помигал, глядя в костер — и завел совсем другим голосом, что-то напевное и с длинным сюжетом, где морячка махала платочком с берега, а из моря ее окликала русалка с круглым зеркальцем в руке и гребнем в зеленых волосах, и обе они желали заполучить себе красавца-капитана.

Назар улегся в траву, и голова его оказалась на Ивгиных коленях. Папа-свекор невозмутимо откупорил следующую бутылку, одним глотком отхлебнул полбокала и запел студенческую лирическую; Ивге захотелось подпеть. Не зная ни слов, ни мелодии, она по-рыбьи открывала и закрывала рот, когда в нежную мелодию вмешался шум далекого мотора.

— Кто-то едет, — сонно сообщил Назар.

Ивга напряглась. Она не любила ни новостей, ни перемен, ни незваных гостей, ни даже веселых сюрпризов. Тем более сейчас, когда она разомлела, расплавилась в своем счастье, будто шоколад в ладони, когда у нее нет сил, чтобы защищать свое хрупкое внутреннее равновесие. Новый визитер — агрессор, непрошено вторгающийся в ее мир, где наконец-то, после стольких мытарств, наступили покой и порядок…

Очень хрупкий покой. Вот — далекий шум мотора, и покоя как не бывало.

Назар с сожалением убрал свою голову с ее колен. Поднялся; радостно ухмыльнулся профессору:

— Па, а у Клавдия новая машина? Зелененький такой «граф» с антеннкой, да?

Папа-свекор сразу же отставил мандолину:

— Клав?! Елки-палки… Ну, дети мои, будем веселиться до утра…

Ивга молчала. Нехорошо, если они заметят ее разочарование. По-видимому, приехал старый друг; по-видимому, его приезду следует радоваться. В конце концов, явление нехорошего, несимпатичного человека вряд ли привело бы папу-свекра в такой восторг. И Назар не стал бы ерничать у ворот, козырять сидящему за рулем наподобие дорожного гвардейца и кататься, как маленький, на железной отползающей створке…

Папа-свекор взял мандолину наперевес:

— А вот сейчас, Рыжая, я тебя с выдающейся личностью… Рыжая, что с тобой?!

Зеленая машина неторопливо въехала во двор. Аккуратно и вежливо, будто живое и воспитанное существо — но фары, прикрытые щитками, показались Ивге мутными глазами чудовища. Кусок бутерброда встал у нее в горле — ни проглотить, ни выплюнуть; из закоулков ее тела поднимались тошнота и муть. Она помнила это ощущение — но тогда, в первый раз, оно было неизмеримо слабее. Теперь же…

— Ивга, что с тобой?!

Назар уже тряс руку того, кто вышел из машины; Ивга видела только спину пришельца, обтянутую светлой рубашкой. Черноволосый ухоженный затылок, гладкий, волосок к волоску…

— Ивга, да что ты?..

— Замутило, — выдавила она с трудом. — Папа-свекор, извините, мне бы в дом… Прилечь…

Прямо перед ней оказались его встревоженные, подозрительные и одновременно радостные глаза:

— Рыжая?! Ты, что ли?.. Дедом я буду, нет?..

Назар уже вел прибывшего к костру; теперь Ивга могла рассмотреть смеющееся лицо нежданного гостя. Совершенно незнакомое. Нет, не его она видела в тот раз, нет…

Почуяв неладное, Назар перестал улыбаться и в два прыжка оказался рядом. От прикосновения его рук сделалось легче — впрочем, ненадолго.

— Извините, — она вымучено растянула губы, стараясь смотреть мимо гостя.

А гость все еще улыбался. Кажется, сочувственно.

Назар взял ее на руки. Прижал к себе крепко, будто котенка; понес к дому, ошарашено заглядывая в лицо:

— Ну, Рыжая… Или ты съела чего-нибудь, или… Ну, Рыжая… Слушай, а врача не надо?..

Она улыбнулась так успокаивающе, как только могла.

Он внес ее на крыльцо. Не взирая на протесты, втащил на второй этаж — легко, только ступеньки жалобно скрипнули; коленом открыл дверь в ее комнату, уложил на кровать и уселся рядом, не выпуская ее руки.

— Стыдно, неудобно… — она прикусила губу.

Назар мотнул головой, стряхивая со лба жесткую челку. Ободряюще улыбнулся:

— Не бери в голову… Клавдий — свой человек…

Ивга вздохнула — глубоко, так, чтобы воздух дошел до самых пяток. Тошнота уходила, но лихорадочная дрожь оставалась. Бедный Назар; какая неожиданная получилась ложь. И как он искренне обрадовался… Она, выходит, зря морочила себе голову, и все эти слезы в подушку были тоже напрасно. Назар…

Она испытала прилив нежности, такой, что пришлось отвернуться и спрятать лицо в подушке. Нежность — и стыд. Потому что она невольно обманула, потому что причина ее сегодняшнего недомогания не имеет ничего общего с радостным ожиданием потомства…

— Рыжая, а?..

Она провела пальцем по синей жилке на его твердой мускулистой руке:

— Неудобно. Пойди к ним, скажи… Я сейчас оклемаюсь.

Он сглотнул. Снова спросить не решился; погладил ее по щеке. Встал, отошел к двери; вернулся снова. Поцеловал ее в макушку. Сорвался с места, беззвучно подпрыгнул до потолка и качнул тяжелую люстру, так что звякнули гроздья подвесок.

— Пацан… — Ивга через силу улыбнулась. — Послушай… А Клавдий — кто?

Он поднял брови:

— В смысле?

Она молчала, не умея сформулировать свой вопрос.

— Клавдий, — Назар почесал за ухом. — Замечательный мужик, папин старый друг… Ну, еще он Великий Инквизитор города Вижны. Вот и все.

— Ага, — Ивга прикрыла глаза. — Иди…

Деревянная лестница снова вскрикнула — потому что Назар прыгал через две ступеньки. Ивга лежала, глядя на тени на потолке, и прохладная постель жгла, будто сковородка.

* * *

Оба молчали, и достаточно долго. В словах не было нужды; оба безмолвно наслаждались летним вечером, дымом костра и обществом друг друга. Гость лениво щурился, и огонек возле его губ неспешно пожирал тонкое тельце дорогой сигареты; хозяин вертел над огнем кусочек ветчины на острой палочке.

Потом из дому вышел Назар. Виновато улыбнулся, подошел к костру:

— Клавдий, вот так получилось… А я хотел вас познакомить.

Тот, кого звали Клавдием, понимающе прикрыл глаза.

— Что ж ты ее бросил? — сварливо спросил профессор социологии Юлиан Митец. — Оставил одну?

Назар заволновался:

— Я, собственно, только Клавдию хотел, ну, она прощения просила…

Гость нетерпеливо махнул рукой — понял, мол, не болтай чепухи. Назар еще раз виновато улыбнулся и поспешил обратно; двое мужчин у костра проводили его взглядом.

— Ты помнишь? — негромко спросил профессор Митец. — Относительно Назара. Я опасался…

Тот, кого звали Клавдием, кивнул:

— Ага… Он у тебя все никак не взрослел.

Профессор Митец торжествующе улыбнулся:

— Что делают с нами женщины, Клав!.. Выпьешь?

Гость загадочно улыбнулся и вытащил из внутреннего кармана небольшую бутылку, плоскую, как камбала:

— А я вот вчера только из Эгре, столицы, понимаешь, виноделия… И там мне всучили такую вот взятку. Завидно?..

— Не может быть! — воскликнул профессор с театральным изумлением. — Но как кстати, Клав, удивительно кстати!..

Оба знали толк в вине, а профессор еще и пил с видом знатока тщательно и сосредоточенно, как заправский дегустатор. Гость удовлетворенно усмехался.

— А у меня будут внуки, — сообщил, наконец, профессор Митец, любуясь рубиновой жидкостью на дне. — Полным-полно, целый дом внуков… Я так и думал, что ты опять мотаешься по провинциям. Я звонил.

— Труды, — неопределенно отозвался гость. — Праведные труды на благо… или во благо. У тебя будет красивая сноха, Юль. Когда свадьба?

Профессор, довольный, кивнул:

— Думаю, где-то в октябре.

— Вы еще не назначили? — удивился гость.

Профессор развел руками:

— Не смейся, я всего неделю как… Как Назар меня познакомил. И ведь еще боялся, что рассержусь…

— Но ты не рассердился, — кивнул тот, кого звали Клавдием. — И правильно сделал.

Профессор поднял с травы свою мандолину. Глядя, как он заботливо подтягивает струны, гость выудил из узкой золотистой пачки новую обреченную сигарету.

— Юлек…

Профессор отчего-то вздрогнул. Оторвался от своего занятия, удивленно уставился на гостя:

— А?..

Тот, кого звали Клавдием, извлек из догорающего костра ветку с угольком на конце:

— Юлек… Вот пес, не знаю, как и сказать.

— Ведьм своих по подвалам пугай, — пробормотал внезапно помрачневший профессор. — Меня не надо… Ну?

Гость закурил. Глубоко затянулся, не сводя с приятеля прищуренных, чуть воспаленных глаз:

— Ты, конечно же, знаешь, что она ведьма?

— Кто? — глупо спросил профессор.

— Твоя сноха, — гость затянулся снова. — Будущая сноха… Как ее, кстати, зовут?

— Ивга, — механически ответил профессор. Потом вдруг резко поднялся со своего чурбачка. — Что?!

— Ивга, — раздумчиво повторил тот, кого звали Клавдием.

— Ты соображаешь, что говоришь? — глухо поинтересовался профессор. Его собеседник кивнул:

— Юлек… За двадцать пять лет этой каторжной работы… Я определяю их даже по паршивым черно-белым фотографиям. И, что самое печальное, они меня тоже чуют… Им от меня дурно. Вашей Ивге стало плохо не потому, что она беременна, а потому, что рядышком оказался злобный я.

Профессор сел. Подобрал брошенную мандолину.

— Плохо, что ты не знал, — сообщил тот, кого звали Клавдием. — Я рассчитывал, что… Но это простительно, Юль. Они, особенно молодые, особенно те, что из глухой провинции… Очень боятся. Может быть, Назару она сказала?

— Помолчи, — пробормотал профессор, методично подтягивая и подтягивая струну. — О, зараза!..

Вырванный колок от мандолины оказался у него в руках. И сразу же после этого — в костре; потревоженные угли вспыхнули ярче — и успокоились снова.

Его собеседник выждал паузу. Вздохнул:

— Собственно, ничего страшного не случилось. Я сто раз видел счастливые семьи, в которых жена была — ведьма. Ты знаешь, сколько в одной только столице легальных их? Тех, что мы попросту держим на учете?

Оборванная струна на мандолине профессора Митеца свернулась спиралью, будто виноградный ус.

— Юлек…

— Замолчи.

Из дому вышел Назар. Слегка сбитый с толку, даже огорченный:

— Она сказала, что поспит… Но ей вроде бы лучше… Папа?!

Профессор отвернулся:

— Будь добр… будь добр, пойди и свари нам кофе.

Парень не двинулся с места. Когда он нервничал, ресницы его часто моргали — почти как у куклы, которую мелко трясут. Нервный тик.

— Папа…

— Назар.

Гость неожиданно усмехнулся:

— Все в порядке, Назарушка. Иди…

Оба напряженно молчали, пока за парнем не закрылась дверь кухни. И потом промолчали еще несколько долгих тягостных минут.

— Юлек, — медленно проговорил гость. — Ты разумный парень… всегда был. А теперь, вот зараза, я начинаю думать, что лучше бы мне этот маленький факт — сокрыть. Чтобы когда-нибудь потом, в спокойной обстановке…

— Ты соображаешь?..

Профессор отшвырнул от себя мандолину. Так, что она жалобно бренькнула, угодив на камушек в траве. Гость неодобрительно пожал плечами — но на этот раз промолчал.

— Ты… — профессор перевел дыхание. — Ведьма… В моем доме… С моим сыном… Тайно… Как гадко. Какая гадость, Клав…

Он поднялся, сунув руки глубоко в карманы; голос его обрел требовательные нотки:

— Я прошу тебя, Клавдий, поговорить с Назаром прямо сейчас. Я не желаю… Ни минуты…

— Юль? — тот, кого звали Клавдием, удивленно поднял брови. — А что я, по-твоему, могу сказать Назару? В конце концов, если он ее любит…

— Любит?!

Некоторое время профессор кружил вокруг костра, не находя слов. Потом уселся на место — и по выражению его лица гость понял, что Юлиан Митец наконец-то взял себя в руки, надежно и крепко.

— Я так понимаю, — бесцветным голосом начал профессор, — что ты по долгу службы должен ее забрать? Для учета и контроля?

— По долгу службы, — гость в задумчивости закурил третью сигарету, — этим занимаются несколько другие люди. Вот распорядиться, чтобы ее забрали — это я, в самом деле…

— Попрошу тебя — только не в моем доме, — уронил профессор все так же бесцветно и глухо. — Я не хотел бы…

— Да нет никакой необходимости ее брать! — его собеседник сощелкнул с элегантных серых брюк черную снежинку копоти. — Она сама придет куда надо, и, уверяю тебя, ни один сосед…

— Мне начхать на соседей.

Лицо профессора налилось желчью. Всякий, кто час назад был свидетелем праздника с песнопениями, поразился бы случившейся с Митецем перемене.

— Мне начхать на соседей. А вот на сына мне не начхать; инициирована ведьма либо нет… Ты смотришь на все это глазами, зараза, специалиста, а я… — профессор осекся. Перевел дыхание, поднялся, намереваясь идти в дом.

— На месте твоего сына я бы ослушался, — негромко сказал ему в спину тот, кого звали Клавдием.

* * *

Назар явился через полчаса; о человеке, пережившем потрясение, принято говорить, что он внезапно постарел. С Назаром случилось обратное — молодой мужчина, который не так давно на руках внес в дом свою будущую жену, теперь казался испуганным и смертельно обиженным мальчиком:

— Клавдий?..

За время, проведенное в одиночестве, друг семьи успел прикончить пачку своих замечательных сигарет и теперь смотрел, как изящная картонная коробочка догорает в костре.

— Назарушка, она бы тебе сама сказала. Не сегодня-завтра… Но не посвятить твоего отца я не мог. Это было бы, м-м-м… некрасиво с моей стороны. Непорядочно. Да?

Назар шумно сглотнул:

— А может так быть, что она и сама не знает? Вдруг?..

Некоторое время Клавдий раздумывал, а не соврать ли. Потом вздохнул и покачал головой:

— Увы. Они всегда и все про себя знают.

— Она мне врала, — сказал Назар глухо.

Клавдий удрученно пожал плечами.

* * *

Ивга не спала — лежала, натянув на голову одеяло, уткнувшись носом в подтянутые колени и воображая себя улиткой. В домике, в раковине, уютно и тепло, все, что за стенками раковины, безразлично и безопасно…

Потом у нее кончилось воображение, а вечер все не кончался; кто-то ходил по дому, кто-то вполголоса переговаривался, потом ей послышался звук заводимого мотора.

В какой-то момент она почти поверила, что кошмар закончился и все обошлось, что Великий Инквизитор сейчас уедет и все останется по-старому…

В этот самый момент и пришел Назар. Не зажигая света, молча остановился в полумраке, у самой двери; Ивга напряглась, но первой вступить в разговор у нее не хватило смелости.

— Как ты? — спросил Назар, и она поняла, что он уже все знает. — Как ты себя чувствуешь?

Как я себя чувствую, спросила себя Ивга. Как вошь в парикмахерской — легкий дискомфорт…

Назар молчал; под его взглядом лежащая в темноте Ивга действительно ощутила себя вошью в пышной шевелюре — мелкая тварь, обманом проникшая в этот прекрасный и прекрасный мир.

— Ну, спокойной ночи, — сказал Назар деревянным голосом и прикрыл за собой дверь.

Несколько минут Ивга лежала неподвижно, вцепившись зубами в собственную руку. Потом вскочила, включила торшер и судорожно принялась собирать вещи.

Лихорадочная работа помогла ей на короткое время освободить себя от мыслей; она потрошила шкаф и выворачивала тумбу, а тряпок обнаружилось неожиданно много, а старенькая дорожная сумка, Ивгина спутница в странствиях, оказалась маленькой и невместительной.

Она отвыкла от такой жизни. Когда все имущество — в потертой спортивной сумке. Ох, как она отвыкла, расслабилась, разомлела…

Осознание потери проткнуло ее, будто ржавой иголкой, она опустила руки, села на пол и закусила губу, чтобы не разреветься. Потом, потом, все слезы — потом…

Она все-таки расплакалась бы, если бы не другая мысль, положившая ледяную лапу на вздрагивающее плечо: Инквизиция. Не та провинциальная, от которой она много раз уворачивалась; настоящая Инквизиция, Великая Инквизиция, разъезжающая в «графах», шикарных машинах цвета сочной жабы…

Ивга погасила торшер, едва не оборвав шнурок-выключатель. Неслышно подошла к окну; дивный летний вечер благополучно сменялся дивной же ночью, звездной, сверчливой и совершенно безмятежной. Вчера в это же самое время они с Назаром…

Ивга шлепнула себя по лицу. Удар оборвал мысль, и острая внутренняя боль сменилась болью простой и вульгарной; Ивга видела в темноте достаточно плохо, но все же лучше, чем любой другой человек…

Если он не ведьма или не инквизитор.

Ее сумка вздулась, как коровий труп. Как тот, что она видела в детстве у дороги, и впечатлений хватило надолго…

Она прерывисто вздохнула.

Большую часть Назаровых подарков пришлось безжалостно выкинуть. Она избавилась бы от них полностью, но теплая серая куртка еще ох как пригодится, если зарядят дожди, а в новых кроссовках так удобно идти по пыльной дороге — с утра и до вечера…

Потом среди вещей она наткнулась на белую рубашку Назара — и две долгих минуты сидела, прижавшись лицом к пустому безвольному рукаву. Воротник пропитан был Назаровым запахом — она чуяла запахи не очень хорошо, но все же лучше, чем любой другой человек…

Если он не ведьма… Или не инквизитор…

Ей остро захотелось хоть что-нибудь взять на память. И написать для Назара хоть слово, хоть букву… Невыносимо, если он будет думать о ней…

…так, как она того заслужила.

Открыв дверцу шкафа, она долго глядела в ясное, но запылившееся зеркало. Рыжая, с провинциально круглыми щеками и наивными веснушками на все лицо, с чуть вздернутым носом, с по-детски пухлыми губами… и взглядом матерой, но очень усталой и очень несчастной лисицы.

Сезон охоты открыт…

Слово «инквизиция» подхлестывало, как кнут. Неслышно ступая в полной темноте, Ивга шире отворила окно, забросила за плечо сумку и легко перемахнула через подоконник.

Второй этаж ее бывшего будущего дома сошел бы и за невысокий третий; некоторое время она сидела в траве, ожидая, пока утихнет боль в ушибленных ногах. В комнате Назара было темно; в буфетной горел свет. Чем сейчас занимается бывший папа-свекор? Можно вообразить, какое лицо у него было, когда…

На этот раз она не стала бить себя — шлепок может донестись до чужого уха. Она свирепо ущипнула себя за ляжку — и ненужная мысль оборвалась. Вот как просто, только синяк будет лиловый и противный. Хорошо хоть, Назар его не увидит…

Она сорвалась с места. Замерла за углом, там, куда не достигал свет фонаря; ветка яблони с крохотными недорослями-яблочками жалобно поскребывала кирпичную стену. И тень от нее падала изломанная, жалкая…

Задержав дыхание, Ивга осторожно выглянула; калитка запирается на простой крючок, и у калитки в этот поздний час не было ни души — и все же сердце ее стукнуло обреченно и глухо.

Машина. Зеленый «граф» стоял все там же, где подбежал к его дверце веселый Назар…

Что такое, ведь она слышала шум мотора?! Может быть, это папа-свекор вывел из гаража свою…

— Ивга.

Рядом. За спиной. Муторные, липкие мурашки; как она не почувствовала приближения?..

— Не волнуйся… Я не собираюсь тебя трогать.

— Вы меня уже тронули, — сказала она шепотом, не оборачиваясь. Хотя могла бы и не дерзить.

— Извини, — сказал Великий Инквизитор города Вижны. И, кажется, сделал шаг вперед, потому что Ивга мгновенно ощутила и тошноту, и слабость — правда, в каком-то щадящем, придавленном варианте. Вероятно, он умеет этим управлять.

— Я хочу уйти, — сказала она, прижимаясь спиной к стене — как раз под жалобной яблоневой веткой. — Можно?

— Можно, — неожиданно легко согласился инквизитор. — Но я бы на твоем месте дождался утра. Как-то это… мелковато. Смахивает на бегство. Да?

— Да, — она кивнула, прижимая свою сумку к груди. — Что вы будете со мной делать?

— Лично я — ничего, — в голосе инквизитора ей померещилась укоризна. — Но если ты в течение недели не станешь на учет — тебя могут наказать. Общественными работами в компании подобных тебе, неинициированных, но в большинстве своем обозлившихся и несимпатичных. Зачем?..

— Вам-то что, — сказала она в стену. Тошнота подбиралась все выше — еще чуть-чуть, и разговор с инквизитором прервется самым непотребным образом.

— Куда ты пойдешь? Темной ночью, на шоссе?

Она дышала часто и глубоко. Ртом.

— Если… — каждое слово давалось с усилием. — Вы… предложите подвезти меня до города… то я откажусь.

— Зря, — констатировал инквизитор. — Но — дело твое… Иди.

Она забросила сумку на спину; тень ее походила на старого больного верблюда.

— Ивга.

Она подавила в себе желание обернуться; в ее опущенную руку скользнул жесткий картонный прямоугольник:

— Если возникнет надобность… А она-таки возникнет. Не побрезгуй, возьми и позвони. В конце концов, я Назара… помню вроде как с пеленок. Я к нему в какой-то степени привязан… Я смогу тебе помочь ради него. Не будем делать глупостей, да?

— Да, — сказала она хрипло.

Миновала калитку — калитку ее бывшего будущего дома!.. Прошла мимо дома соседей; на втором этаже из-за тонкой шторы интимно проглядывал ночник, и о чем-то вполголоса бормотал магнитофон. Вероятно, о вечной и верной любви.

Ивга подавила в себе очередной всплеск отчаяния; остановилась под фонарем, с усилием разжала намертво стиснутую, мокрую ладонь.

«Великий Инквизитор Клавдий Старж, Вижна. Дворец Инквизиции, приемная, телефоны… Домашний адрес: площадь Победного Штурма восемь, квартира четыре… Телефон…»

Ивга сглотнула; с трудом скомкала немнущийся картон и засунула в щель между фонарным столбом и чьим-то вычурным забором.

На ладони остался красный прямоугольник воспаленной кожи. Будто от ожога.

* * *

Рейсовый автобус посетил ее на рассвете, когда она уже перестала ждать.

Продремав несколько часов на остановке, на жестком сидении пустого павильончика, она проснулась от холода и сплясала на влажном шоссе некое подобие зажигательной мамбы; жаль, что Назар не был свидетелем этой пляски отчаяния. Прыгая на скользкой дороге, Ивга молча высказала миру свое нелестное о нем мнение.

Так случилось, что она обессилела и согрелась одновременно; в этот самый момент судьба милостиво потрепала ее по щеке: из-за далекого поворота выглянул автобус, красный, как осенняя рябина.

В салоне было тепло, даже душно; по узкому коридору между мягких спинок и дремлющих людей Ивга пробралась в самый конец автобуса и уселась на пустующее сидение рядом с унылой женщиной, чье лицо до глаз утопало в отвороте теплого свитера.

Пожилой пассажир в кресле напротив шелестел газетой; заголовки были все какие-то безликие, бесформенные, ватные, Ивге бросилась в глаза одна только фраза: «И поскольку агрессивность любой ведьмы с годами нарастает…»

Пожилой пассажир перевернул газету, не позволяя Ивге приглядеться.

Женщина, сидевшая рядом, казалась крайне изможденной и, скорее всего, нездоровой; над широким воротом свитера смутно белел бескровный лоб, под редкими бровями устало мигали тусклые отрешенные глаза. Другим соседом Ивги был сладко дремлющий парень в куцей рыбацкой курточке, и огромные мосластые руки до половины вываливались из слишком коротких рукавов. Вот и все; Ивга закрыла глаза.

Ей тут же привиделось, что она спит на кровати Назара в его тесной городской квартирке; над демонстративно бедным и несколько безалаберным студенческим жилищем плывет, раздувая паруса, роскошный абажур в виде пиратского судна — Назар неделю любовался им в витрине антикварной лавки, а когда, наконец, явился покупать, за прилавком обнаружилась огненно-рыжая девушка с простоватым лицом и глазами веселой лисицы…

Ивга улыбалась во сне. Рука ее, вцепившаяся в подлокотник кресла, пребывала сейчас на жестком плече спящего Назара; парусник светился изнутри, и потому на всех предметах в этой тесной комнатушке лежали причудливые тени. Мягко покачивалась палуба…

Потом дрогнула и замерла; чем так просыпаться, лучше вообще никогда не смыкать глаз. Автобус стоял… и в тишине салона было что-то неестественное.

— Уважаемые пассажиры, служба «Чугайстер» приносит извинения за небольшое неудобство…

Ивга открыла глаза. Мосластый парень тоже проснулся и испуганно вытаращился на стоящих в проходе.

Их было трое, и им было тесно. Тот, что скороговоркой произносил давно заученную фразу, был жилист и сухощав; двух других Ивга не рассмотрела. На всех троих поверх облегающего черного костюма была небрежно накинута свободная жилетка из искусственного меха; у каждого на шее болталась на цепочке серебряная пластинка-удостоверение.

В салоне молчали. Ивга, внутренне сжавшись, опустила голову.

— Плановый досмотр, — вполголоса продолжал сухощавый. — Попрошу всех оставаться на своих местах… Лиц женского пола попрошу смотреть мне в глаза.

Ивга втянула голову в плечи.

Пластиковая дорожка на полу чуть поскрипывала под мягкими шагами сухощавого; двое его сотрудников следовали за ним на расстоянии метра. Что-то возмущенно сказала дородная женщина в первых рядах — чугайстры не удостоили ее ответом. Ивга слышала, как расслабляются, даже шутят те пассажиры, что остались у троицы за спиной; соседка Ивги, та, что в теплом свитере, утонула в воротнике по самую макушку.

Сухощавый остановился перед Ивгой. Ивга через силу подняла глаза — будто решаясь на тягостную, но необходимую медицинскую процедуру. Поймав ее затравленный взгляд, чугайстер хищно подался вперед, его глаза ухватили Ивгу и поволокли в невидимую, но ясно ощущаемую пропасть — но на полпути разочаровано бросили, будто мешок с тряпьем.

— Ведьма, — сказали губы сухощавого. Вернее, собирались сказать, потому что в ту же секунду тесное пространство салона прорезал крик.

Та, что сидела рядом с Ивгой, женщина в теплом свитере, кричала, и ее голос ввинчивался в уши, нанизывая на себя, как на вертел. Отшатнувшись в сторону, Ивга почти упала на мосластого парня.

Бескровное лицо, наконец-то вынырнувшее из серого воротника, было перекошено ужасом; изможденные руки, которыми женщина пыталась заслониться, казались когтистыми птичьими лапами:

— Н-нет… Не…

Двое, выступившие из-за спины сухощавого, уже тащили упирающуюся женщину к выходу; вслед за ними по обмершему, парализованному криком автобусу полз шепоток: нявка… нава… навь… нявка…

Сухощавый помедлил. Снова искоса взглянул на Ивгу; провел пальцем по губе, словно стирая прилипшую крошку. Постоял, будто раздумывая — и двинулся к выходу. Нявка… здесь… в автобусе… нявка, — бормотали возбужденные, слегка охрипшие голоса.

В двери чугайстер обернулся:

— Наша служба благодарит вас за искреннее содействие, проявленное при задержании особо опасного существа, именуемого навью. Счастливого пути…

Не желая смотреть, Ивга все же повернула голову и взглянула в окно.

Та, что еще недавно сидела с ней рядом, все еще кричала, только крик стал глуше, и толстое автобусное стекло смогло почти полностью его поглотить. Нявка стояла на коленях, на обочине, и неестественно огромные глаза были подернуты пеленой ужаса. Широко разевался рот; Ивге казалось, что она слышит, как вместе с криком вылетают слова бессвязной мольбы.

Сухощавый и двое его сотрудников неторопливо окружили нявку, сделав ее центром равностороннего треугольника; их выброшенные в стороны руки на мгновение соприкоснулись — будто чугайстры собрались завести вокруг своей жертвы хоровод. Нявка закричала с новой силой — в этот момент автобус тронулся.

За окном плыли деревья и отдаленные покатые крыши; через несколько минут Ивга поняла, что сидит, навалившись всем телом на мосластого парня, и тот не решается ее отстранить.

В автобусе говорили все разом; плакал ребенок. Кто-то громогласный изливал свои впечатления грязной, площадной бранью, кто-то хихикал, кто-то весело смеялся; большинство возмущались. Что нявок стало слишком много. Что служба «Чугайстер» ловит их слишком медленно. Что отлов нявок в общественных местах безнравственен, все равно что отстрел бродячих собак на детской площадке. Что власти бездействуют, налоги идут в никуда, и город вот-вот захлебнется в нечисти: нявки, да вот еще ведьмы…

— Простите, — сказала Ивга мосластому парню. Парень глупо улыбнулся.

Кресло справа от Ивги пустовало; над ним на багажной полке покачивался аккуратный полиэтиленовый пакет. Его хозяйки сейчас наверняка нет в живых.

Впрочем, ее нет в живых уже достаточно давно. Нявку нельзя убить — она и без того мертва; нявку можно лишь выпотрошить, уничтожить, и чугайстры знают в этом толк…

Ивга видела. Однажды. Чугайстры не смущаются ничьим присутствием и не боятся никаких свидетелей; в их откровенности есть что-то непристойное. Обычно они не уводят жертву дальше, чем за угол соседнего дома; прямо на улице, прямо во дворе они справляют ритуал, который уместнее было бы проводить в безлюдном подземелье. Даже дети становятся иногда свидетелями танца чугайстров — а ночью мочат простыни, доставляя родителям множество тревог и неприятностей; чугайстры убивают нявку, танцуя. Танец опутывает их жертву невидимыми сетями, душит и опустошает; нявку после дематериализации Ивга тоже видела. Вернее, могла бы увидеть — но испугалась, не стала смотреть…

Под самым окном проплыли согбенные плечи спешащего по своим делам велосипедиста. Ивга сглотнула; по сравнению с чугайстрами инквизиция представляется почти что Дед Морозом. Добреньким таким старичком, который сперва раздает подарки паинькам, а потом в освободившийся мешок сует прочих, непослушных…

Мосластый парень, возомнивший, вероятно, что, подержав Ивгу на своих коленях, приобрел на нее некоторые права, вдруг разудало подмигнул. Ивга с отвращением отвернулась.

* * *

Клавдий никогда не гонял машину. Даже теперь, на пустынной загородной трассе, он не летел сломя голову, как требовали того нерастраченные силы «графа». Он просто ехал — неторопливо, хоть и не слишком медленно; в дороге следовало отдыхать, а не развлекаться. Острых ощущений Великому Инквизитору хватит и без гонок, а в последнее время даже с избытком…

Он привык доверять своей интуиции. Если неприятное, но рядовое, в общем-то, событие отзывается смутной тревогой, которой давно пора бы рассеяться, а она все не проходит — значит, надо попытаться эту тревогу осознать. Откуда?..

Клавдий ехал сквозь реденький утренний туман, и на сидении рядом с ним ехала наполовину пустая пачка тонких дорогих сигарет. Клавдий курил, выставив локоть в окно; сбоку на ветровом стекле лепилась картинка: озорная девчонка на помеле, с развевающимся по ветру хвостиком, с игриво обнаженной ножкой, с обаятельными ямочками на розовых щеках…

Клавдий купил картинку в прошлом году, с лотка. Выбрал среди вороха смеющихся ящериц, крокодилов, роботов, голых фей, бородатых магов; среди покупателей он был единственным взрослым, прочие — мальчишки…

На секунду оторвав взгляд от пустой дороги, он увидел собственное отражение в лобовом стекле. Размытое и бледное, как привидение, с неприятной улыбкой на тонких губах. Предрассудки…

Кому, как не ему знать о запутанной сети предрассудков, издавна вьющейся вокруг ведьм. Кому, как не ему, видеть мощные корни всех этих смутных страхов; если бы Юлиан Митец знал о ведьмах то, что по долгу службы знает Великий Инквизитор, он сжег бы Ивгу прямо на лужайке своего дома. На костре для пикников…

Нет, и все-таки. Что за цепь событий застряла в памяти, не желая показываться на поверхность — но и забываться тоже не желая? Откуда ощущение опасности, предчувствие беды?..

Собственно, девчонку не следовало отпускать. Просто неохота было устраивать безобразную сцену насилия на глазах у двух идеалистов — старого и молодого. Стыдно показывать давнему другу профессиональное умение выкручивать руки… Молодой девушке, успевшей сделаться для них не чужой. Почти своей, почти родной…

Он болезненно поморщился, вспомнив, как плакал Назар. Забившись в угол, безутешно и по-детски. И как неуместны оказались жалкие попытки лекции на тему «Ведьма — тоже человек»…

А вот Юлиан — тот определенно обиделся. В конце концов, друг вправе ждать от друга помощи в трудную минуту, помощи, а не отвлеченных рассуждений. И он, Клавдий, мог-таки оказать эту помощь — рассказать Назару несколько случаев из практики, чтобы он, вчерашний влюбленный, явился к костру со своим поленцем…

Дорога повернула; Клавдий притормозил. На обочине стояла машина чугайстров — светлая, с желто-зеленой мигалкой на крыше.

Он утопил в пепельнице догоревшую сигарету и согнал с лица невольно проступившую брезгливость. Двое здоровенных мужиков паковали в пластиковый мешок нечто, недавно бывшее нявкой; третий стоял у дороги и тоже курил. Зеленый «граф» интересовал его не больше, чем на глазах редеющий туман.

Клавдий подавил желание остановиться. В конце концов, служба «Чугайстер» никогда не вмешивалась в дела Инквизиции; кем бы ни была та несчастная, останки которой сейчас складывают в мешок, прежде всего она была нявкой, ходячим трупом, существом, несущим смерть…

Его передернуло. Машина с мигалкой и люди на обочине давно остались позади, а он курил и курил, и шарил в ящичке, на ощупь разыскивая новую, от себя же припрятанную пачку.

(Дюнка. Июнь)

— …Не спрашивай, по ком ползет муравей. Он ползет по тебе.

Песок был странного цвета. Ярко-желтые пятна чередовались со светло-серыми, твердая корочка, оставшаяся после реденького вчерашнего дождя, послушно ломалась под босыми ногами, и в ямках-следах хозяйничали муравьи. Смирные, черные, некусачие.

— …на тот берег?

Дюнка улыбалась.

По-видимому, все это когда-то уже с кем-то случалось. Слишком знакомо подавался под пятками теплый песок. Пахло водой и лозами.

— Как хорошо, — сказал он удивленно. — Слушай, просто здорово, а?

(Его хваленая интуиция молчала, будто глухонемая.)

Дюнка подкалывала волосы. Его всегда удивляло, как можно внятно разговаривать, держа во рту полдесятка шпилек:

— Так поплывем или нет?

На другом берегу стояли сосны. Пять высоких стволов, непонятным образом оказавшихся в царстве верболоза. По устилающей песок хвое перебежками путешествовала большая белка.

— Ты же знаешь, как я плаваю… — он задумчиво почесал кончик носа.

Дюнка хлопнула ресницами. С однокурсниками она умела быть вполне бесцеремонной, однако любая бестактность в отношениях с Клавом повергала ее в панику. Сейчас она, кажется, ухитрилась задеть его самолюбие, потому что до того берега ему явно не доплыть.

— Тогда на бублике покатаемся…

Обладателями «бублика» были трое парней на трех потертых ковриках, с тремя стреноженными мотоциклами на заднем плане. Парни пили лимонад и лениво перебрасывались какими-то игральными фишками; рядом, у самой воды, лежала и высыхала огромная камера от самосвала — частью серая, как сухой асфальт, частью черная, блестящая, будто тюлень в зверинце. Клав поднял брови — в здравом уме и трезвой памяти просить что-либо, да еще у этих ребят, было ему глубоко противно.

Но Дюнка уже шла по песку, шла прямиком к парням, и Клав увидел с невольной ревностью, как три пары мутных глаз отрываются от фишек, и в них, в глазах, загораются задевающие Клава огоньки. А Дюнка идет, в купальнике цвета змеиной чешуи, идет и несет на голове, будто кувшин, дерзкую высокую прическу…

Клав напрягся. Шутки-шутками, но если эти лбы позволят себе что-нибудь такое… Или что-нибудь, что Клав сочтет таким…

Нет, не позволят. С Дюнкой — нет. Она уже говорит о чем-то, указывает на камеру-«бублик», и в голосе ее нет ни смущения, ни вызова, ни развязности, ни страха. Дюнка умеет разговаривать хоть с овцой в загоне, хоть с волком в лесу, хоть с директором лицея господином Федулом. И, кажется, все это не составляет ей труда…

Сложнее всего ей дается общий язык с Клавом. Она патологически боится его обидеть. Она ни капельки не умеет скрыть свою привязанность, а это плохо. Это расслабляет. Женщина должна быть слегка недосягаемой…

Камера покачивалась на воде, и она перестала быть серой. Черная, как морское чудовище.

— Господин Старж, поднимитесь на палубу! Господин Старж, с нашего корабля уже убежали все крысы, вы можете спокойно лезть на капитанский мостик! Эй, господин Старж, еще секунда промедления, и команда поднимет мятеж! Эй, Клав, повесить на рее, принесите мне бутылку рома, и золото в наших сундуках! Йо-хо-хо, через глаз повязка, догоняй!..

Он всегда с опаской относился к воде, и потому взобрался на камеру раньше, чем ноги его перестали доставать до дна. Вода вокруг кипела — Дюнка била руками, дробя солнечные блики, ныряла, сверкая змеиной чешуей купальника, и у Клава захватывало дух. Дюнка любила говорить о себе, что она — морской змей. Раньше Клав не знал, что змеи бывают такие эротичные.

Он зажмурил глаза. Он понял вдруг, что счастлив. Мгновение острого счастья, которое нельзя удержать, но можно только запомнить. А потом вспоминать долго, долго…

Дюнка почувствовала его настроение. Перестала барахтаться, сосредоточенно вытолкала камеру подальше от пляжа, поближе к стене камыша, где дремал в дырявой лодке колоритный пожилой рыболов.

— Ты знаешь, Клав…

Голос ее казался чуть охрипшим. Не то от прохладной воды, не то от пиратских воплей.

— Знаешь, Клав… А давай поженимся? Завтра, Клав, пойдем и поженимся, вот смеху-то будет!..

— Завтра, — он наставительно поднял палец, — завтра у меня экзамен. Общая история.

— А послезавтра у меня, — огорчилась Дюнка. — когда же мы поженимся? А?

Клав с беспокойством ощутил, что не понимает, шутит Дюнка или нет. Или здесь только доля шутки? Скажем, процентов шестьдесят?..

Он тряхнул головой. Дурацкие экзамены, башка набекрень, самые простые мысли приходится подсчитывать в процентах…

— А рвануть бы в свадебное путешествие, — сказала Дюнка мечтательно. — Куда-нибудь за границу, в дальние страны, за море, где старинные замки…

Тихонько чмокала вода, заключенная в кольцо самосвальной камеры. Клаву казалось, что сквозь это круглое черное окошко он видит дно — зеленую поросль со светлыми песчаными проплешинами. И мелькали Дюнкины ноги — длинные, цвета белой черешни.

— А у меня тут иллюминатор, — похвалился он. Дюнка улыбнулась.

В следующую секунду она ушла под воду. Соскользнула, как морской змей. Ноги ее пропали из круглого окошка, камера качнулась — и Клав увидел Дюнкино лицо.

Она заглядывала в иллюминатор снизу, из-под воды. Клав задержал дыхание — подводная Дюнка улыбалась сомкнутым ртом. Как из старинной рамы. Будто из глубины зеркала. И как ей удается так долго не дышать?!

…Камыши трещали. Самосвальная камера раздвигала их, как ледокол разгребает льды. Пожилой рыболов, кажется, проснулся.

Дюнкины губы были холодными, как рыбки. Она слишком долго сидела в воде, зато Клав, кажется, сжег на солнце белую спину, и завтра на экзамене его будет колотить лихорадка… Плевать.

Он решил пока не говорить ей. Пусть это решение пока останется его личной тайной — она ведь станет волноваться, чего доброго, завалит свою политологию, да ведь придется еще раздобывать позволение на свадьбу. Почему-то семнадцатилетняя девчонка считается для этого дела достаточно взрослой, а вот мужчина, которому на год меньше… Плевать. Он не ощущает себя подростком. Он давно уже во всех отношениях взрослый человек…

Трое парней на пляже волновались — за судьбу камеры, естественно. Клав ожидал упреков — но одной Дюнкиной улыбки оказалось достаточно, чтобы перекрыть нанесенный моральный ущерб. Шелестели лозы, и ветер успел набросать песка в дремлющие под кустом сандалии.

— Так хорошо, — сказала Дюнка шепотом. — Так хорошо, Клав… Что даже страшно. А?

(Его интуиция все еще молчала.)

— Ты оптимистка… Обычно люди пугаются, когда плохо.

— У меня послезавтра экзамен, а я ничего не знаю…

— А у меня завтра. И — аналогично.

— Не ври. Ты всегда все знаешь.

— Льстица. Льстюха.

— Не ругайся…

— Льстяра. Льстенка… Я хоть учебник почитаю.

— Читай, кто тебе не дает…

— Ты.

Вопили, резвясь у воды, голые загорелые карапузы. Горячий ветер бросал песок на желтые страницы старого учебника, повествующего о предательствах и воинах. Дюнка скучала.

— Слушай, Клав, я искупаюсь, пока ты учишься…

— А не холодно?

— Фи!

Он смотрел, как она идет к воде. Как горит на солнце чешуя морского змея, как расступается, принимая верткое тело, ленивая речная волна…

Ему осталось три больших главы. На час работы.

* * *

Он опомнился, когда тень невысокой вербы доползла до самой книжки. Встрепенулся, будто спросонок, потряс головой, прогоняя отупение. Начитался, да на жаре…

На пляже стало свободнее. Исчезли карапузы, собирались домой дачники, прошествовал мимо пожилой рыболов с парой небольших лещей в проволочной сетке. На дне Дюнкиных босоножек скопилось полно песка. Как в осколках древней амфоры…

Парни, дававшие на прокат резиновый «бублик», сейчас сосредоточенно выпускали из него воздух. По очереди налегая на худеющий черный бок.

Преодолевая боль в затекших мышцах, Клав поднялся.

Цвет песка изменился. Цвет воды изменился тоже; не том берегу, среди сосен, играли в волейбол.

Клав досадливо закусил губу. Естественно, Дюнка поплыла-таки на тот берег, бросив слабосильного дружка в обществе учебника. И странно было бы, если при виде играющих ей не захотелось бы попрыгать с ними вместе. Ее обычная, ее ненормальная общительность…

Он подошел к воде. Прикрыв глаза ладонью, всмотрелся с волейболистов; раз или два ему показалось, что он видит купальник змеиного цвета. Но играющие, среди которых было полно девчонок, были в джинсах и футболках, и только одна сухощавая женщина средних лет прыгала в купальных трусиках и лифчике.

Клав разозлился. Вернулся на подстилку, сел и пододвинул к себе учебник — но читать не получалось.

— Не переживай.

Рядом стоял парень — совладелец самосвальной камеры. Его приятели неторопливо вьючили свои мотоциклы.

— Не переживай, девчонке много ли надо, плюнь — и она уже обиделась…

— Да не ссорились мы, — сказал Клав, удивленный, что снисходит до разговора с этим бестактным оболтусом.

— Классная у тебя девчонка, — сказал парень безо всякого подвоха, совершенно искренне. — У меня тоже классная, но эта какая-то… Шальная, что ли…

Через десять минут мотоциклы взревели, и оставшиеся дачники досадливо поморщились им вслед. Клав бродил вдоль воды.

Ну почему она так?! Неужели неясно, что он будет волноваться? Сейчас около семи, но часы, на которые он нечаянно наступил сегодня утром, стали…

«Стали мои часы, стали,

Имя мое забудь, стали,

Золотой цветок в мире стали,

Пробил час, и часы стали…»

Ему почему-то сделалось неприятно. Он не мог вспомнить, где вычитал эти претенциозные строчки. В журнале? В книжке? Или это Дюнка ему рассказала? У нее было такое обыкновение — с таинственным видом выдавать четверостишие и с круглыми глазами ожидать реакции Клава…

Волейболисты на том берегу ушли из-под сосен. Последней шагала сухощавая полуголая женщина, и мяч в ее руках подпрыгивал, как живой.

* * *

Когда стемнело, он решился наконец уйти с пустого пляжа. Дюнкина одежда осталась — взять ее с собой означало поверить.

Дюнка придет, говорил себе Клав, Дюнка придет — и не найдет одежды. Как же она будет, в купальнике? Ночью холодно…

Он бежал размеренной спортивной рысью, потом все же выдохся и перешел на шаг. Он только наберет телефонный номер — и сразу же вернется, и Дюнка, отжимающая волосы, возмутится: почему не дождался?!

…В казенной комнате было накурено. Сизый дым висел над деревянными столами, над шкафами и стойками, над клеткой в углу — пустой, мирной клеткой для провинившихся перед обществом людей…

— Еще раз имя — полностью.

— Докия Стерх… Семнадцать лет.

— Вы точно не ссорились?

— Нет. Она… она никогда так не делала. Она…

— Успокойся.

Он закрыл глаза. Двадцать пять раз — успокойся. Здесь все спокойны, здесь каждую ночь рыдают одни люди и грязно ругаются другие, здесь даже сквозь табачный дым пахнет железом и потом, здесь невыносимо душно…

— Третий виженский лицей… Общежитие. Комната семьдесят четыре…

Звонок. Еще звонок. Сквозь стекло не слышно слов. Деловито шевелятся губы.

— Что на ней было надето?

— А?

— Что было надето?

Дюнкины босоножки под слоем песка. Небрежно брошенные на подстилку шорты…

— Успокойся, мальчик. Не такое бывает… К утру придет сама.

…И настало утро.

Глава вторая

Автобус прибыл в Вижну с получасовым опозданием. Добравшись до первой же телефонной будки, Ивга вытащила потрепанный блокнот и надолго замерла, глядя сквозь мутное стекло неподвижными, отрешенными глазами.

В этом городе полным-полно людей. Среди них есть немало таких, для которых словосочетание «Ивга Лис» не окажется пустым звуком. Та же Бета, с которой они на пару снимали комнату… Или Клокус, который пытался за ней ухаживать. Или хозяйка антикварного магазина на площади Роз, строгая и чопорная дама, та самая, что, однажды придержав Назара у двери, тихонько шепнула ему в самое ухо: «Это чудо, а не девушка. Не раздумывайте ни минуты»…

В антикварный магазин без рекомендации обычно не берут. Но Ивга так вписалась в вычурный интерьер, так идеально вписалась, так здорово смотрелась среди претенциозной роскоши ее простецкая физиономия с лисьими глазами и огненной шевелюрой…

«У тебя подходящая фамилия. Ты — лис. Лисица. Лисенок»…

Толстенький мужчина деликатно постучал в мутное стекло:

— Девушка, милая, вы уже поговорили? Позвольте?

Она отошла, пропуская его к телефону. Опустилась на скамейку, сдавила в ладонях ремень потертой сумки.

Любой из них… Любой из них. Какое будет лицо у хозяйки, когда она узнает, что в ее магазине полгода работала ведьма? Не сбегутся ли покупатели, чтобы возвратить приобретенный из Ивгиных рук товар?.. Клокус… Даже и Бета, которая выбросит, наверное, ту кепку, что давала Ивге поносить…

Да чего же от них требовать. Если даже Назар…

Костяшки ее пальцев побелели. Собственно, Назар еще ничего не успел сказать ей. Она приписала ему поступок, которого он не совершал… И сбежала, не соизволив даже объясниться… Как обманщица, как воровка…

Толстячок закончил разговор. Ивга вернулась к телефону, чувствуя, как бухает сердце и увлажняются ладони.

Длинный гудок на том конце провода. Еще… Еще…

— Я слушаю.

Голос папы-свекра. Ивга проглотила язык.

— Я слушаю! — уже с раздражением.

Ивга осторожно повесила трубку на рычаг.

Маленькая неудача легко доводит до слез. Осознание краха приходит по капле. Постепенно.

Она спустилась в метро и проехала туда-сюда несколько остановок; мнимая свобода сбивала с толку. Она вольна идти куда вздумается — но дверца узкой клетки уже захлопнулась, она попалась, попалась, как лисенок, и ничего не сможет изменить.

Она не решится предстать ни перед кем из своих знакомых. Так, как если бы слово «ведьма» было выжжено у нее на лбу. Она потеряла не только Назара — она потеряла свою тайну, позволявшую ей счастливо жить в этом счастливом городе… Что за бред, ну какая счастливая жизнь без Назара?..

Нечто похожее уже было. Когда ей пришлось уехать из родного поселка. И когда надо было бросать училище и бежать сломя голову из хорошего, в общем-то, города Ридны. И еще потом, когда…

Ее передернуло. Там, в каше неприятных воспоминаний, был и первый встреченный ею инквизитор. Тошнота и слабость, указующий перст: «Ведьма!»

Ивга вздрогнула и оглянулась. Подземный вагон нес своих пассажиров, изредка покачиваясь, как колыбель; нацеленные на нее указующие пальцы существовали лишь в ее воображении. Люди читали, дремали, беседовали, тупо смотрели в темные окна…

Ну и паскудно же вы выглядите, дамочка, молча сказала Ивга своему бледному отражению. Вам необходимо посетить парикмахера и массажиста, но прежде всего психиатра, моя милая. У вас совершенно безумные глаза… вряд ли сумасшедшую ведьму возьмут на учет. И на общественных работах она ни к чему… ее прямиком отправят на костер, или что у них там… В селе просто, а здесь, наверное, какой-нибудь гуманный электрический костер… Ведьма гриль…

Пребывание в подземелье вдруг сделалось ей тягостным; выбравшись на поверхность, она долго приходила в себя, делая вид, что разглядывает журналы на витрине киоска. Поймала на себе несколько удивленных взглядов и спохватилась — журналы оказались весьма фривольными, с грифом «только для мужчин»…

Она сделала шаг, чтобы отойти — и едва не столкнулась с парнем в облегающем черном костюме, поверх которого была небрежно накинута меховая безрукавка.

Чугайстер скользнул по ней равнодушным, каким-то резиновым взглядом; взгляд тут же вернулся, заинтересованный, и снова безучастно опал, как шланг, из которого вытекла упругая вода. Ивга стояла, не в силах оторвать от асфальта подошвы поношенных серых кроссовок.

Все они так. Сперва кидаются, потом воротят нос; чугайстры чуют ведьму, но интересуют их одни только навы. Любой чугайстер видит Ивгу насквозь — но не спешит кричать об этом, вот за что спасибо…

Чугайстер забыл о ней. Неважно, сколько неживых женщин он сделал сегодня еще более мертвыми; сейчас в его руках оказался глянцевый журнал, на обложке которого вопила о жизни тугая розовая плоть. Зовущая плоть, от одного этого зова можно оглохнуть…

Ивга отвернулась и, волоча ноги, побрела прочь.

* * *

Антикварный магазинчик был открыт; Ивга не решилась приблизится, просто вошла в телефонную будку напротив. Набрала номер хозяйки и сразу дернула за рычаг; потом, стиснув зубы, позвонила Митецам и долго, долго слушала гулкие, торжествующие гудки…

В городской квартире Назара не отвечали тоже. Втянув голову в плечи, Ивга пересекла площадь Роз, добралась до скверика и села, устало вытянув ноги.

— …Горячие бутерброды?..

Ивга вздрогнула.

Прямо перед ней остановилась низенькая тележка с ярким контейнером, и над приоткрытой крышкой клубился пар. Тележку везла девочка лет четырнадцати; из-под длинной вытянутой кофты выглядывал подол темного платья, похожего на школьную форму.

— Горячие бутерброды, — сообщила девочка голосом, не терпящим возражений. — С томатом и луком… Всего по пять монет.

Ивга позвенела в кармане мелочью. Пришла и ушла равнодушная мысль, что завтра, может быть, у нее совсем не останется денег. Даже на бутерброды…

Девочка почему-то не спешила уходить. Стояла и смотрела, как Ивга жует; может быть, ждала похвал?..

— Отличные бутерброды, — Ивга выдавила приветливую усмешку.

— Ты — та самая лисица, которая решила жить среди кур, — без улыбки заявила вдруг девочка. — И надеешься, что они тебя не узнают.

Ивга молчала. Кусок бутерброда вдруг встал у нее поперек горла.

— Лисицы не едят пшена! — торжествующе заверила ее девочка. — Ты увидишь… потом, — и она деловито взялась за свою тележку. — До свидания…

Рука ее больно ткнула Ивгу в плечо; Ивга поперхнулась — но девочка уже уходила, толкая перед собой тележку с таким скорбно-торжественным видом, как будто это был катафалк на военных похоронах.

* * *

При въезде в город на панели экстренного вызова проснулся и замигал красный, колющий глаза огонек; Клавдий не стал брать трубку, однако предчувствие в его груди болезненно дернулось: ну вот…

На площади Победного Штурма всегда было полно паркующихся машин, вот и на этот раз какой-то юркий белый «максик» загромоздил проезд своим широким гофрированным задом, и Клавдию пришлось раздраженно взвыть служебной сиреной.

Поднявшись к себе, он некоторое время задумчиво изучал содержимое холодильника; потом захлопнул дверцу, поставил на огонь чайник и уселся перед телефоном.

— Да погибнет скверна, патрон, — голос заместителя был профессионально хрипл, но Клавдий явственно расслышал в нем нотку искреннего облегчения. — Я искал вас, патрон…

— Да погибнет скверна, Глюр… Ну? — Клавдий прилег на диван, не снимая запыленных туфель.

— Эпидемия, патрон. Случаи чумы в Рянке…

— Случаи — это сколько?

— Десять, патрон…

— Сколько?!

— Десять случаев бубонной чумы, и уже три смертных исхода… Санитарный гарнизон поднят по тревоге, Рянка закрыта… Сообщение уже пролезло в прессу…

— Дальше.

— Самосуд.

Клавдий придержал трубку плечом. На кухне все громче свистел закипающий чайник.

— Где?

— В Рянке паника, патрон… На главной площади. Наши люди прибыли, когда костер уже прогорел.

— Очень жаль, — голос Клавдия сделался бесцветным и сухим. — Очень жаль, что наши люди в Рянке так нерасторопны. Погибшая?

— Была ведьмой. Но… глухаркой, неинициированной, патрон. Ее причастность к эпидемии…

— Аресты?

— Пятнадцать человек. Куратор округа Рянка пожелал проявить рвение… Чтобы, так сказать, загладить…

— Куратора округа Рянка вызвать сюда, в Вижну, — медленно проговорил Клавдий. — Преемником назначить… если я правильно помню, в этом округе работает Юриц?

Заместитель помолчал. Сказал осторожно, будто пробуя каждое слово на вкус:

— Вряд ли это понравится Совету Кураторов… Они и так кричат на каждом сходе, что Вижна везде сует своих людей.

Клавдий усмехнулся. Его смешок хорошо слышен был на той стороне провода, и потому заместитель поспешно прикусил язык.

— Всех арестованных, — Клавдий пощелкал золотым зажимом авторучки, — всех арестованных — доставить в город. Ко мне.

— Да, патрон, — пробормотал заместитель чуть суетливее, чем позволяло его достоинство.

Клавдий помедлил, разглядывая узор виноградных листьев за окном.

Если он предчувствовал только это — что ж, ничего… Еще ничего, бывает и хуже…

— Я сейчас приеду — мне понадобится очень подробная информация, Глюр. Вплоть до расположения колодцев округа Рянка… Кстати, почему вы до сих пор не сообщили, что герцог звонил?

Заместитель осекся.

— Патрон… Откуда вы знаете?..

— А как же, — Клавдий ухмыльнулся. — Всякий раз, когда у нас прокол… Вы ведь догадываетесь, Глюр, что все случившееся есть наш большой прокол? Да?

Заместитель сглотнул — так, что было слышно в трубке:

— Да, патрон. Конечно, да.

(Дюнка. Июнь)

…В день похорон Дюнкина сестра отозвала его в сторонку и, не сводя воспаленных ввалившихся глаз, попросила:

— Имей совесть, Клавдий. Ты ведешь себя так, будто Докию любил ты один.

Он осел, будто от удара обухом. И кивнул.

Три дня слиплись в одни бесконечные сутки. Трижды наступала ночь; он отвечал на какие-то вопросы, а за спиной у него переглядывались, переговаривались приятели, однокурсники и вовсе незнакомые люди: «Это тот мальчик, с которым она была в тот день на пляже. Это тот мальчик…»

— Она не могла так просто утонуть! Она плавала, как… Она не могла!..

— Успокойтесь, Старж. На теле нет следов насилия. Ее погубила простая судорога.

Простая.

— Клав, ну ты, это самое, не убивайся так… Пойди вот, экзамен сдай, отвлечешься…

— Клав, ты, это, прости, но вы с ней хоть раз, это… были?..

…Потом он дождался, пока опустеет кладбище.

Люди, еще недавно бывшие скорбной процессией, теперь понемногу тянулись к выходу; один только Юлек Митец отстал, растерянно оглядываясь в поисках Клава. Не нашел, бегом догнал ребят — подавленных и возбужденных одновременно. Дюнкиной матери уже не было видно — за ней захлопнулась дверца машины…

Все эти люди перестали интересовать Клава много часов назад. «Иметь совесть» — значит быть последовательным в своем эгоизме.

Вечерело. Сильно, густо, тяжело пахли увядающие цветы.

— Дюнка, — сказал он, опускаясь на колени. — Дюнка, я хотел сказать тебе, что мы поженимся после экзаменов… Не прогоняй меня. Можно, я тут посижу?

Мягкое закатное небо. Примиряющие голоса цикад.

— Дюнка…

Он не нашел слов.

Возможно, он хотел сказать, что непростительно привык к ее любви. Что слишком часто позволял себе высокомерно отмахиваться — приходи завтра. Что она была для него наполовину вещью, наполовину ребенком. Что он не знает, как себя наказать. И поможет ли самое страшное наказание…

И тогда он сказал то, что счел нужным. Что считал единственно правильным и естественным.

— Дюн, я клянусь тебе никогда и никого, кроме тебя, не любить.

Ветер ли тронул верхушку темной кладбищенской елки? Или Дюнка, смотревшая оттуда, бурно завозмущалась, затрясла мокрыми волосами, возмущенно вздернула заострившийся нос?

— Я сказал, — прошептал он неслышно. — Прости.

За спиной у него треснула ветка. Он напрягся, медленно сосчитал до пяти — и обернулся.

Он не запомнил всех, кто был на похоронах — но почему-то был уверен, что именно этого старика там не было. Мятый темный костюм, разбитые ботинки — может быть, кладбищенский сторож?.. У бродяги, промышляющего пустыми бутылками, определенно не может быть такого волевого лица. И такого ясного взгляда.

— Я лум, — сказал старик, будто отвечая на беззвучный вопрос. — Не беспокойся.

Лум. Утешитель на кладбище. Говорят, что ремесло это происходит от какой-то забытой ныне веры. От служителей, когда-то находивших слова для самых больных, самых обескровленных потерей душ. Родители Дюнки не прибегли к услугам лума, гордо не пожелали делить ношу собственного горя; возможно, старик решил, что отбившийся от процессии Клав станет его клиентом.

— Нет, — Клав отвернулся. — Спасибо, но… Я не верю во все это. Мне не надо. Я сам.

— Во что ты не веришь? — удивился старик.

— Я хочу быть один, — сказал Клав шепотом. — С… ней. Пожалуйста, уйдите.

— Ты не прав, — старик вздохнул. — Ты не прав… но я уже ухожу. Только…

Клав досадливо поднял голову.

— Только, — старик пожевал губами, будто пытаясь на вкус подобрать нужное слово, — ты… делаешь, что делать нельзя. Ты ее тревожишь и зовешь. Ты ее держишь; тех, кто принадлежит тому миру, ни в коем случае нельзя тащить сюда. Нявки…

Клав дернулся:

— Уходите.

— Прощай…

Черные еловые ветки дрогнули, пропуская неслышно уходящего лума. Клавдий Старж, шестнадцатилетний мальчик, считающий себя мужчиной, остался в одиночестве.

С Дюнкой.

* * *

Ночь она провела на вокзале.

Болезненное чувство незащищенности гнало ее с этажа на этаж, из зала в зал; всякий раз, засыпая на несколько минут в глубоком самолетном кресле, она просыпалась, будто в бреду, и долго не могла понять, кто она и где находится.

Наконец, устав от душного тепла и неестественного света белых плафонов, Ивга выбралась на влажный от мороси перрон; мельчайшие частички воды вились вокруг нестерпимо ярких фонарей, будто мухи. Приходили и уходили неудобные ночные поезда, кто-то деловитый и черный шел вдоль огромных страшных колес, звонко постукивая железом о железо. Стрелки круглых вокзальных часов намертво прилипли к циферблату, ночь навалилась навсегда, Ивга отчаялась.

Полицейский, дежуривший около касс, покосился на нее сперва равнодушно, потом заинтересованно; остановившись прямо перед ним, Ивга долго и демонстративно изучала расписание поездов, огромное поле названий и цифр, целый мир, собранный на ровных мерцающих линеечках.

Ей вдруг захотелось вывернуть карманы — и на последние деньги купить себе право ходить по вокзалу хозяйкой. Хозяйкой билета и собственной судьбы, и свысока поглядывать на любопытного полицейского, и быть хоть в этом — совершенно легальной. Законопослушной. Правильной…

Мысль оказалась столь заманчивой, что она даже шагнула к окошку, на ходу прикидывая, как далеко смогут завезти ее оставшиеся жалкие финансы; впрочем, уже следующий шаг был вполовину короче, а потом ноги и вовсе отказались идти, потому что уехать сейчас — значило окончательно отказаться от Назара.

Полицейский удивленно вытаращился; Ивга стояла, подняв глаза к расписанию, и наивно полагала, что если слезы не бегут по щекам, то их и вообще не видно…

Но глаза ее переполнились. Как два пруда, пережатые плотинами.

— Девушка, могу я вам помочь?

Полицейский был виден нечетко. Кажется, он смотрел с сочувствием.

Ивга мотнула головой и поспешно направилась к выходу.

* * *

Утро застало ее в обществе наяды из городского фонтана. Кутаясь в серую куртку — подарок Назара! — она пыталась удержать остатки тепла, не допустить за воротник ни струйки сырого воздуха, задержать дыхание; на голове у наяды сидел голубь, и лапы его соскальзывали, соскальзывали, срывались…

Временами Ивге казалось, что никакого голубя нет. Что это плод ее воображения, что вместо наяды белая скульптура изображает женщину, цепями привязанную к столбу, а у ног ее — каменные вязанки хвороста, по которым уже бежит, поднимается каменный огонь…

В затылке сидел вроде бы гвоздь. Сидел давно, и чувствовал себя все более и более вольготно. Врастал.

Заскрипели колеса; Ивга дернулась.

Сквозь раннее, почти безлюдное утро шла девочка в вытянутой кофте, из под которой выглядывало синее платье, похожее на школьную форму. Следом громыхала по асфальту ее яркая тележка.

— Горячие бутерброды, — сообщила девочка, хотя тележка была пуста и безжизненна.

Ивга облизала губы. Гвоздь в затылке ввинтился глубже.

— На вокзале больше не ночуй, — девочка зачем-то потрогала переносицу, и Ивга вдруг поняла, что ей не четырнадцать лет, а гораздо больше. — На тебя уже положили глаз… Нехорошие люди.

Ивга молчала, не опуская взгляда.

— Нехорошие люди делают нехорошее дело, бездомная девчонка — товар, который пропадает даром, — продавщица бутербродов усмехнулась краешком рта. — На вокзал не ходи.

Ивге сделалось страшно. Девчонка молчала и ухмылялась, и в глазах ее стоял готовый ответ на еще не заданный вопрос: ты знаешь, кто я. Потому что знаешь, кто ты сама. Вот и подумай…

Ведьма, матерая ведьма смотрела на Ивгу из тщедушного тела школьницы. По Ивгиной спине продрал мороз; чтобы побороть страх, она вообразила свою собеседницу на уроке математики. У доски, со щербатым мелком в тонкой руке, с серьезно закушенной губой…

Девочка, кажется, удивилась:

— Что смешного?..

— Ничего, — сказала Ивга, поспешно отводя глаза.

Девочка покатала взад-вперед свою тележку:

— Пойдешь со мной?

— Нет, — Ивга поднялась, почувствовав, какой тяжелой сделалась вдруг сумка. Разозлилась на собственную робость и добавила: — Я предпочитаю гетеросексуальные связи.

Гвоздь, больно угнездившийся в затылке, дернулся и заныл сильнее; вскинув сумку на плечо, Ивга быстро зашагала прочь, но слова, брошенные вслед, все равно догнали ее и больно ударили в спину:

— Тебе не из чего выбирать, дура. Хуже будет, если тебя сожгут безвинно.

* * *

Приступ паники прошел, оставив слабость в коленках и противный привкус во рту; Ивга села в трамвай и проехала два кольца, покуда кондуктор не стал на нее подозрительно коситься.

Говорят, что всякая ведьма боится инициации, как всякая девственница боится первой брачной ночи. Ивга не знала, так ли это; с девственностью она рассталась играючи — ей все казалось, что они с Назаром балуются. Но вот при мысли о возможной инициации ее охватывал животный страх, ей казалось, что она стоит на краю пропасти, что зубчатый край ее — грань, из-за которой не возвращаются. Что человек и собака похожи больше, нежели человек и ведьма…

В кошмарных снах ей виделось, как она в длинном черном одеянии нависает над раскрытой старой книгой. Как она идет по узкой извилистой дороге, одна из множества в жутком, завораживающем шествии; в конце концов, как она голая летит на помеле и на заду у нее — маленький хвост. Но стоило проснуться, стоило ощутить рядом с собой теплого, расслабленного Назара…

Ивга очнулась. Прямо перед ее глазами помещался новенький телефон-автомат — серый, с одной только длинной и глубокой царапиной. Как шрам на молоденьком лице.

Ивга прерывисто вздохнула. Вот уже два дня ее преследуют телефоны. Телефоны гонятся за ней по пятам, хватают за руки, бросают трубками в лицо: набери номер! Набери, и Назар скажет: Ивга… Лисенок мой, куда же ты…

Она закусила губу. Голос послышался слишком ясно, чтобы быть выдумкой; может быть, она способна на расстоянии читать Назаровы мысли. Может быть…

— Алло.

Ивга чуть не вскрикнула. Прижала трубку так, что больно сделалось уху.

— Алло, я слушаю.

Сухой, напряженный голос. Ждал ли он звонка? Может ли догадаться, кто именно сейчас молчит и дышит в трубку?

Не может не догадаться, поняла Ивга, холодея. Не может. После случившегося — да кто еще станет звонить и молчать?!

— Ничего не слышно, — сказал скучный голос Назара. — Ничего не слышно… Алло. Говорите.

Она хотела сказать. Уже набрала в грудь воздуха, отчего по телефонным проводам на много километров полетело приглушенное: хха…

— Ничего не слышно, — сообщил Назар. — Перезвоните, пожалуйста.

Гудки. Гудки, гудки, лезут и лезут из трубки, как лапша, как прутья, которыми в старину наказывали непослушных детей.

Ивга очень осторожно опустила трубку — но выходить из кабины не стала. Смотрела, как скатываются по стеклу капли неторопливого, медленно начинающегося дождя.

Площадь Победного Штурма восемь, квартира четыре. Телефон…

Ей всегда трудно давались телефоны. Как запомнить ряд ничего не значащих цифр?..

Но этот номер намертво впечатался в башку. Как назло…

Или это у них визитки такие? Раз прочел — и уже никогда не забудешь?..

Дождь закапал ей за воротник; она невольно втянула голову в плечи.

* * *

После целого дня бессмысленных скитаний она набрела на Дворец Инквизиции.

Вот уже несколько часов она кружила, блуждала, заходила в кофейни на чашечку дешевого кофе, изучала названия улиц и между тем все сужала и сужала круги; наконец, ее глазам предстало высокое, достаточно новое, но стилизованное под старину здание с острой, уходящей в небо крышей.

Ивга встала, как птенец перед логовом змеи. Со створок широких дверей глядели медные гербы с косой надписью: «Да погибнет скверна». Скверна — это я, поняла Ивга, прижимая к груди свою сумку.

Справа от главного входа помещалась изящная стеклянная дверка; рядом стоял рекламный щит, только вместо обычной рекламы на нем красовался сурового вида плакат. Ивга мигнула; гвоздь в затылке жалобно заныл.

«Ведьма, помни, что общество не отказывается от тебя. Отрекшись от скверны и встав на учет, ты сделаешь себя полноправным и законным гражданином… Упорствуя во зле, ты обрекаешь себя на горе и одиночество… Согласно статье… свода законов… не состоящие на учете… наказываются привлечением к общественным работам… замешанные в злодеяниях… подлежат суду Инквизиции…»

Ивга всхлипнула. Вот, сейчас она откроет милую стеклянную дверку и вступит на путь… навстречу прочим гражданам, полноправным и законным, таким, как Назар. Если общество от меня не отказывается, почему отказываешься ты? Ты что же, лучше общества?!

Тыльной стороной ладони Ивга вытерла скудную влагу под носом. Ее охватил какой-то болезненный кураж — она успела подумать, что это приятнее, нежели отчаяние или паника. Сейчас, не сходя с места, она возьмет и позвонит Великому Инквизитору. Вот так, не размениваясь на мелочи… Проклятье, где телефон?! Полно же было, целый город телефонов…

Рука ее бодро отстучала весь номер от начала до конца — и только на последней семерке заколебалась. Всего на мгновение.

Она надеялась, что запомнила неправильно. Что такого номера не существует, и телефонный робот тут же и сообщит ей об этом своим противным гнусавым голосом…

Гудок. Длинный гудок вызова. У Ивги похолодело в животе.

Сейчас трубку возьмет какая-нибудь озабоченная домохозяйка: «Что?! Инквизиция? Помилуйте, не шутите так, вы ошиблись номером!»

Сколько гудков прошло? Три или пять? Господин Великий Инквизитор занят, его практически никогда не бывает дома…

На восьмом гудке она почти успокоилась. Решила для очистки совести досчитать до десяти — а там и убраться восвояси. Тем более, что кураж, толкнувший ее к телефону, весь уже и повыветрился…

— Я слушаю.

Ивга чуть не выронила трубку.

Холодный, чуть усталый голос. Отстраненный, будто из другого мира.

— Я слушаю, да…

Следовало скорее дернуть за рычаг. Оборвать опасную ниточку, которую она по неосторожности протянула сейчас между собой и…

— Кто говорит?

Ивга облизнула губы и потянулась к рычагу.

— Ивга, это ты?

Она не успела остановить собственную руку. Продолжая начатое движение, ее ладонь придавила рычаг, да так, что железные рожки больно впились в тело.

* * *

За сутки эпидемии в округе Рянка умерли десять человек и заболели сто восемь; всю вину за случившееся справедливо возложили на ведьм. Программы новостей, по традиции выходившие в эфир каждый час, неустанно повторяли один и тот же скандальный кадр: молодая ведьма, с пеной у рта кричащая в объектив:

— Это еще начало! Это только начало, вы увидите!..

Любительская съемка шабаша. Возмущенная толпа; сгоревшее тело на костре посреди площади. Клавдий глотал горячий кофе — но морщился, будто от лекарства.

Этот шабаш какому-то сумасшедшему удалось заснять еще в прошлом году, телекомпания выкупила его за баснословную сумму и теперь, едва заслышав слово «ведьма», спешит выдать эти блеклые кадры за хронику последних событий. Клавдий желчно усмехнулся; все они имеют очень приблизительное представление о том, что такое настоящий шабаш. И добрая сотня людей отдала бы оба уха за право запустить руки в видеоархив Инквизиции.

Тело на костре. Тоже давние кадры — но там, в Рянке, действительно кого-то сожгли, и притом совершенно безвинно. У окружного штаба Инквизиции в Рянке с утра дежурят пикеты: «Защитите нас от ведьм!»…

А вот из какого сумасшедшего дома они вытащили эту истеричку? «Это еще начало, это только начало, вы увидите!»

Испуганная женщина с ребенком на руках. «Ну что мы им сделали, этим ведьмам, что мы им сделали… Говорят, что все колодцы… что водопровод тоже отравлен…»

Клавдий погасил экран. Выудил из полупустой пачки очередную сигарету; в углу почтительно стоял посыльный. Стоял и думал, что умеет тщательно скрывать свои мысли, а между тем из-под слоя вежливого внимания на его лице явственно проступали растерянность и возмущение: Великий Инквизитор лениво расслаблен. Великий Инквизитор бездействует, закинув ноги на табуретку, пьет кофе и приканчивает пачку сигарет, в то время как эпидемия разрастается, а паника грозит захлестнуть и столицу тоже…

Вполголоса проблеял телефон. Звонил начальник внутренней стражи.

— Да погибнет скверна…

— Да, — Клавдий щелкнул зажигалкой, щурясь на синевато-желтый огонек.

— Их привезли, патрон… Четверых. Прочую шелуху отсеяли еще в окружном управлении…

— В камеру для допросов.

— В каком порядке?

— Все равно. По алфавиту, — Клавдий бросил трубку и поднялся. Встретившись с ним взглядом, посыльный невольно сделал шаг назад; Клавдий кивнул ему, отпуская.

В приемной маялся куратор округа Рянка. Не желая отравлять сигаретным дымом некурящего рянкского коллегу, Клавдий вышел через потайную дверь; куратор маялся с утра, ожидая вызова. Клавдий еще не решил, зачем он мучит этого достойного, в общем-то, человека; он примет решение после. И постарается забыть, что пять лет назад этот самый куратор готов был костьми лечь, но не допустить Клавдия Старжа до его теперешнего поста. Или, наоборот, постарается вспомнить…

Камера для допросов традиционно помещается в подвале, куда от его кабинета пять минут спокойной ходьбы. Вот и прекрасно; значит, Великий Инквизитор благополучно успеет докурить.

(Дюнка. Октябрь-декабрь)

На следующий курс лицеиста Старжа перевели условно, и уже осенью он сдал два недостающих экзамена «в рабочем порядке». Его соседом по комнате был теперь Юлек Митец, благодушный увалень, любимец девчонок, рыцарь с мандолиной; в комнате чуть не каждый день было тесно и шумно, и Клав теснился и шумел, как все. Он все теперь делал как все, потому что слишком запали в душу те слова Дюнкиной сестры: «Имей совесть, Клав… будто ты один любил Докию…»

На кладбище удобно было ездить автостопом. Водители тяжелых самосвалов вскоре стали узнавать его и останавливались, даже не ожидая просьбы.

О его ночных поездках знал только Юлек. «Клав, ну ты… сегодня дождь такой, может, ты бы уже завтра съездил, а?.. Ладно, молчу-молчу, ну, я тогда сегодня Линку к себе приведу, ты же не будешь против?»

…Он часами сидел на низкой скамейке у кладбищенской ограды. Он ставил рядом автомобильный фонарь с аккумулятором — и погружался в полузабытье, в сон наяву, и там, в этом сне, Дюнка была жива. Была рядом.

Старый лум встретился ему только однажды. Неслышно вышел из темноты, заступил дорогу к могиле:

— Мальчик, ты по неведению творишь зло. Не беспокой. Не мучь ее и себя, вспоминай о ней светло, но не нарушай этот покой своими призывами!..

— Вы не сумеете меня утешить, — сказал Клав тихо. — Отойдите.

Старый лум сжал губы:

— Ты наделен определенными… возможностями. Не знаю, кем ты станешь, но… Твое желание имеет слишком большой вес. Не желай неразумного.

С этими словами он и ушел.

* * *

С наступлением зимы Юлек Митец, до сих пор покорно терпевший, пока Клав «переболеет» и справится наконец с горем, не выдержал наконец и решил взбунтоваться:

— Да ты ненормальный! Тебя заклинило прям, ну зашкалило, прям как градусник в кипятке! Я вот «скорую» к тебе вызову, пусть транквилизатор вколют! Ты что, не можешь днем сходить, в воскресенье, как все люди?!

Клав открыл рот и послал приятеля в место, откуда не возвращаются. Юлек смертельно обиделся и замолчал надолго.

А через неделю Клав простудился-таки и заболел, не сильно, как раз на недельку в изоляторе; из царства медицины невозможно было незаметно уйти, и угрюмый санитар едва не набил строптивому больному морду. Лишенный главного содержания своей жизни, Клав с головой залез под одеяло и в привычном бреду потянулся к Дюнке. «Не покидай меня…»

В день его выздоровления в лицее давали традиционный зимний бал; для Клава это был удобный случай бесшумно исчезнуть. Сославшись на слабость и головную боль — а после болезни он был-таки слаб — Клав отказался составить компанию Юлеку и его мандолине; случилось так, что под вечер разыгралась метель, да такая, что даже фанатичному Клаву хватило ума отказаться от посещения кладбища.

Лицеисты веселились; Клав сидел в пустой комнате, у залепленного снегом окна, и на столе перед ним стоял электрический светильник в виде толстой витой свечи. Отражение лампы в черном оконном стекле казалось настоящей, живой свечкой; над свечой сидел хмурый мальчик, считающий себя взрослым — его отражение было таким же суровым и таким же угрюмым. Колотился в окно злой, раздраженный снег.

…Ощущение не пришло внезапно. Он поймал себя на том, что уже несколько минут напряженно прислушивается, не то к отдаленным звукам веселья, не то к вою ветра, не то к себе самому. Тоненький червячок тревоги сперва чуть шевельнулся в груди, потом болезненно дернулся, как на крючке, обдавая кожу морозом куда более жестким, чем тот, что царил за окном. Клаву показалось, что стеклянный огонек свечки колыхнулся, будто пламя под порывом сквозняка.

Он провел руками по лицу. Посидел несколько секунд, прячась от мира за ненадежной решеткой из сцепленных пальцев. Потом выдвинул ящик стола, наощупь выловил пузырек с бледными таблетками и сглотнул сразу две, не запивая водой.

Успокоение наступило через несколько минут. Насильственное успокоение — будто на его колотящееся сердце накинули смирительную рубашку. Он сонно замигал глазами, потом зевнул, глядя в темное стекло, опустил голову на руки…

Новый толчок беспокойства пробился сквозь сонное оцепенение, как нож сквозь вату. Несколько секунд Клав боролся, потом встал и включил плафон под потолком. Комнату залило светом до последнего уголка — на душе у Клава было темно и страшно. Будто бы, прикованный цепью к железным перилам неведомой лестницы, он слушал мягкие, медленно приближающиеся шаги по ступенькам. Медленно, но размерено и неуклонно. Кто идет? Что идет?!

Он понимал, как глупо будет выглядеть, ввалившись посреди вечера на бал — бледный и перепуганный, в линялом спортивном костюме. Он понимал это и кусал губы — но не гордость и не стыд задержали его, когда он готов был переступить порог.

А что это было за чувство — он так и не смог понять.

Колотился в стекло сухой снег. Ровно горела электрическая свеча, и плафон под потолком горел честно и ярко, и в окне, как в черном зеркале, отражалась уютная комната двух прилежных лицеистов. А с той стороны стекла белело лицо, наполовину освещенное уличным фонарем, будто луна в ущербе.

Клав прижал руку ко вздрагивающим ребрам. Проклятые пьяные шутники, как они взобрались на балкон…

Мысли были не те и не о том. Мысли были защитные, инстинктивные, так птица, обороняющая гнездо, прикидывается подранком… Клав сделал шаг к окну. Потом еще. Потом…

Ее лицо было грустным. Очень печальным, длинным и тонким, как огонек свечи, со скорбно поджатыми губами, с тенями вокруг неестественно огромных глаз. Один взгляд. Длинное мгновение.

Ветер!..

Свирепый ветер, кидающий в стекло снег, и стекло-то, оказывается, заледенело снаружи, покрылось узором, в него никак не заглянуть — зато уличный фонарь подсвечивает его сбоку, и сумасшедшему мальчишке в игре теней мерещится невесть что…

* * *

Тесное сводчатое помещение освещалось одним-единственным факелом, помещавшимся у допросчика за спиной. Клавдий протянул руку в темноту — невидимый стражник тут же накинул ему на локоть тонкий невесомый плащ.

Все убранство допросной состояло из длинного дубового стола и дубового же кресла с неимоверно высокой, резной спинкой; усевшись, Клавдий автоматически потянулся за сигаретой в нагрудном кармане — рука его нащупала пачку сквозь непроницаемый шелк плаща. Клавдий опомнился и набросил на голову капюшон; легкая ткань, пахнущая нафталином и сыростью, закрыла его лицо до самых губ. Против глаз пришлись узкие привычные прорези; через минуту Клавдий перестанет ощущать неудобство. Притерпелся.

Некоторое время в допросной камере царила глухая тишина; Клавдий смотрел прямо перед собой. Встреча с ведьмой не терпит легкомыслия; Клавдий молчал, по капле впуская в себя Великого Инквизитора.

— Вперед, — сказал он наконец. — По одной. Порядок не имеет значения.

Протяжно заскрипела кованая дверь; ее петли традиционно не смазывались. Клавдий ждал.

Молодая. Не больше тридцати. Запястья и щиколотки в колодках — значит, те, кто изловил ведьму, сочли ее достаточно опасной. Равнодушно-надменное лицо…

Глаза Клавдия в прорезях капюшона сузились. Стоящая перед ним была щит-ведьма, и те, кто запихнул ее в колодки, вовсе не были дураками. Щит-ведьма, на долю которой уже наверняка выпадали встречи с Инквизицией — близкое присутствие изготовившегося к беседе Старжа было ей мучительно, однако внешне это не проявилось никак. Ведьма встретила удар мужественно — и привычно; так огрубевшая кожа бестрепетно принимает падающий хлыст.

— Здравствуй, щит, — сказал Клавдий вполголоса. — У тебя есть имя?

Ведьма молчала. За ее спиной двумя темными столбами высились громилы-стражники.

Клавдий опустил руку на лежащие перед ним бумаги:

— Магда Ревер. Мне все равно, назвали тебя так при рождении или ты сама себя наградила этим именем… Может быть, хочешь жить?

Волна его напора накрыла ведьму с головой; поймав надменный взгляд, Клавдий ввинтился в него, измеряя «уровень колодца». Ведьма дернулась, но в широко открытых глазах не было боли. Этот щит ковали не дилетанты.

Расслабившись, Клавдий откинулся на спинку кресла. По единой шкале ее «колодец» — семьдесят два. Высоко. Даже очень. Опасно…

— Понимаешь, что тебя ждет? Будешь говорить со мной — или я помогу тебе рассказать, что мне нужно?

Магда Ревер дернула щекой:

— Не сумеешь.

— Да? — Клавдий подался вперед.

Он не собирался исполнять свою угрозу. Продираться сквозь щит, да при уровне с семьдесят два, да после тяжелого дня у него не было ни малейшего желания; однако ведьма истолковала его движение буквально.

Губы ее расцвели девичьей, почти детской улыбкой; измятый деловой костюм, в котором ее, вероятно, и взяли, вдруг переменил свой грязно-бежевый цвет на снежно-белый, потом расползся лоскутками и стек на каменный пол. Магда Ревер стояла нагая, и колодки, намертво соединявшие оба ее запястья и обе щиколотки, казались теперь порождением причудливой эротической фантазии.

Магда Ревер запрокинула голову, и по телу ее прошла длинная, глубокая, сладострастная судорога. Коричневые соски напряглись и вскинулись, заглядывая инквизитору в глаза; в ушах у Клавдия глухо ударили барабаны. Громче, громче…

Закусив губу, он выбросил вперед правую руку со сцепленными пальцами. Ведьма не удержала болезненного вскрика.

Несколько минут Клавдий разглядывал собственную тень, подрагивающую вместе с огнем факела, и слушал, как опадает напряжение. Вот такие повороты он не любил особенно. После таких вот допросов слишком долго чувствуешь себя подзаборным кобелем, слишком сильно себя презираешь…

Он поднял глаза. Магда Ревер скрючилась, но не упала; на ней по прежнему был мятый деловой костюм, и стражники за ее спиной стояли, как ни в чем не бывало. Они ничего не видели. Щит-ведьма не станет распыляться на целую компанию мужиков…

— Магда, — сказал он шепотом. — Ты заработала свой костер.

Она вздрогнула, но глаза не изменили своего отрешенно-надменного выражения.

— У тебя два часа на размышление… Я хочу сделать Рянку округом без ведьм. Это сложно — но мне поможешь ты…

Губы ведьмы расползлись к ушам.

— …или не поможешь, — невозмутимо продолжил Клавдий, — и у палача не будет повода для сомнений.

Щит-ведьма молчала. Под мятым пиджаком Клавдию померещились очертания сосков; он сжал зубы:

— Мы поедем в Рянку. И ты передашь в мои руки все эти тоненькие ниточки… не дергайся. Ты это сделаешь или кто-то другой… Кто-нибудь да сделает.

Он вскинул руку, показывая, что допрос окончен. Уводимая Магда хотела что-то сказать — но не сказала, только глаза ее на мгновение сделались узкими, как бойницы осажденной крепости.

— Номер семьсот двенадцатый, Магда Ревер, — сказал Клавдий в пространство. — Режим содержания жесткий.

Два часа, отведенные ей на размышление, щит-ведьма Магда Ревер проведет в стационарных колодках, в одиночной камере, где в каждую стену вмурован знак зеркала. На узком пятачке, где даже помыслы отражаются от стен и возвращаются, десятикратно усиленные, к своему источнику…

Если Магда хочет выжить, ей придется думать о приятном. Клавдий криво усмехнулся.

При мысли о кураторе округа Рянка его усмешка сделалась злорадной; теперь он, по крайней мере, знает, что сказать человеку, просидевшему в его приемной много долгих неприятных часов. Теперь он знает, чего ради унизил рянкского коллегу — не из врожденной гнусности характера и даже не в отместку за былые интриги; поимка щит-ведьмы принесла бы рянчанину заслуженные лавры, если бы произошла перед эпидемией, а не во время нее. Теперь бедняга-куратор не дождется похвал…

Клавдий подавил в себе желание курить. Передернулся, вспомнив сладострастно набухшие груди Магды Ревер; сжал зубы и поклялся себе доработаться сегодня до потери сознания. Так, чтобы вообще ничего не хотелось. Как мертвецу.

— Дальше, — сказал он глухо. — Следующая.

Протяжный скрип несмазываемых петель. Вошедшая женщина, свободная, без колодок, зашипела сквозь зубы и осела на руки стражников.

Обыкновенная рабочая ведьма. Средняя по многим показателям; непонятно, почему ее выделили из прочих задержанных и доставили к нему на допрос. Хотя с «колодцем» тут явно не все в порядке. Странный какой-то колодец.

— Поднимайся, — сказал он негромко.

Стражникам приходилось удерживать ее. Она безвольно висела на их руках; защитных сил у нее хватало только на то, чтобы не лишиться сознания.

— Давай не будем воевать, — он чуть поправил капюшон, удобнее устанавливая прорези для глаз. — У тебя нет для этого сил, у меня нет желания… В Рянке — что? «Удар» или «сеточка»?

— Не знаю, — прохрипела она с ненавистью, и в качестве наказания за ложь он ввинтился в ее взгляд и замерил «колодец».

Ведьма закричала, не в силах выносить боль; Клавдий стиснул зубы. Семьдесят четыре. У серенькой, обыкновенной рабочей ведьмы… Нечто похожее испытывает огородник, на чьем участке изловили медведку величиной с королевского пуделя.

Женщина замолкла, погрузившись в глубокий обморок. Клавдий покосился в протокол предварительных допросов. Ксана Утопка, по профессии — учитель начальной школы.

Закрыв глаза, он в мельчайших подробностях вообразил себе рянкского куратора. Мысленно взял его за грудки, встряхнул…

А ведь придется ехать в Рянку. Туда, где не сегодня-завтра во множестве запылают костры самосудов. Пожирающие не щит-ведьм и не воин-ведьм, и даже не рабочих ведьм — а просто глупых неинициированных девчонок, вроде той, рыжей, похожей на лисичку…

— Номер семьсот девятый, — сказал он в темноту. — Ксана Утопка, режим содержания — нейтральный… И быстренько врача.

Открылась и закрылась скрипучая дверь.

Следующая ведьма вошла в камеру с гордо поднятой головой, и Клавдий узнал ее. «Это еще начало! Это только начало, вы увидите!..»

— Привет, кликуша, — бросил он сквозь зубы.

Девчонке было лет пятнадцать. Присутствие Клавдия тяготило ее — но не более; ее внутренней защите позавидовал бы тяжелый танк.

— Привет, палач, — отозвалась она невозмутимо. — Поленцев припас?

— Припас, — ласково успокоил Клавдий. — Так что же, говоришь, это только начало?

Девчонка оскалилась:

— Сам увидишь.

Она была флаг-ведьма. Эти фанатичны до безумия, и, что самое неприятное, владеют основами предвидения. Эдакие истеричные вещуньи, прикрывающие кликушеством холодный расчетливый ум.

— Ты совершеннолетняя? — спросил Клавдий раздумчиво.

— Нет, — сообщила девчонка беспечно. — Мне нет восемнадцати… Согласно своду законов о ведьмах несовершеннолетние особи не подлежат допросу с пристрастием, ровно как и всем видам казней… Ага?

— Ага, — кивнул Клавдий и поймал ее взгляд.

Секундная пауза; девчонка резко побледнела, но боли не выдала. Клавдий отпустил ее — и устало откинулся на спинку кресла.

«Уровень колодца» — семьдесят шесть и пять. Либо куратору округа Рянка следует выдать премию за отлов трех самых сильных ведьм в стране, либо…

Либо в Рянке с недавних пор родятся эдакие ведьмачие монстры. Как грибы. На ровном месте.

Клавдий прикрыл глаза. Курить хотелось невыносимо.

Флаг-ведьма. Предчувствия, предсказания, потаенные надежды и страхи…

— Никаких допросов с пристрастием, — сказал он сквозь зубы.

Его правая рука вытянулась по направлению к собеседнице, так, что кончики напряженных пальцев оказались на уровне ее зеленых нагловатых глаз. У флаг-ведьм есть преступная слабость — они слишком любят прорицать.

— Убе… рите! — выдохнула девчонка; пальцы Клавдия сжались.

…Вряд ли она сказала бы что-нибудь даже под пыткой; однако пророчества лезли из нее сами, и она не могла, да и не слишком хотела удерживать этот сумбурный мутноватый поток. Зеленые глаза вдохновенно горели:

— Она… идет! Она уже идет, она… — неразборчивое бормотание. — Она возьмет нас к себе, и… — бессвязные выкрики. Блаженная улыбка.

Клавдий скосил глаза в ящик стола — да, диктофон работал. Он возьмет этот текст на заметку — кое-что может оказаться интересным, хотя теперешний, сиюминутный смысл предсказания таится, без сомнения, в одной только фразе:

— Одница! — выкрикивала девчонка, запрокидывая голову. — Округ Одница, да, да, да!

Слово «Одница» для множества людей звучало как музыка. Округ-курорт, приманка для туристов всего мира, бесконечные полосы пляжей, красивая жизнь, священная мечта, вынашиваемая долгие месяцы осени и зимы, деньги, откладываемые и припасаемые специально «на Одницу», для Одницы и во имя ее…

Округ Одница граничил с Рянкой. И куратором там был как раз человек Клавдия, проверенный, верный, и, ясен пень, в Рянку ехать уже поздно. Одница, округ Одница…

Девчонка закончила пророчить через десять секунд после того, как он снял принуждение и отвел руку. Криво усмехнулась, пытаясь восстановить утраченное достоинство; как-никак, а она поддалась насилию. Сделала то, чего от нее требовали.

Месть не заставила долго себя ждать:

— Ты закончишь свою жизнь на костре.

Клавдий поднял брови:

— Ой ли? Ты ни с кем меня не перепутала?

— Ты умрешь на костре, — повторила девчонка с нажимом. — Жаль, что я этого не увижу.

— Нашла, о чем жалеть, — сказал он искренне, но девчонка не угомонилась, и, уже уводимая по коридору, продолжала звонко вопить:

— На костре!.. Великий Инквизитор разделит участь ведьм, на костре, на костре, на ко…

Скрипучая дверь закрылась, проглотив конец ее фразы; Клавдий решил, что для перекура уже слишком поздно.

Четвертая из задержанных была худа и крючконоса. Темный плащ болтался на ней, как на вешалке; при виде Клавдия — черная фигура, подсвеченная факелом, черный капюшон, пристальные глаза в узких прорезях — женщина затряслась и закрыла лицо руками.

Некоторое время он оторопело смотрел на нее. Привыкший доверять профессиональному шестому — или уже седьмому? — чувству, он пребывал на этот раз в затруднении; «Диара Луц, — говорил предварительный протокол. — Администратор танцевального ансамбля. Предположительно воин-ведьма, классификация затруднена в связи с…»

Пробежавшись глазами по тексту, Клавдий соскользнул к нижнему краю листа, к подписям. Прочитал и испытал нечто вроде облегчения; значит так, дорогой мой рянкский куратор. Теперь тебя можно отстранять легко и без всяких колебаний — потому что такого промаха не прощают даже близким друзьям. Надо же, «воин-ведьма»…

— Я не ведьма, — прошептала крючконосая, все еще закрывая лицо руками. — Это ужасная ошибка… Клянусь жизнью, я не ведьма, я…

— Я знаю, — отозвался Клавдий со вздохом.

Женщина на секунду затихла. Оторвала от щек мокрые пальцы; подняла на Клавдия опухшие от слез глаза:

— Вы… Я не… За что?!

— Верховная Инквизиция приносит вам свои глубочайшие извинения, — сказал он официальным бесцветным голосом. — Виновные в трагической ошибке будут строго наказаны.

Она всхлипнула:

— Меня… как… вместе с… ними… как же мне теперь… жить… что я скажу…

Стражники, изрядно удивленные, уже провожали ее в коридор; Клавдий не выдержал и потупился, пряча глаза.

Скрипучая дверь закрылась; Великий Инквизитор в раздражении откинул капюшон, стянул с плеч шелковый плащ и нащупал в нагрудном кармане вожделенную пачку сигарет.

* * *

На куратора округа Рянка он не стал тратить времени. Вообще; подписал приказ о смещении и велел Глюру довести до ведома.

Полтора часа были съедены сводками и донесениями; эпидемию в Рянке удалось приостановить, зато в Бернсте, на другом конце страны, начался массовый падеж скота. Перед дворцом Инквизиции мок под дождем озлевший пикет. Клавдий мимоходом взял в руки еще теплую фотографию, с которой глядели хмурые лица и достаточно оскорбительные плакаты; он почему-то был уверен, что в эту же самую минуту точно такая же фотография ложится на стол к герцогу.

Будто отвечая на его мысли, замигал красный огонек на панели правительственного телефона.

— А до вас нелегко дозвониться, господин Великий Инквизитор.

— Работа во имя безопасности государства требует некоторой подвижности, ваше сиятельство, — отозвался Клавдий сухо.

Герцог хмыкнул:

— Тогда остается надеяться, что в ближайшие часы вы будете куда подвижнее, нежели последние полгода… Если, конечно, здесь есть какая-то зависимость. Между вашей подвижностью и числом погибших в Рянке. Между вашей подвижностью и уроном, нанесенным хозяйству Бернста; вы слышали, там отчего-то дохнут коровы? Отчего бы это, вы не знаете?

— Для чистоты эксперимента, — медленно проговорил Клавдий, — для чистоты эксперимента следовало бы отправить меня отдых… на курорт в Одницу, к примеру. И поглядеть — может быть, так будет лучше? Может быть, коровы оживут?..

— Самое время слегка пошутить, — голос герцога из холодно-насмешливого сделался просто холодным.

— Самое время меня вздрючить, — отозвался Клавдий в тон. — В одном анекдоте ушлый пастушок лупил быка-производителя прямо во время, так сказать, процесса… Чтобы улучшить качество потомства. Да?

Герцог сделал паузу. Любой чиновник за это время трижды успел бы наложить в штаны. Значительная пауза, красивая.

— Без обид, Клав, — сказал герцог тоном ниже. — Но мне неприятно то, что происходит.

— Мы сделаем все, чтобы оно происходило как можно меньше, — сообщил Старж примирительно.

На том и порешили.

Несколько минут Клавдий осторожно держал в руках опустевшую трубку; потом щелкнул по рычагу и вызвал номер заместителя:

— Завтра утром, Глюр, я намерен оказаться в Однице.

* * *

Он заехал домой на полчаса. Снова изучил содержимое холодильника, пополненного вездесущей домработницей; выпил холодной воды, поменял рубашку, с отвращением покосился на вонючую пепельницу и повалился на диван — пятнадцать минут ни-о-чем-не-думания. Это святое.

Из расслабленного полусна его вывел телефонный звонок; рука сама, на ощупь поймала трубку:

— Я слушаю.

Тихонько потрескивал незримый коридор, возникший между ним и кем-то, молчащим на том конце провода.

— Я слушаю, да… — повторил он механически.

В трубке дышали. Тихо и сбивчиво; еще не успев ни о чем подумать, Клавдий сел на диване:

— Кто говорит?

Никто не говорит. Тишина; не ошибка неверных проводов — просто молчание. Трубка, намертво затиснутая в чьей-то руке. Отдаленный шум города, пробивающийся сквозь стенки телефонной будки. Сдерживаемое дыхание, причем тот, кто дышит, не особенно велик. Маленький объем грудной клетки…

— Ивга, это ты?..

Испуганно завопили короткие гудки.

Клавдий взглянул на часы. Под окнами его уже ждет машина.

Зар-раза…

Он пощелкал по кнопкам, набирая номер; трубку, по счастью, взял младший Митец. Хрипловатый и, кажется, сонный.

— Назар? — Клавдий постарался, чтобы голос его прозвучал как можно естественнее и беспечнее. — Это Клав говорит. Как дела?

— Спасибо, — выдавил парень через силу. — Хорошо… Я… позову папу?

Клавдий замялся:

— Назарушка, я ведь уезжаю сию секунду… Просто хотел спросить, все ли… А Ивга не появилась?

Пауза. Да, герцогу есть еще куда расти. И у кого учиться. У Назара Митеца, двадцати с половиной лет.

— Нет, — произнес Назар наконец. — Так папу не звать?

— Привет передавай, — сказал Клавдий поспешно. — Ну, пока?

— Пока…

Снова многозначительные короткие гудки. Что за день сегодня, подумал Клавдий устало. Праздник телефонного пунктира…

Он набрал другой номер. Дежурный по тюремному блоку ответил сразу же.

— Добрый вечер, Куль, это Старж говорит… Магда Ревер, щит-ведьма, номер семьсот двенадцатый, ничего не хочет мне сказать?

Молчание. Ну что за поразительный день, подумал Клавдий.

— Куль, я не умею читать мысли, если они не облечены в слова.

— Господин Великий Инквизитор… Я десять минут назад доложил господину Глюру, что…

— Что?!

— Магда Ревер, номер семьсот двенадцатый, покончила с собой. Через знак зеркала… Господин Великий Инквизитор, я готов понести кару, но…

— Понятно. Продолжайте нести службу, Куль. Все, что я хочу по этому поводу сказать, я скажу вам при встрече.

На этот раз гудков не было — дежурный Куль преданно ждал, чтобы Клавдий положил трубку первым. Ну надо же, какие церемонии…

Магда Ревер все равно была обречена. Другое дело, что убивать себя через знак зеркала мучительно и противно — все равно, что топиться в собственном дерьме. Она сидела в колодках, в крохотной квадратной камере, и вызывала к жизни всю свою ненависть и желчь; отражаясь от стенок со знаком «зеркала», ее собственные нечистоты медленно ее убивали.

А может быть, быстро. Она ведь была сильной и злой, эта Магда Ревер. Может быть, и смерть ее была легка…

В дверь почтительно звякнули. Клавдий прошел в переднюю как был, полуодетый, и тем сильно смутил возникшего на пороге телохранителя:

— Господин Старж, из аэропорта звонили, ждать нас или нет…

— Заждались, — бросил Клавдий равнодушно. — Можно, я штаны надену? Нет?

Телохранитель вежливо промолчал.

(Дюнка. Декабрь-январь)

С того самого вечера он перестал ездить на кладбище, потому что ночные посещения могилы не приносили больше отдыха, а только обостряли поселившееся в его душе беспокойство.

Юлек, кажется, был рад — однако вскорости странное поведение приятеля стало беспокоить его куда больше, чем былые бдения на могиле.

Клав нервничал. Клав вздрагивал от невинного прикосновения к плечу; Клав боялся темноты — и в то же время жадно всматривался в ночные окна, в сумерки на улицах, и выражение его глаз в такие минуты очень не нравилось Юлеку.

— Малый, ты, это… Не стесняйся только, если что. Всякое бывает, может быть, тебе к врачу?..

— Спасибо, Юль. Со мной все в порядке.

Однажды, вернувшись с занятий раньше сотоварища, Юлек обнаружил в комнате следы чужого присутствия и предположил, что к Клаву приходила девочка.

— Малый, ты сегодня никого не ждал? Вроде посидела и ушла, конфету из вазочки слопала и наследила вот… Чего она, по общаге босая ходит?

Клав сделался не белый даже — синий. Юлек впервые всерьез подумал, что хорошо бы переселиться в другую комнату. От греха подальше.

И он наверняка решился бы на столь крутую меру, если бы знал, что каждую полночь Клав просыпается с белыми от страха глазами. Ему ночь за ночью снится лицо, заглядывающее из воды в круглое окошко черной самосвальной камеры. Не живое и веселое, как в тот летний день — а белое и неподвижное, затерянное среди ненужных атласных оборочек тяжелого гроба…

— Юль, это ты только что дверью хлопнул? В комнате?

— Не… Я думал, ты.

— Я… Я в умывальню ходил…

— Ну, значит, Пиня забежал свою книжку забрать, а что такого страшного?

— Ничего… Вот его книжка, лежит…

— Ну, еще кто-нибудь… Ну и что?! Сопрут у тебя что-то? Ты, это, дерганный такой, как баба-истеричка. Гризапам горстями жрешь, смотри, скоро на иглу сядешь…

— Пошел ты…

* * *

Очередной бессонной ночью Клав признался Дюнке в постыдной трусости. Он боится неведомого; то, что находится на грани между «есть» и «нет», навевает тоску. Он живет ради того, чтобы думать о Дюнке — почему же с того памятного вьюжного вечера мысли о ней вызывают страх?.. Пусть она не обижается. Если она слышит его — пусть подаст знак. У него хватит любви, чтобы перешагнуть через это…

После этой сбивчивой исповеди на него снизошло странное спокойствие; он безмятежно проспал ночь и проснулся ровно в семь — как от толчка.

Юлек размеренно сопел — в тот день у него не было первой пары. В умывальне напротив лили воду, негромко переговаривались, хихикали братья-лицеисты — ежедневные утренние звуки, слишком обыденные для того, чтобы поднять Клава из теплого глубокого сна…

Запах. Какой странный запах, неприятный дух паленой синтетики…

Он встал. Хлопая в полутьме глазами, выбрался за ширму, отгораживающую «спальню» от «прихожей», и включил настольную лампу.

Прикосновение давней метели. Снежинки, бьющиеся в стекло…

Он еще не понял, в чем дело, но майка на спине уже взмокла, повинуясь бессознательному.

На стареньком деревянном столе, где толпились банки консервов, пачки печенья, кофейник, спички и хозяйственное мыло, спокон веков лежала пестренькая клеенчатая скатерть.

Среди намалеванных на ней яблок и помидор, лука, орехов и прочего радостного изобилия темнел сейчас черный след ожога.

Так бывает, когда по недомыслию коснешься кленки утюгом. Остается сморщенный, почерневший рубец — и гадкий запах горелого. Вот как сейчас…

Только тот, кто был здесь несколько минут назад, коснулся скатерти не утюгом и не паяльником. Потому что горелый след был отпечаток ладони. Выжженный след пятерни.

…Клав сдержался.

Юлек по-прежнему сопел; прислушиваясь и вздрагивая от любого изменения в его дыхании, Клав судорожно принялся сдирать скатерть со стола.

Звякали банки. Клав торопился, шипя неслышные проклятия; он почему-то был уверен, что любой чужой взгляд на отпечаток этой руки сулит неслыханные беды. По счастью, на столешнице под скатертью ожог едва просматривался — Клав ожесточенно соскоблил его ножом.

Юлек спал; Клав натянул пальто — прямо поверх пижамы — и выскользнул из комнаты, прижимая к груди небольшой газетный сверток.

…Он возвращался, пропахший дымом от сгоревшей синтетики. Никто не видел. Никто не узнает.

На углу оживленно беседовали и дымили в пять сигарет ребята из службы «Чугайстер». Прохожие обходили их на почтительном расстоянии; Клав приблизился, улыбаясь широко и обаятельно:

— Ребята, угостите сигареткой.

Под пятью такими взглядами Юлек Митец, к примеру, одним махом наложил бы в штаны. Клав только скромно пожал плечами:

— Ну нету денег у бедного лицеиста, мама с папой на сигареты не дают, оно и понятно, да?

— Да, — с насмешкой отозвался коротконогий, с мощным торсом крепыш; широкая меховая безрукавка делала его фигуру приземистой, как стол. — Курить вредно, хамить опасно.

— Хороший парень, — усмехнулся другой, сутуловатый, с прозрачными, как стекло, голубыми глазами. — Тебе уже семнадцать исполнилось?

— Нет, — сообщил Клав, не утруждая себя враньем. — Но, поскольку с бабой я уже переспал, давайте будем считать меня совершеннолетним. Да?

Кажется, четверо из пятерых на мгновение растерялись. Пятый, немолодой, с навечно загорелым скуластым лицом, удовлетворенно кивнул:

— Убедил. Лови.

В руку Клаву легла сигарета, короткая и толстая, и следом протянулась зажигалка:

— Закуривай…

И он затянулся впервые в жизни.

Те четверо, что молча злились на него за свою мгновенную растерянность, сразу же взяли реванш. Мальчишка кашлял, легкие его раздирались свирепым «матросским» табаком, а из глаз градом катились слезы.

— Достукался?

— Как с бабой-то, так же было? Или все же сподручнее?

— А вот в лицее твоем расскажу! Вас там розгами, часом, не учат?..

Преодолевая тошноту, Клав затягивался снова и снова. Перед глазами у него дотлевала скатерть с выжженным следом ладони. Если бы чугайстры это видели…

Ему нужно было преодолеть страх перед ними, чугайстрами, убийцами нявок. Ему, сообщнику, уничтожившему улику. Потому что теперь Дюнка будет с ним, он знает это точно.

Ему все равно, кто она теперь. Но теперь они будут вместе.

Глава третья

Ивга выспалась в метро. Забилась в угол сидения и продремала так часов шесть, и вокруг сменялись какие-то люди, и снилось, что вытаскивают из-под руки сумку, что будят, хватают, куда-то ведут… Она в ужасе открывала глаза — и, успокоившись, засыпала снова, а тусклые лампы горели, пассажиры входили и выходили, за стенами выли тоннели, и голоса их вплетались в ее сон то ревом толпы на площади, то пронзительным детским хором.

Потом поезд остановился на конечной, и угрюмый старичок в форменном мундире велел ей выходить. Был час после полуночи.

Выбирать место ночлега не приходилось; Ивга потерянно постояла под звездами на совершенно безлюдной улице. Пахло ночной фиалкой, успокаивающе шелестели деревья, Ивга не могла сообразить, в каком конце города находится. Вдоль улицы тянулась желтая стена — Ивга пошла вдоль нее просто потому, что больше нечего было делать.

Взгляду ее открылись железнодорожные пути со стадом расцепленных товарных вагонов, почему-то коротающих здесь ночь; пахло машинным маслом и снова-таки ночной фиалкой, ветер приносил откуда-то запах воды, видимо, близко был берег реки или озеро. Ивга подумала, что, отыскав укромное местечко, она сможет славно выспаться; почти сразу же пришло ощущение чужого невидимого присутствия.

Ивга не так хорошо видела в темноте и не так точно угадывала человеческие мысли, но интуиция у нее всегда была сильна, и потому ей сразу же стало ясно, что ночлега здесь не будет. Не стоит здесь спать. Наверняка не стоит…

Будто подтверждая эту ее мысль, чуть в стороне возникли, как призраки, белые глаза фонариков.

Ивга остановилась. Все страхи, которые охочая до испуга людская фантазия приписывает заброшенным безлюдным местам, вспомнились одновременно и слепились в один клубок. Маньяки? Насильники? Людоеды?..

Крикнула женщина. Резко и сильно, как большая птица; фонарики метнулись вперед и рассыпались полукольцом. Ивга почувствовала себя, как в плохом сне — ноги должны бы идти, но не отрываются от асфальта.

Они выскочили Ивге навстречу. Похожие, как близнецы — впрочем, в темноте и на бегу разглядеть их было невозможно. Обе молодые, обе бледные, обе в лохмотьях; у обеих в глазах застыл звериный ужас. Патологический страх, будто бы то, что преследовало их из темноты, было стократ ужаснее смерти.

Ивга отшатнулась; они пронеслись мимо, не заметив ее, едва не сбив ее с ног. От них пахнуло чем-то, чему Ивга не могла дать названия — но сильнее пахнуло страхом, и на какое-то время Ивга потеряла власть над собой.

Бежать. Добежать до метро, хотя бы вырваться на улицу, прочь от страшной желтой стены… Еще немного, только бежать, изо всех сил, вон из кожи…

Те две бежали впереди; когда они нырнули под темную тушу вагона, Ивга поверила, что там спасение. Холодно блеснул рельс в свете одинокого фонаря; обдирая ладони, бросив бесполезную сумку, Ивга тяжело выбралась с той стороны. И снова под вагон, и снова… Лиса среди рощи, обложенной охотниками. Рыжий зверь, уходящий от погони, запутывающий следы, вперед, вперед, вперед…

Яркий свет фонарика отразился в кем-то брошенной консервной банке. Ивга закричала; те, что бежали впереди, закричали тоже. Полностью теряя рассудок, сделавшись животным, бегущим по кромке между жизнью и смертью, Ивга последним усилием бросила тело в узкую щель стены. Там спасение, там человеческие дома, там…

В последний момент ее схватили за ногу. Бледные женщины закричали снова — в два голоса, тоскливо и жутко.

Их было много. Они были везде — кольцом, кольцом, черные одеяния, теряющиеся на фоне ночи, и нелепые безрукавки, посверкивающие искусственным мехом в режущем свете фонарей. Вот они стали кругом, вот положили руки один другому на плечи, вот шагнули вперед…

Крик.

Круг танцующих сомкнулся. Как хищный цветок, изловивший муху и удовлетворенно поводящий тычинками; как бродячий желудок, готовый переварить все живое, по неосторожности попавшее в круг. Инструмент чудовищной казни — танец чугайстров.

Хоровод. Череда сложных движений — то медлительных и тягучих, то мгновенных, стремительных; прядильный станок, вытягивающий жилы. Обод черного, изуверски проворачивающегося колеса; танец чьей-то смерти…

И запах фиалок. Неестественно сильный запах.

Земля встала дыбом.

С каждым движением множились невидимые нити, захлестнувшие жертв. Как пульсирующие шланги, забирающие жизнь. Как черные присоски, вытягивающие душу. Две тени, бьющиеся в долгой агонии, и третья — обезумевшая, беззвучно кричащая Ивга.

Удушающая, пропахшая фиалками ночь. Выворачивающая наизнанку, отскабливающая дымящиеся внутренности с вывернутой шкуры…

— Ведьма…

Кажется, на мгновение ей позволили потерять сознание. Куда-то отволокли за руки и за плечи, по траве, по мелким камушкам, впивающимся в тело. Ночь превратилась в день — ей в лицо ударил свет сразу нескольких фонариков, и она забилась, закрывая лицо руками.

— Тихо, дура…

— Затесалась…

— Потом. Потом…

Ее оставили в покое.

Вот почему эти нявки так орут. Вот что они, приблизительно, чувствуют… И потом остается пустая кожа. Как чулок. С первого взгляда тонкий, искусно сшитый комбинезон. С пластинками ногтей. С белыми шарами глаз. С волосами на плоской голове, плоской, как сдувшийся мячик, и оттого неестественно огромной…

Чугайстры закончили. Ивга только и сумела, что отползти подальше в сторону. Под вагон, где ее тут же и нашли.

— Иди сюда…

Она не сопротивлялась.

— Ты ведьма? Ты что здесь делаешь, дура?

Она бы объяснила им. Ох, она бы объяснила…

— Расклеилась девчонка, — сказал один, на чьем фонарике был желтый солнечный фильтр. — А нечего шляться ночью по пустырям. И удирать тоже нечего, коли не нявка…

Ивга почувствовала, как ее безвольную руку забрасывают на чье-то жесткое плечо:

— Пойдем, девочка… Ты, — это подельщику, — свои проповеди в письменном виде… О правильном поведении для молоденьких ведьм, которые инициироваться не хотят, а на учет становиться боятся. Так ведь? — это Ивге.

Ивга длинно всхлипнула. Обладатель жесткого плеча все слишком быстро понял и слишком емко объяснил; земля качнулась под ногами, и, стремясь удержать равновесие, она вцепилась в меховую безрукавку на его плече.

— Ты не бойся… Мы тебя не тронем. На кой ты нам сдалась, дура… — это тот, с солнечным фильтром. — Другие, может, и воспользовались бы оказией, да нам надобности нет, видишь ли, у нас таких девчонок… Да не таких, а почище и покрасивше, надо сказать…

Кто-то засмеялся. Кто-то беззлобно бросил — «заткнись»… Борясь с оцепенением и болью, Ивга подумала, что обладатель желтого фильтра среди них шут. Шут-чугайстер, так не бывает, но вот же, есть…

— Эй, девочка, а сумка-то твоя? Твоя — или кого-то из тех?

Ивга всхлипнула и прижала сумку к груди.

Их машины стояли по ту сторону стены. Крытый фургон с желто-зеленой мигалкой на крыше и несколько легковушек, больших и маленьких, потрепанных и не очень.

— Тебя подвезти? — высокий чугайстер с круглой, почти наголо остриженной головой распахнул перед Ивгой дверцы фургона; под мышкой он небрежно держал свернутый пластиковый мешок на молнии, Ивга знала, что там внутри.

Видимо, это знание отразилось у нее на лице, потому что тот, на чье плечо она опиралась, примирительно повторил:

— Не бойся…

Она замотала головой. Она не сядет в фургон под страхом смерти. Она скорее ляжет под его колеса…

— Давай я тебя довезу, — вдруг совершенно серьезно предложил обладатель желтого фильтра. — У меня «максик», ты ведь простых, цивильных машин не боишься?

Все они, полчаса назад бывшие шестеренками чудовищного механизма, сейчас негромко, совершенно по-человечески разговаривали за ее спиной. По очереди заводились машины; Ивга поняла вдруг, что стоит перед закрывшейся дверцей фургона, и вокруг нет уже никого, и тот, за чье плечо она держалась, договаривается о чем-то с высоким, круглоголовым, и оба говорят о будущем дне, но называют его не «завтра», а «сегодня»…

А небо уже не черное, а серое. Темно-серое, мутно-серое, рассвет…

— Тебе что, некуда ехать? — тихо спросил тот, кого Ивга про себя назвала шутом. — Дома нет? Выгнали, или ты приезжая? Без денег?

Она хотела попросить, чтобы он от нее отстал — но вместо этого лишь жалобно растянула губы, пытаясь изобразить улыбку.

— Пойдем, — он взял ее за руку.

У него действительно был «максик». Маленькая машинка, которую будто бы только что поддал под зад самосвал, и оттого багажник сделался похожим на гармошку.

— Я теперь сутки отдыхаю… Ты не бойся. Я же не зверь… Ты посмотри на себя, красивая ведь девка… Я понимаю, инквизиция вас гоняет, но я — не инквизиция… Да брось ты сумку на заднее сиденье, что ты вцепилась в нее, не отберу…

Желтая стена поплыла назад. Быстрее, быстрее…

Ивга прерывисто вздохнула и закрыла глаза.

* * *

Одница встретила Клавдия душной ночью, цепями огней и бронированной машиной на краю бетонки — черной, похожей издали на мокрый лакированный штиблет.

— Да погибнет скверна, патрон.

Прошло целых полминуты, прежде чем он узнал голос. Глубокий и сильный голос несостоявшейся оперной певицы. Надо же, как она изменилась за прошедшие три года. Не постарела — но изменилась сильно, или виной тому неестественно желтый свет фонарей?..

Тонированные стекла машины делали внешний мир сказочно-зыбким, матовым, призрачным; презирая поздний час, Одница сверкала огнями, ворочала полотнищами реклам, строила приезжему глазки. Клавдий вдруг вспомнил, как лет тридцать с лишним назад впервые приехал сюда с матерью, и тоже ночью, и в аэропорту взяли такси, и волшебный город за окном казался…

— Куратор Мавин приготовил отчет, патрон. И по первому же вашему требованию…

— Я по ночам не соблюдаю этикета, — уронил Клавдий глухо. — Не утомляй меня, Федора, я и без того малость утомленный… Как дети?

Последовала пауза. Поздние машины, которых на ночных улицах водилось изрядно, уважительно шарахались от неспешно ползущего черного броневика; коротко стриженый затылок водителя за синим стеклом ловил отсветы огней и потому казался планетой, вращающейся вокруг сотни светил.

— Дети… хорошо, — медленно ответила Федора. — Все… хорошо.

— Я не знал, что ты в Однице, — честно признался Клавдий.

Федора бледно улыбнулась:

— Вижна не в состоянии уследить за всеми кадровыми перестановками… Это было бы ненормально.

— За три года ты здорово продвинулась по службе.

— Стараюсь…

— А в каких ты отношениях с этим склочником Мавином?

Снова пауза; Клавдий понял, что неверно поставил вопрос. Неправильно сформулировал.

— В достаточно теплых, — отозвалась наконец женщина. — Но не в близких… Если ты это хотел узнать.

Клавдий хотел заверить ее, что «не хотел» — но вовремя удержался. Подобное уверение прозвучало бы и вовсе вызывающе.

— Твой визит не планировался заранее, — сказала женщина с коротким смешком. — Слишком внезапно… Мавин задергался — он ведь тебя боится.

— Да? — искренне удивился Клавдий.

Женщина перевела дыхание. Потупилась:

— Знаешь… Мне было бы проще, если бы мы остались в рамках этикета.

Проще — не всегда означает лучше, хотел сказать Клавдий. Но удержался, избавил язык от многозначительной фразы. Чего доброго, Федора подумает о нем, что он умнее, чем есть на самом деле…

Он криво усмехнулся; женщина напряглась.

— Мы можем вернуться в эти рамки, — сказал он примирительно.

Федора отвернулась:

— Поздно… Теперь это меня оскорбит.

Железный характер, змеиный ум — и мнительность некрасивого подростка. Нет, он никогда и ни в чем не мог ей помочь. И, вероятно, не сможет.

— Как ты думаешь, почему я приехал?

Снова напряжение в ее красивых холодных глазах. Почти испуг; или снова обманывает призрачный скользящий свет?

— Клавдий, — почти скороговорка, — Клав…

Она впервые произнесла его имя. Поспешно и как-то скомкано, будто боясь обжечь язык.

— Клавдий, у нас большие неприятности… У меня, у Мавина… У нас у всех…

— Да?

— Да… Летом смертность в округе традиционно возрастает. Несчастные случаи в горах, на воде… Отравления, молодежные драки… Колоссальный приток туристов… и очень сложно определить… когда за чьей-либо смертью стоит ведьма. Но… за последние две недели мы приговорили десять человек. Приговоры еще не приведены в исполнение…

Клавдий молчал. Федора волновалась; за всю историю Инквизиции всех служивших в ней женщин можно было перечесть по пальцам. Обеих рук и одной ноги. На подобных постах женщины, как правило, отличаются жестокостью и непримиримостью — в душе Федоры хватало того и другого. Но сейчас она волновалась, и Клавдий не хотел ей мешать.

— За последний месяц, патрон, уровень вновь инициированных ведьм вырос в среднем в два раза… «Колодцы» — семьдесят пять, восемьдесят… Небывалая… агрессивность… И — сцепка. Раньше такого не было, всякая ведьма одиночка… Теперь…

— Почему же куратор Мавин не обращался с докладом в Вижну? — прошелестел Клавдий одним из самых страшных своих голосов. И почувствовал, как отстранилась, сжалась Федора:

— Он… Сперва мы думали, что это ошибка. Потом — что это наш недосмотр, что мы что-то где-то пропустили и теперь расхлебываем… Понятно, докладывать о… собственной несостоятельности…

— Я все понял, — сказал Клавдий обычным голосом. — Не говори Мавину о нашей беседе. Пусть расскажет мне сам.

Машина остановилась перед слабо подсвеченным зданием — памятником архитектуры. Самый старый и красивый Дворец Инквизиции в стране.

— Клав…

Он почувствовал, что его держат за руку.

— Клавдий… Ты ведь все понимаешь? Что происходит? Ты остановишь это, да?

Распахнулась дверца. Водитель почтительно склонился, приглашая господ инквизиторов выйти.

Неприятно пораженный ее слабостью, он хотел ответить что-то успокаивающе-неопределенное — но в этот момент из ночи будто взглянула сузившимися глазами покойная ведьма Магда Ревер. С которой лепестками сползал на пол мятый деловой костюм…

Он увидел Федору нагой. Такой, как помнил — мягкой и женственной, с тяжелой округлой грудью, со слишком широкими по современным меркам бедрами; на правом плече у нее родинка, снабженная дерзким черным волоском. Упругим, как антенна…

Кобель, подзаборный кобель! На глазах у двух подчиненных!..

— Выходи, — сказал он резко. Слишком резко, Федора отшатнулась, но он не стал заглаживать неловкость. Его борьба с собой длилась долгую минуту и стоила новых седых волос — ладно, теперь он будет жестоким. И с Федорой, и… с ними. Товарками покойной Магды Ревер. Сколько бы их ни сыскалось в благословенном округе Одница.

(Дюнка. Февраль-март)

За неделю до окончания зимы он выпросил у приятеля-гребца ключи от домика на спортбазе.

Под потолком горела лампочка в абажуре из паутины, и тела дохлых мух отбрасывали на фанерные стены непропорционально большие тени. Докрасна раскалялись спирали электрического камина, в углу оранжевой горкой лежали спасательные жилеты, а вдоль стены строго, как часовые, стояли красивые лакированные весла. Клав садился на продавленную кровать и ждал.

Он не знал, откуда она появляется. Ходит ли она через грань или просто прячется в лозняке. Или, может быть, под водой?..

Деревянные ступеньки старого домика тихо поскрипывали под ее босыми ногами. Заслышав этот скрип, он всякий раз ощущал мгновенную обморочную слабость. И вот еще звук капающей воды — кап… кап…

Со скрипом приоткрывалась дверь. Дюнка стояла в проеме, и мокрые, не собранные в прическу волосы лежали у нее на плечах. С прядей-сосулек прозрачными ручейками скатывалась вода. Тускло посверкивала змеиная кожа влажного купальника…

Поначалу ему было очень тяжело. Он плел чепуху, пытаясь за болтовней спрятать страх и мучительный дискомфорт. В такие дни Дюнка молчала, чуть улыбалась сомкнутым ртом и печально, понимающе кивала.

Потом он успокоился. Привык, стал по-настоящему ждать свиданий без слабости в коленках, без обмирания и ночных кошмаров. Дюнка повеселела, и тогда он поверил наконец, что она вернулась.

Он говорил, она слушала. Все разговоры были ни о чем; иногда она клала холодную ладошку ему на плечо, и он сжимал зубы, пытаясь на вздрагивать. И брал ее руку в свою. И рука из ледяной делалась вдруг горячей, и Клав касался ее губами. И бормотал, как заведенный: «Дюнка, я никого, кроме тебя… Дюночка, ты бы не могла вернуться совсем… Пойдем со мной, пойдем, будем жить в городе, хочешь, я брошу лицей…»

Она молчала и загадочно улыбалась. Не то «да», не то «нет»…

А потом она уходила, приложив палец к губам — точеная фигурка, олицетворение вечного молчания. А он оставался в опустевшей комнатушке, ходил из угла в угол, считал до ста; потом выходил наружу, брал из-под крыльца облезлую метлу и тщательно выметал дорожку, потому что кое-где на снегу, на мерзлом песке проступали отпечатки босых ног. Дальше, у камышей, следы терялись; Клав отдыхал, смотрел на проступившие звезды, потом брал на плечо спортивную сумку и уходил к автобусной остановке, чтобы через день приехать опять…

Юлек Митец молчаливо радовался перемене в настроении соседа. Клав наконец-то завел себе девочку — хорошую, «стационарную», порядочную, не то что Линка-профура; Юлек не шутя полагал себя причастным к излечению приятеля — не зря так долго и ненавязчиво склонял его к подобной мысли. Не зря познакомил Клава с красавицей-Мирой, своей собственной бывшей подружкой, и пусть с Мирой у Клава не сложилось — но в конце концов парень нашел-таки свое успокоение!..

Единственное, что не нравилось добродушному Юлеку — постоянный запах табака, прочно поселившийся в их комнате. Клав курил, как целый химический комбинат. Дешевые вонючие сигареты.

Ранней весной Клаву исполнилось семнадцать. Хроническое душевное напряжение, любовь, радость и тайна, которые он постоянно носил в себе, сделали его необычайно привлекательным для девчонок всех мастей и пород; Юлек ворчал, обнаруживая под дверью комнаты очередное игривое послание. Клав только улыбался уголком рта, и жизнелюбивый увалень Митец в глубине души поражался его прямо-таки рыцарской верности. Надо же, какой однолюб, на сторону и подмигнуть боится!..

* * *

Его звали Пров, и на чистой лестничной площадке перед узкой дверью его квартиры пахло влажной пылью и остывшим табачным дымом. Ивга закусила губу — этот запах, да еще узор на коричневом дерматине и причудливо изогнутая дверная ручка напомнили ей тот день, когда Назар впервые привел ее в свою городскую квартирку. Будто бы время, издеваясь, повернуло на следующий круг, и все, случившееся когда-то с Ивгой, теперь повторяется, будто в кривом уродливом зеркале.

— Входи.

В прихожей пахло иначе — клеем, мылом и чем-то еще, неопределимым; Ивга проглотила вязкую слюну.

— Кофе будешь?

При мысли о кофе Ивгу передернуло. Все эти дешевые кофейни с одинаковыми белыми чашечками, темная жидкость на донце, взгляды завсегдатаев — косые и масляные…

Чая бы или молока, тоскливо подумала Ивга, но губы не пожелали разлепиться, и потому она молча покачала головой.

— Есть будешь?

Она кивнула — поспешно, даже суетливо.

— Посиди покуда… И расслабься, расслабься, картинки вот посмотри…

Некоторое время она тупо разглядывала пыльный теннисный мячик, закатившийся за ножку шкафа, потом обнаружила, что сидит на кончике мягкого кресла, темно-лилового, со слегка потертыми подлокотниками. Потом границы мира раздвинулись еще, и она увидела низкий столик с грудой журналов, диван под мохнатым пледом и прямоугольник солнечного света на полу. По границе между светом и тенью, по самому терминатору шла небольшая комнатная муха.

Ивга вздохнула; испугавшись ее движения, муха взвилась под потолок и закружилась вокруг белого плафона, на котором Ивга разглядела косо приклеенное газетное объявление: «Зоопарку требуются на работу сторож, уборщик и слонопротирщик задней части, оплата сдельная…»

Ивга облизнула запекшиеся губы и огляделась уже осмысленно. Солнечный луч падал из подернутого кисеей окна — на подоконнике стоял цветочный горшок, и в нем росла пенопластовая пальма с резиновой обезьянкой, прилепившейся к стволу. На верхушке пальмы лежал, как на блюдце, надорванный пакетик красного перца.

Ивга через силу усмехнулась. Пров насвистывал на кухне, шелестел водой из крана, тихонько позвякивал посудой; от всех этих привычных, домашних звуков у Ивги кружилась голова.

Некоторое время она сидела, откинувшись на спинку кресла и зажмурив глаза. Кто бы подумал, что шум теплой воды на кухне обладает такой завораживающей силой. Приглушенные шаги, звон посуды, солнечный луч на полу… Это реально. Это сейчас. Нет ни нявок, ни инквизиции, ни прошлого, ни будущего — шум воды и запах жареного мяса, ее жизнь длится и длится, пока длится утро…

Она улыбнулась уже увереннее. В солнечном луче кружились пылинки; пестрые обои казались еще более пестрыми от россыпи тут и там приклеенных фотографий, картинок и журнальных вырезок. Помогая себе руками, Ивга поднялась.

Зимний каток, на льду танцует женщина, чья одежда состоит из одних только ботинок с коньками да красного шарфа вокруг шеи. Розовая свинья с неподражаемым скепсисом на морде, уставившаяся на экран маленького монитора. Пров, загорелый, в линялых плавках, верхом на гимнастическом «козле», стоящем по брюхо в реке. Следующая фотография на том же «козле» уже четверо, трое мужчин и девочка лет двенадцати, на их вытянутых руках лежит громадный удав, судя по всему, живой и настоящий…

Уголок снимка оказался аккуратно проколот иголкой. На суровой нитке болтались синий автобусный билет, пластмассовое колечко из тех, что выдают школьникам за победу в какой-нибудь викторине, и пакетик шипучего растворимого напитка. Талисманы, имеющие смысл только для их владельца…

Морской берег. Полуосыпавшийся замок из песка, на пороге сидит грустный мальчуган лет пяти, голый, в съехавшем на ухо колпаке звездочета и подзорной трубой на коленях…

Трое, стоящие широким треугольником. В центре его…

Ивга отшатнулась, но оторвать глаз уже не могла.

В центре треугольника лежала на траве женщина со странно деформированным телом. С лицом, вдавившимся внутрь черепа, с вылезшими на лоб глазами. Надувная игрушка, из которой выпустили воздух.

Некоторое время Ивга боролась с собой — хотела вздохнуть, но вздох не получался, будто горло забили ватой. Прошедшая ночь никуда не делась. И никуда теперь не уйдет.

Следующий снимок — неожиданно большой, широкоформатный. Пожилой человек на асфальте, в луже крови. Скрепкой приколота желтенькая служебная бирочка — «смерть наступила… в результате падения с высоты… как следствие контакта с навью…»

Мужчина средних лет в мокром спортивном костюме, на крышке сточного люка. «Смерть наступила… в результате утопления… как следствие контакта с навью».

Ванна, полная темно-бордовой воды. Желтое лицо — не разобрать, парень или коротко стриженная девушка. «Смерть наступила… как следствие контакта с навью…»

Медведь, играющий на лютне. Что-то яркое, летнее, какие-то мячи и тенты, смеющиеся дети, блестящие брызги…

Опустевшее тело нявки. Оболочка, которую можно скатывать, будто коврик. Голова, как продавленный мяч…

— Хватит глазеть. Завтракать пойдем-ка…

Пров стоял за ее плечами. Ивга невольно дернулась от звука его голоса; широкая твердая ладонь примирительно легла ей на талию:

— Тихо, тихо… Сейчас микстурки тебе накапаем. Потому как нервная ты сверх всякой меры… Нервная ведьма — это печально. Все равно как крокодил-вегетарианец.

Ослабевшая и покорная, она пошла за ним в кухню; на сверкающем белизной столе дымились мясным духом две тарелки, изукрашенные ломтиками помидоров.

— Руки-то помой…

В ванной, справа от большого зеркала, она увидела маленький аквариум. На песчаном дне его лежали расколотая амфора, несколько речных ракушек и презерватив в упаковке. Две красных рыбки равнодушно проплывали мимо таблички: «В случае крайней необходимости разбить стекло молотком».

* * *

— В последнее время я перестал их понимать, — куратор Мавин в четвертый раз за прошедшую минуту снял очки, чтобы протереть стекла. — Они потеряли… не то чтобы осторожность… Чувство меры. Какие-то основные охранительные инстинкты. Я не понимаю, ради чего они совершают… то, что совершают. Ради собственной выгоды?.. Какая там, к лешему, выгода… Безрассудная жестокость, которая заканчивается, как правило, в наших допросных подвалах. Непонятное страшит, а нынешних ведьм я не понимаю совершенно…

— Раньше, выходит, ты мог похвастаться, что понимаешь их? — Клавдий прищурился, смачно выпуская под потолок сизую струйку дыма.

Мавин пожал плечами:

— Мне нравилось так думать, патрон. Это помогало мне… в работе.

За окнами кураторского кабинета светало. Клавдий подумал, что следует немного поспать. Прежде чем влезть в плавки и отправиться на золотой пляж, вымечтанный пляж, раскаленную губу ласкового теплого моря…

— Я и плавок-то не захватил, — сказал он вслух. Федора потупилась, Мавин вымучено улыбнулся:

— Разгар сезона… Странным образом совпавший с… я бы назвал это «временем неожиданных наследниц». Скажем, умирает от сердечного приступа уважаемая дама, не старая еще хозяйка парикмахерского, к примеру, салона… И является наследница, как правило, из глухого поселка. И… ну что ей надо?! После короткого упадка салон снова оживляется, причем клиентура остается во многом прежней… И — вал пациентов для психиатрической клиники. Несколько инфарктов, несколько немотивированных убийств, внезапный выигрыш в лотерею, какая-то маникюрщица, скажем, внезапно начинает петь и взлетает на вершину эстрадной славы… И тогда мы идем их брать. Как правило, слишком поздно. Ведьмачье гнездо уже расползлось, пустило щупальца; парикмахерши, они почему-то особенно…

Мавин осекся, будто не в состоянии подобрать слова.

— Вплетают клиенткам «жабьи волоски», — бесцветным голосом сообщила Федора. — Опять же, остриженные ногти, волосы… По заказу? Чьему? Кто закажет сумасшествие горничной из скромного мотеля, которая на один визит в шикарный парикмахерский салон копит деньги полгода? Зачем?..

Клавдий поднял брови:

— Но ведь маникюрша отчего-то запела?

— Маникюрша… — Федора раздраженно поморщилась. — Мы проверяли ее десять раз. Она — побочный продукт. Или чья-то злая шутка.

Мавин вздохнул:

— А ведь в Однице не так мало парикмахерских, патрон. И разного рода салонов, где рядом с невинной татуировкой сплошь и рядом рисуют на коже наивных клиентов клин-знак и насос-знак. И увеселительных заведений, где… — Мавин засопел. — Я уж молчу о тысячах гостиниц, ресторанов, массажных кабинетов, частных клиник, площадок для выгула собак…

Клавдий утопил окурок в громоздкой и безвкусной мраморной пепельнице:

— Мавин, я всегда думал, что ты знаешь округ, в котором работаешь. Более того — когда ты брался за эту работу, ты знал, на что идешь; теперь ты сообщаешь мне с обиженным лицом: огонь, оказывается, больно жжет, а оса кусает…

Мавин снова снял очки, открывая взору Клавдия болезненно-розовый след оправы на переносице:

— Тем не менее в Однице спокойно, патрон. Внешне, по крайней мере, спокойно; ради этого мы… ладно. Но эпидемия, к примеру, случилась в Рянке, а не…

— Не зарекайся.

Мавин встретился с Клавдием глазами — и вдруг побледнел так, что даже розовая полоска на переносице слилась с кожей:

— Что? У нас? В Однице? Что?!

— Мне надо сделать одно дело, — Клавдий задумчиво пересчитал сигареты, оставшиеся в пачке. — Я очень должен говорить с вашими смертницами. С теми десятью приговоренными, которые еще не казнены… Не надо так смотреть, Федора. Мне понадобится допросная и… И, возможно, я буду их пытать.

(Дюнка. Март)

Юлек не знал, что в самый день своего рождения Клаву довелось пережить новый шок.

Нехорошее предчувствие проклюнулось уже на автобусной остановке, где он по обыкновению соскочил с рейсовика, чтобы по безлюдной весенней тропе полчаса шагать до спортбазы. Никаких внешних причин тому не было — ни звука, кроме отдаленного вороньего кара, ни запаха, кроме обычного духа мокрой земли, ни постороннего следа на осевшем ноздреватом снегу — но Клав напрягся, и во рту моментально сделалось сухо.

Привычный путь он преодолел почти вдвое быстрее. У ворот спортбазы стоял микроавтобус — желтый, с цветной мигалкой. Клаву показалось, что ноги его по колено увязли в земле.

Сволочи!..

Он уже почти видел тесный хоровод, в центре которого корчится девичья фигурка в купальнике змеиного цвета. Он уже почти ощущал под стиснутыми кулаками теплую, окровавленную плоть ее палачей. И он всеми силами рванулся туда, вперед, где, один против многих, он все равно сумеет защитить…

Он не сделал и шага.

Вдох. Выдох. Медленно сосчитал до десяти и двинулся вперед спокойно и неторопливо, и не лице его никто, никакой наблюдатель не прочитал бы ничего, кроме удивленного пацанячьего любопытства.

Чугайстры не танцевали. Их было четверо, они расхаживали по берегу тронутого льдом залива, курили и перебрасывались деловитыми репликами; даже не успев прислушаться, Клав понял, что танца не было. У станцевавших, уморивших свою жертву чугайстров совсем другие лица. И движения, и походка.

А значит, Дюнка…

Клав почувствовал, как к бледным онемевшим щекам приливает горячая, шипучая кровь. Дюнка… есть. С ней ничего не случилось. Ее не поймали…

С днем рождения, Клав. Сегодня ты счастливец.

Его давно заметили. Он выждал еще — ровно столько времени, сколько потребовалось бы бойкому пареньку на преодоление естественной робости. Потом несмело шагнул вперед:

— Добрый день… Тут что-то случилось, а?

Снова эти взгляды… Клав думал, навсегда избавился от страха перед ними. Оказывается, он ошибался.

— Привет, — старший из группы был невысок и черняв, по-видимому, южанин. — Позволь узнать твое имя и что ты здесь делаешь?

— Я Клавдий Старж, третий виженский лицей, вот, хотел бы заняться греблей…

— Прямо сейчас? Лед на воде, мальчик. Впору хоккеем заниматься…

В следующую секунду лицеисту Старжу полагалось раскалываться. Бледнеть и краснеть под пристальным взглядом, по капельке выдавливать из себя страшную правду…

Ему хотелось признаться. Так же, как, бывает, хочется есть, как хочется справить нужду…

Хорошо, что он выглядит даже младше своих лет. Чугайстер знает, что ни один мальчишка под таким взглядом не соврет. Тут взрослому непросто удержаться.

И Клав захлопал ресницами, имитируя смятение. Он занимается обычным делом — убирает домик, ремонтирует спасжилеты… Смотрит, опять же, все ли замки на месте… В прошлом году вот холодильник из тренерского домика сперли… А штатного сторожа нет…

— Ты один сюда ходишь? Или, может быть, с другом? С подругой?

Он замотал головой, так что волосы выбились из-под капюшона. Никто в такую даль не хочет переться, ему и нравится, что не мешает никто…

— Когда ты приезжал в последний раз? Кого ты здесь встречал? Кого видел?

Он охотно закивал: были всякие. Один пацан шлялся, видно, стянуть чего-то хотел… Ну, рыболовы приходят. Чаем его угощали из тер…

Его грубо оборвали. Велели заткнуться, поворачиваться и идти вон. И больше здесь не появляться. Здесь, по всей видимости, навье…

Семеня и оглядываясь, он вышел за ворота спортбазы. На полпути к остановке свернул с дороги, забрался в невысокий молодой ельник, сел на сырую холодную хвою и закурил.

Они хотели убить Дюнку. Заставить умереть снова. Но она ушла; он почему-то точно знает, что Дюнка спаслась, что ей уже ничего не грозит.

На этот раз.

* * *

Ивга лежала на диване, поверх мохнатого пледа. Лежала, прижимаясь плечом к стене, не снимая ни свитера, ни видавших виды брюк; Пров сидел здесь же, у нее в ногах, и его расслабленная поза ни к чему не обязывала. Спокойствие и доброжелательность, никакого нажима — и в то же время Ивга не сможет подняться, пока Пров не выпустит ее… Возможно, Ивга приписывает ему коварство, которого здесь нет и в помине. Просто от страха. Хотя чего бояться, если ты не нявка?..

— Чего ты боишься? — негромко спросил Пров, будто поймав ее на мысли.

Она повертела головой на подушке:

— Ничего…

«Микстурка», которую она безропотно выпила, повинуясь его мягкому приказу, действительно не была ни наркотиком, ни снотворным. Какая-то травяная, приятно расслабляющая смесь. Впрочем, ей все равно. Ей нравиться быть в его власти. Цепенящая покорность — и полнейшее безмятежное спокойствие. Так спокойна хорошая, добротная вещь.

— Помыться хочешь?

Ивга приподняла тяжелые веки:

— А?

— В душ пойдешь? Извозилась же вся, как поросенок…

Ивга через силу улыбнулась:

— Да… Если рыбки… в ванной… не испугаются.

Она запоздало сообразила, что фраза получилась с намеком, и в ужасе покраснела. Жгуче, до слез.

— Рыбки привычные, — сказал Пров с усмешкой. Рука его легла Ивге на подтянувшийся живот.

Ивга заревела.

Она не знала, какое из своих несчастий оплакивать первым. Сильнее оказалась горечь оттого, что на ее долю никогда не выпадет спокойное утро со звоном посуды. Что не будет падать солнце из приоткрытого окна, и Назар… да, Назар не позовет ее завтракать. Ивга отдала бы жизнь за одно такое утро. За многократно осмеянное счастье — быть, как все…

— Я ведьма, — сказала она Прову, глотая слезы.

Тот серьезно кивнул:

— Не повод, чтобы проливать слезы.

— Ты… не брезгуешь? Тебе не противно?..

Пров смотрел на нее долго и так внимательно, что впору было прятаться под пушистый плед.

— Ты меня боишься, — он задумчиво провел пальцем под нижней губой. — А тебя когда-нибудь боялись?..

Ивга всхлипнула.

Пров неуловимым движением подался вперед. Больно придавил к дивану прядь волос, и она поняла, что от него пахнет мятой. Не то от зубной пасты, не то от жевательной резинки.

— Сейчас будем мстить твоему… который профессорский сын, — его рука осторожно высвободила пострадавшую Ивгину прядь. — Прямо сейчас… Дурак он, правда?

— Правда, — прошептала она, с замиранием глядя в черные, с неподвижными зрачками глаза.

— Заплачет он, когда узнает, как мы ему отомстили?

— Заплачет… — повторила Ивга шепотом. И увидела бледное, со стиснутыми губами лицо Назара.

Все это всерьез.

— Ты же вроде бы устал… после дежурства, — выдохнула она, судорожно цепляясь за собственную нерешительность.

— Я уже отдохнул. Ступай, покорми рыбок… Полотенце возьми зеленое. Корм в коробочке возле зеркала…

Рыбки ели жадно.

Дверь ванной не запиралась — зияла дырой от замка; Ивга нерешительно повертела в ней пальцем. Чего уж там… Она ведь не на заклание идет. Не на смерть. Не в круг танцующих чугайстров, не в пластиковый мешок на железной молнии… Не в подвалы Инквизиции. Не в душную контору, где ведьм берут на учет, и процедура, как говорят, преотвратная…

Собственно, Назар, чего ты ждал? Ты видишь, какой у меня скудненький выбор. Не хочу ни на учет, ни на костер… На панель, кстати, тоже неохота. Хотя… Господа, посетите экзотический бордель «Шабаш в постели». Секс на помеле, господа, вы будете очарованы, проводя досуг с нашими темпераментными ведьмами…

Она соскучилась по горячей воде. Жадно соскребывала с себя ночи в залах ожидания, смывала запах метро, и назойливый запах дезодоранта смывала тоже — надоел. Измучил за эти три дня, она купит себе другой, пусть на последние деньги, но сегодня же, сегодня…

Она хотела соскоблить с себя кожу. Как змея. Обновиться, отбросив прежнюю, ненужную, тусклую и дырявую жизнь. Будто старый чулок. И, к примеру, без оглядки полюбить доброго человека Прова…

Без оглядки. На те сутки, что остались ему до нового дежурства.

Молния на пластиковом мешке. Молния, молния, красные рыбки, жадно хватающие комочки остро пахнущего корма. Страшные останки нявки на истоптанной траве. Струи горячей воды…

Пров деликатно стукнул в дверь:

— Ты не утонула? Эти, пираньи, не скушали?..

Зеленое полотенце оказалось размером с простыню. Ивга стояла перед Провом, укутанная, как памятник за секунду до открытия. Судорожно сжимая в опущенной руке влажную от пара одежду.

— Подожди, — Пров шагнул в ванную, на ходу расстегивая брюки. — Я их тоже того, покормлю…

Несколько мгновений Ивга стояла в темном коридоре, слушая шум воды.

* * *

Они примчались к стадиону спустя полчаса после начала концерта, когда трибуны вовсю подпевали и аплодировали, когда толпа, стремящаяся проникнуть за ограждение без билета, слегка рассеялась, а само ограждение, цепь парней в униформе, слегка расслабилось и подобрело. Над полем плавали цветные дымы, и по ним носились, ныряя и выныривая, мощные огни неистовых прожекторов.

— Ты никуда не пойдешь, — сказал Клавдий Федоре.

В микроавтобусе, полном вооруженных людей, было непривычно тихо. Как в зале суда за секунду до вынесения приговора. Как в больнице…

— Патрон, — Мавин кашлянул, на стеклах его очков прыгнули блики. — Великий Инквизитор не… здесь оперативная работа. Локальная операция на моем участке, за которую отвечаю я и только…

Клавдий кивнул, соглашаясь. Дождался, пока Мавин облегченно вздохнет, и сообщил холодным официальным тоном:

— Исходя из чрезвычайной ситуации я считаю свое личное участие уместным и необходимым для общего дела. Оперативная группа, — он обвел взглядом сидящих в автобусе, — поступает под мое непосредственное начало. Да погибнет скверна…

Мавин молчал. Клавдий постоял перед ним секунду — чтобы закрепить эффект — а потом открыл дверцу и спрыгнул на асфальт.

Площадь перед стадионом была загажена до невозможности. Переступая через смятые пластиковые стаканчики, обрывки газет и цветную кожуру ярких южных фруктов, Клавдий двинулся в обход огромной каменной чаши, чаши под вечерним играющим небом, тарелки, полной бурлящим человеческим варевом…

Варево. Суп. Опоздал?!

Со стороны сцены надзор был утроен. Группками стояли оставшиеся не у дел поклонники, хмуро поглядывали охранники, увешенные кобурами, будто напоказ. При виде Клавдиевого значка опасные стражи расступились — слегка испуганно, будто толпа деревенских мальчишек.

Над стадионом прыгала песня — и неплохая, надо думать; жаль, что Клавдий никогда уже не прочувствует ее прелести. Подобно хирургу в балете, видящему на месте танца лишь напряженные мышцы и пляшущие сухожилия, сейчас он слышит вместо музыки назойливый шум, глухие ритмичные удары. Не совпадающие с ритмом сердца. Мешающие сосредоточиться.

Не останавливаясь, он вытянул правую руку в сторону и вниз. Те, кто следует за ним по пятам, далеко не дилетанты. Ох, как давно ему случалось в последний раз выезжать на операцию, как давно…

Второй заслон, в штатском. Магическое действие мигающих инквизиторских значков; вытянувшиеся лица. Какие-то девочки из подтанцовки, полуголые, в прозрачных брючках на потное тело; дама в длиннополом пиджаке, с профессионально твердыми складками в уголках поджатых губ:

— В чем дело, господа? Вы…

— Соблюдайте спокойствие. Верховная инквизиция.

Третий заслон. Мордоворот, которому плевать на значки и приличия; Клавдий не хотел бы марать о него руки именно сейчас. Когда он чует ведьму. Все более и более явственно. Там, за закрытой дверью…

— А ну, назад! Стоять, говорю!..

Мордоворот угрожает чем-то… Кажется, пистолетом. Хватит ума выстрелить… В эдакой толчее…

Клавдий шагнул в сторону. Пусть мордоворотами занимаются те, кому это положено по рангу; он, Великий Инквизитор, чует ведьму. Он и забыл, что ведьмы не родятся в допросных кабинетах, готовенькие, в колодках; он не помнит, как выглядит хорошая свободная ведьма…

Он не стал касаться ручки. Просто подал знак — кто-то из тех, кто шел следом, прыгнул, как белка, и ударился в дверь плечом. Податливая фанера, а с виду такая неприступная…

Грохот. Тонкий вскрик; все тонет в ритме длящейся и длящейся песни.

Комната роскошна. На бархатных диванах живописно разбросаны какие-то тряпки; глубокие зеркала послушно отражают бесконечный ряд светильников. Женщин две — одна стоит в углу на коленях, закрывая лицо руками; другая замерла за спинкой вертящегося кресла, и в руках у нее коробочка с гримом, а глаза…

Клавдий отшатнулся. Ему показалось, что два невообразимо длинных, остро отточенных лезвия одновременно проходят у него под ушами и с двух сторон вонзаются в шею. Стоящая перед ним ведьма была невероятно сильной. Чудовищно.

— Назад, инквизитор.

Снова тонкий крик. Кричит женщина, стоящая на коленях в углу.

— Назад. Или на трибунах окажется много-много парного мяса.

Клавдий молчал. Не время тратить силы на разговоры.

— Ты слышишь меня, инквизитор?..

Песня оборвалась.

Эффектно, на взлете, на высокой ноте, резко, как подстреленная; стадион взорвался аплодисментами, и в этот момент Клавдий кинулся.

Губы ведьмы страшно искривились. В лицо Старжу ударил направленный луч страха — панического, тошнотворного. Он успел выкинуть перед собой руки — зрачки ведьмы сделались вертикальными, как у кошки:

— На… зад…

Снова поток страха — как удар бича. Но уже слабеющего бича, готового вывалиться из руки.

— Назад… инквизитор…

В руках ее тускло полыхнул металл. Серебро. Изогнутый язык серебра.

Вздох. Ведьма запрокинулась назад — грациозно, по-своему красиво; потом, резко согнувшись пополам, кинулась на пол.

Удар рукоятки о паркет. Все.

Та, что стояла на коленях в углу, тихонько заскулила. Там, наверху, на сцене, ударила музыка, и ритмично загнусавили сразу несколько неокрепших девичьих голосков.

Клавдий жестом остановил людей, столпившихся в дверях. Подошел к лежащей ведьме. Провел над ней ладонью, будто желая и не решаясь погладить. Рука ничего не ощутила — будто на паркете было пусто.

Клавдий взял лежащую за плечо и с усилием перевернул лицом вверх.

Кровь ведьмы казалась черной, как кровельная смола. Клавдий только теперь понял, что на лежащей надет синий халатик гримера. И между двух кокетливых нагрудных кармашков торчит рукоятка серебряного ритуального кинжала, дарящего мгновенную и гарантированную смерть. Прекрасная участь для любой ведьмы. Славный уход.

— Что… здесь… господа, вы…

Клавдий обернулся. Отодвинул локтем потную, перепуганную звезду, в ужасе топчущуюся на пороге собственной гримерки. Как покойница говорила? «Много-много парного мяса»?..

Флаг-ведьма, пророчица. «Одница, округ Одница, да, да, да!..»

Что там она еще пророчила, а?..

За дверью, перед фронтом испуганной толпы администраторов и служек стоял куратор Мавин, и глаза его горели холодно и хищно.

(Дюнка. Апрель)

— …Так куда вас везти, ребята?

Пассажиров было двое. Парень лет шестнадцати и девчонка, закутанная в длинный черный плащ; поднятый воротник закрывал ее лицо до самых глаз.

— Проезд Мира? Ого, в этот час в центре такие пробки…

— Мы не спешим.

Машина неспешно глотала километры. Клав сидел, вжавшись спиной в кожаное сидение, крепко сжимая в руке холодную Дюнкину ладонь.

Теперь все будет по-другому. Он не позволит за ней охотиться, он никому ее не отдаст. Многолюдная Вижна — не пустая лодочная база, попробуй выследи среди миллиона следов единственный Дюнкин след…

Он снял квартиру в центре. Выпотрошив для этого заветный счет, заведенный три года назад с мечтой купить спортивную машину. Клетушка на пятнадцатом этаже тесного, как улей, дома, где даже соседи знают друг друга лишь мельком и случайно; теперь у них с Дюнкой будет настоящая спокойная жизнь. Будто бы ничего этого и не было…

Он вздрогнул, сжимая руку сильнее. Ему было страшно. Он боялся за Дюнку — но вот горе, Дюнку он боялся тоже. Его мозг пытался — и не мог осилить это противоречие: Дюнка умерла… Дюнка вернулась… Она в могиле… Она мертва — и вот она, сидит рядом…

Усилием воли он запретил себе задумываться. О жизни нельзя думать слишком усиленно — пропадет охота жить. Не будем предвосхищать грядущие беды, будем решать проблемы по мере их поступления…

На Дюнкиной спине пятном проступила влага. Это мокрый купальник пропечатывается сквозь тонкий плащ…

— Тебе не холодно?

Отрицательный жест головой. Теперь ей никогда не бывает холодно. И пальцы у нее ледяные, как зима…

Будто ощутив его настроение, она чуть повернула голову. Легко сжала его ладонь — чуть-чуть:

— Клав… Не… покидай… меня.

* * *

Комнатушка была размером с автобус. Над улицей нависал балкон, полукруглый, с неровными проржавевшими перилами. У Клава, который вышел покурить, сразу же закружилась голова, потому что под ногами, на расстоянии четырнадцати этажей, текли друг другу навстречу два безостановочных потока — сверкающий металл, разноцветные фары, раздраженные, доносящиеся в поднебесье гудки… И ночи — как не бывало. Грязноватый, неестественный свет.

Дюнка сидела на продавленном диване. Она скинула плащ и снова осталась в проклятом купальнике змеиного цвета.

— Сними его, — попросил Клав шепотом. — Давай его… сожжем.

Против ожидания, она послушно кивнула. И стянула с плеча лямку. И другую тоже; Клав смотрел, не догадавшись отвести глаза. В той жизни он не видел Дюнкиной наготы. И не может судить теперь, изменилась она с тех пор или нет…

Ее грудь казалась белой в сравнении с остальным телом. Ах да, загар… Не бронзовый, а пепельно-сероватый. Или путает свет, пробивающийся с улицы?..

Дюнка привстала, стаскивая змеиную ткань с бедер. Клаву захотелось зажмуриться. Купальник превратился теперь в мокрую тряпочку, жгутом скрутившуюся на ее коленях.

Его бросило в жар. Он невольно взялся рукой за пряжку собственного пояса; Дюнка сбросила купальник на пол и поднялась:

— Клав…

Волосы на его голове встали дыбом. Он чуть не вскрикнул — так больно столкнулись в нем два одинаково сильных, одинаково безжалостных знания.

Любимое тело. Его девушка. Его женщина. Впервые…

Мокрые волосы-сосульки. Ледяные ладони. Босые следы на промерзшем песке. Удушливый запах цветов на могиле, и ее лицо — это самое лицо! в широкой траурной рамке…

Он видел ее в гробу. Как теперь…

— Клав… не… прогоняй… меня…

— Я не прогоню, — вытолкнул он сквозь пересохшее горло. — Но…

— Не бойся… Клавушка, не бойся… Я же тебя люблю… Обними меня, Клав, я так долго…

Он впился зубами в нижнюю губу, так, что потекла по подбородку теплая струйка крови:

— Дюночка, не сейчас…

— Клав. Клав…

Не могу, подумал он беспомощно. Не… могу.

Дюнка стояла рядом, и ее руки были холодные, как рыбки. Будто бы она слишком долго просидела в речной воде.

И правда, долго. Ох как долго…

Он заставит себя поверить, что время отступило на десять месяцев назад. Что сейчас жаркий июнь, что завтра предстоит экзамен, что Дюнка попросту перекупалась и продрогла. Он заставит себя забыть похоронную процессию и этот ужасный цветочный запах. Запах кладбищенской глины… Он забудет. Сейчас.

— Клав…

— Сейчас, Дюночка. Сейчас…

У этого поцелуя был привкус крови из прокушенной губы.

— Клавушка…

Он стиснул зубы. Он уже знал, что решится.

Глава четвертая

Телефон плакал длинными гудками. Телефон истекал жалобными воплями: подойди ко мне, подойди… Возьми трубку, это так важно, от этого зависит человеческая жизнь…

Назар не слышал. Назар выдернул телефонный шнур из розетки, установив в своем мире тишину и покой. А может быть, он просто спал.

Ивга устало опустилась на влажную скамейку.

В прихожей у Прова тоже стоял телефон. На маленьком телефонном столике; у Ивги хватило сил развернуть столик, поставить его поперек. Торцом в дверь ванной, другим торцом в противоположную стену… Тесная квартирка была у Прова. Узкий коридор.

Там же, в коридоре, она натянула мокрое белье. Глотая слезы, влезла в джинсы и свитер. Не завязывая шнурков на кроссовках, вылетела за дверь; шум воды в ванной оборвался. Ивгу захлестнул страх — почти как тогда, на ночном пустыре, среди неподвижно чернеющих вагонов…

Она побежала. Сумка колотила по заду, будто подгоняя, поддавая охоты; на дорожке перед домом от нее шарахнулась стайка ребятишек. Старик с хозяйственной сумкой еле удержался на ногах; она вскочила в закрывающиеся двери автобуса и целых пять остановок боялась, что Пров ее догонит.

За что она так с ним? Что он ей сделал, кроме хорошего?..

И что будет, если он все-таки ее разыщет? Если станет искать…

Ох, станет. Такое не прощают. В особенности Пров…

Если бы Назар только подошел к телефону. Ивга не стала бы молчать в трубку — она вполне созрела, чтобы говорить. Чтобы униженно просить, она созрела тоже. Чтобы наняться к папе-свекру… тьфу, к бывшему папе-свекру, к профессору Митецу… Наняться в домработницы. Свадьбы не будет, это козе понятно, Ивга больше не гордая, не честолюбивая, вообще никакая… Если Назар не захочет любить ведьму… то пусть защитит хотя бы. Пусть будет… к ведьме… снисходителен…

Косой взгляд проходившей мимо женщины хлестанул, как пощечина. Жалостливо-брезгливый взгляд, подаренный юной бродяжке с мокрыми глазами и красным от слез носом; Ивга ощутила себя налипшим на скамейку плевком. Гадким на вид и возмутительным с точки зрения санитарии; интересно, не захочет ли полицейский патруль, неторопливо прогуливающийся вдоль улицы, расспросить подозрительную девчонку на предмет документов?

Ивга явственно представила себя в приемнике-распределителе. Бездомная безработная ведьма, не состоящая на положенном учете, стучит кулачком по пыльному столу полицейского капитана: «Я позвоню Великому Инквизитору Вижны! Лично! Немедленно! И вот тогда вы ответите…»

Полицейский патруль приближался; Ивга подавила в себе паническое желание бежать. Нащупала в сумке блокнот, раскрыла на первой попавшейся странице, углубилась в изучение собственного скверного почерка. Человек занят делом, человек всего лишь на минуту присел на парковую скамейку, человек — абитуриентка, приехавшая из провинции поступать в институт, слегка потрепанная, но очень-очень прилежная ученица…

Скосив глаза, она видела, как их тени проползли в сантиметре от ее кроссовок. Проползли — но не задели, хороший знак…

— Не трясись, дура. Им до тебя нет дела.

На другом конце скамейки сидела девчонка в платье, похожем на школьное. Рядом источала аппетитный пар вечная тележка с горячими бутербродами.

— Ты бы имидж поменяла, — сказала ей Ивга сквозь зубы. Девчонка подняла брови:

— Что?

— Имидж, — Ивга презрительно скривила рот. — Купи себе парик и зонтик… Или надень кожаную куртку с нашлепками и заведи мотоцикл. Меня тошнит от твоих «бутербродов»…

Девчонка усмехнулась, нисколько не уязвленная:

— Боюсь, сменить имидж придется как раз ТЕБЕ. Стань сегодня же на учет — тебе помогут в выборе судьбы. Целлюлозная фабрика в пригороде и отеческий надзор Инквизиции вполне соответствуют твоим взглядам на жизнь, правда?

Ивга молчала. Из узких щелочек девчонкиных глаз смотрело опытное, хищное, умудренное существо.

— Чего ты хочешь? — спросила Ивга беспомощно.

Девчонка сморщила нос:

— Рассказать тебе, как берут на учет?.. Сперва тебе велят раздеться догола… Потом разденут твою душу — будешь говорить, как миленькая, слова из ушей полезут… Наговоришь большую-пребольшую кассету… или даже не одну. А потом придет такой лоб, — девчонка дернулась, как от сильной боли, — из тех, которые… Маркированный инквизитор. И полезет немытыми руками — в тебя…

— Это тебя на учет брали? — тихо спросила Ивга.

Девчонка ухмыльнулась. К ней вернулось самообладание; вернее, она его и не теряла. Просто позволила себе немножко эмоций, чтобы Ивга…

— Шла бы ты, — попросила Ивга шепотом. — Пожалуйста. А?

Девчонка помолчала. Привстала, выловила из тележки бутерброд, аккуратно откусила, налепив на нижнюю губу зеленую лапку петрушки.

— Меня поражает, как долго ты думаешь… — зеленая лапка исчезла, подобранная длинным языком. — Как усердно барахтаешься в этом дерьме.

И, не произнося больше ни слова, поднялась и двинулась вдоль улицы; короткий коричневый подол колыхался, то и дело ныряя под еще более вытянувшуюся, мешковатую серую кофту.

* * *

Вечером к Ивге пристали двое странных мутноглазых парней.

Она шла по стремительно пустеющей улице, чувствуя за спиной их неотвязчивые наглые взгляды; чтобы уйти от них, она завернула в ярко освещенный магазин; там, среди высоких стеллажей и неторопливо бродящих покупателей, парни настигли ее снова, встали, не таясь, у входа, и принялись увлеченно разглядывать лоток с малопристойными журналами. Время от времени то один, то другой бросал на Ивгу оценивающий взгляд — будто сравнивая ее достоинства с голым мясом на глянцевых обложках. Понемногу накаляясь, Ивга ощутила, наконец, холодное бешенство.

Сжав зубы, она прошла мимо парней к выходу; от них пахло. Еле ощутимо, сладковато, тошнотворно — Ивга не стала и прикидывать, какая такая начинка содержалась в их сигаретах; странные мутные глаза преследователей перестали ее впечатлять. Обкурившаяся шваль…

— Эй, лисенок!

Ивга невольно дернулась. Таким именем иногда называл ее Назар; теперь ласковая кличка навсегда осквернена чужим смрадным ртом.

Она ускорила шаг.

— Лисенок, не беги так… Хочешь коньячка?

— Пошли вон, — бросила Ивга сквозь зубы. Ее сердце колотилось, как бешеное, а во рту стоял гадкий привкус. Знакомый привкус страха.

Цепкая лапа больно взяла ее за плечо:

— Надо же, любая сучка нынче выеживается, как та королева…

У Ивги потемнело в глазах.

Дни и ночи позора, унижения, бегства. Перед Инквизицией она бессильна, чугайстры внушают ей ужас — но почему же всякая дрянь…

Дальнейшее она помнила плохо; ночь подмигнула ей тусклым огоньком брошенной под скамейку бутылки, и удобное горлышко само легло в ладонь, и брызнули, разлетаясь, осколки:

— Пошли вон!..

Она хотела добавить слово, давшее бы этим двоим достойное название — но не смогла. Самое грязное ругательство казалось плоским и пресным, а потому она просто шагнула навстречу парням, намереваясь попросту вспороть обоим животы.

— А пошла ты, ведьма пучеглазая…

По мере того, как они отходили все дальше и дальше, все тише и тише становилась изрыгаемая ими брань. Слово «ведьма» не было обличением — просто еще одно звено в цепочке ругательств; редкие прохожие, наблюдавшие за сценой издалека, засуетились, Ивге померещился отдаленный полицейский свисток. Она посмотрела на разбитую бутылку в своей руке. Удобное горлышко щерилось кривыми зубами осколков; Ивга огляделась в поисках урны. Почему-то в этот момент очень важным казалось не насорить на улице; счастье, что урна оказалась рядом, и железная крышка открылась, и полупустое брюхо удовлетворенно приняло Ивгин дар.

«Как усердно ты барахтаешься в этом дерьме»…

По пальцам скатывалась черными каплями кровь. Все-таки порезалась.

* * *

Дверь подъезда была заперта. Ивга долго стояла в подворотне, слушая, как бежит по канавам ленивая дождевая вода.

Куда выходят окна квартиры четыре? На площадь Победного Штурма или во двор, где мокнут под дождем детские качели?..

Ее решимость таяла. Проклятая ночь и проклятые тучи. Проклятый замок на двери подъезда; возможно, за запертой на ночь дверью сидит еще и охранник. Дремлет, смотрит маленький телевизор, греет ноги у электрического камина и поглядывает в сторону квартиры номер четыре…

Из подворотни она перебежала в телефонную будку. Постояла, заворожено глядя на танец капель, сползающих по стеклу. Подняла разом потяжелевшую руку, набрала номер, который даже не надо записывать. Врезался в память.

Никто не брал трубку. Ивга сползла по стене спиной, обняла колени и заставила себя ни о чем не думать.

* * *

Ранним утром дверь подъезда открылась изнутри. Старушка с собачкой, неуловимо похожие друг на друга, обе породистые, ухоженные и серьезные, вышли на ритуальную прогулку.

Ивга дождалась, пока старушка аккуратно подденет на совок собачьи экскременты, перенесет через весь двор и торжественно опустит в специально отведенный ящичек. Ивга дождалась, пока обе, совершив по двору несколько неторопливых кругов, поднимутся на крыльцо подъезда; пропустив собачку вперед, пожилая женщина оставила дверь открытой. Начался новый день.

В подъезде пахло дождем. Охранника не было — вместо него в углу стоял, распирая кадку, мясистый фикус. Который, вероятно, видел старушку девочкой и собачку — щенком…

Ивгины кроссовки оставляли на светлых ступенях мокрые следы. Потолки в доме были столь высокими, что в углах над лестницей вольготно чувствовал себя полумрак; Ивга шла, скользя рукой по лакированной ветке перил. Ступенек оказалось неожиданно много — хотя подниматься пришлось всего-то на второй этаж. К высокой, обитой черным бронированной двери…

Замирающий звук входного звонка. Ивга отдернула руку от кнопки, зеленой, как пуговица на ее старом пальто.

Молчание. Тишина; потом на третьем этаже гулко щелкнул замок, и тут же возбужденно залаяла собачка.

Ивга отпрянула от двери; медленно сунула руки в карманы, подняла голову.

Старушка стояла в пролете, и на лице ее не было ни страха, ни обычной в таких случаях подозрительности. Просто безмерное любопытство:

— А господина Старжа, кажется, нет… Он уехал позавчера. Вы что-то хотели?

— Нет, — Ивга отвернулась. Старушка, кажется, удивилась еще больше:

— Но вы ведь к Клаву? То есть я хотела сказать, к господину Старжу?..

Наверное, следовало что-то сказать. Минуту Ивга пыталась выдавить из себя хоть слово; потом повернулась и двинулась вниз. Грязная ладонь бессильно скользила по желтому лаку перил.

* * *

Клавдий спал, и во сне ему казалось, что он рыба. Круглая, как шар, и совершенно седая; ему нравилось быть рыбой, но когда самолет стал заходить на посадку, сон оборвался неприятным замиранием в груди.

Двоих он пытал напрасно — они попросту ничего не знали. Третья знала, но вырвать из нее это знание было не под силу даже ему; пятая тоже долго молчала, но под конец сдалась и рассказала все…

Хоть вряд ли это было именно «все». Мавин — профессионал… Мавину придется тяжко поработать, но это именно работа, а не лихорадочное тушение пожара. Пожар, надо думать, они временно затоптали.

«Ты ведь все понимаешь? Что происходит? Ты остановишь это, да?..»

А пес его знает…

Самолет нырял, проваливаясь в воздушные ямы; желудок Клавдия прыгал к горлу, какое счастье, что он уже почти сутки ничего не ел… Впрочем, не надо себя обманывать. Его мутило бы и на твердой земле. Теперь его будет мутить долго, очень долго, всю жизнь…

Надо было заставить Мавина, подумал он зло. Он же куратор, ведьмы, надо думать, тоже его… Вот пусть попотел бы. Наступив на горло собственной чистоплотности и… еще чему-то, и это «что-то» у Клавдия все в синяках. В кровоподтеках; надо было Федору заставить, она баба жестокая…

Он криво усмехнулся. Мавин… не добился бы того признания. Приятно осознавать профессиональное превосходство над подчиненным. Как в том анекдоте про ассенизаторов: «Учись, сынок, не то так и будешь всю жизнь ключи подавать»…

Самолет коснулся бетонки; Клавдий с сожалением ощутил, как чувство полета сменяется суетливым бегом по взлетной полосе. Сейчас он придет домой, отключит телефон и снова станет рыбой. Во сне. Где нет ни тягостного предчувствия, ни ведьм, ни чаши стадиона, которая нависает над головой, огромная бетонная тарелка, человеческая каша, каша, месиво…

Его передернуло. Вот с этим самым чувством он вчера шел в подвал. А сегодня к нему добавилась еще картинка: тысячи людей в панике бросаются к выходам… Женщины, дети, подростки, кровавое варево в бетонной чашке…

Самолет остановился. Хватит, сказал себе Клавдий. Сейчас мы эту мысль выключим…

Он набрал полную грудь воздуха и вообразил все до последней черточки. В подробностях и красках — вплоть до чьих-то раздавленных очков под сиденьем. Потом представил, как по яркой воображаемой картинке ползут трещинки, будто по разбитому стеклу. И как осколки со звоном осыпаются. Облегченный выдох; все.

Шел дождь.

— Как там в Однице, патрон? — приветливо спросил телохранитель.

— Разгар курортного сезона, — Клавдий улыбнулся. — Магнолией пахнет, пес побери… Бери отпуск, Сали, жену за шиворот — и на пляж…

Телохранитель засмеялся, распахивая перед Клавдием дверцу машины:

— Я развелся, патрон…

— Да? — удивился Клавдий. — Ну и правильно… Потому как от этих баб одни неприятности. И чуть не каждая вторая — ведьма…

Рассмеялись уже вдвоем.

Два часа назад Федора провожала Клавдия — до самого трапа. Молча; собственно, по этикету она и должна была его провожать. Потому как куратор Мавин несет службу денно и нощно, а визит Великого Инквизитора был не официальным, а рабочим… Даже чернорабочим. Очень-очень черно.

Федора молчала, а ему было не до нее. Не терпелось остаться в одиночестве. Откинуться на спинку кресла и попытаться зализать раны. Восстановить хотя бы видимость душевного равновесия…

— Держись, Федора. Работай; детям привет…

— Передам.

— Им нравится в Однице? Все-таки море?

— Наверное, нравится.

— До свидания. Я полетел.

— Счастливой дороги… Клав.

Потом, вспоминая и анализируя, он так и не смог понять, с каким выражением она на него смотрела. Как на палача? Да ну, вряд ли, это с его стороны совершенно неуместная мнительность… Как на героя?..

Такой же взгляд он запомнил когда-то в глазах ее дочери. Девчонке было лет пять, мама уезжала в командировку — надолго, и девчонка смотрела устало и безнадежно, недетским взглядом, будто повторяя про себя: ну что я могу поделать против судьбы…

Мама уезжала в командировку, которая называлась «месяц с дядей Клавом на безлюдной турбазе». Ну что мы все можем поделать против судьбы…

Машина выкатила на площадь Победного Штурма, и Клавдий с удовольствием отметил, что отвлекся от запрещенных мыслей. Несколько часов сна — и он будет готов копать дальше. Почему-то он уверен, ведьмы с глубоким «колодцем» плодятся не только в Рянке и не только в Однице… Но — потом. Все потом.

Телохранитель заглянул в подъезд, вернулся и почтительно встал за плечом — ожидая, пока Великий Инквизитор закончит разглядывать клумбу с ирисами и поднимется наверх. Клавдий вяло махнул рукой:

— Иди, Сали… Пока…

На лестнице было холодно и влажно. Клавдий поднялся до половины пролета — и только теперь почуял близкое присутствие ведьмы.

(Дюнка. Апрель)

Он приносил ей хлеб, кефир, запакованные обеды из студенческой столовой; кажется, она ничего не ела. Она разламывала булку и разливала кефир по нескольким стаканам — однако то была лишь иллюзия трапезы; Клав безропотно мыл посуду и приносил новую порцию. Он принял правила игры, более того — он пытался в них поверить.

Он почти полностью забросил занятия, отощал и осунулся. Юлек Митец вторую неделю не желал с ним разговаривать, потому что в ответ на какой-то невинный вопрос Клав жестко отбрил его, оскорбительно и совершенно без причины; еще более обидным оказался для Юлека тот факт, что от «бойкота» страдал, похоже, только он сам — Клаву на эти психологические тонкости было глубоко плевать.

Клав жил, отделенный от прочего мира непроницаемой пленкой. В крохотной квартирке на пятнадцатом этаже дома-муравейника его ежесекундно ждала любимая женщина, которая, вроде бы, мертва; днем и ночью отрешенный от мира Клав пытался решить главный вопрос своей жизни: счастье он испытывает или мучение.

Всякий раз, касаясь ее, он делал над собой усилие. Задерживал дыхание, не желая ощущать исходящий от нее запах воды, и с трудом разжимал губы, отвечая на ее поцелуй. Но проходила минута мучительной борьбы — и тело его, повинуясь инстинкту, распознавало в ее прикосновениях настоящую жаждущую плоть. И тогда, отвечая, согреваясь в его тепле, Дюнкино тело утрачивало холод и скованность; кожа ее розовела, наливались цветом губы, и, лаская высокую шею, он чувствовал сбивчивый пульс. Толчки ее крови.

Тогда память почти без труда возвращала теплое лето, и он покаянно шептал «Дюночка, прости» и обнимал ее так, будто хотел задушить.

Вот уже месяц они жили, как муж с женой.

Он продал букинисту десяток своих любимых книжек и купил ей платье и белье, туфли и тапочки, и даже набор косметики; ему казалось, что вещи из человеческого обихода, в небрежном порядке расположившиеся на видных местах в маленькой квартирке, помогут преодолеть слабый налет бреда, который, хочешь не хочешь, все же лежал на их странной игре. Он даже предложил однажды:

— Давай позвоним твоим родителям?

Дюнка долго смотрела, не отрывая глаз. Потом медленно покачала головой, и Клав пожалел о своей глупости.

Ее волосы никак не желали просыхать. Когда Клав обнимал ее, мокрые пряди холодными змейками касались его плеч; он пересчитал деньги, оставшиеся после последнего визита к букинисту, и купил ей мощный пятискоростной фен.

Кажется, она обрадовалась. Он бездумно сидел в облезлой комнатушке и слушал басовитое гудение, доносящееся из ванной; потом к нему добавился плеск воды.

Он постучался, заглянул; Дюнка улыбнулась и направила струю теплого воздуха ему в лицо. Клаву показалось, что он бедуин, ощутивший дыхание раскаленной пустыни.

Ванна была полна; шапка белой пены лезла, будто каша из кастрюли, собираясь перевалиться через край.

— Очень большая пивная кружка, — сказал он Дюнке и обрадовался, когда она засмеялась. — Будешь купаться?

Дюнка покачала головой. Ей не надо купаться, ей хочется высушить волосы…

— Значит, водичка — мне?

Она кивнула, странно довольная. Будто мысль о чисто вымытом Клаве доставила ей немалую радость; он почти обиделся. Не считает же она его грязной свиньей?!

Он ухмыльнулся собственным глупым мыслям. Коснулся теплой — впервые теплой! — Дюнкиной щеки:

— Жди… Я сейчас…

Она вышла, прикрыв за собой дверь.

Клав разделся, в беспорядке побросав вещи на колченогую этажерку. Под тугой пеной было тепло и уютно, даже уютнее, чем он мог себе представить; мгновенно потеряв счет времени, он улегся, устроил затылок на покатом краю старой ванны и прикрыл глаза.

Все вернется. Все уже возвращается; кто знает, сколько жителей этого города годами живут с… ними. С любимыми существами, явившимися из-за грани на их зов? Годами и десятилетиями, кто вправе им помешать? Разве чугайстры… неуместное воспоминание, но разве чугайстры смогут отыскать Дюнку? Никогда…

В глаза Клаву смотрело жерло водопроводного крана. Круглое и черное, будто колодец; вот уже минуту на нем набрякала капля. Росла, подрагивала, ловила тусклый свет плафона… Потом тяжело оторвалась, утонула в пене. Кап…

В тишине ее падение показалось маленькой катастрофой. Отдаленным взрывом; впрочем, нет. Тишины нету, есть сухое потрескивание лопающихся пенных пузырьков, глухое движение воды в лабиринтах труб и еле слышное ворчание… Наверное, Дюнка в комнате продолжает сушить волосы феном…

Клав скосил глаза.

Фен лежал на полочке для шампуней. На той самой, что каким-то чудом удерживалась на двух ржавых шурупах, кренилась, нависая над краем ванны; теперь на ней лежал подарок Клава Дюнке, фен, и тихо ворчал, включенный на минимальную скорость. Не веря себе, Клав проследил путь черного витого провода — тот прочно сидел в розетке.

Как она могла его оставить?! И как он, дурак, мог не заметить включенного фена, он же не самоубийца?.. Или он сошел с ума, и, когда он нырял в пену, никакого фена на полочке не было?..

Давным-давно был какой-то фильм. Смешной и одновременно страшный, они смотрели его вместе с Дюнкой в летнем кинотеатре, где немилосердно кусали комары и вились в потоке света ночные бабочки… Там девушка, которую преследовал убийца, толкнула злодея в ванну и следом швырнула включенную электрическую вещь…

Собственно, фен и швырнула. Редко кто держит в ванной телевизор или настольную лампу. Какой он идиот…

Осторожно, стараясь, чтобы верхушка пенного сугроба не коснулась полочки для шампуней, он взялся руками за скользкий край ванны. В этот момент полочка дрогнула, потому что срок службы двух ржавых шурупов подошел к концу.

Клав замер, ощущая в животе сосущую, томительную пустоту.

Фен, продолжая деловито ворчать, подполз ближе к краю полочки. Белый пластмассовый наконечник потянулся к воде, будто морда изнуренного жаждой животного. Почуяв слабое, но ощутимое дыхание теплого воздуха, пена дрогнула и осела; обнажился пятачок открытой воды, маленькая полынья. Фен медленно, но неудержимо соскальзывал, путь его переходил в падение, и странно, что эта доля секунды длилась для Клава несколько томительных долгих минут.

Ему вспомнились не история его жизни, не мать и не первый поцелуй. Ему вспомнился старый лум, тяжело облокотившийся на кладбищенскую оградку. С больными глазами на умном, хотя и вполне заурядном немолодом лице. Темные ветви старой елки. Все.

Нет!

Никто и никогда не учил его этому жесту. Он выбросил вперед обе руки, отталкивая призрак надвигающейся смерти, и вода в ванне взметнулась волной, будто желая слизнуть падающий фен… или отбросить его прочь.

Непонятно, почему электрическая игрушка на миг приостановила свое падение. Вероятно, зацепилась за что-то тяжелая ребристая рукоятка; Клав уже выпрыгивал, увлекая за собой потоки воды и хлопья пены. Вот под босыми ногами шершавый резиновый коврик, вот мокрая рука хватает за витой шнур…

Он почему-то уверен был, что шнур не поддастся — но вилка вышла из розетки легко и беззвучно, и, увлекаемая слишком сильным рывком, пролетела через всю ванную комнату, ударилась о стену, отскочила и шлепнулась в воду — сразу же вслед за отключенным феном, который все-таки упал.

Клав стоял в остывающей луже. С накренившейся полочки по очереди соскользнули в ванну бутылка шампуня, кисточка для бритья и пузатая мыльница; фен неподвижно лежал на белом дне. Как утопшее чудовище.

Потом спину его лизнул прохладный воздух. Приоткрылась незапертая дверь.

Дюнка стояла на пороге и молчала. Переводила непонимающий взгляд с голого дрожащего парня на ванну в поредевших клочьях пены. И обратно.

— Вот, — Клав неестественно, тонко хохотнул. — А меня чуть не поджарило…

Дюнка молчала. В напряженных глазах ее стояло выражение, которого Клав не понял.

* * *

Ивга очнулась от полусна, когда внизу послышались шаги. Задержав вдох, Ивга вслушивалась в чужое молчаливое присутствие — вошедший постоял рядом с фикусом, а потом отчего-то повернулся и вышел. Она не успела перевести дыхание — когда в подъезд вошли снова, и Ивга ощутила знакомую уже тошноту.

Прижимая к себе сумку, она кинулась наверх. Она рвалась на третий этаж, на четвертый, на чердак — однако после первого же пролета у нее подвернулась нога, и потому пришлось попросту забиться в темный угол. Зная, по крайней мере, что от бронированной черной двери ее разглядеть невозможно.

Присутствие инквизитора сделалось еще тяжелее. Еще ощутимей и жестче; сквозь стук крови в ушах Ивга слышала шаги. Сперва решительные, неторопливые, потом, после паузы — замедленные, будто в раздумье.

— Кто здесь?

Удар. Ивга скорчилась, зажимая рот ладонью. Боль накатила и ушла; сквозь мокрые ресницы она разглядела уходящие вниз ступеньки. А на ступеньках — ноги в темных ботинках. Совершенно сухих, несмотря на дождь.

— А вот не надо было этого делать, Ивга.

Она вдохнула так глубоко, как только могла. Невидимый напор схлынул, оставив только слабую тошноту и озноб.

— Не надо подстерегать за углом. Опасно… Давай, поднимайся.

— Я не хочу на учет, — сказала она, вжимаясь спиной в холодную стену. — Я не хочу в тюрьму. Я не стану там жить, не хочу…

— Ой, Ивга, — в усталом голосе ей померещилось раздражение. — Мне бы твои проблемы.

* * *

Первым делом Клавдий открыл холодильник и тупо уставился в его сытые, пестреющие кастрюльками недра. Есть он не хотел ни капельки, но созерцание еды помогало сосредоточиться и создавало иллюзию деятельности. К тому же человек, возящийся с холодильником, не может казаться страшным. По крайней мере Клавдию так казалось.

Митец-младший был не прав. Невеста его и не думала отсиживаться в объятиях одной из многочисленных, по мнению Назара, подруг. Человек, ночевавший три дня у подруги, не так выглядит. И выражение глаз у него тоже не такое.

— Не время, — сказал он будто бы сам себе. — Вот уж не время неучтенной ведьме слоняться по улицам и ночевать на вокзалах.

Он не видел Ивгу — но сразу ощутил, как она вскинулась. Вообразит, что он читает мысли. Или наводнил город шпионами…

Позавчера он вроде бы ее вспоминал. Ах да, она ведь звонила… И он перезванивал Назару. А Назар…

— Ты долго меня ждала?

Вздох.

— Не знаю… У меня часы стали…

Клавдий вздохнул:

— «Стали мои часы, стали,

Имя мое забудь, стали…

Золотой цветок в мире стали

Пробил час, и часы стали…»

Он бессмысленно повертел в руках упаковку ветчины. Интересно, что же с ней теперь делать… С Ивгой, не с ветчиной. Что с ней делать, особенно в свете собственного вчерашнего приказа…

Он вернулся в гостиную. Девушка стояла у дверей, на свободном от паласа пятачке, не снимая мокрой куртки, не опуская на пол видавшей виды спортивной сумки.

— Со вчерашнего дня, — Клавдий подбросил на ладони упаковку ветчины, — вернее, со вчерашнего вечера, резко усложнилась жизнь всех без исключения ведьм… во всех провинциях. То есть она усложнилась раньше… когда начались самосуды. В одной только Рянке… ну да ладно, это служебные сведения. А Вижна, ленивый город, обходилась пока пикетами… — некоторое время он рассматривал этикетку на упаковке. — Почему на ветчине рисуют улыбающихся свиней? Их что, радует перспектива копчения?

— Не больше… чем ведьм, — через силу отозвалась Ивга. — Скоро в супермаркетах… появятся детские наборы «Сожги ведьму». Охапка дров… и красочная этикетка. С улыбающейся… — ее голос сорвался.

— Раздевайся, — сказал он сухо.

Ее напряженные глаза напряглись еще больше; Клавдий криво усмехнулся:

— Я имел в виду — сними куртку… И кроссовки тоже сними.

Бросив ветчину на диван, он прошел к телевизору. Рассеянно щелкнул пультом.

На информационном канале вещал худенький, смуглый, похожий на птицу обозреватель; он говорил не о ведьмах, и в душе Клавдий был ему благодарен. Мир не состоит из одних только ведьм. Даже когда ведьм очень много…

— Ты звонила Назару? — спросил он, глядя, как место смуглого птицеобразного парня занимает женщина со спортивной стрижкой.

Ивга перевела дыхание:

— Я не пойду не учет. Они… Я не пойду!

Клавдий поднял телефонную трубку.

* * *

До крови закусив губу, Ивга смотрела, как цепкая, с узором вен рука набирает короткий номер. Скрежет падающей решетки; цепи и вонь факелов. «У меня в доме ведьма. Пришлите машину…»

Она поступила так, как от нее того ждали. Она сдалась на милость победителя. Как презрительно улыбнется девчонка в серой вытянутой кофте: ну что? Достукалась? Ты ведь этого хотела, нет? Когда сама, без принуждения шла к нему?

— Да погибнет скверна… — устало бросил в трубку стоящий спиной человек, и Ивга вздрогнула, будто бы смерти желали ей. «Скверна — это я».

Инквизитор долго молчал, слушая голос на том конце провода; Ивга ждала, обмерев, как червяк в жестянке рыболова. «Пришлите машину за ведьмой… в течение десяти минут…»

— Да, — глухо бросил инквизитор. — Делиться впечатлениями будем потом, Глюр. Сначала доведи все это до конца… Через три часа мне понадобится полная сводка. Все, а на эти три часа считай, что я умер…

Трубка легла на рычаг.

— Я не пойду на учет… — сказала Ивга неслышно.

— У тебя хорошая внутренняя защита, — сказал инквизитор, глядя в окно. — Как ты себя чувствуешь?

Ивга с удивлением поняла, что тошноты почти нет. Развеялась, исчезла.

— Хорошая защита, — повторил инквизитор рассеянно. — Ивга, ты хочешь спать?.. Я очень хочу. Очень, Ивга; если я сейчас не посплю хоть два часа, все ведьмы во всех провинциях получат шанс отпраздновать мою кончину…

Он потер глаза. Сперва небрежно, потом с силой, с ожесточением, так, что веки моментально покраснели:

— Я буду спать, Ивга. Пойди на кухню, возьми в холодильнике что понравится и съешь… Можешь тоже поспать, на диване. Только, — он вздохнул, — не делай двух вещей. Не касайся входной двери и не входи ко мне в кабинет. Я сразу проснусь, и, как говорилось в каком-то романе, «это испортит мне нервы». Да, и телефонную трубку не поднимай…

Ивга молчала.

Поразительная нереальность происходящего. Жесткий палас под ногами; носки тоже промокли насквозь, но снимать носки перед Великим Инквизитором как-то… несерьезно. Некрасиво, несолидно…

Закрылась тяжелая дверь кабинета. Щелкнула причудливо изогнутая ручка, Ивга где стояла, там и села на палас.

Дождь за окном лил и лил. На экране телевизора, который так и забыли выключить, мелькал суетливый рекламный ролик.

Ивга посидела, скрестив ноги, слушая, как ноют мышцы. Джинсы отсырели насквозь… Сейчас бы к огню, к камину…

К костру.

Ивга вздрогнула. На экране пылал костер, но камера, видимо, любительская, то и дело дергалась, не давая рассмотреть как следует металлический каркас, вокруг которого металось пламя… Это баскетбольная стойка со щитом. И, кажется, к металлической опоре привязан человек… Сетка на кольце уже сгорела. Кричащие люди, похожие на болельщиков… Немо кричащие, потому что отключен звук. Врывающаяся в кадр пожарная машина, другие люди — в форме… Лениво опускающиеся дубинки… Экран гаснет…

Говорящая голова комментатора. Того самого, смуглого, похожего на птицу, с опасливым сочувствием на тощем лице. Ивга огляделась в поисках пульта. Не нашла, подобралась к телевизору, отыскала кнопку, освобождающую звук.

— …подтвердил также, что данный комплекс мер по своей строгости не имел аналогов в последние двадцать лет, а эффективность его такова, что уже спустя два часа после начала профилактических мероприятий в округе Одница было уничтожено пять особо опасных и задержано девятнадцать стандартных ведьм. Вместе с тем Великий Инквизитор счел своим долгом подчеркнуть, что, работая в тесном контакте с ведомством Общественного Порядка, не допустит дальнейшего распространения самосудов как исключительно вредного для Инквизиции, антигуманного и кощунственного явления…

Ивга сидела на пятках. Слишком близкий экран жег ей глаза.

— …основным направлением по-прежнему остается выявление незарегистрированных ведьм. Приговоры Инквизиции отныне будут выполняться в течение суток, причем значительно расширяется список показаний, по которым ведьма подлежит изоляции либо уничтожению…

Нажимая кнопку, Ивга почувствовала мгновенное наслаждение от собственной власти. Некое злорадное удовольствие, когда птицелицый комментатор побледнел и погас, сморщившись, оставив после себя зеленовато-серое зеркало экрана.

Так. Она сидит в квартире Великого Инквизитора, на полу, перед мертвым «ящиком». Спокойно, ведьма, спокойно… Там, под дождем, сейчас хуже. У ведьм все усложняется и усложняется их и без того нелегкая жизнь…

Оставляя на полу влажные следы, она проследовала на кухню. Огляделась, поджала губы, приоткрыла холодильник. Во рту мгновенно стало тепло и полноводно; хорошо, что ее здоровый аппетит пока сильнее всех бед. Пожалуй, она даже не станет ничего разогревать — съест все холодным. Вот только, разве что, чай…

Она обернулась к плите. Чайник посверкивал чистым зеркальным боком, и в нем отражался стоящий в дверном проеме темный человек.

Руки Ивги сделались тяжелыми. И невероятно тяжелым сделался чайник, в котором и воды-то было каких-нибудь два стакана.

— Не могу уснуть, — несколько виновато сообщил инквизитор. — Это скверно, но зато неудивительно.

На нем был черный халат, покроем напомнивший ей средневековый плащ длиною до земли.

— Люди придумали много чудесных таблеток, — сказала Ивга, глядя в пол. Инквизитор вздохнул:

— Меня — не берет. У меня своеобразный организм, ты не заметила?

Ивга сглотнула, отгоняя призрак тошноты. Инквизитор странно улыбнулся:

— Да… твоей защите позавидовала бы любая воин-ведьма. Давай поедим.

Ивга поняла, что ей внезапно расхотелось есть. Она смотрела, как дрожат, шипя и высыхая, капли воды на зеркальном боку чайника.

— Что вы собираетесь со мной делать?

Инквизитор поднял брови:

— Хороший вопрос…

Ивга впервые осмелилась посмотреть ему прямо в лицо. Усталое лицо, надо сказать. С отсветом белых ночных фонарей, хоть за окном стоит ясный день.

— Хороший вопрос, Ивга, — инквизитор задумчиво вытащил из хлебницы тугую бледную булку. — Так ты Назару звонила или нет?

Она отвернулась.

— Видишь ли… — инквизитор аккуратно, как-то даже по-ресторанному пластал податливый хлеб. — Меня с детства приучили, что личные проблемы каждого из людей — это только его личные проблемы. Понимаешь?..

— Зачем вы сказали им, — прошептала Ивга еле слышно. — Вы меня… заживо… за что, что я вам сделала?!

— Назара очень обидел твой обман, — сообщил инквизитор сухо. — Все открылось бы чуть позже, но гораздо больнее.

— Больнее не бывает.

— Это тебе так кажется, — голос инквизитора шелестнул, как пепел в продуваемой ветром трубе, и Ивге сделалось холодно. До дрожи.

Чайник повизгивал, закипая. Это у него такой свисток в горлышке, подумала Ивга. Чтобы повизгивал. Как радостный пес.

— Личные проблемы… — пробормотала Ивга зло. — Не надо путать… Личные проблемы и… служебный долг. А вы вроде бы и то и это попытались исполнить…

Инквизитор вздохнул:

— Ты бы присела, Ивга.

— Я постою.

— Сядь.

Она вцепилась в край стола, пытаясь удержаться на ногах, пока небрежно брошенный приказ боролся с ее волей. Вот как они это делают. Вот как… Правду говорила девчонка в ученическом платьице…

Совсем рядом оказался пол. Очень чистый, вылизанный руками добросовестной платной хозяйки. Веселенькие пластмассовые квадратики…

Борьба ничем не закончилась — просто оборвалась. Приказ исчез, и Ивгина напряженная воля, в одночасье потеряв противника, заметалась, ища выхода. Звон в ушах и боль в разбитой о пол руке…

— Извини, я не хотел.

Закусив губу, она поднялась. Нельзя лежать перед ним. Пусть в ногах валяются побежденные.

— Извини, я не хотел… Ты какая-то патологически свободолюбивая. Видишь принуждение даже там, где его, в общем-то, нет…

Ивга смотрела на свою стремительно краснеющую ладонь.

Она хотела сказать, что Великому Инквизитору нельзя не принуждать. Что он так свыкся с ролью, что принуждает даже в мелочах. Беспричинно, бессмысленно, сам того не замечая — принуждает. Но, наверное, в ее положении лучше помалкивать. Слушать, как чирикает серая воробьиха на той стороне подоконника.

Инквизитор ел. Без видимой спешки, но все же очень быстро, привычно быстро, как солдат или рабочий режимной фабрики.

— Ты в школе тесты сдавала?

Ивга вздрогнула.

— Вот тебе тест… Город, полный людей. В городе лежит бомба. Взорвется через час, не то в метро, не то в больнице, не то в детском садике… Единственный человек, знающий, где это произойдет — некая решительная женщина, которая не намерена отвечать ни на какие вопросы… А ты — следователь. Мужчина средних лет. Твои действия?

Ивга тупо молчала. Что он имеет в виду? При чем тут она, она ведь понятия не имеет ни про какую бомбу…

Инквизитор отодвинул тарелку. Вытащил из кармана длинную пачку сигарет, закурил жадно, с некоторым даже сладострастием. Прищурился, глядя на дым:

— Не пытайся пришить себя к этой истории. История — выдуманная. Мной. Только что. Будто загадка. Как бы ты поступила?

— Не знаю, — сказал Ивга глухо. Инквизитор привычно вскинул брови:

— Ты думаешь, тем людям… взрослым и детям, которым суждено погибнуть через час, от твоего незнания легче?

Ивга почувствовала толчок тревоги. Она слишком верила во власть слов над реальностью; даже придуманная история способна стать явью — в придуманном мире. И разметать взрывом придуманных людей через придуманные шестьдесят минут…

— Надо… узнать, — выдавила она через силу.

— Как? — в голосе инквизитора была безнадежность, будто игра с пугающей скоростью становилась правдой. — Как узнать, если эта… сука молчит?

— Зачем ей это? — беспомощно спросила Ивга.

Инквизитор пожал плечами:

— Не знаю… Не имею понятья. Время идет, мы уже думаем пять минут…

Ивга стиснула ладони:

— А больше никто не знает?

— Никто, — бросил инквизитор, затягиваясь. — Слушай, что ж я задымил, тебя не спросившись… Ты ведь не куришь?

— Не может быть, чтобы никто не знал…

— Может. Они устанавливали бомбу с напарником, напарника убили. Она осталась…

Ивга наконец-то села. На край табуретки, нервно сведя колени:

— Ну… я не знаю. Пытать ее надо, чтобы сказала…

Пальцы инквизитора сжались, сминая горящую сигарету. На стол посыпался пепел, перемигнулся искорками и погас. Ивга испуганно вскинула глаза. Она что-то сделала не так?..

— Я не уверен, — глухо сказал инквизитор. — Не уверен, что это… видишь ли, Ивга. Я вчера весь день занимался тем, что пытал женщин. А общественное мнение в твоем лице меня, выходит, поддержало…

Он криво усмехнулся, не сводя с нее глаз.

— И чего вы от них хотели? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал как можно равнодушнее.

— Я хотел… — он неторопливо вытащил из пачки новую сигарету. — Неважно, в общем-то. Чего я хотел — того добился.

Некоторое время оба слушали, как капает в кране вода. Бьется о никелированную раковину — кап-кап… Ивге вдруг померещилось просторное помещение с никелированными раковинами и металлическими — цинковыми? — столами, а на столах…

— Если тебя инициируют, — инквизитор внимательно наблюдал за сменой выражений на ее лице, — если это случится, то тебя ждет, возможно, блестящая карьера… Если это слово применимо к их иерархии. С твоими задатками ты была бы, наверное, щит-ведьмой… Или даже флаг-ведьмой, потому как нюх у тебя запредельный… А может, и нет. Но все равно не инициируйся, Ивга, прошу тебя. Не причиняй мне лишней головной боли… — он грустно усмехнулся.

— Чего хотят ведьмы? — Ивга вспомнила свою собеседницу, развозчицу горячих бутербродов.

— Много бы я дал, — инквизитор затянулся, — чтобы это понять. Иногда мне кажется… вот, сейчас пойму. Но… для этого надо быть ведьмой. Когда ты станешь… ну, короче, расскажешь мне по старой памяти. Чего они хотят?..

— А вы спросите у них под пыткой, — не удержалась Ивга. Инквизитор поморщился, открыл было рот — в этот момент в комнате заблеял телефон, и тихим звоном отозвался еще один — в кухне.

Ивга вдруг испугалась. Панически и безнадежно, и совершенно беспричинно — вероятно, просто взбрыкнули нервы, ужаленные резким звуком. Инквизитор пристроил сигарету на краю пепельницы и ленивым движением потянулся к трубке:

— Да…

Лицо его не изменилось, но Ивга поняла, кто звонит. Поняла и покрылась испариной.

— Конечно, меня не было… Я сегодня вернулся на рассвете, с курорта, можно сказать, из Одницы… Да, видишь, какая у меня интересная работа… Перестань. Какие обиды, мы вроде бы с тобой взрослые умные мужики… Не, эта неделя у меня наперед вычеркнута из жизни. Да, ты слышал, да… А?..

Ивга взяла со стола ломоть булки. Бездумно надкусила, вгрызлась, пытаясь утолить свежим хлебом не голод — другое чувство, неопределенное, но оттого не менее сосущее. Жевать, жевать…

Инквизитор слушал, не глядя на Ивгу. Смотрел, как потихоньку дымится на краю пепельницы пропадающая втуне сигарета. Ивга ждала, замерев.

— Видишь ли, — проговорил инквизитор тоном ниже. — Видишь ли… Мне такими вещами не положено заниматься по рангу… Извини, но именно сейчас я ничего не могу тебе сказать.

И он взглянул на Ивгу. Быстро, мельком, но так, что она вздрогнула.

В трубке возбужденно трещал металлический, измененный расстоянием голос. Громкий и напряженный, и, кажется, очень желающий убедить.

— Хорошо, — отозвался инквизитор медленно. — Но почему ты звонишь, а не он? Он вроде как половозрелый парень, нет?..

Ивге стало неприятно. Будто Назара при ней оскорбили.

— Хорошо, — повторил инквизитор, но как-то утомленно, тускло. — Пусть позвонит мне… Или я позвоню, если будут новости. Да?..

Ивга поднялась. Бесшумно вернулась в гостиную. Постояла, оглядывая комнату и не запоминая ее; села в углу на пол, подобрав под себя ноги. Невежливо подслушивать чужие разговоры.

* * *

Он положил трубку и несколько минут сидел, глядя, как исходит пеплом оставленная сигарета.

Вот оно каково папаше — в одиночку, с самого младенчества воспитать единственного сына. Откладывает отпечаток… на личность. Возможно, не на всякую — но на личность Юлека обязательно. Юлек — прирожденный опекун…

Девчонка сидела в гостиной, прямо на полу. Рыжая. Лиса в капкане. Вопросительно подняла глаза — и сразу же спрятала, опустила. Глаза, надо сказать, воспаленные — но вовсе не затравленные; Клавдий коротко вздохнул. Нет ничего хуже, чем неучтенная ведьма.

— Ну вот что, Ивга… Мой друг, а твой в какой-то степени свекор мается, надо сказать, дурью. Ему, естественно, интереснее судьба сына… чем наши с тобой доводы. И кое в чем он прав. Сейчас мы выждем полчаса, ты все хорошо продумаешь и позвонишь… профессору Митецу.

— Нет, — сказала она быстро. — Я не… нет. Я не знаю, что… говорить.

Клавдий с показным удивлением пожал плечами:

— Тогда — что? Что нам с тобой делать?

Девчонка снова напряглась. Ощетинилась, вжимаясь лопатками в угол дивана, и Клавдий в который раз почувствовал тугой комок ее потенциальных возможностей. Хотя… После инициации любая из них может стать как выдающимся воином, так и серенькой рабочей ведьмочкой.

— Позвони, — сказал он примирительно. — Он нервничает. Он тебя ищет… Попытайся понять. Позвони… А я, если хочешь, выйду.

И, не дожидаясь согласия, он прошел в кабинет и прикрыл за собой двери.

Долго, очень долго в комнате было тихо. Потом тихонько зацокали клавиши телефона, и Клав удовлетворенно кивнул, на слух распознав номер. Прикрыл глаза и закинул ногу на подлокотник мягкого кресла.

— Это я.

Голос девчонки звучал глухо, но вполне прилично. Твердо звучал, без колебания и всхлипов; Клавдий нашел в ящике стола леденцовую конфету, повертел в пальцах и сунул за щеку.

— Это я… Да.

Молчание. Интересно, о чем говорит добряк-профессор, потеющий сейчас на противоположном конце провода.

— Я понимаю, что виновата, — голос юной ведьмы сделался громче, теперь в нем ясно слышалось сдержанное достоинство. — К сожалению, у меня не было другого выхода.

Клав разгрыз леденец и тут же с опозданием вспомнил, что терпеть не может ментола. Кажется, он просил домработницу покупать другие — со вкусом, по крайней мере, барбариса…

— Я понимаю, — в голосе Ивги скользнула металлическая нотка. — Думаю, вам надо решить. И Назару надо определиться… Нет, не беспокойтесь. У меня все хорошо.

Гордая провинциалка, подумал Клавдий угрюмо. После трех вокзальных ночей еще станет, пожалуй, врать про какую-то добрую подругу, у которой можно жить в довольстве и безопасности хоть год, хоть десять…

Он вдруг ощутил раздражение. Смутную злость на обоих Митецов, готовых поверить столь удобной для них байке… Да и ведьмочка хороша, с эдакой подростковой болезненной гордостью…

— Я?

Голос девчонки напрягся; оттягивая, по-видимому, ответ, она переспросила еще раз:

— Я?..

Пауза. Заминка; Клавдий точно знал, что и на другом конце провода молчат тоже. Ждут ответа на поставленный вопрос.

— Я… — девчонка замялась. — Я у… господина Старжа. Да…

Вот оно что. Ивга, выходит, собиралась соврать про телефонную будку, из которой звонит. Или, опять же, про верную подругу… Но испугалась, что Клавдий истолкует ее вранье превратно.

— Да, — повторила Ивга, и голос ее прозвучал неожиданно глухо. — Конечно.

Клавдий неслышно встал; дверь его кабинета никогда не скрипела.

Ивга стояла у окна, к нему спиной. Витой телефонный шнур разлегся на паласе, как огромных размеров дохлая пиявка. Ивга стояла, втянув голову в трясущиеся плечи, и трубка в ее опущенной руке непрерывно говорила — чуть напряженным, но в общем-то вполне приятельским тоном.

Он вытащил трубку из ее судорожно сжавшихся, но сразу же ослабевших пальцев. Приложил к уху — пластик был еще теплым и еле-еле пах дезодорантом. Недешевым, насколько мог определить искушенный Клавдий.

— …не делается сразу. Ты ведь понимаешь меня, Ивга? Ты бы не хотела причинять Назару… ну, лишнюю боль?.. Конечно, это не мое дело, но… Такие вещи не решаются за один день. Он обижен, — в голосе скользнул упрек, — но, я думаю, после некоторых размышлений… И, когда он сам будет готов тебе сказать… м-м-м… Ивга? Ты меня слышишь?

Клавдий протянул трубку девушке. Та отворачивалась, упорно не показывая лица — но голос снова был вполне тверд, когда, переведя дыхание, она сказала в трубку:

— Да. Конечно, вы правы.

Клавдий перехватил ее руку, потянувшуюся к телефонному рычагу; запястье было тонким и твердым, как ветка.

— Да, Юль, — небрежно бросил он, снова завладев трубкой. — Как видишь, я свое обещание выполнил… Могу я узнать, о чем вы договорились?

Пауза. По-видимому, профессор Митец не ожидал столь быстрой смены собеседников.

— Н-ну, Клав… Я не знал, что… Короче говоря, мы договорились дать Назару время на размышление. А потом, когда он придет в себя…

— Потом — это когда? — вкрадчиво осведомился Клавдий.

Митец заколебался:

— Ну, неделя… Может быть, две…

— Юль, — Клавдий сам ощутил, как изменился, наполняясь железными нотками, его ровный голос. — Девочка очутилась в дрянной ситуации. Ей некуда идти, она не зарегистрирована. Ведьмы, не прошедшие регистрацию в течение двадцати четырех часов с момента подписания последнего указа, — он мельком глянул на часы, — подлежат принудительной изоляции. Скажи мне внятно, берете ли вы с Назаром Ивгу под опеку? Сейчас? Или мне вызывать наряд, чтобы тащить ее в приемник-распределитель?..

Девчонка затрепыхалась; не глядя, он поймал ее за плечо. Попросил растерянно молчащую трубку:

— Юль, дай мне на секундочку Назара.

— Он спит, — глухо отозвался профессор Митец. — Мальчик трое суток на снотворном. Если ты думаешь, что он не переживает… что ему не больно… в конце концов, ведь именно ты…

Митец заводил себя; Клавдий прикрыл глаза, усилием воли придавая своему голосу спокойствие и мягкость:

— Я все понимаю, Юль. Мы, к сожалению, живем в мире, где, кроме ведьм, есть еще множество неприятных вещей… Я ни в чем никого не упрекаю. Скажи мне спокойно, как другу: вы можете сейчас взять девчонку… вроде как на поруки? Нет?

— Клав, — голос Митеца сделался усталым и просительным. — Ты ведь… можешь что-нибудь придумать. Я умоляю тебя, Клав… Как друга. Придумай что-нибудь…

Клавдий помолчал, слушая, как тяжело, неровно дышит на том конце провода профессор Юлиан Митец.

А Юль-то не в форме. Ранненькая старость, никакого спорта, никаких прогулок, даром что загородный дом… Или его действительно так крепко шарахнуло? По нервам?..

— Хорошо, Юль, — сказал Клавдий почти что весело. — Только думайте быстрее, ладно?

Митец на том конце провода наверняка закивал. Забыв, что его не видят.

— Да, Клав, конечно… Спасибо тебе, Клав, тут такое дело… Щекотливое… Спасибо… Ты уж там… присмотри…

— Ага, — Клавдий не выдержал и тоже кивнул. — Ну, будь здоров.

— Будь здоров, дружище…

Он отнес телефон на место и пинками загнал под столик кольца витого шнура.

— Вы отправите меня в изолятор? — глухо спросила Ивга.

— Не знаю, — честно признался Клавдий. — Мне кажется, тебе там не понравится.

Губы девчонки вызывающе искривились:

— Я не стану так жить… Собственно, не знаю, зачем я к вам пришла. И на что…

Она хотела сказать — «на что надеялась», но говорить плачущим голосом ей явно не нравилось, и потому фраза осталась без конца.

Клавдий вздохнул:

— Видишь ли… Еще неделю назад я со спокойной совестью устроил бы тебя… к знакомым, к приятелям, к друзьям приятелей, к знакомым друзей, письмоводительницей в какую-нибудь неплохую контору, уборщицей в чистенький офис… Да запросто. В этом городе полным-полно людей, которые с удовольствием оказали бы мне эту услугу… Но не теперь. Теперь я не могу тебя просто так отпустить… Ты же знаешь, что происходит… с ведьмами, вокруг ведьм. Да?..

— Да, — сказала Ивга шепотом. Клавдий удовлетворенно кивнул:

— Я рад, что ты понимаешь.

Ивга подняла на него глаза.

Вот теперь они были затравленные. По всем правилам лисьей охоты отчаянные глаза зверька, которому некуда отступать.

(Дюнка. Апрель)

Догадка укусила его на обратном пути.

Он опоздал на последний автобус, но ему посчастливилось удачно поймать машину. Разговорчивый водитель жил неподалеку от студенческого городка и согласился бесплатно подвезти домой усталого измученного лицеиста:

— Я, конечно, все понимаю, парень… Сам таким был… Но по ночам, знаешь ли, пацану шляться неприлично и опасно, вообще-то…

— Мне уже семнадцать.

— Ну и что? Пацан пацаном…

Клав кивнул, соглашаясь. До общежития было сорок минут на автобусе — добрый и наставительный дядечка довезет его за четверть часа, и как хорошо, что Митец все еще дуется и не надо будет отвечать на вопросы…

На этом его везение закончилось.

У поста дорожной инспекции, контролировавшего въезд и выезд с центрального проспекта, машину остановили. Разговорчивый водитель, нимало не смущаясь, завел с постовым пространный разговор о погоде и качестве дорог на окраинах; тот кивал, изучая предложенные документы и подсвечивая себе фонариком. Поодаль стояли двое; Клав вздрогнул, разглядев короткие меховые безрукавки поверх кожаных курток.

— Будьте добры, откройте багажник…

— Ищут, что ли, кого? — беспечно поинтересовался говорливый шофер.

— Плановая проверка, — негромко отозвался один из чугайстров. У Клава заныло сердце.

Чугайстры встали по обе стороны от шофера; тот не обратил на них ни малейшего внимания. Равнодушно оглядев содержимое багажника, оба одновременно взглянули в лицо шоферу; тот, по-видимому, испытал мгновенное беспокойство.

— Извините за доставленное неудобство, — уронил тот из чугайстров, что был повыше. — Счастливого пути.

Тот, что был пониже, искоса взглянул на стоящего рядом Клава. Тому показалось, что его подбородка небрежно коснулась ледяная рука. Жест взрослого по отношению к ребенку, жест воспитателя по отношению к воспитуемому — взять за подбородок, смотри, мол, в глаза…

— Парень контактный, — тихо сказал невысокий, оборачиваясь к напарнику. По спине у Клава продрал мороз.

Шофер, уже открывший было дверцу, нахмурился. Второй чугайстер неторопливо подошел к Клаву и тоже заглянул ему в глаза. На плечо ему неприятно, как-то хищно и одновременно вкрадчиво опустилась стянутая перчаткой ладонь:

— С кем ты виделся сегодня вечером?

— Мое дело, — ответил Клав пересохшим ртом. — С чего мне вам докладывать?

— Твое дело, — спокойно согласился высокий. — Но ты контактный по нави. Не хочу тебя пугать…

Я не пугливый, хотел сказать Клав, но промолчал. Стиснул зубы. Пытать ведь не будут?! Откуда им узнать, где он прячет Дюнку?

— Не хочу тебя пугать, — продолжал высокий, — но навы, как правило, общаются с людьми затем, чтобы убить. Уравнять, так сказать, шансы… Ты в первый раз видел эту девушку? Нет?

— Какую девушку? — спросил Клав, упрямо притворяясь тупицей. Он живет в свободной стране, этот тип в дурацкой безрукавке не в состоянии причинить ему хоть сколько-нибудь ощутимого вреда.

— Девушку, с которой ты несколько часов назад имел интимную связь, — бестрепетно объяснил высокий. — Переспал, иначе говоря. Или ты это сделал с несколькими подряд?

Клав почувствовал, что краснеет. Это он-то, не без основания полагавший, что у него железные нервы! А вот как все просто — несколько небрежно брошенных слов, и вот он уже стоит голый посреди людной площади…

— Малыш, ты сегодня прошелся по бритве. Нечего теперь обижаться на меня, который всего только и хочет, что тебе помочь. В другой раз везение может не повториться… Вчера мы вытащили из ванной пятнадцатилетнего паренька. Вскрыл себе вены.

Ванна. Ванная. Какое противное слово…

Вот тут-то Клава и достала невозможная, отвратительная мысль. И отразилась у него на лице таким непритворным ужасом, что рука, лежащая у него на плече, ощутимо потяжелела:

— Тихо… Спокойно, все уже позади, ничего…

Включенный фен на краю хлипкой полочки. Но как он там оказался?!

Дюнка так плакала…

«Ты сегодня прошелся по бритве»…

— Вспомнил?

Клав проглотил густую горькую слюну. Неправда. Дурацкое совпадение. Подставка…

«Вспомнил. Я живу с нявкой, мы снимаем квартиру на…»

— Давай, малыш, говори. Никто никогда не узнает, что именно ты нам сказал. Знать будем только мы.

А водитель?! Вот он, стоит рядом, рот полуоткрыт, в глазах удивление с изрядной долей гадливости…

— Спасибо, — Клав неловко ему кивнул. — Я… уже сам доберусь… Вы поезжайте…

Хмыканье. Звонкий хлопок дверцы; Клав дождался, пока машина отъедет:

— Я…

Как гнусно. Как стыдно.

— Я… был… с девчонкой. Я… на улице… в общем, я ей заплатил. Наверное, она шлюха…

Губы его еле двигались. Сейчас он сам верил в то, что говорил, верил для пользы дела — но ощущение было, будто он купается в сточной канаве.

— Я… ну, у нас в лицее есть такая девчонка, Блоха… Мы с ней… ну, и как-то не очень. Я решил… ну, вышло-то случайно. Она сама ко мне подошла, честное слово… На улице… сейчас вспомню… на углу проспекта и Прорывной, возле подземного перехода…

Перед глазами у него встала картина города. Он ясно видел место, где случилась предполагаемая встреча. Чем больше подробностей, тем достовернее…

Чугайстры молчали. Выслушали до конца.

— Адрес? — негромко спросил высокий, когда Клав, опустив плечи, умолк.

— На улице Вечного Утра. Там такая гостиница… вернее, там несколько. Она взяла номер на час…

— За час справились?

Это не удержался от насмешки другой чугайстер, тот, что пониже.

— Сколько? — коротко поинтересовался высокий.

— А?

— Сколько стоил номер?

Клав захлопал ресницами:

— Не знаю… Она сама платила…

Одно из двух. Либо сейчас его посадят в машину и повезут отслеживать номер, в котором он якобы был, и при некоторой дотошности скоро поймают на лжи. Либо махнут рукой — потому что на улице Вечного Утра полным-полно сомнительных гостиничек, сдающих номера на час-другой и никаких документов при этом не спрашивающих. Плати — и вперед…

Чугайстры смотрели друг на друга. Решали. Им трудно было предположить, что мальчишка-подросток умеет так врать. Они не знали Клава.

— Ты все нам сказал?

— Клянусь чем угодно! Хоть на детекторе лжи меня…

Слабые улыбки.

— У тебя есть с собой документы?

Он вытащил из внутреннего кармана завернутый в пленку ученический билет.

— Хорошо, Клавдий Старж, третий виженский лицей… Мы не станем, конечно же, оповещать твоих наставников об этих сомнительных похождениях. Но в другой раз… Кстати, ты не заметил разве, что она — навь, нежить?..

Слово, как небрежно брошенный нож. Как упавший топор.

— Нет, она человек, — сказал он шепотом. Чугайстры ухмыльнулись одинаково, как братья.

— Самая главная ошибка, — медленно сказал высокий. — Люди часто видят в них людей… И даже боятся выдавать их в наши руки. Мы-де мучители… А они нежить, мальчик. Они навь. Пустые человеческие оболочки, заполненные… э-э-э… мороком. Когда мы убиваем морок, оболочки снова пустеют… Это не люди. Это, как бы объяснить… если бы к тебе пришел убийца в маске красивой девушки. Или, что еще хуже, в маске твоей матери…

Клаву захотелось сесть. Прямо на влажный асфальт.

Клаву хотелось орать: чушь! Что вы городите, убийцы — это вы сами!..

Но он смолчал, заткнув себе рот дешевой удушливой сигаретой.

Глава пятая

— Входи.

Ивга прищурилась от внезапно брызнувшего света. Почему-то она ожидала увидеть здесь грязь и линялые обои — наверное, на нее произвел впечатление темный обшарпанный подъезд; прихожая оказалась чистой и добротной, даже красивой, и единственным ее недостатком была поразительная теснота.

Впрочем, нет, был еще недостаток; Ивгин нос дернулся, ощутив едва слышный запах нежилого дома.

— Проходи, проходи… Тут сложно разминуться вдвоем.

Массивная вешалка была пуста, и Ивга испытала мгновенный трепет, нанизывая петельку своей куртки на медный изогнутый крючок.

— Это… здесь кто-то живет?

— Иногда я, — инквизитор извлек из ящика для обуви пару женских домашних тапочек. — Иногда никто… Вот, примерь.

Тапочки были почти новые; Ивга замешкалась. Ей редко доводилось надевать на себя чужие вещи, и всякий раз она испытывала внутреннее неудобство, ей казалось, что прежний хозяин одежды оставил в ней частицу себя. Тепло своего тела… а может быть, свою тень.

Инквизитор искоса взглянул, хотел что-то сказать — но промолчал и ушел в комнату. Ивга, не раздумывая больше, нырнула ногами в тапки. Они оказались чуть велики.

Комнатушка была под стать прихожей — добротная, даже роскошная, но поразительно тесная; два мягких кресла и книжный шкаф занимали почти все ее пространство, оставляя свободными лишь потолок да узенькую ленту дорожки на полу. На книгах лежала пыль — потянув носом, Ивга ощутила ее запах.

— Никто тут не убирает, — равнодушно заметил инквизитор. — Если хочешь — можешь попробовать. В постельной тумбе чистое белье, в ванной горячая вода… Вообще, что найдешь — то твое. Пользуйся, потом положишь на место…

— Это тоже… ваш дом?

Инквизитор поморщился, будто бы удрученный ее недогадливостью:

— В общем-то… да. Это тоже в некотором смысле мой дом… Продукты в сумке. На кухне есть холодильник, посуда, кое-какие консервы… Хочешь — ешь. Телефон в спальне, хочешь — звони… Но одно условие будет железным, Ивга. Не переступать порога. Даже если пожар.

Она с трудом улыбнулась:

— Ну, если пожар, я, наверное…

Не отвечая на ее улыбку, инквизитор качнул головой:

— Нет. Был бы нормальный замок — я бы тебя запер без размышлений. Но, поскольку заведение планировалось как квартира, а не как тюрьма, единственным замком здесь будет твой здравый смысл. Потому как, Ивга…

Глаза его сухо блеснули. Ивга показалось, что вокруг ее головы сжимается железный обруч.

— Потому как, — инквизитор отвернулся, — оказывая сейчас услугу моему другу Митецу, я делаю то, чего делать, собственно, никак не должен. Но если тебя возьмет патруль — а, я надеюсь, он обязательно тебя возьмет, стоит тебе появиться в городе — ты окажешься в изоляторе на общих основаниях. Тоже, в общем-то, не конец света — но ты ведь хотела этого избежать?

Ивга поспешно кивнула:

— Я… да. Спасибо, я не…

— Вот и хорошо, — инквизитору, казалось, было скучно выслушивать ее сбивчивые благодарные заверения. — Сюда никто не придет, здесь ты в полной безопасности… Сиди тихо, Ивга. До встречи.

— До… свидания, — выдавила она.

На оконном стекле, давно не знавшем мытья, подрагивали редкие капли прошедшего дождя; прислонившись к стеклу горячим лбом, Ивга смотрела, как человек в длинном темном плаще выходит из подъезда. Не спеша пересекает маленький скудный дворик; его зеленая, как крокодил, великолепная машина выглядит здесь случайным залетным гостем, но мелкая детвора, оседлавшая веревочные качели, не спешит лопаться от любопытства. Подошли, посмотрели — и вернулись к своему развлечению; стало быть, не в первый раз господин Клавдий Старж оставляет перед скромным домом своего не вполне скромного «графа». «Это тоже в некотором смысле мой дом…»

Тишина пустой квартирки давила. Ивга постояла у окна, глядя вслед отъехавшей машине, потом вздохнула, задернула пыльную штору и, не цыпочках обогнув кресла, заглянула в узкую дверь спальни.

Ах, вот оно что.

Она почувствовала себя дурой. Круглой, как бублик; конечно же, иначе зачем здесь женские тапочки…

Ивга в отвращением посмотрела на собственные ноги. Потом снова перевела взгляд на огромную двуспальную кровать, занимавшую две трети тесной спаленки.

Одинокий свободный мужчина, не обремененный сердечными привязанностями. Пик карьеры, верхушка общественной лестницы, не станет же он таскать своих, простите, баб… гм. Не станет таскать этих самых баб в официальную квартиру на площади Победного Штурма. У него достаточно денег, чтобы содержать маленький дом свиданий. Нечто среднее между собственным борделем и гостиницей…

Ивга вздохнула. Вернулась в комнату и уселась, прижавшись затылком к мягкой и пыльной спинке кресла. Мысли ее, совсем недавно занятые только горестными рассуждениями о невозможности побега, неожиданно приобрели совершенно новое, не вполне уместное направление.

Значит, стоит ей заглянуть в шкаф… Или, к примеру, под кровать. И там наверняка отыщется кем-то забытый гребень. С двумя запутавшимися длинными волосками. А на полочке в ванной не может не лежать старая, давно потерянная кем-то помада, дорогая, со следами чужих губ на ярком перламутровом стержне… А если пойти дальше, то и элемент нижнего белья предвидится, полупрозрачный, небрежно завалившийся за этажерку…

Она презрительно скривила губы. В подобном образе жизни есть что-то противоестественное; мужчина, перебирающий случайных женщин… Тьфу. Хоть и вряд ли они такие случайные, Великий Инквизитор не станет рисковать ни здоровьем, ни репутацией… Так. Может быть, женщин для него отбирает его канцелярия?..

Ивга поморщилась, будто от вкуса гнили. Собственно, почему она должна об этом думать? Обо всяких мерзостях, до которых ей, в самом худшем случае, нет никакого дела. А в лучшем случае они, эти мерзости, существуют в одном только ее воображении…

Ну, тогда ее воображение достаточно испорчено. Она вконец испорченная молодая ведьма. Интересно, далеко ли зайдет ее фантазия…

А может быть, он пропускает через эту необъятную кровать именно молодых, испорченных, свежеотловленных ведьм?!

На мгновение Ивге сделалось так неуютно, будто она сидела на гвоздях. А потом само собой вспомнилось непроницаемое, как бронированная дверь, лицо инквизитора: «Оказывая сейчас услугу моему другу Митецу, я делаю то, чего делать, собственно, никак не должен…»

Ишь ты, говорящий протокол. Да плевать он на нее хотел. На ее женские и ведьминские прелести; может быть, он крайне редко нуждается в бабах. А может, у него таких, как Ивга, девчонок — за монетку пучок…

Она испытала облегчение — и почти сразу смутную обиду. Какие они великие люди, эти самые инквизиторы…

Она вздрогнула. «Я вчера весь день занимался тем, что пытал женщин. А общественное мнение в лице тебя меня, выходит, поддержало…»

Вся усталость последних дней, тяжесть бессонных ночей разом навалилась ей на плечи и вдавила в мягкую обшивку кресла. Нет, об этом она сейчас думать не станет. Оттолкнет от себя, не станет…

С трудом поднявшись, она проковыляла в ванную. Помады на полочке не было; Ивга криво улыбнулась. До чего наивна современная косметика: наверняка спряталась под этажеркой, думает, что там ее никто не найдет…

Она плеснула себе в глаза теплой воды. Некоторое время постояла, изучая собственное серое лицо в овальном зеркале; махнула рукой и побрела в спальню, где повалилась, не снимая одежды, прямо поверх покрывала.

Уже совсем на грани сна ей померещился мужчина в распахнутом темном халате, стоящий у края постели; Ивга вскрикнула и села, таращась в пустой дверной проем.

Маньячка. Ты так мечтаешь, чтобы тебя изнасиловали?..

* * *

Пепельница переполнилась. Клавдий откинулся на спинку жесткого вертящегося кресла и прикрыл глаза. Коротенькая передышка… Кстати, который теперь час?..

Жесткая, подвижная, надежная машина инквизиции — его заслуга. Его заслуга, что подписанный приказ почти сразу перестает быть бумажкой, оборачиваясь досмотрами и ревизиями, арестами, облавами и патрулями. Не зря он сидел в этом кресле пять последних лет; можно только предположить, в каких именно выражениях проклинают его сотни ведьм — в далеких провинциях и на соседней улице…

Он мрачно ухмыльнулся. Тревога, возившаяся в его душе с самого визита к другу Митецу, чуть притупилась, но не ушла. Потому что эпидемия в Рянке подавлена, трагедию в Однице удалось предотвратить, но никто-никто не понимает, откуда взялся этот внезапный всплеск зла в ведьминских душах, и без того не слишком благостных. И откуда взялась эта новая поросль, безудержно агрессивная, с невиданно глубокими «колодцами», с какими-то неумными, даже безумными мотивациями… Неужели это те серенькие, неинициированные ведьмочки, которых в каждом городишке по несколько сотен на строгом учете? И с чего это им всем сразу захотелось в новую жизнь, вернее, в новую смерть?..

Что-то случилось с их чувством самосохранения. Внешняя победа — спокойствие, воцарившееся в стране — в любой момент может обернуться пес знает чем. Перехватают тысячу ведьм — кто знает, не вылезут ли из неведомого подпола еще три тысячи?..

Он поиграл авторучкой. Великолепное перо, способное одним росчерком прихлопнуть множество поднимающихся голов. Хорошо хоть, чернила не красные…

Он болезненно поморщился. Даже тот упрямый юноша, много лет назад впервые переступивший порог инквизиторской школы, вряд ли предполагал, что придется сидеть в таком… в такой яме. Да погибнет скверна, так ее растак…

Среди его педагогов был некий умный и, кажется, вполне достойный человек, бывший убежденным сторонником «варианта ноль». Официальная Инквизиция старательно декларировала непричастность к самой идее «варианта», однако вовсе не запрещала своим сотрудникам рассуждать о несомненных его выгодах. «Вариант» без затей декларировал, что ведьма в мире лишняя. Вообще. Любая…

Клавдию захотелось раздраженно отшвырнуть ручку. Вместо этого он глубоко вздохнул и аккуратно положил ее на стол.

В окошке селектора трепыхнулся зеленый огонек.

— Слушаю.

— Да погибнет скверна… патрон, приема настойчиво добивается Хелена Торка, учетный номер шестьдесят во…

— Я помню ее номер, Мита. Она одна?..

— Прочих… патрон, прочих было семьдесят два человека, с утра. Я распределила их… короче, их уже приняли. Господин Глюр и заместители. А Торка…

— Я приму ее.

— Да, патрон, — смиренно вздохнул селектор.

Среди множества виженских ведьм только неполный десяток обладал такой привилегией — подвергаться контролю лично Великого Инквизитора. Клавдий завел это правило сам, и за пять лет оно перестало быть новшеством, потому что вошло в привычку; Клавдий не жалел о потере времени. Привилегированные виженские ведьмы были исключительно интересными собеседницами.

Хелена Торка возглавила виженский оперный приблизительно в то же время, когда Клавдий встал во главе Инквизиции; собственно, удержаться на своем посту ей удалось исключительно благодаря Старжу. «Наш новый Великий Инквизитор — человек с широкими взглядами…»

Хелена Торка была «глухаркой», неинициированной ведьмой — несмотря на многочисленные соблазны, импульсивность характера и свои почти что пятьдесят лет. Хелена Торка знала цену слишком многим вещам; главное же — Хелена Торка была предана своему театру. Как собака.

Дверь бесшумно прикрыли снаружи; женщина, чье лицо скрывалось под темной вуалькой на шляпе, болезненно вздрогнула. Клавдий никогда не принимал ее здесь — для регулярных контрольный встреч с предводительницей богемы куда лучше подходила маленькая комнатка этажом ниже, та, похожая на гримуборную, с большим зеркалом и мягким диваном; обстановка же рабочего кабинета не к располагала ни к спокойствию, ни к доверительности, скорее наоборот. Никакую ведьму не обрадует дознавательный инквизиторский символ, вырезанный прямо на деревянной обшивке стены. В трех экземплярах.

— Добрый вечер, Хелена, — Клавдий поднялся, одновременно пытаясь ослабить удар, пришедшийся на ведьму. Директриса оперного никогда не могла похвалиться защитой. Хотя бы средненькой.

— Приветствую, мой инквизитор, — женщина чуть склонила голову. — Тяжкие… времена…

— Нелегкие, — Клавдий подождал, пока женщина усядется в кресло для посетителей. Вытянул сигарету, спрятал снова. — Я, наверное, неприятный сейчас? Сильно давлю?

— Ничего, — тонкие губы под тенью вуали страдальчески улыбнулись. — Я потерплю… В конце концов, именно ради этого… незабвенного ощущения я просидела в приемной шесть часов.

— Прошу прощения, Хелена, — сухо отозвался Клавдий. — Думаю, вы все понимаете.

Голова в черной шляпке медленно кивнула. Женщина старалась не поднимать глаза на дознавательные знаки на стенах.

— К делу, — Клавдий уселся. — Сегодня не контрольный день. Что побудило вас, занятого человека, вырвать из своей жизни эти самые шесть часов?

— Я не побеспокоила бы вас, — тонкие губы улыбнулись снова, — если бы не считала свое дело исключительно важным.

— Театр?

— Училище. Вы знаете, мой инквизитор, хореографическое училище полностью находится, так сказать, под крылом театра… подготовка новых…

— Понимаю. Что?

— Вчера… взяли пять девочек. Сегодня утром — еще две.

— Сколько их всего? Вас?

— Это очень талантливые дети, — директриса медленно подняла вуаль, открывая взгляду собеседника тонкое белое лицо с синими шнурочками вен на висках. — Девочки. От четырнадцати до шестнадцати.

— Сколько?

— В училище — десять.

— Очень много, Хелена.

— Это искусство, — женщина царственным движением вскинула подбородок. — Не я придумала, что… талантливые дети часто оказываются… нами.

Клавдий откинулся на жесткую спинку. Подобная закономерность не была открытием — среди девочек, склонных к «изящным искусствам», колоссальный процент юных ведьм. Неинициированных, естественно.

— Хелена. Вы не… говорили им о необходимости стать на учет?

Женщина молчала.

— Сколько из десяти — учтенные?

Тонкие губы едва шевельнулись:

— Две.

— Хелена? Что я должен вам сейчас говорить?

Женщина медленно поднялась. С усилием — но все равно грациозно. Даже горделиво.

— Клавдий… — она шагнула к столу, и это был шаг жертвы, добровольно напарывающейся на нож, потому что сократившееся расстояние принесло ей новую боль. — Позвольте мне так вас назвать… Клавдий, это особенные дети. Они… — она вскинула голову. — В театре полтора десятка ведьм. Все нa учете, я за этим слежу… Но не подростки. Для них это слишком… болезненно. Некоторые из них так еще и не осознали… Что они изгои. Что они уроды. Что единственный дом, где от них не отшатнутся — их училище, их театр, их гнездо… Семерых забрали, это… колоссальная травма. Они ведь не понимают, за что. И одна осталась, ждет ареста. Уже сутки не может есть…

Она снова шагнула вперед, и лицо ее болезненно напряглось:

— Я умоляю. Ну, можете меня восемь раз сжечь. Но отпустите детей, они ни в чем не виноваты, они живут только балетом, без них не будет театра…

Клавдий прикрыл глаза:

— Назад, Хелена. Не надо. Отойдите.

Женщина отступила. Опустилась в кресло — не упала, а именно опустилась. С прежним достоинством.

— Я не палач, — сообщил Клавдий глухо. — Похоже?

Женщина хотела что-то сказать но так и не решилась.

— Хелена… каждая неучтенная ведьма становится сегодня смертельно опасной. Я не могу посвятить вас в подробности, но… ситуация, сложившаяся у вас в училище, преступна. А потому травма, нанесенная вашим девочкам — ваша вина. Их надо было… вы понимаете.

— Я не отрицаю своей вины, — воспаленные глаза женщины сухо блеснули. — Я готова поплатиться… Но не за их счет.

— За чей? За мой? За счет и вовсе невинных людей? Как иначе я добьюсь исполнения законов, если не буду наказывать за ослушание?

Женщина молчала. Клавдий смотрел, как с ее лица медленно уходит румянец, проступивший во время вдохновенной речи. Уходит вместе с надеждой.

— Чрезвычайное положение, — он накрыл ладонью авторучку, — продлится еще… вероятно, дней пять. Если ситуация стабилизируется, то… короче, большая часть неинициированных ведьм так и так окажется на свободе. Через пять дней вы получите ваших учениц обратно… и, хочется думать, не станете повторять совершенных ошибок. Да?

— Мой инквизитор, — женщина смотрела печально и строго. — Я… не инициирована. Однако мой опыт… возможно, я могла бы сообщить вам сведения, которые вас заинтересуют. В ответ на… простое снисхождение. К нашим детям.

Некоторое время Клавдий молчал. Женщина вновь опустила голову.

— Вы хотите поторговаться, Хелена? Вы? Со мной? Столь уважаемая мной женщина… или я неправильно понял?

— Правильно, — женщина смотрела мимо его глаз. — Чрезвычайное положение вызвано… непонятными изменениями, происходящими среди ведьм. Всплеск активности. Агрессия. Рост числа инициаций. Новые ведьмы огромной силы… их странная, прямо-таки противоестественная солидарность… Да?

Лицо Клавдия оставалось бесстрастным, однако это бесстрастие стоило ему значительный усилий.

— Я не инициирована. Но все же я ведьма, мой инквизитор… И достаточно начитанная ведьма. У меня есть предположение, которое кажется мне близким к правде. Вы можете сказать «не надо, я знаю сам»… Тогда я уйду, посрамленная. Но если… если мои соображения смогут вам помочь — зачем пренебрегать ими? Тем более, что это… от чистой души. Из одного только… хорошего отношения. Клянусь.

— Хелена, — медленно проговорил Клавдий, почесывая уголок рта. — Говорят, что последняя балетная премьера вызвала среди ценителей настоящий фурор? Врут?

— «Аисты», — сказала женщина шепотом. — Да, великолепные «Аисты»… Сколько вам нужно билетов? Когда?..

— Хелена, будь на моем месте другой человек… хоть бы и мой предшественник. Знаете, что бы он с вами сделал?

— Ему бы я не сказала… что говорю вам.

— Я должен быть польщен?

Уголки ее губ приподнялись:

— Вероятно, мой инквизитор.

Некоторое время они смотрели друг другу в глаза.

— Говорите, Хелена.

Женщина резко набрала воздуха в грудь, так, что качнулся тяжелый золотой медальон в вырезе черного шелкового платья.

— Матка. Ведьмы от природы разобщены… Это дает им возможность… вернее, дает людям возможность сосуществовать с ними… чередуя войну и состояние вооруженного нейтралитета. Ведьмы — разобщенная туча ос… Но когда приходит матка, все меняется. Туча становится семьей. Единым мощным организмом со множеством жал. Стаей… война неизбежна, и… жестокая война. Но когда вы убьете матку, все вернется на круги своя.

Хелена Торка перевела дыхание. Клавдий вытащил сигарету, несколько секунд поборолся с приличиями — и, одолев их, молча закурил.

Хелена Торка напряженно улыбнулась. Извлекла из сумочки глянцевую пачку, щелкнула зажигалкой и затянулась тоже; ей явно сразу же сделалось спокойнее. Лицо чуть расслабилось, оттаяло, и на щеки вернулся еле заметный румянец.

— Я тоже люблю… старые рукописи, — Клавдий смотрел на собеседницу сквозь медленно тающее облако дыма. — Старые рукописи, страшные истории… Вы уверены, что «Откровения ос» — не подделка?

Женщина прикрыла глаза:

— Я уверена… Я рассказала, что знала. Как с этим поступить… Решайте.

Клавдий помолчал. Потеребил подбородок. Глубоко затянулся:

— Ваши… соображения не имеют той ценности, которую вы им приписываете. Боюсь вас огорчить. Я, конечно, не ведьма… но знаю куда больше. К сожалению.

Женщина молчала. Клавдию показалось, что сигарета в ее пальцах чуть дрогнула.

— Тем не менее я ценю вашу откровенность, — он вздохнул. Поймал ее взгляд, криво улыбнулся. — Отдадите в канцелярию список. Ваших талантливых ведьм. Подумаем, что можно сделать.

* * *

Ивга проснулась в холодном поту.

В коридоре горел свет — укладываясь поздно вечером, она забыла… а скорее, просто не захотела выключать лампочку. И теперь лежала, натянув до подбородка чужое одеяло, утопая в запахе прачечной, который исходил от чистого белья. И слушала, как понемногу успокаивается колотящееся сердце.

За окном стояла непроглядная темень. Кровать казалась нескончаемым белым полем, равниной под крахмальными снегами, Ивга чувствовала себя на ней случайным путником, замерзающим в сугробе. Ей и правда сделалось зябко — но холод шел изнутри.

Она поднялась. Ежась и вздыхая, натянула на голое тело свитер. Подошла к окну.

В соседнем доме горел единственный огонек. Кто не спит глухой ночью? Вряд ли поэт. Скорее больной, или нянька при малом ребенке…

Она содрогнулась, вспомнив свой сон. Хотя, в общем-то, ничего особенно страшного ей нe приснилось — просто девочка-подросток в куцем платьице и длинной вытянутой кофте. Будто бы она наклоняется над тележкой с горячими бутербродами и достает из разукрашенной железной коробки…

Тут-то Ивга и проснулась, дрожа. Не желая знать, что именно приготовила для нее девочка. Пусть ее.

Она включила свет; на часах было четыре утра — самое что ни на есть гнусное время суток. Хуже не бывает; маленький телевизор, приспособленный исключительно для того, чтобы смотреть его из постели, послушно мигнул экраном; здесь повторялись дневные сводки новостей, вертелись клипы с обнаженными красотками и мелькали рекламные ролики. Ивга присела на край кровати, обхватив голое колено. Что, если девочка с бутербродами отыщет ее и здесь?!

Ну и что такого, подумала она угрюмо. Что особенного… Рано или поздно придется определяться. Или Назар, или…

Мысль ее запнулась. Что, собственно, «Назар»? Подумать о Назаре — упереться в тоскливый тупик. Уж лучше вовсе не вспоминать, голова, по счастью, круглая, к какую сторону повернешь — в ту и думает…

Ивга с трудом стерла с лица кривую, резиновую усмешку, от которой болели губы. Снова забралась под одеяло; отличная все-таки кровать. Необъятная, в меру жесткая, надежная, как цитадель. «Полигон для ваших фантазий»…

Она закусила губу. Со вчерашнего дня ее преследовало неприятное ощущение, будто она на постели — третья. Временами она даже видела чужую одежду, небрежно брошенную на пыльный ворсистый коврик; в ее воображении присутствовала груда кружевного белья, которой хватило бы на целый десяток пышнотелых баб. И — черный халат Великого Инквизитора, похожий на средневековую хламиду. И…

Дальше ее воображение не шло. Дальше был порог, перед которым любая фантазия отступала, вздрагивая и озираясь.

Сумела же она в момент большого страха представить ту ведьму в коричневом платьице — школьницей у доски?

Отчего же не попытаться вообразить Великого Инквизитора — нагим? Под одеждой-то все нагие… А складки пугающих одеяний одинаково скрывают и рельеф атлетических мышц, и немощную дряблость… И…

Мелькающий клип на экране сменился другой картинкой, музыка оборвалась, Ивга вздрогнула.

— …Да! Ведьмы! Вот уже неделю я ни о чем другом не слышу, только ведьмы, ведьмы!..

Лицо человека на экране оставалось размытым, распадалось мозаикой; человек сидел на садовой скамье, за спиной у него паслись на газоне голуби, а прямо перед носом торчал из-за кадра круглый черный микрофон в чьей-то руке. Голос человека казался капризным и одновременно властным; обладатель микрофона о чем-то негромко спросил.

— Господа инквизиторы, — голос сделался саркастическим, Ивга подумала, что губы за подвижной маской наверняка желчно искривились, — еще четыре года назад провели под моим руководством полностью успешный эксперимент. Я знаю эту женщину, я знаю, где она живет… Нет, господа журналисты, вам пока не скажу. Однако если верховная Инквизиция и дальше будет чихать на всяческие приличия, я предъявлю вам копию приказа господина Великого Инквизитора, номер двести сорок-штрих. Я держал его в руках… Да, господа! У Инквизиции уже сейчас есть средство, позволяющее лишить ведьму, так сказать, ведьмовства! Очистить, в какой-то мере! Откорректировать! Без всякой мути! Но Инквизиции, господа, такой поворот невыгоден. Потому что аппарат Инквизиции хочет жрать, как тот бабкин кот, который не всех мышей выловил, а только половину! Потому как ежели мышей не будет, бабка сметанки не даст! Вся эта очередная шумиха вокруг ведьм — новый повод, чтобы затребовать денег! За счет всех нас! За твой, парень, счет, и за мой!..

«Парень», тот, что был с микрофоном, снова о чем-то спросил. Либо его техника сбоила, либо по некому хитрому замыслу вопросов репортера и не должно быть слышно.

Тот, что сидел на скамье, ответил столь темпераментным жестом, что из-за подвижной маски на долю секунды выпал острый, чисто выбритый подбородок:

— Господа, всех вас в школе научили считать! Программа по обработке ведьм стоит куда дешевле, чем содержание всей этой орды мракобесов! Возьмите с полки дедовские счеты!..

Лицо под маской исчезло; весь экран оказался занят молодым человеком с лакированной шапкой иссиня-черных волос, годных для рекламы парикмахерского дела. Молодой человек был репортером и говорил напористо и быстро, вот только Ивга не могла понять, о чем. Гладкая легкая речь, лакированная, как и прическа…

«Очистить, в какой-то мере».

* * *

«…Ибо общество людей стремится к порядку, а они есть воплощенный хаос. Они — град, побивающий посевы; ты пробовал понять град?..»

«Они — стая ос. Мед их горек, а жало смертельно; убивая их поодиночке, ты лишь разъяряешь рой. Убей матку — и рой рассыплется…»

Из всей бесчисленной литературы, что была написана о ведьмах за последние триста лет, девять десятых не выдерживало никакой критики и тянуло в лучшем случае на «легенды». В худшем это следовало бы называть бессовестным враньем; ту же единственную, заслуживающую доверия десятую часть давно подобрала под себя Инквизиция.

В коллекторах Инквизиции, в помещениях с постоянной температурой и влажностью хранились старинные тома, готовые при первом же прикосновении рассыпаться в прах. Фотокопии этих книг ежедневно находились в распоряжении Клавдия — к сожалению, путаные тексты имели скорее художественное, чем познавательное значение. Современные же исследования — многословные философские трактаты и жесткие хроники с леденящими кровь подробностями — не в состоянии были сказать ничего нового. По крайней мере для Клавдия; когда-то он сам сподобился на такое вот исследование. Когда работал куратором в Эгре, столице виноделия.

Резко звякнул желтый телефон без диска. Клавдий покривился, как от кислятины.

Голос герцога казался, против обыкновения, достаточно благодушным:

— В столь позднее время — на боевом посту?

— Я книжки читаю, ваше сиятельство. Чтобы лишний раз убедиться, какие мы все дураки.

Герцог помолчал, решая, не выходит ли шутка за грани пристойности. Так и не решив, вздохнул:

— Вас можно поздравить, господин Великий Инквизитор? Кажется, даже самые ярые ведьмоненавистники теперь довольны?

— Только не я, ваше сиятельство. Я никогда не был ярым ведьмоненавистником.

— Вы знаете, кое-кто поговаривает о нарушении гражданских прав…

— Ведьмы лишены гражданских прав с первого же в истории гражданского кодекса.

— Злобный вы человек, Клавдий.

— Да, ваше сиятельство.

— Проследите, чтобы репрессии, коснувшиеся ведьм, не затронули… больше никого не затронули. Я хочу, чтобы в стране наступило наконец спокойствие.

— Это наше общее желание.

— Что ж… как там у вас говорится — «да погибнет скверна»?

— Да погибнет скверна, ваше сиятельство.

Короткие гудки. Клавдий опустил желтую трубку на рычаг.

* * *

У обоих выходов из Дворца дежурили люди — в основном женщины, в основном немолодые. Не пикетчики — просители, не доверяющие канцелярии, желающие увидеть Великого Инквизитора лично; Клавдий стиснул зубы. Собственно, если он пошел навстречу Хелене Торке — почему не войти в положение этих, несчастных матерей, чьих дочерей угораздило родиться в нормальной семье — ведьмами?..

Интересно, кто родители Ивги. Или кем они были — потому что странно, что родители отпустили ее вот так болтаться по свету, бродить по тонкой кромочке между инициацией и тюрьмой…

Он вышел через третий ход, потайной, подземный. Мысленно попросил прощения у терпеливо ожидающих просителей, влез в служебную машину и через пятнадцать минут столкнулся с человеком, поджидающим во дворе, в полумраке.

Просители очень редко сюда приходили. Разве что в полном отчаянии…

Темная фигура шагнула вперед, загораживая вход. Клавдий спиной чувствовал присутствие телохранителя в машине — а потому поднял руку, на всякий случай запрещая стрелять; человек, встречавший у подъезда, испугался резкого жеста и отпрянул:

— Клавдий…

Ну что у них за манера, подумал Старж. Подкрадываться в темноте, прятаться за углом… Не со зла, по одной только глупости.

— Привет, Назар. Пойдем.

* * *

Все окна маленькой квартирки были широко распахнуты, во дворе вопили дети и перекликались птицы. Какой-то парнишка на велосипеде терпеливо вызывал подругу по имени Люра.

— А что потом?.. Потом я битый час выступал с лекцией на тему: «Неинициированная ведьма, семья, право и быт». Назар, к сожалению, поразительно несведущ… в этой области. Я по возможности заполнил пробелы в его знаниях.

— Люра-а! — терпеливо звал велосипедист. — Так ты выйде-ешь?..

Ивга смотрела, как инквизитор пьет кофе под сигарету. Как сквозняк вытягивает в окно ленты сизого дыма.

— Люра-а!..

— И… что он сказал?

— Он сказал «спасибо».

Ивга с тоской подумала, что все ее чувства отражаются на лице. И даже те, которые ей хотелось бы скрыть.

— А я… тоже… поразительно несведуща. В области неинициированных ведьм. По крайней мере, раньше я думала… Что если такая ведьма затаится, то ее не смогут выявить. Никто, — она взглянула на собеседника почти что с вызовом.

Тот вздохнул:

— Вся беда в том, что ведьма, даже неинициированная, остается ведьмой. Даже если она никому не делает зла. Даже если она вообще ничего не делает… Она может делать. Вот та грань, о которую столетиями ломали зубы сочинители законов… и те, кто пытался воплотить их в жизнь. Потому что если человек невинен — за что его наказывать? За одну только вероятность будущего зла?

— А… эта самая вероятность… какая? — Ивга почувствовала, как стремительно пересыхает в горле.

— Шестьдесят два процента, — сообщил инквизитор суконным голосом. — Тридцать восемь — никогда не инициируются. Никогда не нападут. Проживут долгую счастливую жизнь и наплодят кучу детей… Ведьмы, как правило, плодовиты. Отличаются завидным здоровьем. Полностью пренебрегают домашним хозяйством, зато преуспевают в искусствах. Умны и оригинальны… Все это я, можешь поверить, рассказал Назару. Даже с преувеличениями.

— А как узнать, — Ивга подняла глаза, — как узнать… в какой ведьма… в каких процентах, шестидесяти двух или… этих, других?

— Люра-а! — надрывался парень за окном. — Лю-ура! Иди сюда-а!..

Инквизитор поднялся, но на крохотной кухне некуда было деваться, и потому он снова уселся — на широкий подоконник. Поставил рядом недопитую чашку кофе.

— Назар тоже меня спросил. В похожих выражениях; собственно, все это я рассказывал ему и раньше, еще тогда… Гм. После твоего ухода. Но он, видимо, был так расстроен, что ничего не запомнил.

— Люра-а!..

Инквизитор вдруг перегнулся за окно и рявкнул голосом театрального злодея:

— Люра, а ну выдь немедля!

Звякнул на камушке звонок укатывающего велосипеда. Парнишка-ухажер, по-видимому, струхнул.

— Видишь ли, Ивга, — инквизитор усмехнулся, — мне ведь тоже… интересно. Чтобы не таскать невинных по тюрьмам, чтобы не оставлять на свободе злодеек… Но — определить то, о чем ты спросила, практически невозможно. Стечение обстоятельств, внутренние свойства, которых до поры до времени не разглядеть… Скажем, спокойная семейная жизнь с любимым человеком дает большую вероятность, что ведьма до конца дней своих пребудет в добре и законопослушании. Но — не гарантию. Понимаешь?

— И это вы тоже сказали Назару, — предположила Ивга шепотом.

Инквизитор пожал плечами:

— Ты заметила, я стараюсь быть честным? С ним… и с тобой?

— Спасибо.

— Не за что, Ивга… Что ты так смотришь?

Ивга опустила глаза:

— Вы мне жизнь… убили.

— Не преувеличивай.

— Будет справедливо, если теперь вы мне… поможете.

— Помогу, чем сумею… Ты, собственно, о чем?

Ивга намертво сплела под столом пальцы рук:

— Я не хочу быть ведьмой.

Пауза. Веселый щебет за окнами; темпераментная беседа под соседним подъездом. Вероятно, Люра все-таки вышла.

— Нас не спрашивают, Ивга, кем мы хотим быть. Я родился мальчиком Клавом, ты — девочкой Ивгой…

— Нет. Я слы… я знаю, что ведьму можно… лишить ведьмовства. Чтобы она была, как другие.

Инквизитор поморщился. С брезгливостью заглянул в чашку, будто опасаясь встретить там таракана.

— Я даже догадываюсь, от кого ты это «слы». То есть знаешь. Поразительно, каким странным людям позволяется вещать в микрофон.

— Вы скажете, что никогда не проводили таких… опытов? Никогда не пробовали, никогда этим не занимались? Вы скажете это, глядя мне в глаза?

Инквизитор раздраженно поставил чашку на подоконник:

— Давай-ка прекратим этот разговор. Не стоит доверять людям из «ящика». Ни в чем.

Ивгины пальцы, вцепившиеся друг в друга, побелели:

— Где же ваша хваленая… честность?

Их взгляды встретились. Ивга ощутила внезапный приступ тошноты.

* * *

…В какой-то момент она решила, что инквизитор везет ее, чтобы сдать в изолятор; к обычному дискомфорту его близкого присутствия добавилось тягостное чувство обреченности. И с этим чувством Ивга провела на заднем сидении всю не очень длинную, но и не короткую дорогу.

Сбоку на ветровом стекле была приклеена картинка с развеселой, хвостатой ведьмой верхом на помеле. Картинка показалась Ивге дурной приметой, знаком странного, изуверского чувства юмора; некая ржавая пружина, все сжимавшаяся и сжимавшаяся у нее внутри, напряглась до последнего предела.

Инквизитор вел машину подчеркнуто неторопливо, внимательно, корректно, как ученик, второй раз усевшийся за руль; скоро центр, в котором Ивга худо-бедно ориентировалась, остался позади, и потянулись пригородные районы — однообразные, пыльные, совершенно чужие. Миновав знак, сообщающий о пересечении городской черты, инквизитор повернул направо, и дорогая мощная машина величественно выкатилась на разбитую проселочную дорогу.

Желтое здание обнаружилось за молодой елочной посадкой — приземистое, двухэтажное, похожее одновременно и на тюрьму и на коровью ферму; Ивга обхватила плечи руками.

— К сожалению, мне придется кое-что тебе показать, — не оборачиваясь, бросил инквизитор. — Именно то, что тебе надлежит увидеть.

Ивга посмотрела на его затылок — ухоженный, волосок к волоску. И больше всего на свете ей захотелось садануть по этому затылку тяжелым молотком.

Высокомерный вершитель судеб. «Шестьдесят два процента», «тридцать восемь процентов»… «Именно то, что тебе надлежит увидеть». По какому праву он обращается с ней, как с лабораторной свинкой? Нет, как с микробом. Как с болезнетворным микробом, а он — добрый доктор…

Приступ ярости оказался внезапным и беспричинным. Просто лопнул тугой пузырь, вместилище ее потерь, унижений и страхов.

Кажется, ее зубы хрустнули. Кажется, глаза застлала красная пелена; невероятно, как в одном человеческом существе может помещаться столько ненависти. Непонятно, как она смогла вынести такое — молча и неподвижно. Со стиснутыми зубами.

Но уже в следующую секунду она вцепилась в волосы сидевшего за рулем мужчины.

Вернее, чуть было не вцепилась. Потому что в последний момент он ушел в сторону, поймал ее руку и резко дернул на себя. Машина вильнула; рука инквизитора обхватила ее за шею и вдавила лицом в твердое плечо.

— Палач!..

Она рванулась. Машина вильнула снова; Ивге показалось, что сейчас она кувыркнется вперед и упадет на руль, пробив ногами ветровое стекло.

— Палач! Собака! Гад! Сволочь! Пусти-и…

Рот ее оказался зажат жесткой обшивкой сидения. Руки, взявшиеся было царапать и рвать, ослабели от боли; боль была такая, будто голову выворачивают из плеч, как пробку с бутылки.

— Палач!..

Машина замедлила ход, потом остановилась. Ивгу выпустили; прядь ее рыжих волос зацепилась за пуговицу на его воротнике и, отпрянув назад, она чуть не сняла с себя скальп. Так, что на глаза мгновенно навалились слезы.

— Всех вас, — прошипела она сквозь боль. — Всех вас, сволочей… Ненавижу. Раздавить, как клопов… Палачи…

Она на минуту ослепла. Может быть, из-за пелены слез, а может быть, у нее просто потемнело в глазах; дверца, на которую она навалилась в поисках выхода, вдруг поддалась, и Ивга вывалилась из машины на обочину.

Туман перед глазами разошелся. Специально для того, чтобы Ивга увидела лежащий неподалеку камень; скрючившись от боли, подняла и швырнула. Боковое стекло роскошной машины пошло сотней трещин, перестало быть прозрачным, перестало быть стеклом; Ивга ощутила мгновенную свирепую радость; камней больше не было, она набрала полную горсть щебенки:

— Я… тебя… трогала? Я что-то тебе сделала?! Я преступница? Воровка? Да я в жизни… и ты мне будешь указывать? Назару… Я что, кому-то чего-то должна?!

На узкой дороге не было ни одной машины, только по шоссе, оставшемуся в отдалении, полз серый грузовик. Далеко в поле бродила бездомная собака, а инквизитор стоял, оказывается, рядом, стоял, прислонившись к капоту, и сверху вниз глядел на сидящую Ивгу.

— Я тебя не боюсь, — она бестрепетно посмотрела прямо в его сузившиеся глаза. — Я никого не боюсь. Понял, гад?

Инквизитор молчал.

Она с трудом поднялась — не хотелось быть перед ним как бы на коленях.

— Ты… мерзавец. Ты… ничего… а у нас бы сын родился! С Назаром! Теперь уж все, теперь уж… ты рад? Что мы не будем… что у нас не будет… никогда… что я теперь… ни-когда!.. А ты радуйся. Потому что ты… Ты кого-нибудь когда-нибудь любил?.. Ты не умеешь, душа у тебя налысо стрижена, под ноль…

Ей вдруг явственно, остро представилось утро с пятнами солнца, лежащего на полу, с приглушенным звоном посуды, с жужжанием кофемолки, с запахом молока. Она ощерилась, прогоняя видение; челюсти ее сводило от ненависти. Как от неспелого, твердого крыжовника.

— Я же ничего не хотела! Ничего особенного! Только, чтобы меня в покое… чтобы дали просто жить… миллионы людей спокойно живут! Но вот какая-то мразь решила, что я так, червячок… Змеенышем уродилась… Да?!

Ей казалось, что слезы на ее глазах вот-вот закипят. Такие они были горячие.

— Только бы хватать… Давить, мучить… Принуждать… Паук поганый. Палач грязный, вонючий. И предатель!..

Она сама не знала, откуда взялось это последнее слово — оно выскочило, как по наитию. И в ту же секунду ей показалось, что лицо инквизитора дрогнуло. На мгновение вдохновленная победой, она растянула губы в свирепой ухмылке:

— А, не нравится? Правда — не сладенькая, да? Не мяконькая?..

Ей казалось, что по узкому темному лабиринту она проталкивается к чему-то… к чему-то, чем она сможет ранить его по-настоящему. Даже, может быть, убить.

— …Палач и предатель. Тебе еще воздастся! За то… за то, что ты ее отдал!..

Она понятия не имела, о чем и о ком говорит. Но цель была рядом: инквизитор побледнел. Ох, как он побледнел — Ивга и не думала, что это возможно…

— Да! Ничего тебе не забудется, потому ты и садист ненормальный, потому тебе пытать — одна радость в жизни… которая осталась… Ты даже тех баб, — она захлебнулась, но продолжала, — тех баб, в притоне своем… на сексодроме… ты их мучил, да? Как крыс? Тебе иначе без удовольствия, да?!

Кажется, она нащупала в нем живое место. Теперь ей хотелось его достать; ей так сильно этого хотелось, что на языке неожиданно рождались слова, до которых она в нормальном состоянии не додумалась бы никогда в жизни:

— Тебе любить — нечем! Потому что любят не тем, что в штанах… А душой, а твоя душа голая, кастрированная! Потому ты и женщин мучить взялся… Потому что… помнишь — тебе было приятно тогда, когда она умирала! Ты понял, как это сладко, когда…

Он не шевельнул и бровью, только зрачки его вдруг расширились — и она получила удар. Да такой, что потемнело в глазах, голос мгновенно сорвался от крика, а на свитер хлынула кровь из носа. Теплая жидкость на губах, на руках…

Она боялась крови. От одного вида ее теряла сознание; на этот раз мягкий обморок был во спасение. Она очнулась через минуту, лежа лицом в траву; ее голова была, как футбольный мяч, по которому колотят десятки ног, обутых в бутсы. В ушах звон и крики трибун, и рев, и аплодисменты…

Она заплакала. Не от жалости к себе — просто от невозможности терпеть всю эту боль. И души и тела.

Потом сквозь шум стадиона, существующий только в ее воображении, пробился шум мотоцикла. Стих, уступая место озабоченному голосу:

— Господин, может, помочь?

Спокойный голос в ответ. Абсолютно бесстрастный, четко произносящий каждое слово… но Ивга не может понять, о чем речь.

— Так на спину же надо… Лицом вниз — так еще хуже будет…

Снова спокойный ответ… с еле слышной ноткой раздражения. Или ей мерещится?

— Хорошо, господин… пусть поправляется…

Удаляющийся шум мотора. Трава под ее лицом теплая и красная — или это тоже мерещится?..

Я — ведьма. Ведьмы должны быть злыми.

* * *

Клавдий проводил мотоциклиста глазами. Подождал, пока зеленая курточка, наполненная ветром, как пузырь, скроется за поворотом.

И еще подождал — пока пройдет дрожь. Даже руки трясутся, вот пес-то… Сигарета вот-вот выскочит…

Он слишком хорошо о себе думал. Как о человеке с железными нервами, со стопроцентной защитой; ан нет, пришла случайная девчонка, пальчиком ткнула — и стоит Клавдий Старж на обочине, рядом со слегка побитой машиной, трясется и курит…

Ничего себе «случайная девчонка». Ничего себе случайные прозрения. Вот так, играючи, не отдавая себе отчета, вычленить в его душе самый больной, самый тяжелый груз… И превратить в оружие. Да в какое!..

Нет, она не поняла, что сделала. Ей просто хотелось уязвить — что ж, она своего добилась…

Видывал он матерых ведьм, инициированных, опытных, во всеоружии пытавшихся проделать с ним то же самое. Тогда он смеялся, обращая их оружие против них же, сейчас…

Он не удержался и плюнул. Сбил плевком половину белых перьев одинокого одуванчика, разозлился и плюнул опять, но на этот раз промазал, и одуванчик так и остался — наполовину лысый.

Надо признать, что она на редкость мужественно все это вынесла. Клавдий ударил, почти не сдерживаясь. Полностью потеряв над собой контроль. Давно, давно, ох как давно его не щелкали по носу…

Ему вдруг захотелось сесть в машину, подкатить к желтому зданию и вызвать патруль; вместо этого он подошел к лежащей Ивге и сел рядом.

Хорошая защита. Отменное здоровье. Кровь — ерунда. Просто кровь из носа, и уже свернулась. Запеклась на рыжих волосах…

Он вдруг вспомнил, как в детстве простаивал часами у стальной решетки, в зверинце, у клетки с лисами. Единственный лисенок, родившийся в неволе, грязное забитое существо, в которое чем только не бросали и как только не дразнили — этот самый лисенок ждал его, забившись за дощатый домик, а дождавшись, полз на пузе через всю клетку, и протянутая сквозь прутья рука хватала воздух в каких-нибудь нескольких сантиметрах от острой страдальческой морды. Куда потом девался лисенок? Что отвлекло Клавдия от тягостных посещений зверинца?..

Все, хватит сантиментов. Он — Великий Инквизитор, чуть было не прибивший насмерть молодую неучтенную ведьму.

* * *

Вода в канистре была неожиданно холодной. До ломоты в зубах. Это хорошо.

Ивга ловила в ладони тугую, неэкономную струю; брызги мгновенно промочили ей свитер, но это плевать, свитер и без того пропал. Столько крови… Что за мерзкое лето, когда надо ходить в свитере. В прошлом году в это самое время стояла жара…

Простые мысли ни о чем были защитной реакцией. Ивга не сопротивлялась — думала о траве и об одуванчиках. О погоде, о скором дожде, о незамысловатом узорчике, нарисованном в уголке ее собственного носового платка. Купленного в галантерейном магазине два месяца назад…

— Что болит?

Болело, кажется, все. Но как-то нехотя, тупо. И при любом повороте головы темнело перед глазами.

— Что ж вы со мной возитесь? Сдайте в изолятор да и дело с концом…

— Приляг на спину. Платок на лицо.

Она выбрала место, где не было одуванчиков. Не хотелось тревожить белые шапки; раз собьешь — назад не вставишь…

— Очень больно было?

Нестерпимо, подумала она. Преодолевая головокружение, пожала плечами:

— Ерунда… Так, немножко…

Ее голову приподняли; через секунду ее затылок лег на жесткое и теплое. На чьи-то колени, причем в первый момент прикосновения ее будто дернуло слабым разрядом тока.

— Не дергайся… Так надо… Родители у тебя живы?

— Зачем…

— Просто так. Интересно.

— Мать. Я ей с полгода не писала.

— Не любишь?

— Люблю… Потому и… думала — устроюсь… тогда напишу, вроде как порадую…

— Может, она болеет? Может, ты ей помочь должна? Если не писала как ты знаешь, что она жива-здорова?

Ивга помолчала. С трудом подняла веки; в небе было пусто. Безоблачное бесптичье.

— Мне брат сказал… ну, в общем он хороший парень, надежный. Старший брат. Младший — тот лоботряс… Сказал — поезжай. Если объявишься — и тебе будет хуже, и всем. Ведьмы — они все безродные?

— Не все. Но большинство.

— Шестьдесят два процента?

Мимо прокатила машина. Чуть замедлила ход — но не остановилась.

— Назар не станет… никогда на мне не женится. Он не может жениться на ведьме. Это нормально. Вы ведь тоже не смогли бы.

Инквизитор чуть усмехнулся:

— Я… Я. Я бы смог. Наверное.

От удивления она даже чуть привстала. Слабость тут же взяла свое — Ивга опустилась обратно, пережидая головокружение.

— Скажи, Ивга. Ты помнишь, что ты мне говорила?

— Я приношу извинения, — выдавила она через силу.

— Извинения не приняты. Помнишь? Могла бы повторить?

Она помолчала.

— Нет. Я… забыла.

— А откуда те слова взялись, помнишь?

— Не знаю…

Кровь, которая совсем было остановилась, полилась опять. Ивга прижала к лицу мокрый платок.

(Дюнка. Апрель)

Наутро Клав попросил прощения у Юлека Митеца. Обрадованный примирением, тот весь день стрекотал, как кузнечик, и делал Клаву множество мелких приятностей.

Клав не поехал в город. Честно отсидев занятия, он вернулся в комнату, улегся на койку поверх покрывала и крепко зажмурил глаза.

Вчера он чудом избежал гибели. Гибели нелепой и страшной, и, наверное, достаточно мучительной; фантазия его не скупилась на подробности, он шкурой чувствовал отголоски той боли, которая была уготована ему вчерашним стечением обстоятельств. Достаточно дурацким и странным стечением, надо сказать.

«Навы, как правило, общаются с людьми затем, чтобы убить. Уравнять, так сказать, шансы…»

Уравнять шансы. Вечно мокрые Дюнкины волосы… Интересно, она помнит, как нашла смерть… в воде? Что испытала при этом? Как болели, рвались легкие? Как корчили тело все новые судороги? Как хотелось кричать, но язык провалился в горло?..

И он тоже умер бы в воде. Другой смертью, но…

Хорошая парочка. Дюнка в купальнике, с прозрачными капельками, скатывающимися по плечам… И он, голый, в клочьях оплывающей пены. Парочка хоть куда…

Он сжал зубы. Чугайстры врали. Всякий палач ищет себе оправдания — казненный, мол, был удивительно мерзким субъектом… Нявки — не люди…

Это Дюнка не человек?!

И он заплакал от щемящего раскаяния.

* * *

Раскаяние придало ему силы. На рассвете следующего дня он уже целовал Дюнку в быстро теплеющие губы, и чувство вины перед ней было так велико, что даже не пришлось, как обычно, преодолевать барьер первого прикосновения. Дюнка была живая, Дюнка смотрела испуганно и влюбленно, и Клав сказал ей, что сегодня исполнит любое ее желание. Что хочет ее порадовать.

Дюнка захлопала ресницами. У Клава ком подступил к горлу — так давно он помнил за ней эту привычку. Знак растерянности, удивления, замешательства; хлоп-хлоп, сметаем пыль с ресниц. И какой круглый идиот сможет после этого поверить, что «это не люди. Пустая оболочка…»?!

У Клава свело челюсти. От ненависти к чугайстрам.

— Я хочу… — несмело начала Дюнка. — Я бы… на воздух. В лес… теперь весна…

Клав закусил губу. Город и пригород полны опасностей и врагов; но бедная девочка, как она истосковалась в четырех облезлых стенах. Как ей душно и одиноко…

— Пойдем, — сказал он шепотом. — Погуляем…

За два часа дороги он устал, как за целый день непрерывного экзамена. Они трижды пересаживались из машины в машину, и путь их, будь он отмечен на карте, предстал бы замысловатой кривой — но зато на этом пути ни разу не встретился ни пост дорожной инспекции, ни отряд полицейской проверки.

Патруль чугайстров они видели только однажды, издали. Замерев и подавшись назад, Клав чувствовал, как в его руке леденеет, сжимается влажная Дюнкина ладонь; несколько долгих секунд светофор медлил, уставившись на примолкшую улицу одиноким желтым глазом, потом смилостивился и вспыхнул зеленым, и законопослушный водитель тронул машину, сворачивая прочь от патруля, а патруль, в свою очередь, повернул в противоположную сторону…

За городской чертой хозяйничала весна.

Они выбрались из машины на полпути между двумя кемпингами — и сразу же углубились в лес. Дюнка шла, высоко вскинув голову, подметая полами плаща первые зеленые травинки, и клетчатая кепка на ее голове смотрела козырьком в небо; Клав шагал рядом, чуть поотстав, и удерживался от желания закурить.

Два или три раза им встретились гуляющие — такие же парочки, одновременно доброжелательные и пугливые; Дюнка улыбалась и махала им рукой. Клав вертел в кармане сигаретную пачку и чувствовал, как холодная тяжесть, жившая в груди после встречи с чугайстрами, понемногу рассасывается и уходит. Никто не сумеет отнять у него Дюнку. Ни силой, ни ложью. Вот так.

Потом они сидели перед крохотным костерком, неторопливо подсовывали ему пупырчатые еловые веточки и смотрели друг на друга сквозь дрожащий воздух. Клаву казалось, что Дюнкино лицо танцует. Темные пряди на лбу, влажные глаза, губы…

Потом эти губы оказались солоноватыми на вкус. И совсем не холодными. И язык шершавый, как у котенка. И кожа пахнет не водой, а весенним дымом елового костерка.

И он часто дышал, удерживая навернувшиеся на глаза… слезы, что ли? Не помнит он своих слез. На Дюнкиной могиле, кажется… Как давно. И ведь только сейчас он поверил до конца, что она вернулась. Только сейчас — совершенно и полностью поверил. Обнять…

Потом как-то сразу стало смеркаться. Весна — это все-таки не лето.

— Дюн, а там вроде бы поезд… Слышишь?

Стук колес звучал совершенно явственно. Неподалеку тянулись через темнеющий лес много тонн металла.

— Пойдем туда, — тихо попросила Дюнка. Это были ее первые слова за несколько счастливых часов; теперь она, наверное, продрогла и боится. И хочет домой…

Червячок здравого смысла царапнул Клава острой неудобной чешуйкой: она не замерзает. Обыкновенная девчонка замерзла бы, но Дюнка…

Прочь, сказал он червячку. Снял куртку. Накинул на Дюнкины плечи поверх плаща — и поймал благодарный взгляд. И в груди сразу сделалось тепло и тесно — замерзла, девочка… Замерзла, бедолага…

Некоторое время они шли наугад. Сумерки сгустились, сделалось сыро, от земли понемногу поднимался туман; потом вновь застучали колеса, ближе, чуть левее. Клав ускорил шаг. Дюнка споткнулась.

— Не устала? Если что, я тебя на плечи… Как рюкзачок… А?

— Не-е…

— Как знаешь…

Минут через десять показались далекие, спеленутые туманом огоньки.

Не станция и даже не полустанок — скорее, разъезд. Четыре… нет, шесть пар мокрых от тумана рельс, громоздкая стрелка, разводящая пути, полуразличимое в сумерках строение — не то барак, не то мастерская. Отдельно — домик смотрителя; несколько раз гавкнула охрипшая собака.

В детстве Клав боялся железных дорог. Слишком яркое воображение не могло спокойно выносить зрелища многотонных колес, гремящих по рельсам — сразу подсовывало под них воображаемые руки и ноги, а то и головы…

— Здесь даже электрички не останавливаются, — сказал он с сожалением. — Пойдем, Дюночка, я расспрошу, куда нам теперь топать…

— А давай останемся здесь, — сказала Дюнка шепотом.

Клав не сразу расслышал:

— Что?

— До утра, — тусклый белый свет фонарей отразился в сверкнувших Дюнкиных глазах. — До рассвета…

— Ну, — он неуверенно пожал плечами. — Может быть, у нас не останется другого выхода… Но ведь ночью холодно?

— Нет, — сказала Дюнка, и в голосе ее была такая уверенность, что Клав смутился.

В домике смотрителя никого не было; собака угрюмо ворчала на цепи, а дверь снабжена была косо прилепленной запиской: «Яруш, я пашел до девяти, занеси рибятам в гаражи». Потоптавшись и постучав с минуту, Клав пожал плечами и ободрил себя мыслью, что, если неподалеку имеются гаражи с «рибятами», то и машина, видимо, найдется…

— Дюнка!..

Далеко-далеко возник пока неясный, но все ближе набегающий шум. Поезд.

Клав огляделся. Темнота и туман сгустилась одновременно, будто по сговору, и он не мог разглядеть невысокого перрончика, рядом с которым, согласно уговору, ждала его Дюнка. Белые фонари не светили — светились, самодовольные и абсолютно бесполезные. Как бельма, подумал Клав, и ему сделалось неприятно.

Неясный шум обернулся дробным перестуком колес, тяжким бряцанием ерзающих сцеплений; Клав почувствовал, как подрагивают рельсы под ногами, и невольно спросил себя, по какой, собственно, колее идет состав.

Перестук колес превратился в грохот. Туман пах железом и гарью; Клав наткнулся грудью на холодное и каменное и с удивлением понял, что это перрон. Не такой уж низкий, выходит.

Негодующим светом ударили три слепящих глаза, пробили пелену тумана, струйчатого, как кисель. Возмущенный гудок едва не разодрал Клаву уши; он одним прыжком взлетел на перрон и отскочил от его края.

Поезд мчался, не собираясь сбавлять ход из-за такой малости, как разъезд-полустаночек; вероятно, это был очень важный, уверенный в себе поезд. Наверное, машинисту сообщили по радио, что путь здесь открыт и свободен, что смотритель ушел к «рибятам» в гаражи, а влюбленную парочку, бродящую в тумане по ночным рельсам, и вовсе можно сбросить со счетов…

Клав вздрогнул:

— Дюнка!

Голос его потонул в грохоте.

Поезд был пассажирский, дальнего следования; над головой Клава проносились слабо освещенные окна, бледные пятна света размазывались по сотрясающемуся перрону, по ржавой ограде, по траве и по кустам, и в отдалении стояла, подставив туманным пятнам лицо, неподвижная женская фигурка.

— Дюнка…

Грохот оборвался. Клав невольно потрогал уши руками; стук колес отдалялся неестественно быстро, будто тонул в вате.

— Эй…

Дюнка стояла внизу. Он видел только лихорадочно блестящие глаза:

— Идем, Клав… Слезай, идем…

Он спрыгнул, едва не подвернув ногу. Попытался поймать ее ладонь — но схватил пустоту.

— Идем же…

Вдалеке тонко закричал тепловоз, и Клав почувствовал — или ему показалось? — как задрожали, завибрировали невидимые в темноте рельсы.

— Идем, Клав…

Ему померещилось, что от ее глаз света куда больше, чем от фонарей, тонущих в тумане. Он шагнул на этот свет, будто завороженный; в Дюнкином голосе явственно слышалось нетерпение:

— Идем…

Он послушно двинулся следом, перепрыгивая и переступая неожиданно высокие шпалы, стараясь не становиться на скользкие, как ледяные ребра, полоски рельс. Отдаленный шум поезда не приближался — но и не отдалялся тоже; тусклый огонек, маячивший впереди, с негромким скрежетом поменял место: автоматическая стрелка изменила направление пути.

Клав не видел Дюнки. Он ощущал ее присутствие — чуть впереди.

Потом она обернулась; глаза ее оказались различимыми в темноте:

— Клав… я… тебя…

— Я тоже, — сказал он поспешно. — Я люблю тебя, Дюн… Погоди!..

Три белых глаза, чуть ослепленные туманом, вынырнули ниоткуда. И ниоткуда обрушился грохот. И почти сразу же — гудок, от которого внутренности Клава слиплись в один судорожный ком.

Слишком много времени ушло на то, чтобы сообразить, вправо кидаться или влево; у тепловоза была огромная, как башня, темно-красная морда с двумя фосфоресцирующими оранжевыми полосками, широкой и узкой; Клаву показалось, что в центре железной хари он различает круглую эмблему машиностроительного завода. Решетка выдавалась вперед, как железная борода; вот падает человеческое тело, и его втягивает под решетку. Под грохочущее, перемалывающее кости брюхо…

Туман. И звезд не видно.

Он лежал на животе, обеими руками вцепившись в сухой кустик прошлогодней травы, а рядом, в десяти сантиметрах, железо громыхало о железо. Так, что содрогалась земля вместе с лежащим на ней человеком.

Он успел выпасть с дороги своей судьбы. Если это именно судьба явилась в облике тяжелого товарняка, который умеет подкрадываться незаметно.

* * *

Немолодая женщина в докторском халате, с ординарным, незапоминающимся лицом долго переводила взгляд с разбитого окна в машине нa опухшую Ивгину физиономию. И снова на разбитое стекло.

— Требуется помощь? Случилась авария?

— Благодарю вас, госпожа Сат. Девушка чувствует себя уже лучше; проследите, чтобы охранник у ворот проверял документы у въезжающих.

— Но, патрон, он вас узнал…

— Потрудитесь объяснить ему, что он должен требовать пропуск у всех. Абсолютно; теперь я спущусь вниз, девушка пойдет со мной, и нам потребуется провожатый — с ключами.

— Я сама могла бы…

— Если вас не затруднит.

Минуты три они ждали, пока женщина вытащит из сейфа гремящую связку ключей, а из высокого шкафа — два белых халата. Крахмальная ткань остро пахла дезинфекцией — Ивга стиснула зубы, подворачивая чересчур длинные рукава.

В коридоре запах стал сильнее. Ивга с детства его ненавидела — характерный запах медучреждения. Рассеянный свет белых дневных ламп, вазоны с неестественно сочной зеленью и блестящий, чисто вымытый линолеум.

— Это больница?

— Да. Я тебе потом объясню, что это такое.

Голова налилась новой болью, Ивга не удержалась, поднесла руку к виску. За коридором последовала лестница, ведущая вниз; двое молодых парней в халатах, распираемых мощными плечами — их позы казались одновременно угрожающими и расслабленными. При виде женщины с ключами оба подтянулись, при виде инквизитора — вытянулись в струнку.

— Тут крутые ступеньки, возьми меня под руку.

Ивга послушно нащупала его локоть; первый момент прикосновения опять обернулся легким ударом, будто от слабого электрического разряда. Не неприятно. Даже как-то спокойнее…

Женщина отперла дверь. Потом еще одну; потом еще. Слишком много замков. Подозрительно много. Слишком резко блестят никелированные ручки. Зелень в вазонах пахнет дезинфекцией.

Коридор оказался коротким и глухим, упирающимся в стену; справа и слева были двери, которые Ивга не стала считать. В каждой из них имелось закрытое окошко; здорово похоже на тюрьму. Ивга вздрогнула.

Женщина приподняла заслонку на одной из дверей. Заглянула; вопросительно глянула на инквизитора. Тот кивнул:

— Открывайте, пожалуйста.

Дверь отворилась без единого звука. Будто не тяжелая бронированная створка, а так, дверца спальни. Хорошо здесь смазывают петли…

— Ивга, иди сюда.

— Не хочу.

— Посмотри. Так надо.

Ее взяли за плечи и поставили в дверной проем. Запах дезинфекции здесь был сильнее, но у этого воздуха был и другой, нехороший привкус. Спертый дух, как в палате тяжелобольного.

Комната показалась Ивге большой, как бальный зал, и такой же пустой. Если не считать пяти… нет, шести коек, стоящих вдоль стен. Под серыми одеялами — очертания скрюченных тел. Бритые головы на белых подушках; одна койка пуста, зияет полосатым матрацем.

— Мы можем войти.

Сама того не желая, Ивга намертво вцепилась в локоть спутника:

— Это… кто?!

— Посмотри.

Пять женщин лежали в одинаковой позе — подтянув колени к животу. У всех пяти были широко открытые, тусклые, бессмысленные глаза. Никто из них не отреагировал на посетителей — никак; на полуоткрытых губах поблескивала слюна.

— Не бойся, Ивга.

— Можно мне уйти?

— Да. Пойдем.

Проводница ожидала в коридоре. Инквизитор кивнул:

— Ну, туда и туда мы заходить не будем… Там тоже самое. А здесь, госпожа Сат, отоприте, пожалуйста. Ивга, я хочу тебя познакомить…

Комната была значительно меньше; в кресле, похожем на зубоврачебное, сидела бритоголовая женщина с открытыми глазами и отсутствующим, каким-то оплывшим лицом. В первую секунду Ивге показалось, что взгляд ее не отрывается от вошедших; на самом же деле у сидящей не было взгляда. Небесно-голубые глаза казались шлифованными стекляшками; на худых плечах висело бесформенное темное платье. Бритую голову обтягивала черная шапочка.

— Здравствуй, Тима, — сказал инквизитор, и в его голосе скользнула самая настоящая нежность. — Это Ивга.

Женщина не ответила. Руки ее безвольно лежали на подлокотниках, красивые, с тонкими пальцами и коротко стриженными ногтями.

— Ее зовут Тима Леус, — глухо сказал инквизитор. — Нейрохирург. Единственная из известных мне ведьм, ухитрившаяся получить образование и преуспеть в науке.

— Ведьма?!

— Да. Была… Ее любимый человек поставил ей условие… не хотел жениться на ведьме, и она поклялась, что условие соблюдет. Видишь ли, попытки лишить ведьму ее ведьмовства начались не вчера. И даже не четыре года назад, когда мы с Тимой развернули… программу. И не четыреста лет назад…

Ивга снова взглянула на женщину в кресле. Грудь ее чуть поднималась в такт дыханию — и все. Инквизитор накрыл руку на подлокотнике своей ладонью — ничего не изменилось. Даже ресницы не дрогнули. Растение.

— Ведьмовство… Комплекс свойств, который мы называем ведьмовством. Он настолько переплетен со свойствами личности… Убивая ведьму, мы убиваем личность. Всего в программе приняли участие пятнадцать женщин. Во главе с Тимой; все, естественно, добровольно и с надеждой. У всех была причина… Особенно у Тимы. Она, видишь ли, любила.

Ивга перевела дыхание. Инквизитор невесело усмехнулся:

— Тима… Блестящий ум. Железная воля. Красавица… Посмотри, даже теперь еще видно. Накануне операции она шутила, издевалась надо мной, нерешительным…

Он осекся. Заглянул в неподвижные глаза сидящей женщины; отвел взгляд:

— Из пятнадцати пациенток в живых осталось девять. Все — в таком вот… виде. Навсегда. Теперь понятно? — Ивга молчала. — Вот о чем ты просила меня сегодня утром. Вот что ты имела в виду, когда вопила, что я лгу. Теперь понятно или нет?

Было очень тихо, даже госпожа Сат, оставшаяся в коридоре, не гремела своими ключами.

— Да, — сказала Ивга хрипло.

Рука инквизитора чуть пожала безжизненную ладонь сидящей в кресле женщины:

— До свидания, Тима. Надеюсь, тебе… хорошо.

Обратный путь проделали молча; у Ивги с новой силой разболелась голова, и скрежет замков, отдававшийся в затылке, заставлял горбиться и вздрагивать. Инквизитор распрощался с госпожой Сат, и охранник, красный как помидор, вознамерился было проверить у него пропуск; инквизитор осадил его, сообщив, что мертвецу припарки без надобности. Ретивость нужна до того, а не после…

В разбитое окно врывался прохладный ветер. Ивга забилась на заднее сидение с ногами, скрючилась и заплакала.

* * *

Кафе на окраине было слишком маленьким, чтобы иметь название. Бармен удивленно таращился на странную пару: средних лет мужчина, холеный, со смутно знакомым бармену лицом, в компании молодой рыжеволосой девушки, чей нос был, похоже, разбит, глаза воспалены, а свитер запятнан бурыми следами крови. Бармен подумал даже, не стоит ли позвонить в полицию — однако потом почему-то удержался и не позвонил.

— Я закажу тебе вина… Для снятия стресса.

— А вы?

— А я за рулем… Что будешь есть?

— Ничего.

— Не выдумывай… Впрочем, как хочешь. А то снова обвинишь меня в патологической любви к принуждению.

Ивга старательно разглядывала скатерть.

Инквизитор помолчал. Вздохнул — вздох получился кроткий, совсем ему не свойственный, и потому Ивга насторожилась.

— Голова еще болит?

— Меньше.

— Ага, понятно… Скажи мне, Ивга. Сколько раз в жизни тебе случилось говорить… странное? В приступе ярости, или в страхе, или от боли… Бывало такое, что слова приходили… вроде как ниоткуда? И собеседник очень удивлялся?..

Ивга поняла, о чем вопрос. Нахмурилась и отвернулась, пытаясь вспомнить, а что, собственно, она сказала инквизитору перед тем, как он чуть не вышиб из нее мозги. Напрасно — она помнила лишь, что язык ее произносил слова, но слова без значения, более того — теперь те странные фразы представлялись ей чем-то наподобие вареных макарон бесцветные и аморфные, бессмысленные…

— Вспоминай.

Она открыла рот, чтобы сказать: не помню. И в этот самый момент вспомнила.

— Было? Я прав?

Было. Актовый зал училища, полный народу; директриса с красными пятнами на щеках, представляющая девочкам «господина окружного инквизитора». Тошнота и слабость, и злость; множество пустых мест, сразу образовавшихся со всех сторон, внимательный взгляд, многозначительное молчание…

Продолжение было в кабинете директрисы. Казенная повестка, брезгливые перепуганные взгляды, «нам теперь училище не отмыть»… И еще что-то хлесткое, слово, как плетка со вшитым кусочком свинца. Что-то про ведьм и потаскух… безродных и бездарных шлюшек… Что-то неслыханно мерзкое, в особенности если учесть, что Ивге было пятнадцать лет и она еще ни разу ни с кем не целовалась. И понимающая ухмылка этого самого инквизитора.

Тогда Ивга открыла рот и сказала. Отчего директриса осела на пол, одним своим видом поднимая вокруг панику и давая Ивге возможность удрать из-под самого инквизиторского носа…

Она сказала что-то про печень. Которая скоро будет вся в дырах. Кажется. Какой-то медицинский термин…

— А что за училище?

— Художественно-прикладных… промыслов… дизайна… все такое. Я не понимаю… при чем тут была печень, чья…

— А кто грохнулся в обморок? Директорша?

— Она…

— Город Ридна? Художественно-прикладное училище?

— Да…

— Подожди две минуты. Мне надо позвонить.

Молоденькая официантка, прикатившая на тележке заказ, проводила инквизитора взглядом. Потом посмотрела на Ивгу — оценивающе, даже и не пытаясь скрыть любопытство. Ивга отвернулась.

Инквизитор вернулся не через две минуты, а через двадцать.

— Директорша твоего училища скончалась в возрасте сорока двух лет от цирроза печени. Инквизитор, с которым ты имела дело, Итрус Совка, так и не дослужился до кресла куратора — уволен два года назад за профессиональную непригодность… По-видимому, твое неудачное задержание было не единственным его промахом. Я его не знал.

Ивга смотрела в скатерть.

— Ты плачешь?

— Она… была обречена? А я…

— Скорее всего, в то время она всего лишь подозревала… неладное. Медики сомневались и недоговаривали, она маялась предчувствиями, но, будучи человеком волевым, успешно гнала от себя нехорошие мысли. До поры до времени…

— А я, значит…

— Ты не виновата.

— Я-таки ведьма…

— Да, конечно. Возможно, потенциальная флаг-ведьма. Неинициированная… У тебя это странно преломилось — ты ловишь чужие тайны. Бессознательно. В состоянии стресса… Давай-ка ешь.

Ивга послушно опустила глаза в тарелку. Вяло поковыряла вилкой остывающий куриный бок, вспомнила, что не хотела ничего заказывать, прерывисто вздохнула, отодвинула прибор:

— Сегодня я поймала… вашу тайну тоже? И что мне за это будет?..

— Ничего.

— Хотелось бы верить…

— Ивга, ты хотела заниматься… этими художественными промыслами? Или просто — подвернулось место в училище?

Она подержала в ладонях высокий бокал с белым вином. Поставила на стол:

— Я вроде как хотела… вроде как дизайнером. Ну, а потом…

— Перехотела?

Ивга помолчала. Отвернулась.

— Скажите честно… Назар от меня отказался?

— Нет.

— Я думала… если человек… ну, вроде как любит… он способен… простить, — она передохнула. — Ведьме, что она ведьма.

— Если бы ты действительно так думала, ты призналась бы Назару. Сама, — инквизитор отыскал на столе пепельницу.

Ивга помолчала.

— С вами… тяжело. Вы часто говорите то, что не хочется слышать.

(Дюнка. Апрель)

Он не был на ЭТОЙ могиле без малого три месяца; со времени его последнего посещения многое изменилось. Исчезли деревянные вазы с тусклыми зимними цветами и появилось надгробие из черного матового камня, с барельефом на шероховатой грани; ночью шел дождь, и Дюнкино лицо на барельефе было мокрым и странно живым. Клаву показалось даже, что на плечах подрагивают сосульки слипшихся волос — но, конечно, это было не так. Кладбищенский скульптор имел перед глазами старую Дюнкину фотографию, где волосы ее, чуть вьющиеся и совершенно сухие, собраны были в пышную праздничную прическу.

Клав испытал что-то вроде раскаяния. С самого дня похорон он не виделся ни с кем из ее родичей; так велика была обида, нанесенная теми словами?

«Имей совесть, Клавдий. Ты ведешь себя так, будто Докию любил ты один».

Это правда. Он не хотел делиться своим горем. Дюнка была — его…

Теперь он стоит перед ухоженной, обустроенной могилой, смотрит на каменную, но неприятно живую Дюнку и пытается прогнать навязчивый, изводящий вопрос.

А вдруг там, внизу, под камнем…

Она — там? Или там пусто?

А если она — там?!

День был неестественно холодным, странно холодным для весны. Клав дрожал, обхватив плечи руками, и пытался стряхнуть с ботинок наползающую от земли сырость.

Этот тепловоз он не забудет до конца дней своих. Он даже на трамвайный путь в жизни своей не выйдет, более того — две нарисованные рядом черты будут означать для него рельсы. И вызывать содрогание…

Где Дюнка? Здесь, под черным камнем, или там, в запертой душной квартирке? Куда ему хочешь-не хочешь, а надо возвращаться?

Третий день над землей лежит густой, непроглядный туман. И съедает звуки.

Одно совпадение — неприятно. Два совпадения…

Собственно, почему их не может быть два? Сколько людей ежегодно гибнет под колесами товарняков и электричек? Особенно в туман. Или по пьяни…

Клав потрогал голову. Вчера, вернувшись в общежитие, он безмолвно выпил пузатую бутылку припасенного на праздник коньяка — Юлек Митец, заставший его с опустевшей посудиной, едва не лишился чувств. Во-первых, жалко было благородного напитка, во-вторых…

Собственно, с Клавом ничего не произошло. Кажется, он даже не опьянел; у него, правда, отнялись ноги, но голова оставалась до обидного ясной, и в ней вертелась, как обезумевшая белка в колесе, одна-единственная мысль.

Какая — Клав никогда не скажет вслух. Более того — и думать об этом преступно.

Может быть, он все-таки был тогда пьян? Может быть, он не помнит? Может быть, сидя с Дюнкой у костерка, они пытались согреться… изнутри?..

Нет. Это сегодня холодно — а в тот день было тепло, по-весеннему уютно, и голова его была трез-ва-я…

Каменная Дюнка смотрела укоризненно. Будто хотела сказать — и ты готов так про меня подумать? Про меня?!

— А ты ли… — прошептал Клав еле слышно.

На черный камень безбоязненно уселась круглая, как шар, радостная весенняя синица.

Глава шестая

За три квартала от площади Победного Штурма в его машине замигал красный огонек. Экстренный вызов; Клавдий запрещал тревожить себя на ходу, если дело терпит. Красный огонек на пульте иногда снился ему по ночам — назойливый, колющий, означающий тревогу.

— Да погибнет скверна… — звенящий от напряжения голос диспетчера. — Сигнал… От Графини. Красный сигнал.

— Принял, — глухо отозвался Клавдий. — Откуда?

— Оперный театр…

— Усиленный наряд. Я буду через десять минут.

Он не стал класть трубку, бросил на кресло рядом; прикрыл глаза, вызывая в памяти карту центра города. Резко развернул руль; Ивга на заднем сидении тихо ойкнула.

Графиней была Хелена Торка. Осведомителем она не могла быть по определению, Клавдий никогда и не ждал от нее сведений — и условную кличку отвел ей просто так, для порядка; красный сигнал от нее был равнозначен воплю ужаса.

Девчонка на заднем сидении молчала. Ни о чем не спрашивает, умница.

— Мы едем в оперу, — пробормотал Клавдий сквозь зубы.

Кинулась под колеса булыжная мостовая; через минуту снова сменилась асфальтом, Клавдий ловко обогнал огромную, как бегемот, прогулочную машину, и следующую — фургончик, и следующую…

— Я думала, вы не умеете водить, — шепотом сказала Ивга.

Клавдий сбавил темп, позволяя маячащему впереди светофору сменить красный свет на зеленый. Прибавил газу, проскочил на желтый, и еще раз проскочил; оперный театр открылся весь, сразу — массивное здание в лжеклассическом стиле, цвета слоновой кости, с медным гербом города на величественном фасаде и кучкой людей перед главным входом. До начала вечернего спектакля еще час…

Клавдий удержался от соблазна бросить «граф» прямо на пешеходную площадь перед театром, туда, где появление чего-либо на четырех колесах было бы громом среди ясного неба; не стоит раньше времени поднимать шум. Кажется, шума и без того не удастся избежать.

Клавдий встал у бровки, прямо под знаком «стоянка запрещена», и заглушил мотор; его машину уже заметили. Даже если бы зеленый «граф» прокрался на стоянку у служебного входа — заметили бы все равно; а так у него, по крайней мере, есть преимущество внезапности…

Он стиснул зубы. Ох, как много ведьм в этом здании. Инициированных. Действующих. Просто не верится, что столько ведьм может оказаться на свободе — и в одном месте…

— Мне страшно, — сказала Ивга за его спиной.

Она тоже чувствует. Только пока не умеет разбираться в своих ощущениях.

— Посиди в машине, — бросил он глухо. — Хотя нет… Пойдем со мной. От меня ни на шаг…

Одновременно справа и слева, и еще чуть дальше, на служебной стоянке припарковались три ничем не примечательные машины; Клавдий еле заметно кивнул. Вот так прибывает отряд спецназначения — не то автобус с экскурсантами, не то конфеты в буфет привезли…

Значит, новый тезис к старой внутриведомственной дискуссии «Должен ли Великий Инквизитор лично принимать участие в оперативных выездах?..»

Если выезд происходит по «красному» сигналу от Хелены Торки — должен.

В труппе оперного — полтора десятка «глухих», неинициированных ведьм. В училище — десять… Действующей — ни одной, во всяком случае по сводкам; откуда?..

Все как всегда. Театралы ждут открытия высоких дверей — за час до начала спектакля; все как всегда — только двери не открываются. Тоже не велика новость — случается, зрителей задерживают. Даже и на полчаса…

— Пойдем.

Зеркальные двери служебного хода; у турникета старушка с морщинистым волевым лицом:

— Господа, ваши пропуска?!

— Инквизиция города Вижны, — Клавдий отвернул манжет, показывая проблесковый фонарик-значок. — Оставайтесь на месте.

Оперный театр — особенное место. Старушка слишком хорошо знала слово «Инквизиция», а потому молча отшатнулась в тень.

Ивга бежала рядом. Клавдий оглянулся, прикидывая, кому бы ее поручить; начальник спецгруппы был уже тут, и в глазах у него стоял невысказанный вопрос. Начальника интересовало, кто в данный момент руководит операцией.

— Вы, — бросил Клавдий. — Распоряжайтесь и мной тоже. Девчонка… будет со мной. Я не могу сейчас ее отпустить.

Начальник кивнул:

— Попрошу вас взять на себя Торку… патрон.

— Пойдем, — Клавдий втянул Ивгу в боковой коридор. Хорошо, что в свое время ему хватило ума ознакомиться с закулисным устройством виженской оперы.

Рука Ивги не вырывалась. Терпела его железную хватку — и дрожала. Нервной дрожью; Ивге здесь не место. Неохота бросать ее без присмотра — но лучше оставить ее, чем тащить туда, где — он чует — полным-полно сильных и деятельных ведьм. Впрочем, пока явной угрозы нет никакой.

Они прошли мимо стайки женщин в униформе. Мимо толстого мужчины, копающегося в не менее толстом портфеле, мимо двух очень высоких юношей в трико, сидящих рядышком на подоконнике. Мимо доски объявлений, мимо лестницы, ведущей в буфет, мимо холла с коврами и фикусами. Миновали приоткрытую дверь в зеркальный зал, где шелестели тапочки по паркету. Миновали еще десяток дверей, за которыми вполголоса переговаривались, ходили туда-сюда, смеялись, переругивались; еще один холл — и Клавдий остановился перед полированной створкой с нарочито строгой табличкой. Постучал костяшками пальцев, не дожидаясь ответа, вошел; Ивга споткнулась на пороге. Она почему-то была уверена, что дверь не откроется.

— Госпожа Торка!

В приемной было пусто. Стол секретарши, недопитая чашечка чая, смятый бланк с типографской виньеткой в правом верхнем углу, две двери — направо и налево. Отключенный телефон. Ивга потянула носом; Клавдий тоже чувствовал запах сердечных капель. Еле ощутимый, выветрившийся запах.

Дверь направо. Пусто. Исполнительного директора нет на месте, неудивительно, странно лишь то, что не заперта дверь.

Дверь налево…

Женский пиджак, брошенный на спинку рабочего кресла. Вывороченные ящики стола; следы не то грубого обыска, не то бережного погрома. Любопытно, составляла ли госпожа Хелена списки своих любимых ведьм. И, если составляла, то где, спрашивается, хранила?..

Трубка телефона была аккуратно срезана. Рядом лежала связка ключей с брелоком в виде куриной лапы. Достаточно тяжелой, если подбрасывать на ладони.

Клавдий почти не размышлял.

— Ивга, поди сюда.

Девчонка вошла в кабинет; Клавдий подтолкнул ее к столу:

— Останешься здесь. Потом я тебя заберу.

Глаза ее испуганно округлились:

— Н-нет… я…

— Ненадолго.

Он дважды провернул ключ в замке; девчонка, против его опасений, не стала кричать и возмущаться. Ни слова, ни вздоха — ему вдруг сделалось неловко. Так, будто на него укоризненно смотрят, а он не в силах отвернуться…

— Я скоро, — сказал он запертой двери.

Размеренная жизнь театра уже прервалась. Уже смешалась и скомкалась, и покатилась пес знает куда; двери уборных были распахнуты настежь, и отовсюду слышался передаваемый по трансляции сухой, подчеркнуто спокойный голос: «Просьба ко всем работникам театра оставаться на местах. Просьба оставаться на местах. Подготовка к спектаклю прекращена; просьба ко всем работникам театра оставаться на местах… Не выходите в коридоры, оставайтесь на местах…»

Говоривший был, по-видимому, хорошо знаком с техникой приказа. Его слушали — по крайней мере, пока. Коридоры были пусты, Клавдий шел, провожаемый испуганными взглядами; из боковой двери выглянула пожилая женщина с охапкой зловещих багряных плащей:

— Молодой человек…

Клавдий обернулся; женщина отпрянула. Клавдий знал, что в состоянии боевой готовности выглядит донельзя паршиво. Тут хоть в багряный плащ закутывайся, до бровей…

Начальника спецгруппы он нашел в увешанной афишами комнатке — администраторской. Две забившихся в угол женщины и мужчина во фраке испуганно смотрели на рацию в руках непрошеного гостя.

— Мы переловили их, патрон. Девчонки. Девять человек. В репетиционном классе.

— Действующие?

— Нет, патрон. Все «глухие». Как и указано в досье… Спектакль отменен. Зрители в театр не допускаются; прочесываем этажи.

— Торки нет в кабинете. Вы уверены, что она еще в театре?

— Все видели, как она входила. Как выходила, не видел никто. Ее машина на месте…

— Сколько их, Коста, по вашим ощущениям?

Начальник спецгруппы прищурился. Маркированный инквизитор, кое в чем — например, в чутье — превосходящий даже Клавдия. Он не допрашивает ведьм — он их ловит.

— Много, патрон. Здесь, в здании — много… Пять-шесть. И мы пока не нашли ни одной.

— Здание оцеплено?

Начальник закатил глаза, что было нарушением субординации, зато изгоняло всякие сомнения в профессионализме спецгруппы.

— Хорошо, Коста… Делайте свою работу. А я ищу Торку.

* * *

Он почуял ведьму, поднимаясь по мраморной зрительской лестнице на третий ярус. Почуял ясно и явно — кажется, воин-ведьма. Да как близко подкралась незамеченной…

Он стиснул зубы, мысленно посылая противнице приказ-принуждение. Кажется, ответом был короткий стон; Клавдий кинулся на звук, откинул портьеру, выскочил на другую лестницу — черную, аварийную. Внизу торопливо удалялся стук каблуков.

— Стоять!

Двери, ведущие на второй ярус. На первый; ложа-бенуар. Красное платье, мелькнувшее двумя пролетами ниже…

Истошный крик в зале. На сцене. И почти сразу же — запах дыма.

Преследуемая ведьма остановилась. Клавдий чуял, как она остановилась — этажом ниже, будто выжидая, что теперь Великий Инквизитор предпримет. Обнаглели, пес…

— Пожа-ар!..

Дверь, ведущая в ложу, была совсем рядом. Огромный пышный зал терялся в сумерках; занавес был поднят, давая возможность любоваться богатыми, слегка помпезными декорациями премьерного балета. Парчовый дворец, бархатная темница, розовый флер рассвета-заката…

Черный дым. Даже будучи пропитана противопожарной дрянью, вся эта роскошь потрясающе горит. Как солома.

— Пожа-ар!..

Включилась сигнализация. На сцену выскочил человек с маленьким, плюющимся пеной огнетушителем. За ним еще один, еще…

Дым поднимался выше. Гипсовые лица на потолке понемногу утрачивали белизну, и в бесстрастных прежде глазах проступала совсем человеческая усталость. Или Клавдию померещилось?..

Ведьма. Она близко. Она преодолевает боль от его удара, и…

Клавдий удивленно оглянулся. Это что-то новенькое…

В грудь ему смотрело дуло большого черного револьвера.

— Инквизитор… Палач…

Молоденькая дура, она решила напоследок высказать ему все, что о нем думала. Стреляй она сразу — у нее сохранился бы шанс.

— Ты ошиблась, девочка.

Его напор отбросил ее на стену. Револьвер вывалился — почти беззвучно, на мягкую ковровую дорожку. Он подошел, заглянул в черные от боли глаза, замерил «колодец». Восемьдесят… Со следами недавней инициации…

Он взял ее за руку — необычайно тонкую, прямо-таки тощую, тонкокостную руку балерины. Нащупал пульс.

— Кто тебя инициировал? Где? Зачем ты это сделала, танцевала бы своих аистов… Зачем?

— Я ведьма, — прохрипела она ему в лицо.

— Ты человек!..

— Я ведьма, ведьма!.. И вы еще узнаете…

Глаза ее закатились. Она вводила себя в беспамятство.

— Где?!

Голова на тонкой шее запрокинулась. На Клавдия смотрели белые глазные яблоки; ярко вспыхнула бархатная кулиса. В оркестровой яме суетились люди. Едко запахло паленой пластмассой.

Он закинул девчонку на плечо и вытащил в коридор. Молоденьких балерин не так тяжело носить — но, даже пребывая без сознания, она сбивала ему чутье. Близкое присутствие одной ведьмы не давало ощутить прочих.

Вой пожарной сирены. Сквозняки; люди, бегущие к аварийным выходам. Слезы на чьих-то глазах. Веселое любопытство в других.

— Патрон?!

— Вы прочесали здание?

— Патрон, слишком быстро распространяется пожар…

— Вы ведьм взяли?

На скулах начальника спецгруппы играли желваки. Он понимал, что операция проваливается — и не понимал, почему.

— Девчонку в машину… А, пес!

Ключи в кармане. С брелоком в виде птичьей лапы.

— Ивга… Пес, пес, пес!

Потом он набрал в грудь воздуха и выдал ругательство, от которого начальник спецгруппы отшатнулся.

* * *

Почувствовав запах дыма, Ивга прежде всего влезла на подоконник.

Кабинет директрисы выходил на площадь перед главным входом; на брусчатке толпились зеваки. Много, куда больше, чем театралов — и с каждой секундой их становилось больше, потому что никакой театр не сравнится с действом, которое разворачивается в Виженской опере в эту минуту…

Рама была намертво заперта. А стекло оказалось непробиваемым. Кого боялась Хелена Торка — воров? Снайперов?!

Ивга ударила тяжелым письменным прибором. Потом — с натугой подняла тяжелый стул и швырнула им в окно; запах дыма подползал под дверь, вытекал из вентиляционных щелей, и уже не надо было тонкого Ивгиного обоняния, чтобы ощутить его — удушливый запах пожара.

На площадь, разгоняя толпу, вкатились по очереди три красных машины. Потом еще две. Театры горят стремительно и страшно…

Ивга метнулась к двери. Подергала ручку; добротные створки, кажется, даже красного дерева. Мощный замок; нет, у Хелены Торки явно мания преследования…

Ивга глянула в замочную скважину — глаз заслезился. Приемная полна была дыма.

Тогда она наконец испугалась.

Последние дни страх был ее вечным спутником — но не такой. От страха, подобного этому, человеческое тело готово выдать какую угодно реакцию — даже самую недостойную, самую постыдную; Ивга скрючилась от острой боли внизу живота.

Вот он, костер. Огромный шикарный костер в виде горящего театра. Двести лет простояло на площади массивное здание — все, хватит… Ивга прожила свои восемнадцать — видать, срок истек…

Но не так же гадко — вокруг люди, а она взаперти… Как крыса… Живьем…

Она ударилась в дверь. Еще. Еще; «закончим же обряд, как повелевает нам наша нерожденная мать»…

Бред?

Ивга посмотрела на свои ладони. Левая была в крови — всего лишь сломанный ноготь. Что это, «закончим же обряд, как велит нам наша…»

«Свора не вечна. Возьмите свечи…»

Огромный темный зал. Спиральная лестница, горящий огонь, кажется, стен нету… есть уходящая во все концы равнина, с красными горами, маячащими на горизонте… Столько красных гор, которые ярче темно-серого неба, но все равно в дымке… Горы нарисованы на…

— Помогите!.. Назар! Назар, спаси меня, я…

«Свора отступает. Лучше пожарище, чем костер. Сестры, сцепим наши руки…»

Хохот. Такой, что затыкай уши.

— Назар! Спасите… Меня… Кто-нибудь…

Грохот двери, отлетающей к стене. И вместе с вошедшим — клубы дыма. Как будто явилось привидение, как будто недоматериализовавшийся призрак Назара снизошел-таки…

И сразу же — боль. Так ощущается присутствие разъяренного инквизитора.

— Ивга?..

Жесткие руки, хватающие ее под мышки. Головокружение.

— За мной, бегом!..

— Они под сценой, — она не узнала своего голоса.

— Что?!

— Под сценой… Там… большая… репетиционная. Вторая… Они… инициируют. Там… сейчас…

Ругательство. Еще одно — изощреннее и крепче. Ивга закашлялась, пытаясь выбросить из легких едкий дым.

Человек с плоским желтым лицом. Он тоже инквизитор, и тоже злой… Люди в масках-респираторах…

— Где они? Где теперь они, Ивга?

— Не знаю.

Желтолицый обернулся:

— Мы возьмем их сами, патрон…

— Театр горит, вы не заметили?!

— Операцией распоряжаюсь я… патрон! Берите девчонку и уходите…

Секундная пауза; два инквизитора глядят друг на друга, и тот, что старше чином, в конце концов уступает:

— Ивга… Пойдем. Ты что, ты в обморок не падай, ты не балерина, таскать тебя…

Коридоры, заполненные дымом. Кашель, раздирающий грудь. Она споткнулась на скомканном ковре — инквизитор подхватил ее на руки. Лестница, лестница, вниз… Дверь…

Инквизитор встал, как вкопанный. Ивга ощутила, как держащие ее руки впиваются ей в ребра.

— Ивга… Стань у меня за спиной. Между лопатками.

Дверь распахнулась.

* * *

Дверь распахнулась.

Не пять. Не шесть. Восемь; две, правда, «свежих». Только что прошедших обряд инициации, потрясенных… Фанатичных. Неумелых, но вполне боеспособных.

— Здравствуй, инквизитор. Мы хотим здесь пройти.

Не нападают. У них такое внушительное преимущество, что они даже не спешат напасть. Щит-ведьма, четыре воин-ведьмы, три рабочих…

— Привет, девочки. Вы арестованы.

Слишком долгая фраза. Непростительная оплошность. Пока он говорит, он уязвим… Не дать втянуть себя в диалог.

— Твое время прошло, инквизитор. Пойми это, и останешься жить… Знаешь, инквизиторы тоже горят.

Любопытно, что предводительствует у них не щит, а самая мощная из воинов. Необычный расклад.

— Уйди с дороги, инквизитор.

Он выругался. Так цинично и зло, как не ругался никогда в жизни.

* * *

Ивга отпрянула.

Пять из стоящих перед инквизитором женщин одновременно шагнули вперед, и Ивга увидела — не глазами! — как пять белых иголок разом вонзились в голову Клавдия Старжа. Ивга скорчилась — ее тоже задело, ее будто хлестанули тугим жгутом, свитым из ненависти, тоски и стыда; ведьмы шагнули снова. Старж упал.

Сознание Ивги раздвоилось.

Она видела, как они наваливаются на инквизитора, сливаются в одно темное тяжелое нечто, давя и удушая — и в то же время они же, пять нападающих ведьм, не сошли со своих мест, остались стоять, всей своей волей подавшись вперед. Ивга пятилась, отползала; натиск нападающих ведьм краем задевал и ее. Ее товарки, ее возможные сестры…

Силы слишком неравны. Ивгиным метаниям конец; ведьмы сообща прикончат инквизитора и заберут ее с собой.

Из темного клубка над упавшим инквизитором выбралась скрюченная рука. Слепо чиркнула по воздуху — на первый взгляд слепо. Натиск ведьм удвоился, рука дернулась — но закончила свое дело, чиркнула по воздуху снова, и Ивга опять-таки не глазами успела увидеть расплывающиеся контуры сложного знака, и, разглядев его, откинулась назад, будто от удара в челюсть.

Ведьмы отшатнулись тоже. Черный клубок расплелся.

«Ой, Ивга. Мне бы твои проблемы…»

Клавдий Старж поднимался.

«Вчера я целый день занимался тем, что пытал женщин.»

Он поднимался, поднимался, преодолевая возобновившийся напор, поднимался, как мертвец из могилы.

«Почему на ветчине рисуют улыбающихся свиней?..»

Старж выпрямился.

Ивга опять-таки не глазами увидела, как его локти раздвигают тугую, будто резиновое кольцо, преграду. Как новая серия из пяти иголок вонзается в дымчатый защитный пояс — и отлетают обратно, и следом летит веер ярко-желтых жгучих искр…

Одна из страшных женщин молча осела на пол. Другая схватилась за лицо, будто желая выцарапать себе глаза; три оставшихся застыли, выбросив руки в защитном жесте, и тогда одна из тех трех, что с самого начала не ввязывались в схватку…

— Старж!

Инквизитор успел отшатнуться. Выстрел показался до обидного тихим; тяжелая женщина, перемахнувшая через упавшую Ивгу, вдруг оказалась в самом центре схватки. Черные спутанные волосы лежали у нее на плечах. Черные с проседью.

— Отступница, — сквозь зубы проговорила одна из ведьм. Женщина с распатланными волосами подняла руки:

— Отступники — вы. Погубившие свой Театр… проклинаю. Ступайте с проклятием Хелены Торки — и живите… вечно!

Та, что была с пистолетом, выстрелила трижды. Торка не упала.

— Рина, я считала тебя дочерью. Сания, ты всегда была бездарной танцовщицей, инициация тебе не поможет. Дона, я взяла тебя из детского приюта. Клица…

Два выстрела; кончились патроны. Стрелявшая девушка со всхлипом запустила своим пистолетом в Торку, которая все не падала.

— Вы избрали свой путь, дорогие дети мои. Живите же с материнским проклятием.

— Наша мать — нерожденная мать! — тонко выкрикнула младшая из ведьм. Кажется, лет четырнадцати.

Последовал удар. Как палкой по голове; Ивга осела, хватая воздух ртом. Девочка, кричавшая про нерожденную мать, упала без единого звука; та, что обвиняла Торку в отступничестве, зашипела сквозь зубы, как раненая змея. Старж стоял, привалившись к стене, накрыв своей волей сразу всех оказавшихся рядом ведьм — молодых и старых, «действующих» и «глухих». Даже Хелена Торка зашаталась.

— Ни с места! Инквизиция!..

Самое время, подумала Ивга, чувствуя, как уплывает сознание.

Крик. Головная боль; ту девушку, что стреляла, волочили за волосы. Десяток мордатых парней… И второй инквизитор, тот, с желтым лицом. Ведьмы… Тонкое пение в ушах, вроде как комариный звон…

Хелена Торка все еще не падала. Ее темное платье сделалось черным и лаковым на груди.

— …старушке такое… одолжение… Никогда не думала, что моим костром будет…

— Хелена…

— Пожалуйста, Клавдий, я очень хочу… Моя последняя… если хотите, воля…

Тогда Ивга потеряла сознание. Окончательно.

* * *

«Всякая тварь имеет свое назначение. Бессмысленен лишь человек; стремясь к душевному комфорту, человек придумывает себе смысл и оттого отторгает ведьму. Ведьма есть воплощение бессмысленности, она свободна до абсурда, она внезапна и стихийна, она непредсказуема… Ведьма не знает ни любви, ни привязанности — ее нельзя привязать, ее можно лишь убить… Человечество без ведьм подобно было бы ребенку, лишенному внезапных детских побуждений, закоснелому рационалисту и цинику… Человечество, давшее ведьмам волю, подобно умственно отсталому ребенку, ни на мгновение не умеющему сосредоточиться, барахтающемуся в бесконечно сменяющихся капризах…

Вы спросите, нужна ли ведьмам власть над миром? Я рассмеюсь вам в лицо: ведьмы не знают, что такое власть. Власть принуждает не только подвластных, но и властителей; ведьмы, волею судеб живущие в теле человечества, угнетаемы одним только его присутствием. Ведьмы угнетены, ведьмы ущемлены — тем, что живут среди людей; наш мир не подходит им. Потому так живучи обычаи… стремление ведьмы наносить окружающим ущерб. Один пустой мир для одной ведьмы — вот условия, при которых им комфортно было бы обитать…

…Земля сделалась бы пустыней под гнетом развалин, сумей все ведьмы захотеть одного. По счастью, любая сообщность есть принуждение…

Вы спросите, прав ли безымянный автор знаменитых „Откровений ос“? Правда ли, что разобщенная стая ведьм становится железной армией ос, едва только на свет народится матка?

Не станем обращаться к истории. Снимем крышку пчелиного улья и спросим себя, для чего существует и как часто появляется на свет пчелиная матка. И спросим себя: а жизнеспособен ли вид, если матка рождается раз в полутысячелетие?..»

Бесшумно открылась дверь. Ивга подняла голову — от резкого движения мир перед глазами качнулся и поплыл. Из кабинета вышел желтолицый инквизитор, тот, что распоряжался в горящем театре… Инквизитор не был зол. Прочие его эмоции Ивга распознать не бралась: не злой — и ладно…

Поразительно, как сердце зловещей Инквизиции похоже на обыкновенную контору. Дисциплинированную и неплохо оснащенную, но контору; а она всю жизнь мучительно боялась сюда попасть. Теперь сидит вот на диване и держит на коленях тяжелую книжку…

Некоторое время в приемной было тихо. Потом вышел врач; референт, на чьем лице лежал голубоватый свет работающего монитора, вопросительно заглянул ему в глаза. Врач кивнул.

Ивга поерзала:

— Может быть, мне… можно войти?

— Вас не звали, — сообщил референт холодно. Потом помедлил и смягчился. — Вам не следует туда заходить. Там дознавательный знак, ведьмам не нравится.

— Мужчины так редко задумываются о том, что нравится ведьмам, — отозвалась Ивга бестрепетно, — что бывает весьма приятно хоть изредка почувствовать заботу о себе.

Она перевела дыхание, любуясь вытянувшейся рожей референта.

— Мужчины вообще редко задумываются, — сказал селектор на столе. — Ивга, будь добра, обожди еще пятнадцать минут.

Теперь, кажется, физиономия вытянулась у нее. Она как-то не думала, что каждое слово, сказанное в приемной, слышно и в кабинете тоже. Референт, отмщенный, наградил ее насмешливым взглядом; Ивга вздохнула и вернулась к раскрытой книге.

«…Вы справедливо возразите: ведьмы не приносят потомства. То есть, конечно, и у ведьм рождаются дети, и чаще всего девочки, — однако процент маленьких ведьмочек среди дочерей взрослых ведьм совершенно такой же, как у любой из рожениц… Почему поголовье ведьм во все времена остается практически неизменным? Вернее, так: почему внезапный рост их численности сменяется спадом, когда ведьма становится редкостью, инициированная же ведьма — реликтом?.. Почему периоды бурь и потрясений, войн и катастроф сменяются затишьем, когда даже искусство, даже ремесла приходят в сонный упадок? Понять это так же сложно, как объяснить первокласснику, почему даже в самую холодную зиму мороз чередуется с оттепелью…»

— Из всех предложенных тебе книжек ты выбрала самую нудную. Ты так любишь длинные красивые фразы?

Инквизитор шел через приемную, как-то непривычно шел, и через секунду Ивга поняла, почему. Берёг левую руку. Осторожничал; даже светлый легкомысленный пиджак не мог скрыть некоторой скованности в его походке.

А ведь, помнится, утром он был в куртке. В элегантной летней куртке, Ивга хорошо запомнила, ее ведь тыкали в эту куртку лицом…

Испортили одежду. Наверное, там дырка. A уж пятно крови осталось точно, и попробуй теперь вычистить…

— Миран, — инквизитор обернулся к референту. — Позвоните в гараж, если мою машину починили — пусть пригонят прямо домой… Ивга, мы выйдем через черный ход. К чему нам эти сенсации…

Они вышли из какой-то совершенно посторонней двери в стороне от Дворца Инквизиции; у главного входа стояли, оказывается, какие-то люди. Ивга вздрогнула — ей показалось, что в воздухе пахнет паленым. Нет, померещилось…

Это она пропахла дымом. Ну и вид у нее сейчас, ну и вид… Ну и запах…

Наверное, было часов одиннадцать. Желтые прожектора эффектно подсвечивали острую крышу Дворца Инквизиции; у Ивги закружилась голова, на какой-то момент и ночь, и подсвеченный шпиль перестали существовать, только круги, цветные круги и далекая болтовня, шелест тапочек по паркету…

Потом она обнаружила, что стоит, вцепившись в левую руку инквизитора. И рука эта сильно напряжена.

— Ой…

Она разжала пальцы, шагнула в сторону, не зная, как загладить оплошность:

— Я… Какая я идиотка. Простите.

Неслышно подкатила служебная машина. Распахнулась дверца.

— Простите, я… Простите. Я сама не знаю… больно?

— Больно, — сообщил инквизитор после паузы. — Но — смотря с чем сравнивать… Садись.

Водитель удивленно покосился на нее — или показалось?!

Ночной город. Карусель огней; она зажмурилась, переживая новый приступ головокружения. Что это с ней? И где книга, неужели она оставила ее на диване в приемной, как глупо…

«Мы знаем, что зачать ведьму может любая женщина; существует также миф, что такие зачатия совершаются во время шабашей. Что шабаш для того и призван, чтобы насаждать в пока еще пустых чревах будущую ведьминскую поросль…»

Ивга прерывисто вздохнула.

— Паршиво? — спросил инквизитор, не поворачивая головы.

Она, тоже не глядя, кивнула.

— По законам жанра ты должна бы несколько часов валяться без сознания… Во всяком случае, те наши подруги, что перевели оперный театр в разряд погорелых, валяются до сих пор…

Ивга сглотнула. Ей было неприятно вспоминать.

Во дворе дома на площади Победного Штурма старушка прогуливала свою собачку; в квартире на втором этаже заканчивала работу веселая домработница, и взгляд, брошенный ею на Ивгу, не оставлял простора для толкований.

Улучив минутку, Ивга привстала на цыпочки и просительно заглянула инквизитору в глаза:

— Скажите ей… А то она переживает, бедная, что у вас такая оборванная и некрасивая любовница. Она не понимает, как это вас угораздило…

Некоторое время инквизитор оценивающе смотрел ей в глаза. Потом приподнял уголки губ:

— А тебе что, стыдно? Если тебя считают моей любовницей?

Ивга вздохнула:

— Вам по рангу положены ухоженные женщины. Разве нет?..

(Дюнка. Апрель)

Старый лум говорил с женщиной. Издали Клав обознался, приняв ее за Дюнкину мать, и успел трижды покрыться потом, прежде чем понял свою ошибку. Дюнкина мать была моложе и жестче — а эта женщина казалась усталой и оплывшей, как догоревшая свечка. Лум говорил и говорил; женщина медленно отвечала, еле заметно кивала тяжелой головой, и покатые плечи ее, кажется, чуть-чуть расправлялись — хотя, конечно, Клав мог и ошибиться.

Потом женщина слабо пожала руку старика, тяжело поднялась со скамейки и двинулась прочь, почти касаясь земли дорожной сумкой в опущенной руке. Некоторое время лум глядел ей вслед, потом обернулся; рядом неподвижно стоял угрюмый, напряженно молчащий парень.

Минуты три оба следили за крупной белкой, выписывающей спирали вокруг темного дубового ствола.

— Я нуждаюсь в утешении, — сказал парень глухо.

Лум пожал плечами:

— Я здесь для того, чтобы утешать… Но тебе я вряд ли смогу помочь… Клавдий.

— А вы попытайтесь, — тихо попросил парень. — Собственно, к кому мне еще идти?..

Лум помолчал, откинувшись на спинку скамейки. Проводил белку взглядом, вздохнул:

— Я… предупреждал тебя. Ты не послушал.

— Не послушал, — согласился Клав. — Не мог послушать… Повторилось бы все… — его передернуло, — повторилось бы — не послушал бы снова.

— Жаль, — глухо проронил старик. — Ты сильнее многих… и ты непростительно слаб.

Клав ожесточенно вскинулся:

— В чем моя вина? В том, что любил… люблю ее?..

Лум поднял глаза, и, холодея под его взглядом, Клав осознал свою ошибку. Если старик хоть тоненькой ниточкой связан со службой «Чугайстер»…

Его собеседник был достаточно проницателен; некоторое время старик и юноша неотрывно смотрели друг на друга.

— Я всего лишь лум, — медленно произнес старик. — Я делаю, что умею… И ничего больше. Не приписывай мне… лишнего. Я всего лишь лум.

Клав перевел дыхание:

— Вы говорили… Что я делаю запрещенное. Что я тревожу и держу, что я наделен… достаточными возможностями, чтобы… и…

Вопрос так и не осмелился слететь с его губ.

— Я ничего не знаю точно, — сообщил старик, глядя вперед и вдаль, туда, где среди зеленеющих ветвей вились полчища мелких птиц. — Возможно, ты ее привел… Может быть, нет. Никто не знает.

— Зачем они приходят? — спросил Клав шепотом. — Они… ради нас? Они… это именно они или нет?..

Облачив в слова свои неясные стыдные страхи, он ощутил наконец облегчение. Все-таки сумел. Главный вопрос задан…

Старик вздохнул:

— Я не могу сказать тебе больше, чем знаю… Даже всего, что знаю, я не могу сказать. Это слишком… личное…

— Они хотят нашей смерти? — быстро спросил Клав. — Это может быть правдой? Чугайстры говорят…

Он осекся. Не ко времени сказанное слово; не поминать бы.

— Возможно, — отозвался старик, с трудом отрывая взгляд от птичьих игрищ. — Это слишком… индивидуально… Но я не хотел бы, чтобы ты сюда приходил. Это, наверное, жестоко, но ты выбрал сам; не приходи на кладбище. Или я вызову… их. Хоть я тоже их не люблю…

— Но ведь только вы можете… помочь… подсказать… — Клав говорил затем только, чтоб не молчать. Он уже понимал, насколько слова бессмысленны.

— Побереги себя, — глухо отозвался лум. — Это все.

И ушел, враз одряхлевший, и побрел прочь, подставив согбенную спину белым каплям весеннего синичьего помета.

* * *

Клавдий знал, что на болеутоляющее надежда невелика; сделавшись маркированным инквизитором, он потерял способность засыпать со снотворным и избавляться от боли посредством таблеток. Боль следовало изгонять усилием воли — но вот, как на грех, все не удавалось сосредоточиться.

Боль была не в раненой руке. Боль была где-то очень глубоко, сдавленная боль, до поры до времени угнетенная боль… Надо отвлечься.

Девчонкины глаза блестели в полутьме прихожей. Волосы, рассыпавшиеся по плечам, недалеко ушли от медной проволоки; у нее поразительная защита. Раньше он не встречал ведьм, способных так стойко переносить столь тяжелые испытания; правда, там, на площади перед Дворцом, она чуть было не грохнулась в обморок — и здорово помяла его раненую руку… Хотя — разве это рана?..

Какое падение нравов… Ведьма, нападающая на инквизитора с огнестрельным оружием. Еще лет десять назад это показалось бы диким; теперь они идут на все. Где не хватает собственной силы — достанут пулемет…

Вряд ли Ивга носит хорошее белье. Значит, формы, имеющиеся под запятнанным кровью свитером — ее собственные.

Она поймала его взгляд — и потупилась, и он тоже почувствовал неудобство. Не потому, что разглядывал ее — видывал он женщин и ухоженных, и запущенных, и в парче, и в лохмотьях, и вовсе в чем мать родила…

— Господин Клавдий! — позвала домработница из кухни. — Я творожок-то заберу, потому как он у вас прямо в пакетике и закиснет… Я из него испеку творожничек… Вам как, на одну порцию готовить? Или на сколько?..

— На две, — ответил Клавдий, не оборачиваясь.

Девчонка прерывисто вздохнула.

Дурак все-таки Юлиан, подумал Клавдий с неожиданным ожесточением. Дурак… Его парень никогда не будет мужчиной. Это, может быть, и удобно — послушный сын…

Как сложилась бы судьба Назара с Ивгой? Да хорошо сложилась бы, девочка достаточно умна… чтобы и отцу, и сыну было с ней комфортно и хорошо. Откуда такая пылкая любовь?.. У Назара, по-видимому, и нет никакой любви, так, пацан, увлекшийся яркой экзотической девчонкой… У Ивги — непонятно. Вроде бы она действительно привязана к этому дурачку, и так сильно, что готова ради этого вытерпеть…

Если бы Назар хоть на минуточку представил, что именно приходится терпеть его бывшей невесте. Возможно, он ненароком поумнел бы…

«Вам по рангу положены ухоженные женщины. Разве нет?..»

— Мне по рангу, — он чуть усмехнулся, — положены исключительно такие женщины, каких я захочу. В этом преимущество… высокого положения на служебной лестнице.

Девчонка дерзко вскинула подбородок:

— Ага, вот в чем дело!.. То-то я на вашей большой кровати спать не могла — призраки ваших красавиц ну так и толпились, понимаете…

* * *

После ужина обнаружилось, что кураж, дававший ей силы, прошел.

Там, на обочине, остались белые одуванчики; женщину, оставшуюся в горящем здании, звали Хелена Торка. «Если ведьма, не подвергшаяся инициации, во многом сходна со мной и с тобой… то инициированную ведьму сложно считать человеком. Ни мне, ни тебе никогда не понять ее. Так рыбе, живущей в глубинах, не постигнуть законов огня…»

— Ивга, ты меня слышишь?

Она сжала зубы. Ей до слез жаль было Хелену Торку… и кого-то еще. Невыносимо жаль.

— Терпи, Ивга. Мне тоже грустно.

— Она… покончила с собой?

Пауза.

— Ей просто стало незачем больше жить. Ее театр, ее ученицы…

— Почему?!

— Ведьмы, Ивга. Никто не понимает, почему благополучные девочки, полностью отдающие себя искусству… любимые и любящие девочки вдруг идут против всего, что было для них свято. Убивают учительницу, сжигают… он ведь так дотла и сгорел, Ивга. Теперь когда еще восстановят…

— Но ведь Торка тоже была…

— Ведьмой. Да. Я не смогу объяснить тебе, почему Торка всю жизнь… почему она предпочла умереть, но не сделаться действующей ведьмой. То есть я, конечно, пытаюсь понять… но не могу, Ивга.

— «Так рыбе, живущей в глубинах, не постигнуть законов огня»?

— Да… Ты в школе хорошо училась? С такой-то памятью?

— Плохо… Я еле до седьмого класса… Мне плохо.

— Понимаю… Потерпи.

— Не отвозите меня… Туда. Я одна боюсь…

— Боишься полчищ призраков? Моих любовниц?..

Ивга слабо улыбнулась.

Интересно, а он понимает, что именно заставляет ее бояться? Не просто расплывчатые страхи нервной перестрадавшей девчонки — себя она боится. Себя, той, которая отразилась сегодня в каких-то непонятно бездонных, совершенно нечеловеческих глазах нападающих… глазах ведьм. «Ни мне, ни тебе никогда не понять…»

Экран телевизора погас. Ивга лежала в кресле, утопив голову в мягких выпуклостях высокой спинки, и ей казалось, что она едет на автобусе. Едет в кресле через утренний лес, и стволы за окном до половины укутаны туманом. И за каждым стволом стоит, растворенная в тумане, неподвижная женская фигура…

Ивга всхлипнула.

Высокая каменная стена — и пропасть без дна. По зубчатому краю бредут люди — бредут, не видя друг друга. А потом срываются, оступаясь на кромке, или кидаются вниз, не выдерживая унылого пути…

И никто не долетает до дна. Оттуда, из пустоты, смотрят все понимающие, все повидавшие, бесконечно злые глаза девчонки с горячими бутербродами.

И лежит, свесив руку за каменный край, мертвая Хелена Торка…

Она вздрогнула и открыла глаза. В комнате было темно; телевизор мерцал красным огоньком, да бродили по шторам тени ветвей, косо подсвеченных уличным фонарем.

«У тебя нет выбора. Хуже будет, если тебя сожгут безвинно…»

Кто это сказал?!

* * *

Собственно, порядочный человек уже сегодня подал бы в отставку.

А он сидит, смотрит на чашку с остывшим чаем и мучает здоровой рукой и без того раздавленную сигарету. Пытаясь забыть последние слова Хелены Торки: «Спасибо, Клавдий… Вы были добры…»

Если бы он не был добр… Если бы он не был так по-глупому добр, Хелена осталась бы жива. И театр, возможно, не сгорел бы; допусти такую промашку кто-нибудь из подчиненных — с каким удовольствием Клавдий размазал бы его по стенке. Но подчиненные выжидательно молчат; завтра утром позвонит герцог и траурным голосом поздравит с окончанием оперного сезона, а Клавдий сухо сообщит ему, что слагает с себя полномочия и просит отставки…

На минуту ему стало почти весело. Он представил себе паузу в телефонной трубке… И выражение лица герцога представил тоже. И каким ледяным будет ответ… согласие. Потому что герцог, конечно же, согласится…

«Спасибо, Клавдий, вы были добры…»

Он сжал лицо ладонями. Хелена, Хелена… «Вы были добры…»

Все. На этом его доброта заканчивается; можно сколько угодно фантазировать об отставке, о море, о теплой Рянке… Кто-кто будет в восторге, так это Федора. «Клав, оставайся с нами. Ну чего тебе еще надо?!»

Можно сколько угодно фантазировать. Росчерк пера — и ты уже не ответственная особа, приваленная камнем своей ответственности, не властолюбивый негодяй, на которого по всем каналам телевидения выливают смолу и помои; ты уже благородный мученик, и, выясняется, не все, сотворенное тобой, было так однозначно плохо…

На этом его доброта заканчивается! И мечты заканчиваются тоже; даже если общественность решит, что оперный театр он поджег собственноручно — он останется в должности до того самого момента, пока его не свергнут…

А свергнуть, видят псы, будет ох как непросто.

Суки. Стервы; какие мощные, и сразу пять… Богема, пес. Коллектив. Как болит голова. И как болит…

Душа, наверное. Если то, что болит сейчас у Клавдия, вообще имеет название.

(Дюнка. Май)

В маленькой комнате смеркалось. По белому потолку скользили полосы света — это отражалась, будто в мутном зеркале, сверкающая фарами вечерняя жизнь большой улицы. Далеко внизу, так далеко, что шум многих машин доносился глухим непрерывным гулом.

— Клав?..

В ее голосе теперь уже явственно слышалось беспокойство. Клав плотнее обхватил плечи руками, пытаясь еще глубже провалиться в скрипучее продавленное кресло.

— Клав, ты молчишь?..

— Дюнка, — выговорил он с трудом. — Ты… короче говоря…

Еще секунда — и он напрямую спросит: а ты, вообще-то, кто? Ты морок, пришедший в обличье моей любимой, или ты — девчонка, которую я знаю с двенадцати лет?..

Он облизнул губы:

— Дюнка… Помнишь, как мы ходили на «Слепых танцоров»… Без билета и…

Он запнулся. Воспоминание оказалось неожиданно живым и теплым, и сразу сделалось непонятно — то ли он устраивает Дюнке экзамен, то ли хочет спрятаться от холодного «сегодня» в мягких складках доброго «вчера»…

— Помню, — он услышал, что Дюнка улыбается. — Станко Солен нам окно открыл, и мы… через служебку… вчетвером…

Клав закрыл глаза. Тогда был летний вечер, душный, какой-то горячий… Из тех вечеров, когда так приятно ходить на танцы в трусах и майке. Шокировать девчонок, чувствовать на коже мягкий ночной ветер и потом спасаться бегством, если объявляются комары…

А у тепловоза была огромная, как башня, темно-красная морда с двумя фосфоресцирующими оранжевыми полосками. И решетка выдавалась вперед, будто железная борода… Клава передернуло.

— Разве Солен открывал окно? — спросил он глухо. — Разве он?

— Конечно, — Дюнка, кажется, удивилась. — Он ведь подрабатывал уборщиком в Западном Клубе… его еще выгнать могли… Если бы открылось… что он нас впустил…

Клав молчал. Четверо подростков, сдерживающих нервный смех, азартно рвущихся на скандальный спектакль… И пятый, открывающий им окно. Столько свидетелей…

— Дюнка, — он говорил быстро, чтобы ни ей, ни себе не оставить времени на размышление. — Что мы закопали под сиренью, там, возле детской площадки? Вдвоем? На первом курсе?

— Свистульку, — девушка, кажется, была удивлена, но ответила без малейшего колебания. — Синицу из глины, с дыркой в хвосте… Вот дурные были, да?..

Клав стиснул пальцы. Что, что он хочет услышать? Какие-то допросы, какие-то воспоминания могли доказать ему, что Дюнка — это и не Дюнка вовсе?! После того, как он… после того… Да разве он слепой?! Без дурацких допросов он разве не видит, что она — Дюнка, настоящая?!

— Дурные, — сказал он шепотом. — Дурные были, да… Дюн… а что тебе… больше всего… что ты помнишь?..

Дюнка долго молчала, и Клав подумал уже, что спросил слишком непонятно. Слишком туманно спросил…

— Я помню, — Дюнкин голос чуть дрогнул. — Как мы поднялись… Тогда, на гору. Тогда, помнишь… такое чувство, что вот-вот поймешь… главное. Ветер… и…

У Клава мороз продрал по коже. Воспоминание было пронзительным. Спины гор — зеленая, синяя, серая… Головокружение, ветер, Дюнкина рука в ладони и — так остро и естественно, как запах стекающей по стволу смолы…

«Будто вот-вот поймешь главное».

Никто, кроме Дюнки, не мог так сказать.

Никто, кроме настоящей Дюнки…

Он прерывисто вздохнул:

— Дюн, давай… На… хоть на балконе постоим. Как… тогда…

— А давай поднимемся на крышу, — попросила она шепотом. — Пойдем, Клав… Пожалуйста.

* * *

На кухне горел свет. Ивга на ощупь пробралась через темный коридор; инквизитор сидел, согнувшись, за столом. Ивга увидела широкую спину с вереницей выступающих позвонков, полукруглый шрам около правой подмышки и белый бинт, стягивающий левую руку чуть выше локтя; из всей одежды на Великом Инквизиторе города Вижны были только брюки.

— Что, Ивга?

Он не обернулся, а она приблизилась бесшумно; не то он видел ее отражение в каком-нибудь чайнике, не то просто чуял. Как пес.

— Я там на диване тебе одеяло оставил… Ложись. Три часа ночи…

Она всхлипнула снова. Он обернулся; На правой стороне груди у него был еще один шрам, точно приходящийся напротив первого. Чуть больше. Такой же полукруглый.

— Я не могу быть одна, — сказала она шепотом, изо всех сил стараясь, чтобы дрожащий голос не пустил петуха. — Мне… все равно с кем… но рядом. Можно, я хоть на улицу пойду… Там люди… я не могу одна, это заскок какой-то, в голове… заскочило… Это пройдет… если я не рехнусь…

— Не рехнешься, — он подобрал брошенный на спинку стула халат. — Давай-ка я оденусь. Эротическое представление окончено…

Первый момент прикосновения обернулся легким ударом. Будто от тока.

— Если тебе совсем уж все равно, с кем ты рядом… Если уж совсем все равно… То я тоже «люди». И я все равно не сплю.

* * *

У нее были горячие, сухие, сильные ладони. Он почему-то подумал, что там, в своем прикладном училище, она особенно здорово лепила из глины. И расписывала готовые кувшины красными цветами.

— …А потом она говорит — у тебя все равно нет выбора. Тебя, говорит, все равно сожгут…

— Охота за неинициированными. За «глухими»… Врала она, чтобы тебя на вранье купить.

— Потом говорит… расскажу тебе, как на учет берут. Догола разденут — сперва тело, потом… душу тоже разденут. Маркированный инквизитор…

— Ну-ну…

— И полезет, говорит, немытыми руками… внутрь твоей… души… Целлюлозная фабрика на окраине и отеческий надзор… Инквизиции… А я не могу — под надзором, у меня с детства сон кошмарный, будто я — в тюрьме!..

Она лежала, свернувшись клубком на диване, а он сидел рядом, положив руку на рыжий затылок. Может быть, это тот лисенок, из его детства? Может, то была маленькая лисичка? И теперь она родилась на свет заново — в облике рыжей девчонки? По фамилии Лис, Ивга Лис…

— Никто тебя не обидит.

— Правда?..

…И теперь он должен искупить ту свою детскую беспомощность? Сколько ведь раз в мыслях взламывал клетку, уносил рыжего в лес, выпускал… А это ведь не лисенок. Человек… и очень неплохой.

Он склонился над ней. Обнял. Осторожно прижал к себе, сосредоточился, пытаясь окутать ее своим спокойствием. Расслабить.

— Ведь… насильно меня не инициируют?

— Нет. Никогда.

Она рассмеялась — нервно и одновременно облегченно:

— Так чего же я… боюсь?

— Все будет хорошо.

— И Назар…

Имя вырвалось, кажется, помимо ее воли; она вдруг перестала дрожать. Замерла, заглянула Клавдию в глаза, так глубоко, как могла.

— Назар… меня… не бросит?..

Секунду он колебался, решая, соврать или нет; она вдруг быстро и испуганно зажала ему ладонью рот:

— Не отвечайте…

И смутилась. Отдернула руку. Отвела глаза.

— Ивга, — сказал он, чтобы отвлечь ее от ненужных мыслей. — Расскажи мне — ты откуда? Где ты жила раньше?..

Она долго молчала. Клавдий чуть отстранился, но руки с ее затылка не убрал.

— Селение… Тышка. Ридненской области.

* * *

…Мальчишек было трое. Девчонок — четыре; пятая стояла на коленях, потому что толстая рыжая коса ее была надежно зажата в оцарапанном мальчишечьем кулаке.

— Это родинка.

— Дура! Это и есть ведьминский знак! В родинке волоски должны быть, а тута нету!..

— Дай мне посмотреть! Ну дай же!..

— Шакалы, — сквозь слезы сообщила рыжая девчонка. — Свиньи подрезанные, салотрясы, собачьи дерьмовники…

Тот мальчишка, что держал косу, оскалился и дернул. Девчонка резко втянула в себя воздух, но не проронила ни звука.

Платье на ее спине было расстегнуто от шеи до пояса. И мучители без стыда задирали коротенькую нижнюю рубашку.

— Ведьминский знак, если огоньком прижечь, так не больно… — сообщил младший из мальчишек, толстощекий очкарик.

— Свиньи собачьи дерьмовые…

— Заткнись, ведьма… Вот это знак?

— Нет, это синяк… Знак — вот он, возле лопатки…

— Ух, ты…

Чиркнула спичка; девчонка взвизгнула и ударила мучителей ногами…

* * *

…Ивга содрогнулась.

— Вот скоты, — сказал инквизитор.

Ивга пыталась успокоить дыхание. Она забыла, забыла, забыла, она не то что рассказывать — вспоминать об этом давно уже разучилась, а теперь картинка встала как живая — она видела разломанный ящик, валявшийся на заднем дворе школы… С одним торчащим гвоздем. Траву, сминаемую их башмаками. Холодную твердую землю под щекой…

— Вот скоты, однако…

Ивга прерывисто вздохнула:

— А правда… этот знак?..

— Что — знак? Может быть, может не быть… Многие девочки рождаются с отметинками на теле. Если остается на всю жизнь — родинка… Если исчезает где-то в период полового созревания… Исчезла ведь?

— Да.

— Значок. Вторичный признак ведьмовства. Бывает…

Ивга молчала. Рука, лежащая у нее на голове, была ей неожиданно приятна. И она боялась шевельнуться, чтобы не сбросить ее.

— Вы знаете, я…

Она запнулась. До сих пор ей удавалось избегать прямых обращений; теперь она не знала, как его называть.

— Вы знаете, я боюсь… себя. Того, что внутри меня… сидит. Понимаете?..

Жесткая ладонь соскользнула у нее с затылка. Улеглась на лоб:

— Никто не сидит в тебе, Ивга. Твоя возможная участь — это тоже ты, ты сама… Не захочешь стать активной ведьмой — не станешь. Поверь.

— Правда-правда?..

Ее собеседник кивнул. Ивга шумно перевела дыхание:

— Ведьмы… я понимаю. Я понимаю, откуда такая… почему все ненавидят. Их… нас. И я теперь понимаю, за что…

— Пока я рядом, тебя никто не тронет.

— С…спасибо…

Прошла минута ее бесконечной и горячечной благодарности; потом она почувствовала неловкость. И отстранилась:

— Я… ничего?

— Ничего… Я понимаю. Что было дальше?

* * *

У классной наставницы было тонкое, нервное лицо и сильная белая шея в круглом вырезе блузки:

— Пойми, Ивга Лис. Никто из нас не хочет видеть в школе этих господ. Из инквизиторской комиссии по несовершеннолетним. Зачем доводить дело до крайностей. Тебе ведь уже прислали приглашение… кажется, два раза?

— Я не ведьма. Они все врут.

— Тем более ты должна посетить. Мне тоже неприятно выслушивать от директора. А ему, в свою очередь — от попечителя…

— Я не ведьма! Чего вы все от меня хотите!..

— Не дерзи.

— Я не держу… не дерзю… Я ни в чем не виновата!

— Ну кто тебя винит. Если кто-то заражается, к примеру, заразной болезнью… его берут на учет в диспансере. Никто его не винит.

— Я не заразная!..

В пустом классе летала муха. Спиралями, петлями, кругами; билась о стекло, затем снова принималась кружить, а на доске висела схема по анатомии, и муха, сбитая с толку, принималась ползать по нарисованным кишкам нарисованного для наглядности человека…

* * *

— А потом?..

— Вечером я уехала. К тетке. В Ридну.

* * *

В полутемном подвальчике было сизо от табачного дыма. Какая-то девчонка плакала, забившись в угол, в руке ее подрагивала картонная папка с безвольно повисшими веревочками; к стенду, обтянутому серой мешковиной, невозможно было протолкнуться из-за множества плотных, упрямых спин, и пахло потом и духами, но сильнее — табаком.

— Тебя взяли? — спросил парень с нарождающейся бородой на загорелом скуластом лице. — Ты, рыжая… Тебя приняли?

Рыжая девчонка вздрогнула. С некоторых пор она всегда вздрагивала, когда ее окликали.

— Не могу… пробиться не могу.

— Такая слабенькая? — удивился скуластый. — Хочешь, я для тебя посмотрю?

Рыжая кивнула.

— Как фамилия? Лис?

Внизу, у входа, кто-то бранился. Сверху, прислонившись к ступенькам винтовой лестницы, стоял вальяжный юноша в ослепительно белой рубашке. Юноша находил острое удовольствие в том, чтобы стоять двумя ступеньками выше прочих и поглядывать на них, абитуриентов, мудро и устало.

— Эй, Лис! С тебя бутылка шипучки — пляши!..

Девчонка смотрела удивленно. Кажется, не верила.

Где-то наверху, на недостижимой даже для вальяжного юноши высоте, открылись стеклянные двери. И полный мужчина с кожаным плоским портфелем взмахнул, как платочком, белым листком бумаги, и вальяжный юноша поспешно принял бумагу из пухлых рук, вчитался, нахмурил лоб:

— Внимание, информация… Студентам первого курса обращаться по поводу общежития… Военнообязанным студентам явиться в контору пять… Всем студенткам-ведьмам, — юноша невольно понизил голос, и на лице его появилось странное выражение, — явиться к директору лично и иметь при себе свидетельства об учете из окружного управления Инквизиции…

— Ведьм принимают, — зло сказала заплаканная девчонка с развязанной папкой. — Ведьм они принимают… Знаем мы…

На нее поглядели с жалостливым презрением.

Потому что ведьм, на самом-то деле, не принимают никуда.

* * *

— Не выдумывай. Ведьмы лишены некоторых гражданских прав — но не права на профессию…

Ивга еле удержалась, чтобы не состроить гримасу. Поразительно, как мало знают большие начальники о жизни, происходящей ну прямо под ножками их высоких стульев.

Говорят, что «Начались воспоминания — встречайте старость». Она, Ивга, заслужила сегодня звание почетной старушки; эти ее воспоминания подобны тряпкам, хранящимся в нафталине под замком. Глупо извлекать их на свет…

И тем более глупо испытывать от этого удовольствие.

Самой противной игрой всегда была для нее игра в откровенные ответы. Потому что приходилось все время молчать, и на нее начинали коситься…

А потом она приспособилась врать. Совершенно откровенно врать в ответ на откровенные вопросы. И ее все полюбили. Поверили…

— Я понятия не имел, что есть такая игра.

— Есть… Особенно когда вечер. Когда девчонок в спальне пять человек, и охота поболтать перед сном… Или когда все немного выпили…

Инквизитор наклонил голову; теперь он сидел вполоборота, и в свете настенного фонарика Ивга видела половину его лица. С опущенным уголком губ.

Собственно, почему она обо всем этом ему рассказывает? Потому что ему интересно?..

Профессиональное любопытство. И сколько же таких исповедей приходится на его нелегкий рабочий день…

Ей почему-то вспомнилась огромная кровать в той его квартирке, поле сражений, покрытое снегом чистого белья.

— А вы так и живете…

Вопрос вырвался сам собой, и, проговорив его до половины, Ивга с ужасом поняла, что сказанных слов не загнать обратно. Слова — не макароны, в рот не запихаешь.

Пауза затянулась. Ивга проглотила слюну.

— Ну? Как же именно я живу?

Ивга обреченно вздохнула:

— Вы так и живете всю жизнь? Я слышала, инквизиторам запрещено жениться…

Она ожидала какой угодно реакции. Насмешки, безучастия, пошлой поддевки, высокомерного отстранения; инквизитор медленно повернул голову, и Ивга пробормотала, оправдываясь:

— Я… спросила лишнее. Простите…

Он улыбнулся. Его, кажется, рассмешил ее страх.

— Ничего особенного ты не спросила.

(Дюнка. Май)

Решетка, отделяющая дом от чердака, не запиралась.

В полном молчании они прошли мимо бетонной коробки, где ворочались и гудели моторы двух маломощных лифтов; прошли мимо низенькой двери с навешенным на ручки амбарным замком, взобрались по аккуратно окрашенной железной лестнице и выпрыгнули в сырость весеннего вечера. Двадцать пять этажей не приблизили их к звездам — да тех и было-то всего две или три; по темному небу ползли, постоянно меняя очертания, рваные серые облака.

Когда-то здесь было кафе. Сейчас от него остался только железный скелет пляжного «грибка», брошенный за ненадобностью и потихоньку покрывающийся ржавчиной; старые перила ржавели тоже, и потому Клав не стал к ним прислоняться.

Здесь не нужен был свет. Весь фасад дома напротив залит был пестрой мигающей рекламой, и Дюнкино лицо, различимое до последней реснички, казалось то апельсиново-желтым, то сиреневым, то зеленым, как трава. Клав знал, что выглядит не лучше.

Дюнка улыбнулась краешками губ:

— Цирк…

Клав поежился. Он не боялся высоты, но неожиданно холодным оказался ветер.

— Клав… я… тебя люблю.

Он почему-то вздрогнул. Положил холодные ладони ей на плечи:

— Дюночка…

— Клав…

— Дюн, — он быстро облизал губы, — а что… если бы я умер? Что бы ты делала? Если бы вдруг…

Выражение ее глаз изменилось. Кажется, это был страх.

— Извини, — сказал он поспешно. — Я…

— Ты не бойся, Клав, — сказала она шепотом, и очередная вспышка рекламных огней сделала ее лицо медным, яростно загорелым, как у индейца. — Ты… не… умрешь. Не бойся…

Рекламные огни мигнули; теперь крышу заливал темно-синий свет. И лицо девушки с просительно полуоткрытыми губами сделалось матовым, как…

Как тот барельеф на темном камне надгробия. Клав отшатнулся, но Дюнкины руки сомкнулись вокруг шеи, желая его удержать:

— Клав… не покидай… меня.

Руки разжались. Дюнка отступила, и в новом беззвучном взрыве цветных огней Клав увидел, какими мокрыми сделались ее ресницы.

И резанула острая жалость.

— Я не покину… никогда… с чего ты…

Дюнка отступила. Из глаз ее почти одновременно выкатились две тяжелые капли; она чуть заметно качнула головой. Будто говоря: нет…

— Ты не веришь мне?!

Дюнка отступила еще.

Какой я идиот, яростно подумал Клав. Все эти страхи и колебания… Она ведь понимает. Каково это ей — всякий раз ждать меня и всякий раз бояться, что я — все, не приду больше, перепуган, отрекся?!

— Дюночка, я клянусь тебе всем, что у меня есть. Клянусь жизнью…

Ему казалось, что она ускальзывает от него, будто во сне. Что протянутые руки никогда ее не коснутся, поймают пустоту…

И он облегченно вздохнул, дотянувшись наконец до опущенных вздрагивающих плеч. И притянул к себе, и шагнул навстречу, спеша обнять и успокоить:

— Я никогда…

Она чуть-чуть уклонилась. Еле-еле скользнула в сторону. Почти незаметно…

Под самыми его подошвами текла, выплескивалась на тротуары, перемигивалась огнями и перекликалась сигналами ночная улица. Стадо машин, человеческие фигурки перед витринами, крохотные, будто муравьи на песке.

Воздух стал густым и отказался наполнять его судорожно разинувшийся рот.

Между ним и пустотой не было ничего. Не было посредников. Один на один…

Улица слилась перед его глазами в единую пеструю ленту. А крыша медленно, будто нехотя, накренилась. Желая сбросить человека — как крендель, прилипший к краю противня. Как готовый к употреблению крендель.

Он увидел сетку проводов, которой не замечал раньше. Аккуратный ряд фарфоровых изоляторов, нотная линейка черных напряженных нитей…

Он увидел фантик, втоптанный в асфальт совсем рядом с вычурной урной. Невозможно разглядеть бумажку с такой высоты, когда сливаются перед глазами лица людей и цветные коробки машин — но Клав разглядел.

Крыша накренилась еще; о воздух не опереться. Сосущая пустота. Осклизлая воронка неминуемого падения…

Он качнулся вперед. Еще полшага. Под ногами, кажется, больше ничего нет… Опора ушла, а о воздух не опереться. Земля тянет…

Завороженный, покорный, не умеющий сопротивляться пустоте, Клав балансировал на краю крыши, и стены домов смыкались колодцем, и на дне его текла улица. Море огней…

И тогда беззвучно закричал внутренний сторож. Неприметный, намертво впечатанный в мозг, за последнюю неделю дважды спасавший Клаву жизнь. Сторожевой центр, будящий парализованную волю. Острый и злобный инстинкт самосохранения.

Нет!..

Край крыши, сделавшийся гранью, дернулся под ногами; Клав покачнулся.

Вместо улицы мелькнула перед глазами стена противоположного дома, облепленная рекламой…

Он отбросил себя от края. Отшвырнул от пролома в ржавой ограде.

… и сразу после этого — небо. Три тусклых звезды в разрывах облаков; в какой-то момент ему показалось, что он лежит внизу, на асфальте, смотрит в небо стекленеющими глазами, а вокруг, замаранные его кровью, вопят и суетятся прохожие…

Но он лежал на крыше. Которая ближе к звездам на целых двадцать пять этажей. И над ним склонялось одно-единственное лицо, и свет рекламы делал его мертвенно-зеленым.

И в мокрых глазах застыло непонятное, но вполне явственное, пугающее выражение.

* * *

…А ведь ему и в голову не пришло задуматься, кем он выглядит в ее глазах. Старый расчетливый хрыч, старательно отделяющий себя-холодного-чиновника от себя же, но похотливой-скотины-в-ворохе стерильных простыней. И то хорошо, что такая жизнь представляется ей ненормальной; та же Федора, к примеру, считала подобное положение вещей вполне естественным. Свободен, богат, властолюбив — имеет право…

Он вздохнул, прогоняя острое желание курить. Интересно, что лисица-Ивга так искренне ценит спокойную семейную жизнь; подобное устремление совершенно не свойственно ведьмам. Как правило…

Проклятый Юлек. Проклятый Назар.

Клавдий выпустил ее руку и встал. Поморщился; неприятный привкус во рту — перенапряжение. Привет от пятерых незабвенных балерин, м-мерзавки, он даже допрашивать их не стал, отдал Глюру… Не потому, что боится… Хотя нет, боится тоже. Боится не удержаться и хоть чуточку, но отомстить. За этот кромешный ужас, когда боль лезет из ушей, а эти пять неистовых стерв прут и прут, и давят, и грозят разорвать на части…

И он ведь с самого начала знал, что три рабочие ведьмы бездействуют не из благородства. Странно, что пистолет был только у одной; что было у тех двух?..

Торка… возможно, Торка спасла ему жизнь.

— Пять против одного, Ивга… Все-таки чуть больше, чем мне хотелось бы.

Девчонка встрепенулась:

— Что?

— Ничего, — он подошел к окну и откинул штору, впуская в комнату вялый рассвет. — Ведьмы очень редко объединяются, Ивга. Каждая ведьма — сама по себе… Но когда они вдруг вступают в альянс — мы получаем, к примеру, эпидемию в Рянке. И дело умного инквизитора — понять, когда и отчего этим стервам, прости, Ивга, этим ведьмам придет в голову сотворить чего-нибудь сообща…

Девчонка сдавленно вздохнула.

«Они так ненавидят всяческую неволю, что не умеют считаться ни с кем, кроме себя… Подобно тому, как две огромных птицы не могут встретится в небе, мешая друг другу размахом крыльев… Подобно тому, как два смерча на океанской глади побоятся приблизиться друг к другу… так ведьмы не могут жить сообща, ведьмы не могут быть вместе… Ведьмы — хаос, а любое сосуществование предполагает… хоть минимальное, но ограничение свободы… Но бывают в истории времена, когда, побуждаемые странными закономерностями, ведьмы наступают на собственную природу и заключают альянсы… Плохие времена. Тяжкие времена; боритесь, как умеете — только не повторяйте за дураками, не городите этой ереси о пришествии матки!..»

Глава седьмая

— …Значит, вы работали «сеточкой»? Не один сильный удар, а много мелких толчков, ниточки, узелки, отравленные водопои, косички в бараньей шерсти? Да?

Ивге было плохо. Она всем телом ощущала силу принуждения, исходящую от человека в высоком кресле; основной своей тяжестью этот напор приходился на женщину, стоящую посреди допросной. Ивге, затаившейся в глубокой боковой нише, доставалось тоже — не защищал даже гобелен с вытканным на нем замысловатым знаком. Знак раздражал, мучил, будто песок в глазах — но именно из-за него допрашиваемая ведьма не ощущала присутствия Ивги. Так называемый «укрывающий знак»…

— Мне интересно, Орпина, почему ты, сроду ни с кем не дружившая, так сошлась вдруг с этими ведьмами… Из-за дурацких овец? Что за странные интересы?..

Допрашиваемая, блондинка лет тридцати пяти, все ниже опускала плечи; ее как будто держали на привязи — за взгляд. Она слабела, но не опускала головы и не сводила с инквизитора горящих ненавистью глаз.

— Тебе что-то обещали? Деньги? Еще какую-нибудь плату?

— Я не делала зла, — глухо сказала женщина. — Людям…

— Надо полагать, ты делала добро… Тебя два года как инициировали. Два года ты бездействовала, потому что фокусы с приворотным зельем в расчет не идут… Почему ты занялась скотиной? Именно сейчас? Пятьсот дохлых овец за неделю, два хозяйства разорились полностью…

Инквизитор встал. На какое-то мгновение голова его, покрытая капюшоном, заслонила от Ивги факел; допрашиваемая ведьма отшатнулась:

— Я все уже сказала. Мне больше нечего добавить.

Черная ткань закрывала лицо допросчика до самого подбородка; за узкими прорезями для глаз стояла плотная, осязаемая темнота. Теперь он стоял прямо перед ведьмой, и ей стоило видимого труда не отшатнуться.

— Хорошо, Орпина. Ты бывала на шабашах?

Ведьма помедлила. Через силу кивнула.

— А гипертонические кризы у тебя когда-нибудь бывали?

Снова пауза. Ведьма медленно покачала головой.

— Частые головные боли? Обмороки без причины?

— Н-нет.

— Думай о хорошем.

Ивга замерла в своем укрытии; инквизитор мягким кошачьим жестом потянулся к обомлевшей ведьме и положил ей руки на плечи. Допрашиваемая чуть заметно дернулась, губы ее приоткрылись, обнажая острые влажные зубы. Глаза… в полутьме Ивга не могла рассмотреть их как следует. Ведьма стояла, вытянувшись, прижав к груди руки, и смотрела, кажется, сквозь человека в плаще.

— Ивга…

Ивга вздрогнула.

— Иди сюда.

Она заставила себя взяться за край гобелена. Осторожно, чтобы не коснуться знака; наткнулась взглядом на темную маску-капюшон и отвела глаза.

— Инквизитор должен и выглядеть зловеще. Считай, что ты пришла на карнавал… Будем работать? Не боишься?

— Не боюсь, — сказала Ивга, но голос прозвучал фальшиво. Очень неубедительно прозвучал.

— Я тебя не заставляю, — сообщил инквизитор мягко. — Но мне очень хотелось бы… чтобы у нас получилось. Да?..

— Что я должна делать?

— Делать буду я. Мне нужны ее побуждения, ее истинные мотивации; сама она не скажет, пытки отвратительны и часто бесполезны, в душу ей я не залезу, она закрылась наглухо… Я буду отражать ее — в тебе, потому что ты, во-первых, ведьма, а во-вторых, ведьма восприимчивая… Технических деталей не объясню, но ты сейчас — зеркало. Понятно?

Ивга усмехнулась. Ей вспомнилась картинка из учебника физики перископ в разрезе…

— Мы играем в перископ, да?

Он наконец-то откинул капюшон с лица.

Лицо было напряженное. Усталое и злое.

* * *

…Холодно.

Первым ее ощущением был промозглый холод. Сырость; темные линии, расступающиеся, пропускающие ее сквозь себя. Ни звука, ни прикосновения — расступающиеся стебли. Высокие, втыкающиеся в небо; она бежит через луг, и в руках у нее, в крепко завязанном узелке… живое. Бьющееся. Птица…

Она не захотела смотреть дальше. Силой страха рванулась, будто пловец, отталкивающийся от дна, рванулась наверх, к солнцу…

Солнце. Не теплое, но ослепительно яркое, раздирающее глаза; сухой холмик, без единой травинки, проливающаяся с ее ладоней маслянистая жидкость…

Это не солнце. Это полная луна, круглая и полная, как бочка; покосившееся строение в тени склоненных деревьев. По-прежнему ни звука, их заменяют запахи — сильно пахнет навоз… слабее — гниющее дерево… Чуть слышно пахнет металл — у нее в руках острый нож. Чистое лезвие без труда входит в древесину — странно, что без труда, будто в рыхлую землю… И ладони ее ласкают рукоятку. Странные, непривычные движения…

Рукоятка ножа становится влажной. И теплой.

Звон капель.

Белые тяжелые капли падают в жестяное ведро… В подойник. Ее руки двигаются быстрее; вот что это за движения. Ритмичные вытягивания и сжатия — она доит рукоятку ножа… Доит… По пальцам течет молоко, журчит в подойнике, затекает в рукава…

Пальцы немеют, но она не может остановиться. Она упивается; еще, еще…

Молоко иссякает. Не брызжет струйками, еле капает, с трудом наполняет подойник…

Снова тепло. Снова обильно; теплая жидкость орошает ее руки, но уже не белая, а черная.

Черные капли падают в полный подойник…

Красные капли. Руки становятся липкими.

Страх.

Она не слышит собственного крика.

Ее беззвучный страх имеет запах. Запах железа.

* * *

Он снова оставил ее на ночь. Собственно, ему плевать, кто и что о нем подумает. Особенно в свете последнего разговора с его сиятельством герцогом…

Герцог знает много, но, по счастью, не все. С некоторых пор Клавдий ведет двойную бухгалтерию; это стыдно и гадко, но если герцог, а тем более «общественность», узнают подлинные цифры…

Прочитав сводку по провинциям за последние три дня, Клавдий сжал зубы и велел Глюру перепроверить.

Все верно. Шабаши, которые не удается отследить. Массовые инициации, которым не удается воспрепятствовать. И цифры по смертности, которые еще никто не догадался истолковать правильно.

И звонок Федоры. Междугородний звонок из Одницы.

Клавдий стиснул зубы. Нашла себе исповедника. Нашла себя защитника-покровителя, здоровая сильная баба — а туда же, «ты ведь знаешь», «ты ведь все исправишь», «ты ведь защитишь»… А напоследок — «можно, я приеду?..»

Клавдий почесал подбородок.

Завтра с утра в Вижне собирается Совет Кураторов. Интересно, кто из них почуял запах паленого — вернее, кто до сих пор не почуял… Интересно, кто поднимет голос против Великого Инквизитора, как ведущего пагубную, безответственную, протекционистскую и некультурную игру…

Впрочем, неинтересно. Он и так знает, кто; новый куратор Рянки предан ему, а куратор Одницы Мавин боится его, а куратор Эгре — его старый знакомый… Куратор Бернста был им неоднократно ущемляем. Куратор Корды не так давно был публично унижен — за некоторые явные, с точки зрения Клавдия, оплошности. Куратор Альтицы молод и умен, и он всегда на стороне сильного — пока не придет время возвыситься самому… А самый весомый противник в Совете — куратор Ридны — слишком любит комфорт и город Вижну. И слишком ненавидит ведьм, по-настоящему ненавидит, для него «Да погибнет скверна!» — отнюдь не формальный девиз…

Пахнет паленым. Это в Вижне сгорел оперный театр.

Клавдий усмехнулся. На этот раз герцог не удовлетворился звонком. Он вызвал Великого Инквизитора, намереваясь отшлепать его, как мальчишку; в результате вышла безобразная свара. Герцог поразительно осведомлен; интересно, кто из ближайших сотрудников Клавдия получает деньги в конвертах с государственным гербом.

— Можно?

Ивга стояла в дверях кухни. Он поразился выражению ее лица; под глазами лежали густые, как ночь, синяки. Губы было неопределенного цвета, почти такого же, как бледно-желтая кожа. В лисьих глазах стояла смертельная усталость; Клавдий ощутил одинокий, но болезненный укус так называемой совести.

— Иди сюда. Ты поела?

— Да.

— У тебя ничего не болит?

— Нет.

Он притянул ее к себе. Усадил рядом, на диване.

— Прости. Но у меня нет другого выхода. Сам я не могу. Я же не ведьма…

— Жаль, — сказала она с подобием улыбки.

Он обнял ее за плечи.

Любое прикосновение к той же Федоре отзывалось в нем мучительным напряжением, всплеском плотских желаний; теперь, ощущая под тонким свитерком Ивгины ребра, он испытывал только нежелание разжимать руки. Будто она лисенок. Будто она его сестра или, что вероятнее, дочь.

По мерцающему экрану телевизора беззвучно бегали яркие, нарочито ненастоящие люди.

— Ивга… Я хочу, чтобы ты понимала. Я ведь не орден себе зарабатываю, мне на орден, как ты понимаешь, плевать… На нас надвигается какая-то гадость, и я не знаю, где у нее, у гадости, предел. То ли просто кадровые перестановки на всех уровнях Инквизиции, то ли…

Он замолчал.

Вон она, книжка. На самой верхней полке, корешок из мешковины. События, совершавшиеся четыреста лет назад, кажутся замшелой историей.

«И царство их — на развалинах»…

Откуда цитата?

Тухлая вода, подтопившая четыре сотни лет назад город Вижну. Несколько тысяч погибших… По тем временам — весь город. Эпидемия, отравленные колодцы, человеческие тела, зашитые в чрева коров…

Тогда всех людей-то и было — несколько тысяч…

Ивга вздрогнула. Он слишком сильно сдавил ее плечи.

Великого Инквизитора звали тогда Атрик Оль. Зимним вечером на центральной площади города Вижны орда обезумевших ведьм сожгла его на высоком костре. Во имя Великой матери…

— Ты поможешь, мне, Ивга. Вдвоем мы вытянем из них… Я узнаю, что хочу.

— Если это… так просто… ваш «перископ»… почему вы раньше?..

Он криво улыбнулся:

— Это не просто. И потом, раньше, — он с неохотой выпустил ее, — у меня не было человека… ведьмы, которой я мог бы доверять.

(Дюнка. Май)

Сперва он бежал, и прохожие шарахались с дороги, возмущенно орали вслед. Потом он выбился из сил и перешел на шаг; потом удалось взять себя в руки.

Прямо перед глазами оказался веселенький навес какого-то ночного кафе; Клав хотел заказать большой стакан чего-нибудь горького и крепкого, одним ударом отшибающего разум — но в последнюю минуту передумал и заказал апельсиновый сок. Нечего впадать в истерику. Истерика не поможет…

Сок, одновременно сладкий и кислый, застревал в горле; Клав несколько раз закашлялся, прежде чем допил до дна. Кокетливый фонарик заведения казался нестерпимо ярким, а фигуры людей, проходивших мимо, расплывались перед глазами, и Клав чувствовал себя испорченным аппаратом, кинокамерой, которая мучительно старается удержать резкость.

…А ведь мог бы сейчас лежать на цинке.

Он усмехнулся, и молоденькая официантка отшатнулась, напоровшись на эту усмешку. Решит еще, что маньяк… Вызовет полицию…

А ведь мог лежать на цинке. И любопытно, что сказали бы полицейские медики. Самоубийство? Возможно…

Он глубоко задышал, пережидая новую волну головокружения. Светящаяся река под ногами… невообразимо далеко. Летел бы, наверное, полминуты. И заглядывал в освещенные окна…

Какого пса ограда на крыше оказалась проломанной?!

Случайность. Совпадение. Всякий, кто поднимается на крышу, должен помнить о земном притяжении и хрупкости собственных костей. Сам виноват…

Но три раза подряд?!

«Они навь. Пустые человеческие оболочки… Это не люди… если бы к тебе пришел убийца в маске красивой девушки. Или, что еще хуже, в маске твоей матери…»

Он увидел собственные пальцы, побелевшие в мертвом хвате вокруг тонкого стакана; еще мгновение — и здесь случится горстка окровавленного стекла. Зачем?..

Вернув себе власть над собственной рукой, он осторожно поставил стакан на светлую, под мрамор, поверхность столика.

Страшно. Тоскливо и страшно. И не осталось ни капельки того чувства, которое он в последние месяцы привык считать счастьем… Эрзац-счастье. Счастьезаменитель…

А ведь можно не возвращаться в ту квартирку. Забыть. Дюнка… та, кого он привык считать Дюнкой, не нуждается ни в пище… ни в чем не нуждается…

Кроме него, Клава. Его присутствие ей жизненно необходимо; она не раз говорила об этом, да и он сам, появляясь после вынужденного долгого перерыва, видел, как побледнело и осунулось ее лицо, каким безжизненно-холодным сделалось тело…

Он сжал зубы. Что это, игра в перетягивание каната? Он тянет ее за собой, в жизнь… а она, выходит…

«Навы, как правило, общаются с людьми затем, чтобы убить. Уравнять, так сказать, шансы…»

— Молодой человек еще что-нибудь закажет?

— Да. Еще сока. И… двести граммов коньяка.

Девушка не удивилась. По-видимому, у Клава был вид человека, привыкшего пить коньяк из чайных чашек.

Что, если оставить ее… оставить Дюнку в одиночестве? В запертой квартирке?..

В старике, сидящем на столике напротив, ему вдруг померещился утешитель с кладбища. Усталое заурядное лицо — и неотрывный взгляд из-под сведенных бровей: «Я всего лишь лум. Я делаю, что умею».

Клав мигнул. Нет, старик был совсем другой. Круглощекий и незнакомый.

Он сглотнул свой коньяк, как глотают лекарство. И чуть было не задохнулся; по счастью, его сильно ударили по спине:

— Парень, не губи благородный продукт!

Все еще трезвый, Клав повернул голову…

…И не испугался. Кивнул чугайстру, как приятелю.

От чугайстра пахло мокрой шерстью. Клав мотнул тяжелой головой, стер с глаз навернувшиеся слезы; наверное, если попасть в меховой безрукавке под дождь… то будешь пахнуть волком. Но дождя-то нет, да и мех-то искусственный…

Все они вошли, вероятно, только что. Облюбовали столик в углу — а Клав, поглощенный поединком с коньяком, не успел их заметить. Теперь трое наблюдали из-за столика — один стоял перед Клавом…

Они уже виделись. Именно с этим; только вот лицо его уже расплывается, и Клав не может собрать разбегающиеся мысли, и вспомнить, где именно и о чем с ним разговаривал этот, высокий, поджарый…

— Парень, тебе плохо? Может быть, помочь?

Клаву казалось, что голова его — земной шар. Такая же тяжелая… и вращается так же неудержимо.

И тем более тяжело качнуть головой. Прогнать доброго чугайстра простым жестом, означающим отказ.

* * *

Увидев среди кураторов Федору, Клавдий понял, что и на этот раз день будет невыносимо тяжел.

— Патрон… К несчастью, куратор Мавин тяжело болен, и пожелал чтобы в Вижне от его имени присутствовала я. Вот доверенность, передающая мне необходимые полномочия…

— Благодарю… Господа, займем же свои места и побеседуем.

Мрачный куратор Ридны чуть приподнял уголок рта. Чуть-чуть.

Куратор Ридны, любящий комфорт и ненавидящий ведьм, звался Варом Танасом; ему было чуть за пятьдесят, и пять лет назад именно он был наиболее вероятным претендентом на пост Великого Инквизитора. Он и сейчас не утратил надежду занять этот пост; Клавдий знал, что первые полчаса беседы Танас обычно хранит молчание.

— Господа, прежде чем выслушать ваши соображения, я хотел бы сказать несколько слов о положении дел — каким я его вижу…

Он говорил семнадцать минут; Федора, сидящая на месте Мавина, смотрела ему в висок. Он с трудом удерживался от желания потереть болезненную точку — мозоль от ее взгляда.

— …Я хотел бы, чтобы мы вышли сегодня на максимальный уровень откровенности. И максимальный уровень ответственности за свои поступки — возможно, ситуация, в которой мы все оказались, не имеет аналогов… По крайней мере, не имела аналогов последние четыреста лет…

Они все прекрасно поняли, что именно он имеет в виду. Кроме, возможно, куратора округа Бернст. Тот сидел, отрешенный, и, вероятно, думал о своем.

— Теперь я хотел бы услышать ваши соображения… По поводу ненормальной активности ведьм. По поводу их странного стремления к общности. По поводу… да чего там, по поводу кольца, в котором все мы оказались. Кольца, которое сжимается…

Куратор Ридны снова поднял уголок рта. Федора вздохнула.

И тогда слова попросил куратор Альтицы. Молодой брюнет с тяжелым неповоротливым телом и вертким, как угорь, мускулистым нравом; Клавдий меланхолично подумал, что кресло Великого Инквизитора когда-нибудь придется приспосабливать под обширное седалище Фомы из Альтицы. Наверняка; у толстяка ясный ум и железная хватка. Сегодня он вступит в альянс с ридненским куратором. И первым метнет в Клавдия свой дротик — в угоду Танасу из Ридны…

Клавдий прогнал навязчивую мысль о сигарете.

Фома был краток, но эмоционален.

Да, положение в Альтице оставляет желать лучшего — однако основной причиной этому послужил не предполагаемый всплеск активности ведьм, а последний указ, полученный из Вижны. Альтица — земледельческий округ, где традиционно много оседлых неагрессивных ведьм; железные меры, навязываемые Великим Инквизитором, произвели эффект пачки дрожжей, брошенной в нужник. Скверна полезла из всех щелей; ведьмы, десятилетиями жившие в своих одиноких избушках без официального учета, однако под негласным надзором — эти самые неучтенные ведьмы кинулись кто куда, потому что, выполняя приказ, Инквизиция Альтицы вынуждена была заполнить неучтенными ведьмами все тюрьмы округа… Бюджет претерпел значительный урон. Ведьмы содержатся в переполненных изоляторах, в неподобающих условиях — отсюда рост агрессивности, отсюда паника и дестабилизация, отсюда трагедии, вроде той, когда тринадцатилетняя девчонка, инициированная своей же учительницей математики, нарисовала насос-знак зубной пастой на щеке спящего брата…

Фома сделал паузу. Жуткий случай, который в других обстоятельствах вменился бы ему в вину, сегодня должен был проиллюстрировать правоту его слов. Яркая иллюстрация. Кричащая.

Фома скорбно склонил тяжелую, отягощенную множеством подбородков голову. Он, в общем-то, закончил. Обстановку в округе с большим трудом удалось стабилизировать — только потому, что он, взяв грех на душу, отступил от неукоснительного выполнения последнего приказа из Вижны. Теперь он, вероятно, ответит за самоуправство и неподчинение; кто-нибудь другой предпочел бы погубить округ с точном соответствии с инструкцией. Все; он, Фома, сказал все и готов отвечать на вопросы…

Клавдий, во время всей речи просидевший с неподвижным благожелательным лицом, теперь явил на свет одну из самых обаятельных своих улыбок:

— Господа, я предложил бы сперва высказаться всем… Потом вернуться к вопросам, так сказать, комплексно.

Фома пожал тучными плечами и осторожно сел. Он любое движение проделывал осторожно; отчаянным, отважным и непредсказуемым он мог быть только в словах и поступках.

Один за другим поделились куратор Корды и новый куратор Рянки; речь первого была нетороплива, неконкретна и переполнена намеками опять же на недальновидное и слишком назойливое руководство из Вижны, а также туманными жалобами на ведьм, которые действительно чрезвычайно агрессивны. Речь второго — свеженазначенного куратора Юрица — свелась к отчету о мерах, принятых на новом посту. Меры сводились прежде всего к тому, чтобы тщательно искоренить все, насажденное предшественником; Клавдий мял под столом пачку сигарет. Юриц талантлив — откуда в нем эта мелочность?.. Еще двадцать минут — и Клавдий объявляет перерыв. Перекур…

Речь Антора, куратора из Эгре, обернулась едва прикрытой нападкой на позицию Фомы из Альтицы. Эгрянин совершенно точно вычленил из эмоциональной речи Фомы убийственный, с его точки зрения, факт: обилие неучтенных «земледельческих», «неагрессивных» ведьм, проживающих в избушках «под негласным надзором». Один этот вскрывшийся факт в старые времена служил поводом не то что для снятия с поста — для увольнения из Инквизиции за профессиональную непригодность; Антор говорил негромко, в голосе его звучал металл, Клавдий чуть прикрыл глаза, глядя на солнечный луч, ползущий по белой полировке стола. Формально Антор прав; однако на деле прав, конечно, Фома. Методы, пригодные для больших городов, часто отказывают среди разбросанных по полям хуторов и местечек…

Он скосил глаза на листок, лежащий в приоткрытом ящике стола. Последние данные по округам — полученные, между прочим, не впрямую от кураторов, а исподтишка, от шпионов. Самый благополучный округ… гляди-ка, Альтица. Еще вчера самым благополучным был Эгре. А самый неблагополучный…

Он коснулся виска. Федора смотрела, а он не отвечал на ее взгляд.

Самый неблагополучный — Одница. И положение усугубилось. Вплоть до того, что наместник Одницы послал куратору Мавину официальный запрос…

Антор, куратор из Эгре, закончил. Постоял, поочередно глядя на присутствующих; потом сел, вернее, упал на стул. Ему была свойственна некоторая небрежность — в движениях и в одежде, но не в делах. На кого-кого, а на Антора Клавдий мог положиться…

Фома, которого речь Антора достала-таки, уязвила, теперь желчно улыбался своим большим мягким ртом. Желал реванша — и, как показалось Клавдию, нервничал. Слишком много было поставлено на карту, Фома мог и слететь с поста, под общий-то шумок, под горячую руку…

Все смотрели на Танаса, куратора из Ридны. Первые полчаса давно прошли — настало время для веского слова.

Танас молчал. Оба уголка его тонких губ были опущены — один чуть больше, другой чуть меньше. Все ожидали; Танас молчал.

Чем мы занимаемся, подумал Клавдий с запоздалым отвращением. Акробатический этюд с участием высокого кресла. Кого-то подсажу, кого-то — подсижу… Ты залезешь в кресло, а я буду стоять у правого подлокотника, а он у левого; потом я с его помощью столкну тебя, и его столкну тоже, а у подлокотника будет стоять совсем другой человек…

Он открыл было рот, чтобы объявить перерыв — и увидел, как куратор Бернста, медлительный, вечно погруженный в себя, отрешенный и бледный, поднимается со своего места.

Ведьмы прозвали Выкола, куратора округа Бернст, «железной змеюкой». Он был неповоротлив — и неотвратим. Железная тварь, гремящая сочленениями, в конце концов догонит самую верткую курицу. И придавит без жалости — мимоходом…

Клавдий не любил Выкола. Именно за эту отрешенность. Клавдий не понимал, как инквизитор может быть равнодушным.

— Господа… — именно этим, лишенным всяких эмоций голосом, Выкол разговаривает со своими ведьмами. — Получив приказ господина Великого Инквизитора о чрезвычайных мерах в отношении всех категорий ведьм, а в особенности попытавшись претворить его в жизнь… я был раздражен не меньше, чем коллега Фома.

Выкол замолчал. Вероятно, одна такая пауза способна вогнать в пот самую упрямую из упрямых ведьм.

— Господа… Теперь я вынужден признать, что меры, предложенные Великим Инквизитором, недостаточны. Мы стоим на краю пропасти, господа… и стараемся смотреть в сторону.

В наступившей тишине громко, непристойно громко прозвучал длинный вздох.

Никто не повернул голову сразу. Все медленно сосчитали про себя кто до пяти, а кто и до семи — и только тогда позволили себе взглянуть на Федору Птах, второго куратора Одницы, бывшую — и все это знали — любовницу Клавдия Старжа.

Один только Клавдий не шелохнулся. Не отвел взгляда от верхней пуговицы на пиджаке куратора Выкола.

Выкол выждал минуту. Голос его ничуть не изменился, когда, обведя взглядом молчащее собрание, он проговорил размеренно и четко:

— Поведенческие изменения ведьм невозможно объяснить ни плохой погодой, ни тяжелыми временами, ни чьими-то промахами; я надеюсь, что Великий Инквизитор дальновиднее всех нас. Что он имеет собственные соображения на этот счет…

Тогда Клавдий посмотрел наконец-то на Федору. Она поправилась. Она явно пополнела за те две недели, что они не виделись; говорят, многие женщины от огорчения начинают слишком много есть…

Полнота пошла Федоре на пользу. Сгладила некоторые резкости лица, округлила плечи, даже, кажется, увеличила грудь…

О чем он думает?! Это и есть его замечательные «собственные соображения», которыми он собирается поделиться с коллегами?!

В красивых Федориных глазах, не на поверхности, а глубоко-глубоко, стояла совсем некрасивая паника.

«Ты ведь все понимаешь? Что происходит? Ты остановишь это, да?..»

— Вы будете смеяться, — сказал Клавдий буднично. — Но мы наблюдаем, по-видимому, всего лишь пришествие ведьмы-матки.

* * *

В сарае пахло сеном и землей. И влажной древесиной.

Крыша сарая прохудилась, как старый котел, и зияла дырами и щелями; в дыры острыми лучиками врывался свет. Свет луны…

Нет, это не крыша. Это небо; иглы лучей на нем — звезды…

Ивга бежала, запрокинув лицо, не чуя дороги — но не споткнувшись ни разу, будто ноги сами несли ее.

Иглы лучей на черном небе. Тонкая игла в ее собственной руке.

Хоровод светящихся пятен. Помрачение.

Люди, серебристые тени, приколотые к небу — за сердце. Парят, не тяготясь серебряным гвоздиком в груди; смигнуть, прогоняя слезы — нету людей, только звезды. Смигнуть еще раз — вот они… Тени, нанизанные на белые иглы. Бело-голубые, бело-розовые, зеленоватые…

Красиво.

Ивга засмеялась; длинная портновская иголка в ее руке задрожала.

Красивый мужчина с мягкими белыми волосами, незнакомый Ивге, но вызывающий глухую ненависть… Запах ненависти. Запах железа.

Острая звезда среди прочих звезд…

Она тянется. Она видит, как острие иглы и острая звезда — совмещаются…

Ивга колет. Иголка до половины входит в небо — и выскальзывает обратно. Ржавая.

Звезда тускнеет…

Дуновение ветра. Запах расплавленного парафина; свечи, камфорный спирт, бледнеющее незнакомое лицо. Ивга смеется, бросая ржавую иглу в колодец.

Белый глаз луны, глядящий с далекого подземного блюдца. Луна на дне колодца, ржавая иголка — соринка в недовольном глазу луны…

Ивге легко. Так легко, как никогда еще не бывало; земля несется далеко внизу. Ивга ловит ветер ртом, и, уже попадая к ней в легкие, этот воздух все еще остается ветром. Холодным и диким.

Земля хрустальная. Ивга видит, как голубовато отсвечивает подземный родник. Как тускло желтеет сундук, оплетенный корнями, как белеют чьи-то кости, забытые на дне оврага…

Ни звука — только запахи. Бесконечно разнообразные запахи ветра.

Ивга смеется.

* * *

…Она очнулась; ведьма, стоящая перед ней, продолжала тупо смотреть сквозь нее, в несуществующую даль; в подвальчике было жарко. Кажется, было трудно дышать. Кажется, ритуальный факел коптил.

Несколько минут она приходила в себя. Вместо сладкого ветра спертый воздух допросной. Сотни иголочек, покалывающих руки, щеки, лоб…

Она неуверенно тряхнула головой. Зажмурилась, ощупывая собственное лицо; на плечи ее легли жесткие тяжелые ладони:

— Ну, молодец… Не больно?

— Нет…

В училище… в городском бассейне. Когда по скользкой лесенке поднимаешься из прозрачной, синей от хлорки воды, и земное притяжение наваливается на плечи старым, но уже забытым грузом…

Вот так и теперь.

Она переждала в своей нише, где специально для нее поставлена была низенькая трехногая табуреточка. Переждала, пока уведут оглушенную, одурманенную ведьму. Та, конечно, ничего не помнит…

Ивга испытала мгновенную неприязнь. И зависть; рука с иглой — отвратительно. Полет над травами… над верхушками деревьев…

— Ивга.

Она опомнилась. С ужасом отбросила от себя собственные мысли — ведьмино пусть остается ведьме. Ее грехи и свирепые радости были и останутся до последней капли чужими, Ивга — только зеркало… Зеркало не потускнеет, отражая туман. Зеркало не треснет, отражая молнию…

— Ивга…

Ей показалось, что Клавдий огорчен. И озабочен; она попыталась улыбнуться, но не смогла. Спросила без улыбки:

— Что… никакой пользы? Наши сны… ни о чем? Ничего нового?..

Клавдий жадно глотал газированную воду из тонкого стакана; Ивга почувствовала, как сухо во рту. Пустыня.

Он поймал ее взгляд. Виновато пожал плечами, вытащил откуда-то другой стакан, плеснул воды и ей тоже:

— Ивга… Я думаю, мы лучше поймем друг друга, если я объясню. Что мы, собственно, ищем.

Она почему-то испугалась. Подошла и села на подлокотник высокого кресла.

— Ведьмы… разные. Но мы ищем в них общее, Ивга. Нам нужен… общий мотив. Я бы назвал это… схверценностью.

Ивга молчала.

— Если не поймешь сейчас — поймешь потом… Сейчас приведут другую ведьму, и ты попытаешься отыскать в ее побуждениях нечто… вызывающее особый трепет. Желание жертвовать собой. Желание идти следом… Еще пес знает какие желания, я понятия не имею, но они должны быть, Ивга! Чувство… если хочешь, чувство преданной дочери…

— Я устала, — сказала Ивга шепотом.

— Что?

— Я… не могу. Сегодня. Я просто не могу. Я устала.

Она смотрела, как удивление и досада на его лице сменяются обыкновенным огорчением. Потом он со вздохом положил ей руку на плечо:

— Извини… Конечно, отдыхай. Завтра.

Открылась потайная дверь; стоявший за ней парень, один из тех мордоворотов, которые сопровождали Ивгу внутри Дворца, приглашающе отступил в темный коридор.

Ей вдруг сделалось тоскливо. Пусто и одиноко.

— Можно, я…

Он уже думал о другом. Ее вопрос выдернул его из пучины размышлений государственной важности, и потому его бровь поднялась несколько раздраженно:

— Что?

— Можно, я погуляю? — спросила она безнадежно. — Без охраны?..

Некоторое время он смотрел ей в глаза. Потом отошел к стене, и удивленная Ивга услышала щелчок выключателя. И факел сразу же сделался ненужным и нелепым — Ивга и не знала, что в этой комнате возможен такой яркий свет.

Клавдий вернулся. Встал перед Ивгой, она не выдержала пристального взгляда и потупилась.

— Я тебе доверяю, — сказал он медленно. — Ты можешь гулять, пожалуйста, сколько угодно… Иди…

Уже в коридоре, в обществе охранника, пахнущего свежевыделанной кожей, ее догнал окрик:

— Ивга…

Она вздрогнула и остановилась.

— Я пройдусь с тобой два квартала, ты не возражаешь?

* * *

Склонялось солнце.

По улицам ходил горячий ветер, смерчиками закручивал пыль, тополиный пух и конфетные обертки. Ивга подумала, что в подвалах Инквизиции все времена года одинаково прохладны и сыры. А вот стайка спортивного вида девчонок, безуспешно ловящих машину на перекрестке, щеголяет бронзовым загаром, таким, который зарабатывается исключительно долгими и нудными часами валяния на пляже…

И дождливое лето все-таки остается летом.

Она вздохнула. Ветер поигрывал короткими, легкими подолами веселых летних женщин — и тупо тыкался в непроницаемую ткань Ивгиных джинсов. И отлетал, посрамленный.

…Ветер. Земля, несущаяся далеко внизу…

В теплый вечер вмешалась одинокая ледяная струйка. Струйка того ночного ветра; Ивга вздрогнула, и струйка исчезла.

— Хочешь мороженого?

Ивга мотнула головой; у нее было впечатление, что Клавдий безостановочно делит в уме многозначные числа. Говорит с ней, думает о ней — и о другом думает тоже. И о третьем…

— Вообще, чего-нибудь интересного хочешь? На пляж? Обновку?

Ивга обреченно вздохнула.

Неудобно отвлекать занятого человека. Кажется, что лицо Клавдия песочные часы, и время, убиваемое на молодую ведьму, совершенно зримо истекает…

Здесь, вне подвала, она ему не интересна. Сейчас он задаст вопрос, ради которого прервал свои важные инквизиторские занятия… Сейчас задаст вопрос, получит ответ и уйдет. В одиночестве Ивга сможет привести в порядок мысли и чувства, побродить по городу, как свободный человек… Сожрать, в конце концов, сколько угодно мороженного. У нее, по счастью, полный карман мелочи.

— Ивга, что тебя гнетет?

Хороший вопрос.

Мимо промчался парнишка на роликах. Выскочил на проезжую часть, вильнул задом перед возмущенно взвизгнувшей машиной, влетел обратно на тротуар и с гиканьем скрылся за углом.

— Тебе очень в тягость то, что ты делаешь? Что я заставляю тебе делать? Принуждаю, по своему обыкновению?

Она кисло улыбнулась.

Он вдруг схватил ее за плечи и резко притянул к себе; она успела испугаться. Она почувствовала на шее его жесткую руку — он, если захочет, запросто может пережать ей сонную артерию…

По месту, где она только что стояла, прокатил другой роликовый парнишка — Ивга успела ощутить проносящийся мимо вихрь и разглядеть огненно-красную кепку со сдвинутым на затылок козырьком. Пацану было всего-то лет тринадцать; в следующую секунду он налетел на железную урну и шлепнулся, проехавшись по асфальту видавшими виды наколенниками.

Клавдий выпустил ее. Она старалась смотреть мимо его глаз.

— Ивга… Скажи, что тебя беспокоит. Это важно.

Его лицо больше не было песочными часами. Ей кажется — или это настоящая, всамделишняя тревога? Его действительно так заботит то, что происходит у нее на душе? Или «это важно» для дела Инквизиции?

— Клавдий, вы любите собак?

— Да, — ответил он сразу и без удивления.

— А кошек?

— И кошек… А что?

— А морских свинок?

— А вот свинок не люблю… И хомяков не люблю тоже. И совершенно равнодушен к рыбкам и попугаям. Что еще?

— Я для вас кошка — или все-таки хомяк? Или подопытный кролик?

В глубине души она надеялась, что он растеряется. Хотя бы на секунду смутится; напрасно надеялась.

— Ты — человек. Разве я чем-то тебя оскорбил? Обошелся, как с кошкой?..

Ну вот, теперь ей придется оправдываться. Несправедливо обидела доброго инквизитора…

Она нервно закусила губу:

— Мне… грустно. Я не вижу себя… здесь. Нигде. Мне кажется… если я подойду к зеркалу, там отразятся… комната, мои вещи… а меня не будет. Ведьма, которая работает против ведьм. Невеста без жениха… Как будто я ваша вещь — притом дешевая и уже бывшая в употреблении…

— Ты — мой сотрудник, — мягко сказал Клавдий. — Мой союзник. Мой, если хочешь, друг.

— А вот нетушки. Сотрудникам говорят правду. С друзьями… с ними вообще… тяжело. У меня никогда не было друзей… и у вас тоже.

— Откуда ты знаешь?

Ивга опомнилась.

Вечерело. Где-то далеко, наверное, в открытом ресторанчике за углом, пронзительно звенело банджо. По светло-серому, вылизанному ветром асфальту прошли красные лаковые туфли на невозможно высоких каблуках. Владелицы туфель Ивга не видела — так низко опустила повинную голову.

— Ты что же, Ивга? Ведьминские штучки? Тайное выковыриваешь на свет, делаешь явным?

— Это не тайное, — Ивга подняла голову. — Человек, который хоть чуть-чуть с вами пообщается… сразу поймет, что у вас не бывает друзей.

— Это плохо?

— Не знаю… может быть. Но ничего не поделать.

Клавдий чуть усмехнулся:

— Ну-ну… Если бы ты не была ведьмой, Ивга, я сказал бы, что ты самородок. Клубок интуиции… Надо полагать, я не способен ни на преданную дружбу, ни на возвышенную любовь.

…Ветер в лицо, чувство полета, пригибающиеся травы, лес, по вершинам которого ходят зеленые волны…

По всей ее незагорелой коже волной пробежали мурашки. От макушки и до пяток. Что это, ей нравится быть ведьмой?!

Она отвернулась. Облокотилась на чугунную ограду вокруг клумбы:

— На возвышенную любовь… Вы способны. Я знаю.

— Тебе ли не знать… Ты ведь видела ту замечательную кровать, пастбище возвышенной любви…

— Не ерничайте!..

Ей вдруг стало до слез обидно. Собственно, не понятно, чья это обида — Ивгина? Клавдия? Или той ведьмы, в чью душу она слазила сегодня без всякого на то права?

— Не ерничайте… Хоть любовь-то… не трогайте. Да, кровать ваша пошлая, да, Назар меня бросил… Но любовь… любви от этого ни холодно ни жарко. Она не спрашивает… Ей плевать, что мы о ней думаем; ей плевать, что нам, вот именно нам ее почему-то не досталось… Но она просто есть. И мне от этого, может быть, чуть легче…

— Ты не обучалась философии, Ивга. Иначе ты бы сказала — любовь есть объективная реальность, не зависящая от нашего субъективного восприятия…

— Смейтесь. Можно даже чуть громче. Смейтесь…

— Я не смеюсь… Сверхценность.

— Что?

— Сверхценность… Для тебя это — то, что ты называешь любовью. Для нынешних ведьм — по-видимому, матка…

— А для вас это, по-видимому, сигареты. Все, я пошла.

У нее хватило злости не замешкаться и не оглянуться.

Солнце все опускалось, теряясь за крышами; на улицы наползала тень, и рекламные вывески многочисленных летних баров оживали, открывались, как глаза ночного зверя.

Банджо в ресторанчике за углом смолкло. Теперь там пел под гитару широкоплечий, неестественно голубоглазый мужчина в щегольском пиджаке и потертых джинсах; ни на кого не глядя и ни о чем не думая, Ивга присела за ближайший столик.

— Слушаю вас, девушка…

Она с опозданием вспомнила, что у нее нет денег. Только на мороженое…

— Мороженое.

— Что еще?

Голубоглазый пел хорошо. Что-то про весну и про дождь.

— Больше ничего. Мороженое…

— И два коктейля. И два набора «ассорти»… Ты ведь, по обыкновению, голодная, да, Ивга?

Она содрогнулась.

Пров был одет в цивильное. В какую-то цветастую рубаху и светлые штаны, и на открытой шее Ивга разглядела серебряную цепь. Наверняка пластинка — серебряное удостоверение чугайстра — спрятана на груди под рубашкой.

— Спасибо, я ничего не хочу, — сказала она машинально.

Пров улыбнулся.

У него была нехорошая улыбка. У Ивги непроизвольно подтянулся живот.

— Зато я хочу. Очень хочу… И уже давно, — он крутанул на ножке изящный ресторанный стул. Уселся на него верхом, положил подбородок на спинку. — Сейчас мы с тобой выпьем… и спляшем. Мне надоело плясать в хороводе — я хочу пригласить свою, персональную даму…

Голубоглазый певец пел о джунглях и о звездах. Официантка принесла два высоких стакана с насыщенно-оранжевой, какой-то даже светящейся жидкостью. И два сложных сооружения из маринованных овощей.

Ивга смотрела, как долька лимона на тонкой стеклянной стенке ловит влажным сочным боком цветные огни, мигающие в такт прочувственной песне; собственное лицо казалось Ивге онемевшим, омертвевшим, как маска. Кажется, она сильно побледнела; кажется, Пров с удовлетворением это отметил.

— Пров… Я плохо… поступила. Прости меня. Я не хотела… тебя обижать.

— Да?!

— Поверь… Я была не в себе.

Он улыбнулся снова:

— Я искал тебя… в разных сомнительных местах. И не рука ли провидения — встретил в самом своем любимом кабачке… Ну, здравствуй, Ивга.

Его губы растягивались, похоже, до самых ушей и без малейшего усилия. Чугайстер-шут — такого не бывает, но вот же, сидит…

Ивга обернулась. С тоской всмотрелась в лица прохожих — ни одного знакомого. И Клавдий давно ушел, спустился в свой сырой подвал, где с увлечением губит, губит, губит скверну…

Пров хрустел овощами. Подкидывал маслины — и ловил их ртом; довольно улыбался, проводил по верхней губе кончиком острого языка — и хрустел дальше, пренебрегая вилкой и правилами хорошего тона, превращая трапезу в фарс одного актера. За соседними столиками хихикали.

— Прости меня, — повторила Ивга беспомощно.

Пров воткнул в уголки рта два луковых перышка, сделавшись похожим на вампира с зелеными клыками. Скорчил рожу, изображая монстра; за столиком справа захохотали. За столиком слева фыркнули и отвернулись.

— Пров… — сказала Ивга безнадежно. — Что для тебя — сверхценность? Ты получаешь удовольствие, выворачивая очередную нявку?

Если ее слова и задели его — внешне это никак не проявилось. Пров невозмутимо втянул в рот свои «клыки», сжевал их, слез со стула именно слез, как усталый всадник слезает с лошади. Обернулся к певцу.

Наверное, Прова действительно здесь знали. А может быть, взгляд его в эту минуту был особенно красноречив — так или иначе, но певец мягко закруглил еле начатую лирическую песню, и в наступившей тишине чугайстру не пришлось напрягать голос:

— Мы просим зажигательный танец.

Ивга почувствовала, как холодеют ладони.

— Пров… Я не… хочу.

Он криво улыбнулся и сдавил ее руку:

— Не трясись… До смерти все равно не затанцую.

Певец ударил по струнам; огоньки вокруг эстрады отозвались фейерверком ритмичных всплесков. Ивга если и вырывалась, то слабо; Пров втащил ее на маленькую арену танцплощадки, освещенную ярко, как настоящая сцена.

Тугой воздух ударил Ивге в лицо.

Вот он, танец Чугайстра.

Она бежала по кругу. Бежала, желая вырваться из кольца — и всякий раз рука партнера перехватывала ее за секунду до освобождения. Пестрая рубаха Прова горела под лучами прожекторов, светилась какими-то оранжевыми пальмами и синими попугаями, завораживала, втягивала в ритм; в какой-то момент Ивга, отчаявшись, приняла правила навязанной ей игры.

Казалось, что пол под ногами раскалился и дымит. Ивга танцевала самозабвенно и зло, не противясь партнеру, но ни на секунду и не покоряясь; собственно, только так она и могла высказать все свои соображения о жизни и своем в ней месте. И воспоминания о полете над склоненными соснами. И запах горящего театра. И иголка, протыкающая сердце-звезду…

Ей казалось, что в воздухе вокруг носятся стада огромных бабочек. И задевают крыльями ее лицо. И с крыльев падает пыльца, попадает в глаза, и нет времени их протереть, а потому и жжение и резь, и слезы… Ей казалось, что все вокруг смешалось и запуталось, как кружево на коклюшках сумасшедшей мастерицы. Ритм, ритм, забивающий все, полностью захватывающий, партнер, вертящийся бешеным волчком…

Деревянный пол. Потолок в декоративный известковых сосульках; мигающие огоньки.

Пров танцевал совершенно немыслимо. Ноги его не касались гладких досок площадки; у него будто бы не было ни костей, ни сухожилий, он гнулся и растягивался в любую сторону, Ивга успела подумать, что это резиновая тень. Очень четкая, точеная тень с выверенными до последнего волоска движениями; когда он волок ее в только ему известную фигуру только ему знакомого танца, она мимоходом чувствовала запах фиалок.

Запах чужой воли. Напрягающаяся в воздухе паутина.

И тогда на нее нахлестывало тоже, тогда она принималась плясать с утроенным темпераментом, и невидимая паутина трещала, наэлектризованная, и рвалась, и джинсы трещали тоже, и, кажется, в зале испуганно вскрикивали…

Потом музыка оборвалась; это было равносильно тому, как если бы у танцующей марионетки одним движением ножниц отстригли все ниточки. Ивга упала — у самой земли ее подхватили.

Люди, сидящие за столиками, аплодировали и смеялись. И что-то кричали; нa тротуаре перед ресторанчиком собралась толпа, и даже загородила проезжую часть, и какая-то машина возмущенно сигналила, не имея возможности проехать…

Немилосердно болели пятки. Ивга опустила глаза — ее кроссовки разваливались. Правый разевал рот, левый и вовсе лишился подошвы.

Ивга хотела заплакать от боли, но у нее ничего не вышло; Пров тащил ее, прижимая к себе, так, что она кожей ощутила пластинку-удостоверение под его тропической рубашкой.

Рубашка была мокрая. И он тоже едва держался на ногах.

Говорят, не пытайся переиграть шулера, переспорить налогового инспектора и перетанцевать чугайстра.

На эстраде толпились какие-то люди, и исполнитель, красный как рак, удивленно рассматривал свою гитару. Оборванная струна закручивалась спиралью.

Пров дышал с усилием, сквозь зубы:

— Ведьма… Ну, ведьма… Ну…

— Отпусти… — она попыталась вырваться. Тяжело упала на подвернувшийся стул.

— Ну, ведьма. Ну ты и ведьма…

— Что, получил? — она выдавила из себя злую усмешку. — Сплясал? Хватит?..

— Ведьма! — Пров обернулся к возбужденным людям. — Господа, вызывайте городскую службу Инквизиции.

Он бросил на Ивгу торжествующий взгляд — возможно, ожидая увидеть в ее глазах смятение и ужас. Ивга презрительно скривила губы; в этот момент ей на плечо легла тяжелая рука:

— Инквизиция к вашим услугам.

Голос прозвучал, как шелест змеиной кожи по высохшему желобу; на лице Прова впервые проступило подобие растерянности.

— Инквизиция города Вижны, — проблесковый значок на лацкане мигнул и погас. — Благодарю за бдительность, молодой человек. Ведьма задержана.

Ивга кожей ощущала взгляды. Брезгливые и напуганные, и даже с проблесками сочувствия. Молодая ведьма в безжалостных инквизиторских лапах…

В глазах Прова что-то изменилось. Спустя секунду Ивга поняла, что он попросту узнал Клавдия Старжа.

Великий Инквизитор города Вижны невозмутимо кивнул:

— А ты, ведьма, не сиди. Арестована — вставай, идем…

Ивга судорожно ухватилась за предложенный локоть. Как утопающий за брошенную веревку.

Пров оскалился. Безмятежная дурашливая маска наконец-то сползла с его лица, вечно улыбающиеся губы нервно сжались.

— Вот так покровительство… Ты, Ивга, не размениваешься. На мелочи… — он дернул ртом. — Ну я, конечно… конечно, раз так, то я тушуюсь, но… — он подался вперед, к самому лицу Старжа. — Мой инквизитор… Рекомендовал бы вам освидетельствовать, помимо ведьминских качеств, еще и венерическое, гм, здоровье этой славной девушки. Где-то я читал, что основным переносчиком этого дела являются не дипломированные шлюхи, а такие вот девочки с ясными глазами… Приношу свои извинения. Прощайте, — он вежливо наклонил голову.

Ивга почувствовала, как мышцы руки, за которую она держалась, каменеют под рукавом летнего пиджака.

* * *

Ее пятки были — сплошная ссадина, а от старых кроссовок и вовсе ничего не осталось; Клавдий поймал машину и привез Ивгу на площадь Победного Штурма. Кажется, у нее повышалась температура; по крайней мере трясло ее, как в жестокой горячке.

— С…сволочь… Ну как же у него… язык… не отвалился…

— Перестань. Это и было сказано в расчете на твои слезы.

— Он разозлился… А если бы я… не сбежала тогда, я была бы такой… как он говорит…

— А зачем ты вообще с ним связывалась?

— А куда мне было идти?!

Разговор повторялся по кругу уже третий раз, и Клавдий ощущал неподобающее раздражение. Ненужное; следовало признать, что слова этого парня об Ивге задели его больше, чем он ожидал. Собственно, приличный человек в таком случае немедленно бьет болтуна по лицу…

Клавдий поморщился. Достаточно забавное зрелище — Великий Инквизитор, сцепившийся с молодым чугайстром из-за юной ведьмы. Стоящее того, чтобы пригласить в партер его сиятельство герцога…

Не будь он так раздражен — сумел бы, наверное, проявить по отношению к Ивге сочувствие и подобающий такт. Но раздражение требовало усилий — удержаться, скрыть, внешне не выказать; Ивга приняла его отчуждение за брезгливость. Будто бы цинизм этого… Прова переменил отношение Клавдия к своей подопечной.

А история с Провом действительно была знаменательной. Клавдий долго заставлял себя забыть о том, что Пров чугайстер — и, ухитрившись наконец от этого отрешиться, мысленно поставил себя на его место. И невольно поджал губы. Да, конечно…

— Тебе надо отдохнуть, — сказал он Ивге. — Завтра важный день… Из провинции Одница привезли троих ведьм, работавших в сцепке. Помнишь, что я говорил про сверхценность? Про цель?

Ивга молчала, глядя в темное окно. Он не стал дожидаться ответа прошел в кабинет и позвонил Глюру. Дал распоряжения, выслушал информацию и скрипнул зубами. Удержал себя от побуждения немедленно брать Ивгу и ехать во дворец на срочную работу; вернулся в комнату. Ивга не переменила позы.

— Ты знаешь, что такое насос-знак?

Ивга, не оборачиваясь, мотнула головой.

— Знак, который рисуют на одежде… иногда на коже. Если на коже — жертва умирает в течение суток от полного упадка сил, обезвоживания, обессоливания… Рисовать на одежде проще и практичнее. Знак малыми порциями высасывает человека, который его носит. Обладателями силы становится ведьма, нанесшая знак…

Ивга медленно повернула голову. Клавдий неторопливо продолжал:

— В Эгре накрыли мастерскую… ателье, пошив дорогой одежды. Они рисовали знаки под подкладками пиджаков. Выбирали представительных, состоятельных молодых мужчин… и те чахнули. Годами; точное количество клиентов уже невозможно установить. А погорели мастерицы на внезапной жадности. Принялись лепить знаки всем подряд, одиннадцать смертей за одну неделю… Тут-то мастерскую и вычислили… Ты не представляешь, как разжирели тамошние ведьмы. Парочка. Товарки…

Ивга глотнула. Дернулась тонкая шея.

— В поселке Коща… да, это в десяти километрах от Вижны. Пригород, можно сказать… так вот, там нашли зал инициаций. В подземном гараже; взяли двадцать человек действующих ведьм… Двадцать, Ивга! Раньше столько хватали за полгода… во всем округе… Ты понимаешь, зачем я все это говорю?

Опущенная рыжая голова неохотно кивнула:

— Да… чтобы я бодрее… работала зеркалом в перископе. Искала схвер… сверхценность. Да буду искать, куда мне деваться-то…

Клавдий хотел сказать — если тебе трудно, можешь отказаться. Но не сказал. Потому что матку надо искать. Надо найти, все равно какими методами…

— Ивга… Пойми. Я хочу, чтобы ты была моим сознательным союзником. Я дам тебе одну вещь; четыреста лет назад Великий Инквизитор Вижны, господин Атрик Оль, имел обыкновение марать дорогую бумагу отчетами самому себе — о каждом прошедшем дне. Последнюю запись он сделал рано утром — вечером того же дня его сожгли на костре во имя ведьмы-Матки. Я дам тебе эту книжку, Ивга. Расшифрованную и изданную для служебного пользования тиражом в пятьсот экземпляров.

Рыжая голова кивнула снова — без энтузиазма. Клавдий вздохнул:

— Ивга, давай-ка я вызову машину, поедешь… к себе. Примешь ванну — и спать.

Она подняла голову.

Воспаленные глаза ее были двумя злыми щелками. Сжатые губы казались тонкой ниткой; она набрала в грудь воздуха, будто собираясь что-то сказать — но промолчала. Снова стиснула губы. Отвернулась.

— Не понял, — негромко сообщил Клавдий. Ивга дернула плечом объяснять, мол, не стану.

— Не понял, — повторил Клавдий уже удивленно. — Чем я тебя опять обидел? Ущемил твою драгоценную волю? Подавил? Принудил? А?

— Руки после меня помойте, — сказала Ивга сквозь спазм в горле. — И квартиру… продезинфицируйте. Чтобы такая грязная тварь как я… не наследила.

С минуту Клавдий молчал, озадаченный.

Потом понял. Она все еще переживает оскорбление, нанесенное циничным чугайстром. И унижение оттого, что Клавдий это слышал. И никак не отреагировал — стало быть, принял к сведению, ни капли не удивившись.

— Ивга… дурочка. Ну мало ли кто что вякнул. Он же… чугайстер.

Это слово его язык привычно не желал выговаривать, потому вышло с запинкой. Но очень красноречиво; Ивга вскинула мокрые глаза:

— Он… зачем?.. подонок. Отомстил же уже, хватит… Так нет… Плюнул в спину… ядом… Чугайстры — они же все… мучители. Как с нявкой… Я видела. Хоровод… колесо. Кишки хорошо наматывать… Нявки — не люди, но эти еще хуже… И почему им это позволяют? Все позволяют, будто так и надо? Нявка… орет… А потом мешок, пластмассовый, на молнии… и фиалками пахнет… вроде бы фиалками, мерзко так…

Клавдий заткнул себе нос. Невольно, машинально — не желая чувствовать запах, существующий только в его воображении.

Ивга осеклась. Захлопала мокрыми ресницами, часто-часто, как крыльями. Хлоп-хлоп…

Он повернулся и вышел на кухню. Вытащил из холодильника бутылку пива, откупорил зубами и вылил в себя. Не ощутив вкуса. Желая забыть тот запах. И прогнать из мыслей мешок, полиэтиленовый, грязно-зеленого цвета. На железной молнии…

— Я… чего-то не так сказала?

Ивга стояла в дверях кухни. С высохшими глазами. Внимательная и напряженная; интересное дело, а ведь Клавдий уверен был, что на лице у него не дрогнул ни мускул. Выходит, ошибся; выдал себя — любопытно, чем.

— Нет, Ивга. Все в порядке… Просто я терпеть не могу… фиалок.

Она покусала губу:

— Простите.

— За что?

Она смотрела серьезно. Грустно и даже, кажется, сочувственно:

— Я… мне показалось, я напомнила о плохом. Я больше не буду; простите.

(Дюнка. Май)

Два часа блуждания по ночным улицам привели его в состояние болезненного отупения; опьянение выветривалось непростительно быстро, и на смену ему приходила отвратительная, мерзкая тоска. Оглядываясь на последние полгода своей жизни, он с трудом удерживался от соблазна побиться головой о стену.

Не раз и не два ему истошно сигналили машины, и водители, которым он перешел дорогу, ругались и грозили кулаками; не раз и не два Клав подумал о счастливом небытии, которое так просто отыскать под случайными колесами глупых гонщиков. Последний раз мысль о самоубийстве была такой неестественно приятной, что пришлось сильно огреть себя по лицу. Жест заправского истерика…

Когда прошла жгучая боль от удара, Клав понял, что желание наложить на себя руки обладает свойствами болезни. Вроде как навязчивая идея; вроде как прощальный подарок пропасти, которая так его и не получила…

…но, возможно, еще получит. Клав сжал кулаки так, что ногти врезались в ладони.

Дюнка.

Ты ведь — Дюнка? Или… кто ты такая, а?!

Он долго стоял в подъезде, и редкие любители ночных прогулок, входившие в дом и выходившие из него, опасливо косились на странного, застывшего в одной позе парня.

Потом он вызвал лифт, и, уже несомый где-то между одиннадцатым и пятнадцатым этажом, подумал о пустоте под тоненьким перекрытием лифтовой коробки и о двух массивных пружинах, торчащих — он когда-то видел — из пола лифтовой шахты.

Потом он отпер дверь своим ключом.

Дюнка… та, кого он привык считать Дюнкой, не спала. Наверное, она вообще не спит.

— Клав?..

Он вспомнил выражение ее глаз. Там, на крыше, когда она склонилась над ним, так и не переступившим грань. И смотрела чуть недоуменно… непонимающе. Разочарованно?..

— Это я, — сказал он глухо, хотя Дюнка, конечно, ни с кем не могла его спутать. — Привет.

Дюнка мигнула; давно не виделись, подумал он устало.

— Клав, ты…

— Отвечай мне, Докия. Смотри в глаза и отвечай. Ты… тянешь меня за собой?

Молчание. Ему показалось, что не дне ее глаз метнулась мгновенная паника.

— Ты хочешь моей смерти? Почему? Ты думаешь, так будет лучше? Ты не подумала спросить меня, а хочу ли я… такого поворота дел?

Молчание. Дюнкино лицо сделалось вдруг не бледным даже — серым, с оттенком синевы. Огни фар, отражающиеся от белого потолка, выхватывали из полумрака то резко выдающиеся скулы, то темную полоску сомкнутых губ, то глаза, ввалившиеся так, что глазницы казались круглыми черными очками.

Она не живая.

Страх ударил, на мгновение лишив дара речи, прихлопнув, парализовав; Клав стиснул зубы, это он знал и раньше, но знать — не значит верить.

— Ты не Дюнка, — сказал он глухо. — Зачем ты меня обманывала?

Беззвучно захлопали ее мокрые, сосульками слипшиеся ресницы.

Если она не Дюнка, откуда у нее этот жест?!

— Ты не Дюнка, — повторил он сквозь зубы. — Не притворяйся. Дюнка не стала бы меня… убивать.

Чуть шевельнулись темные губы. Слово так и не сложилось.

— Я виноват, — сказал он глухо. — Но у меня… теперь у меня нет выбора. Потому что я хочу жить…

— Клав… — он вздрогнул от звука ее голоса. — Прости, я не… только не отдавай меня… им. Я люблю тебя, Клав… Я… клянусь. Не отдавай… Я боюсь…

— Признайся, что ты не Дюнка. Признайся, ну?!

Очередная вспышка света высветила две блестящих бороздки на ее лице:

— Что я… не я?.. Как скажешь…

Он хотел сказать — «уходи, откуда пришла». Но не сказал. В горле стоял комок.

— Оставайся. Ты свободна… делать, что хочешь. Но я тебя боюсь… Дюнка. Я уйду.

— Не… покидай…

— Я хочу жить!

— Клав… не покидай… меня… будем вместе. Пожалуйста…

Она шагнула вперед, протягивая руки. Клав отшатнулся, будто его ударили, метнулся прочь, захлопнул за собой дверь.

И услышал глухой стон. Совершенно нечеловеческий звук; так мог бы стонать упырь, упустивший добычу…

И сразу — детское всхлипывание.

Он забыл, где лифт.

Ударившись в чью-то дверь, он вылетел на лестничный пролет и кинулся вниз, охваченный паническим, тошнотворным ужасом. Он несся прыжками, чудом не подворачивая и не ломая дрожащие ноги; его ботинки грохотали по бетонным ступеням, и ему казалось, что в полутьме ночной лестницы за ним гонятся. Бесшумно и страшно.

Потом бесконечная лестница закончилась; на улице, освещенной огнями, не было ни души. Клав перебежал к противоположному тротуару и, не удержавшись на ногах, упал на четвереньки.

Фантик, втоптанный в асфальт. Наверное, тот самый, который удалось рассмотреть в последний момент перед шагом с крыши. Совпадение?!

Никто не видел его. Разве что старушка, страдающая бессонницей, да влюбленные, проводящие ночь во взаимных ласках, могут взглянуть сейчас в окно и увидеть посреди пустой улицы — шатающегося подростка-наркомана…

Телефонов было три. Шеренга, застывшая в ожидании жетонов.

Клав обшарил карманы. Жетонов не было; впрочем, этот номер относится к числу немногих, для которых платы не предусмотрено…

А, вот ключ. Ключ от съемной квартиры; ключ от двери, за которой тоскливо стонет… нет, не надо вспоминать. Ключ жжет пальцы, прочь его, прочь…

Кусочек металла звякнул в железном брюхе урны. Клав не испытал облегчения.

В телефонной трубке равномерно гудел космос. Клав поднял глаза к единственной звезде, одолевшей и тучи и заслон высоких крыш; если у космоса есть голос — это голос пустоты в телефонной трубке. Набирай…

Четыре единицы. Запомни, каждый гражданин: один, один, один, один!..

Трубка опустилась на рычаг. Не-ет…

Жуткий звук, поразивший его из-за закрытой двери, повторился снова. В безобразно цепкой памяти. Так, что захотелось зажать себе уши.

«Запомни, каждый гражданин… мы твой храним покой. Четырежды нажми „один“… недрогнувшей рукой…»

Он засмеялся. Недрогнувшей… как прочно заседает в голове всякий мусор, вроде детских стишков…

Чуть ниже клавиатуры некая недрогнувшая рука выцарапала чей-то номер. И нарисовала непристойную картинку.

Трубка поднимается к уху, как пистолет к виску. Никогда не приходилось поднимать пистолет…

Указательный палец четырежды коснулся «единицы».

Короткий гудок. Вежливый женский голос:

— Диспетчерская службы «Чугайстер». Говорите.

Он молчал.

— Диспетчерская службы «Чугайстер». Говорите…

Клав дернул за рычаг. С силой, едва не выворотив его из гнезда.

— Не ломай телефон.

Как холодно. Какой внезапный холод.

Клав оцепенел, не сводя глаз с непристойной картинки. В телефонной будочке стало темнее. Потому что снаружи падала тень.

— Клавдий Старж, третий виженский лицей… Ночной сокрушитель таксофонов.

Клав обернулся.

Теперь он вспомнил, где они встречались. На посту дорожной инспекции, где Клав врал про некую проститутку, а подвозивший его водитель смотрел удивленно, с изрядной долей гадливости. А чугайстров было двое, и говорил в основном тот, который повыше…

— Видишь, как смешно, Клав. Ты не успел еще и номера набрать, а мы уже тут как тут… Во всеоружии, — на ладони, обтянутой черной перчаткой, лежал ключ. Тот, что три минуты назад полетел в урну.

— Да, Клавдий Старж. Ты однажды обманул меня. Провел. Никому, кроме тебя, до сих пор этого не удавалось. Ты далеко пойдешь, Клавдий Старж… — прозрачные глаза чугайстра придвинулись ближе. — Ты далеко пойдешь, потому что… хоть ты и обманул меня — но все-таки остался жив. Поздравляю.

Клав прикрыл глаза.

* * *

Улица, льющаяся глубоко под ногами. Темно-красная морда тепловоза. Фен, соскальзывающий в гору пены…

Со стороны показалось бы диким — но больше всего сейчас он боялся обрадоваться.

Потому что через несколько минут будет уничтожено положение вещей, превратившее его жизнь в сплошную пытку.

Но он знал, что если испытает сейчас хоть тень облегчения — никогда себе не простит. Безнадежно падет в собственных глазах, потеряет право именовать себя мужчиной, Клавом, собой…

Но он не почувствовал облегчения.

Он вообще потерял способность что-либо ощущать — просто стоял и смотрел. Окна на пятнадцатом этаже. Неторопливые шаги по лестнице, гул грузового лифта…

Потом они вышли.

И она шла с ними — сама.

Глава восьмая

В лунном свете корова казалась фарфоровой.

Ивга сама себе казалась фарфоровой — белое нагое тело, совершенное, чужое; она шла, обнаженная, рядом с молчаливой белой коровой, и бормотала слова, дурманящие и душу и тело, и корову, и застывших в укрытии людей — очарованных, оцепеневших, жадных мужиков.

Она шла, отрешенная. Ей не было дела до их широко распахнутых, округлившихся глаз.

И глаз луны был распахнут тоже. И белое вымя касалось высокой травы; она упивалась силой. Не тратила ее и никак не выказывала — просто несла, будто до краев наполненный подойник. Ее сила была как молоко, с запахом травы и цветов.

(Ищи сверхценность сверхценность сверхценность)

Глаз луны мигнул; по белому зрачку проползла длинная, как червь, темная туча. Корова испуганно дернула ушами; по-прежнему не было слышно ни звука, но в громкий запах ночного поля вплелась едкая струйка дыма.

Она судорожно вздохнула.

Мир пуст; ее счастье иллюзорно. Мир пуст, корова — фарфоровая безделушка, сила — ветерок, едва касающийся трав…

(Ищи)

Она — заблудившаяся дочка. Она не найдет мать — слишком велико поле, слишком высоко стоит зеленая рожь…

Ивга заплакала.

* * *

— …Я не хочу сказать, что всякая девушка теперь может служить источником опасности! Девушки, в большинстве своем — весьма полезные для общества существа… Но, господа, давайте не будем прятать голову под крыло — вы знаете, что за последний месяц общее число ведьм удвоилось? Ах, вы не знаете!.. Не исключено, что через неделю оно утроится. Все эти скромные и честные, за которых отечески ручалась наша славная Инквизиция… кого она держала на так называемом учете, а значит, на свободе… Так вот, сегодня это действующие ведьмы. Это те, кто завтра отравит воду в вашем колодце. Нашлет моровую язву, а если получится, заодно и голод… Да, господа, вы все забыли, что это такое. Может быть, уже через год ведьмы создадут свою «инквизицию»! И нас с вами, не принадлежащих к ведьминскому кодлу… а таких через год будет меньшинство… и нас с вами будут брать на учет и сажать в изоляторы. Ведьмы будут править миром, вот представьте себе!..

Ивга узнала оратора. В прошлый раз она видела его тоже на экране — тогда он сидел на садовой скамье, за спиной у него разгуливали по газону голуби, а обращенное к зрителям лицо было прикрыто мерцающей маской электронной мозаики. «Да, господа! У Инквизиции уже сейчас есть средство, позволяющее лишить ведьму, так сказать, ведьмовства! Очистить, в какой-то мере! Откорректировать! Без всякой мути!..»

Сегодня он предстал в натуральном виде, без маски. Насмешливые, без тени сомнения глаза, полоска светлых усов под маленьким носом и чисто выбритый подбородок.

— Не лгите себе, не тычьтесь носом в розу, когда вокруг полно вонючего дерьма! Примерьте пальтишко граждан второго сорта… Подружитесь с соседочкой-ведьмой, может быть, она замолвит за вас словцо!.. А, не нравится?! Так напомните герцогу, что вы граждане! Что вы платите налоги! Что беспомощная структура, именующая себя Инквизицией, должна либо защитить вас, без всякой мути, либо закрыть свою ко…

— Кто это? — спросила Ивга, приглушая звук. Референт, господствующий над приемной, как капитан на своем мостике господствует над кораблем, на минуту отвлекся от своего занятия:

— Политик…

Ивга не стала спрашивать дальше. Слово «политик» звучало в устах референта как грязное ругательство; сам Великий Инквизитор относится к политикам немногим лучше.

Она опустила глаза. Человек, живший четыреста лет назад — Великий Инквизитор Атрик Оль — и не предполагал, что его подробный, для домашнего пользования писанный дневник будет расшифрован, адаптирован к языку далеких потомков и издан для служебного употребления. Поскрипывая при свече гусиным пером — а Ивга была уверена, что перо, в особенности гусиное, обязано скрипеть — Атрик Оль скрупулезно переносил на бумагу впечатления прошедшего дня, понятия не имея ни о будущих читателях, ни о своей собственной жуткой участи; книга, которую Ивга начала читать с последней страницы, производила на нее странное впечатление, одновременно притягивая и нагоняя тоску.

Последняя запись была датирована днем смерти автора и казалась слегка бессвязной, рваной, неоконченной.

«Вчера, испытывая сильную боль в правой половине живота, не совершил подобающую запись, посему исправляю упущение с утра… Сударыни мои ведьмы, как представляется, сами устрашились дела рук своих — и за вчерашний день вода не поднялась ни на палец… Так твердят люди, так твердит оставшийся в городе сброд, так полагает даже сам господин герцог — я не спешу разубеждать их, потому как надежда греет и насыщает, если нет тепла и пищи, пусть утешаются надеждой… Я один не усомнюсь ни на мгновение, что сударыни мои не способны собственных безобразий устрашаться — и если сегодня вода не поднялась, завтра жди напасти еще худшей…

А потому я один не могу надеяться — такого рода надежда лишит меня сил, а ведь я должен приготовить для сударыней моих отдарок… Ибо матка, матерь-ведьма, затаилась так близко, что я не могу спать, чуя ее дух… И не далее как сегодня я схвачу ее шею железными клещами, которые уже выковала моя воля…

…Они приходят и плачут, спрашивая меня: почему великая сила, сотворившая мир, не явится к нам на помощь? Я отвечаю в ответ: а почему беспомощны мы сами? Почему сильны и свободны только сударыни мои ведьмы, даже если обратная сторона свободы их — зло?..

…Мне виделся мир, где сударыни мои изведены под корень. Скучен и сер, и бесплоден; однако мир, где сударыни мои расплодились без меры, ужаснее стократ… И нет будущего, камень не стоит на камне, а носится в бесконечном месиве из воды и суши, ни один дворец не устоит, лишенный твердой опоры… Долга, обязанностей… цепей, лишающих нас воли — но дающих нам силу жить…

Красногрудая птица, именуемая также снежной, просит хлеба под окном. Велю служанке накормить ее — в последние скудные дни и служанка сделалась скупа…»

На этом месте записи заканчивались. По всей видимости, Великий Инквизитор Атрик Оль в жизни не написал больше ни строчки — разве что подпись под каким-нибудь последним приказом; короткий комментарий сообщал только, что «в результате прямого контакта с предполагаемой маткой, ставшего, вероятно, причиной скорой смерти этой последней, инквизитор Атрик Оль был обессилен и частично ослеплен, после чего масса собравшихся в городе ведьм получила над ним неограниченную власть. На гравюре неизвестного художника, ставшего, по-видимому, очевидцем событий, запечатлен момент смерти Атрика Оля — ведьмы засмолили его в бочке, обложили соломой и сожгли…»

Ивга мигнула. Подняла глаза на экран.

На лице комментатора застыло боязливое сострадание, будто он явился в палату к тяжко больному и совершенно незнакомому человеку. Потом появилась женщина средних лет — камера брала ее почти со спины, так, что зрителю видны были только затылок, ухо и краешек щеки. Ивга подняла пульт.

— …и пришла к ней, потому что жить стало никакой возможности…

— Он вам изменял?

— Изменял, и… сына втравил во что-то… в какую-то банду, не то компанию… Я пришла к ней — помоги, говорю, бабушка, сил нет…

— И она помогла?

— Помогла… Я ей водкой заплатила, деньгами, дров завезла… А он с тех пор завязал совсем, дома сидит, как пришитый… Сына не трожет…

— А вы понимаете, что сговор с ведьмой — подсудное дело?

— Какой там сговор… Я разве подписывала что, какую-нть бумагу… Нет же… Кому плохо, что был муж — оторви и выбрось, а стал…

— А что вы скажете, если завтра к той же ведьме придет, скажем, ваша соперница? И та ей поможет тоже? Сделает все наоборот?..

Женщина молчала. Сопела молчала. Ухо, доступное взгляду камеры, медленно наливалось пунцовым.

Следующий кадр. Молодая смешливая девушка. Поперек лица — темная полоска, скрывающая глаза.

— Зачем ты это сделала?

— Она у меня парня увела.

— Того самого, за которого замуж выйти хотела?

— Хи-хи… Хотела. Перехотела, с-с-с…

Цензура бдительно прикрыла непотребное слово длинным и сочным шипением.

— Ты знаешь, что за такое бывает?

— Пусть бывает. Ведьме бывает, а не мне.

— Ты ей заплатила?

— Хи-хи… Так я вам и сказала… Если заплатила — это уже сговор. А так — кто знает…

— У человека ноги отнялись — тебе разве не жаль?

— Наперед думать надо было… когда чужого парня отбивала!.. С-с-с… С-с-с!..

Смена картинки. Теперь комментатор смотрел проникновенно, так, что Ивге пришло на ум слово «волоокий».

— Человечество живет в обществе ведьм не день и не два… И не век… Посмотрите вокруг. Вы, вы сами — никогда не вступали с ними в сговор? Если да — то почему плачете теперь, обнаружив в тетрадке вашего занемогшего сына — цепь-знак, открыточку, подаренную одноклассницей?..

Ивга приглушила звук.

— Что такое цепь-знак?..

— Ты не могла бы мне не мешать?

Референт хмурил брови, но в глазах его не было раздражения. Ивга знала, что этот молодой честолюбивый парень, который, тем не менее, вряд ли сумеет когда-нибудь стать инквизитором, втайне ей симпатизирует.

Она улыбнулась, сама чувствуя, как мило и обаятельно приподнимаются уголки губ:

— Миран… извините.

Референт посопел, делая вид, что страшно увлечен происходящим на мониторе; наконец, тяжко вздохнул:

— Цепь-знак… Значок одноразового воздействия. Воспроизводится любым классом ведьм с уровнем «колодца» не ниже тридцати… Что такое уровень «колодца», ты знаешь?

Ивга кивнула:

— Примерно.

— Так вот. Цепь-знак имеет свойство вызывать наркотическую зависимость… от человека, этот значок предъявившего. Концентрированный вариант «приворотного зелья»; в сущности, устанавливает стойкую связь «хозяин-раб»… «Цепной» человек, лишенный общества своего «хозяина», испытывает муки наркомана, которого лишили дозы… Иногда умирает. Иногда, отмучившись, излечивается — как правило, травма остается на всю жизнь… Я понятно объяснил?

— Как энциклопедия, — сказала Ивга серьезно.

Зазвонил телефон; подняв трубку, референт привычно захватил ее плечом:

— Приемная Вижна-один…

Ивга увидела, как брови его дрогнули; голос, впрочем, не изменился ни на йоту:

— Да, ваше сиятельство. Да, прямая линия сейчас отключена… Да, ваше сиятельство. Одну минуту.

Щелкнула кнопка. Референт заговорил другим голосом — не суховато-вежливым, каким говорил с Ивгой и, как выясняется, с герцогом тоже, а сдержанно-почтительным, каким разговаривал исключительно с Клавдием:

— Прошу прощения, патрон… Его сиятельство на проводе, патрон… Да, патрон…

Через полчаса дверь кабинета открылась. Клавдий Старж, мрачный как туча, проигнорировал референта и скупо кивнул Ивге:

— Пошли. Пора работать.

* * *

…Пронизывающий полет, река — голубые вены… Запах облаков. Клочья, проплывающие под ногами, обрывки, сквозь которые видна земля… Горящая луна над головой, и ясно различимое кольцо на пустой светящейся равнине. Выше…

Ледяной ветер забивает дыхание, луна не приближается. Ивга смеется; ее волосы летят за ней, переплетаясь с ветром и облаками. Она протягивает руку…

Луна холодная. Кольцо жжет.

Кольцо лежит у нее на ладони, ртутное, алмазное, одновременно ледяное и жгучее; она смотрит на подернувшуюся тучами луну и надевает кольцо на палец…

…Кипит, вырываясь через края, жирное зеленоватое варево. На ладони дрожит теплое тело — обомлевшая мышь… Пальцы медленно разжимаются, серая маленькая тварь летит в котел, варево удовлетворенно пенится, по телу проходит судорога — как от наивысшего мига любви. Ивга открывает маленькую дамскую пудреницу, смачно плюет в тусклое, запорошенное пудрой зеркальце; от плевка стекло растрескивается, Ивга выбирает осколок в форме косой звезды и кидает в варево вслед за мышью… Сохни, сохни, усыхай, забывай свое имя, забывай свою силу, сохни, сохни, усыхай…

Летит, медленно проворачиваясь в едком дыму, серебряное лунное кольцо…

Поверхность варева разглаживается.

На дне прозрачной, как кристалл, жидкости лежит белый мышиный скелетик.

* * *

В машине она спросила у мрачного Клавдия:

— Почему вы не сказали мне про цепь-знак?

Он скривил губы:

— Чего-чего?

— Ничего, — сообщила Ивга, задумчиво глядя в окно.

Ей, оказывается, всего-то и надо было, что раздобыть цепь-знак. Пусть даже пройти для этого инициацию… Да и без инициации можно. В маленьких селениях всегда есть услужливые, вполне доступные для страждущих старые ведьмы…

— Удивительные у тебя интересы, — сказал Клавдий, и в его голосе явственно прозвучало презрение.

Ивгу задело. Не столько слова, сколько тон; будто по ее лицу провели холодной мокрой тряпкой. Будто хлестанули розгой…

Интересно все же, о чем сегодня беседовали его сиятельство герцог и Великий Инквизитор города Вижны.

— Круг моих интересов непередаваемо широк, — отозвалась Ивга холодно. — Потрошить человеческие души, без всякого, кстати, на то права — исключительно забавно. А вот пытаться вернуть любимого человека всеми доступными способами — это уже явная глупость. Скажите «фи». Можно три раза.

— Странно, — пробормотал Клавдий равнодушно. — Я был о твоем интеллекте куда более высокого мнения.

Ивга оскорбилась и надолго замолчала.

* * *

В маленькой квартирке, которую Ивга привыкла мысленно называть «своей», она приняла душ и задремала перед телевизором; засыпать в одиночестве на огромной как поле кровати было слишком тягостно и нудно. Телевизор бормотал глупости — зато почти человеческим голосом; Ивга задремала, и телефонный звонок заставил ее подпрыгнуть в кресле.

— Цепь-знак, — сказал Клавдий безо всякого приветствия, — вернейшее средство убить… всякое доброе чувство. Когда один человек физически не может жить без другого… и причиной этой зависимости — грубое принуждение… и другой человек все это прекрасно понимает… Это изощренная пытка, Ивга. Все равно как намертво сковать влюбленных наручниками… Говорят, какие-то изуверы пробовали.

Ивга молчала, прижавшись к трубке щекой.

— Ты будешь смеяться, но я видывал и ведьм, которые единственно для этого прошли инициацию.

Ивга облизнула губы.

— Но они ошиблись, Ивга… После инициации… короче говоря, у действующих ведьм вообще не сохраняется потребности кого-либо любить. Любовь слишком, гм, зависимое… нет, это я слегка косноязычен… Любовь — чувство, которое делает человека зависимым. А ведьмы этого не терпят, ты помнишь.

Ивга молчала. Часы на книжной полке, с виду бронзовые, а на самом деле пластмассовые, громко тикали в тишине; по темному циферблату ползла красная секундная стрелка.

— Вы тоже… не терпите зависимости? И поэтому никого не любите?

Теперь молчал Клавдий. Достаточно долго; Ивга ждала. Красная стрелка совершала круг за кругом.

— Собственно, зачем я позвонил… Ты стала трудно работать. Через силу; я приготовил для тебя стимул. Завтра вечером в Вижну явится Назар… Чтобы с тобой говорить. Ты слышишь?..

Прыгнуло, замирая, сердце.

* * *

В половине третьего ночи Клавдия поднял телефонный звонок.

Спустя десять минут он впрыгнул в приоткрывшуюся дверцу служебной машины, и пузатая цистерна-поливалка, степенно ползшая вдоль кромки тротуара, испуганно шарахнулась от черной с затененными стеклами бестии.

Ехали молча. Позавчера Клавдий подписал приказ, санкционирующий участие Великого Инквизитора во всех оперативных выездах, обусловленных чрезвычайной ситуацией; сейчас, когда черная машина бесшумно неслась пустыми, призрачно освещенными улицами, в его ноздрях стоял запах горящего оперного театра. И подраненная рука напоминала о себе раздражающим неудобством.

У входа в ночной клуб «Тролли» перемигивались маячками две полицейские машины; Клавдий прикрыл глаза. Он не чуял ведьмы. И это почему-то было плохо.

Вместо обычного вышибалы на входе дежурил мрачный полицейский; Клавдий не счел нужным предъявлять ему значок. За него это сделал идущий позади Коста.

— Спокойно, Инквизиция.

Уютный зал, направо бильярдная, налево еще какая-то ерунда, наверное, бар… Полным-полно полицейских. Полуодетые люди вдоль стен нет, это не люди, это полуодетые господа, посетители клуба «Тролли». И их дамы, прикрывающиеся кто чем. Небрежно брошенное на столик вечернее платье, упавший бокал, лужа дорогого коньяка, впитавшаяся в еще более дорогой ковер… Какая-то ажурная тряпочка под ногами…

Стоп. Нечто в углу, накрытое простыней. Простынями… Пес, и здесь — жертвы…

Клавдий закусил губу. Он не чуял ведьму — но ощущал неясное напряжение. Как будто держишь в руках фальшивую купюру — со смутным беспокойством, хотя глаза и говорят, что беспокоится нечего.

Он обернулся к Косте. Тот мрачно пожал плечами.

— Что случилось, хозяин?

Высокий тучный человек с невыразительным лицом не был хозяином. Просто дежурный администратор — и, вероятно, в скорости этого места лишится.

Навзрыд плакала какая-то дама, умоляя позволить ей уехать; полицейские со скрытым злорадством отказывали. Кто-то просил разыскать оброненное брильянтовое колье, кто-то бранился, как последний грузчик, но большинство молча стояли вдоль обитых шелком стен. Мужчины в смокингах, но с голыми ногами, женщины — Клавдий поймал на себе взгляд блондинки, чья одежда состояла из одной только скатерти, сдернутой со стола и превращенной в набедренную повязку. В ложбинке между огромными загорелыми грудями терялся золотой амулет на золотой же цепочке; дама, по-видимому, посещала специализированный пляж. Где еще приобрести такой ровный загар без намека на тень от купальника…

Клавдий ощутил, как напрягается его вышедшее из повиновения тело; кажется, блондинка удовлетворенно подняла краешки губ.

К счастью, он разозлился. Злость оказалась сильнее животного побуждения; администратор вздрогнул, встретившись с Клавдием глазами.

— Дело вот в чем, — сообщил розовощекий капитан полиции, неслышно оказавшийся рядом. — Здесь работала стриптизерша. Они взяли ее на работу месяц назад… без документов. Без документов вообще, за одни только красивые сиськи!

Розовощекий капитан сделал возмущенную паузу. Клавдию, находившемуся в рабочем ритме восприятия, она показалась долгим бессмысленным молчанием.

— Без документов взяли за красивые сиськи, — проговорил он сухо. — Дальше?

Капитану понадобилось время, чтобы ухмыльнуться; Клавдий терпеливо ждал.

— И когда эта девка сегодня вышла на сцену… они никто не может толком рассказать! Посудомойка из бара успела позвонить в полицию, представляете, посудомойка!.. А мы, как приехали, сразу же позвонили вам, потому как дело это по вашей части… Вот…

Капитан кивнул молодому полицейскому, несущему вахту около укрытых простынями тел. Парень откинул ткань, стараясь глядеть в сторону.

Пятеро, с неприятными лицами удавленников, со следами веревки на шее, абсолютно голые… Четыре мужчины и полнотелая дама. Клавдий отвернулся.

— На люстрах, — розовощекий капитан снова сделал паузу, на этот раз зловещую. — Кто на чем — на ремешках, на шнурочках… Так и висели, как груши, пока прочие… ну, так и не скажешь точно, чего было-то, по вашей части это дело… Стриптизом они все, короче, как один…

Клавдий вскинул голову:

— Как?

Капитан кивнул на тучного господина, сквозь шерсть на груди которого проступала изящная татуировка. Тот шагнул вперед, несмотря на протестующий возглас наблюдающего за порядком полицейского:

— Господа инквизиторы… Я хотел бы сохранить в тайне свое имя, от прессы… Я достаточно известный в городе человек… Так вот, я готов назначить достаточно высокую премию за поимку этой ведьмы. Большая, полная, черноволосая, на левом плече родинка…

— Что здесь было? — мягко перебил его Коста.

Известный человек потупился:

— Мы все осознавали, что делаем… Это было… ужасно. Как в трансе, как под, извините, гипнозом…

— Они все танцевали стриптиз, — с нервным смехом сообщил капитан. — Все, мужчины и бабы, дотанцевались догола, а эта сука стояла смотрела… Потом вешаться принялись… все бы перевешались…

Известный человек поднял руку к лицу:

— У нее из глаз были… знаете, такие… такие из глаз, вроде как флюиды… если это можно так назвать…

— А потом? Куда она девалась потом?

Вмешался администратор. Тень скорого увольнения уже лежала на его лице — но он ухитрялся сохранять самообладание:

— Как только послышалась полицейская сирена… Она ушла. Через черный ход.

— Почему вы ее не задержали?! — возмутился известный человек. Тень на лице администратора проступила отчетливее.

— Допрашивать будете? — розовощекий капитан благодушно кивнул на полуодетых, близких к истерике посетителей.

Клавдий покачал головой.

Присутствие ведьмы… Присутствия, вроде бы, не было. Тревога была — неопределенная и потому все нарастающая. Переходящая в чувство опасности.

Коста, руководитель опергруппы, чуял еще острее. Его люди стояли тесной группкой, и Клавдий заметил, что они инстинктивно стараются держаться парами, спина к спине — значит, ощущают опасность тоже.

— Отпускайте… потерпевших, — сказал Клавдий розовощекому капитану. — Эвакуируйте персонал и отзовите своих людей. В здании останется только инквизиция.

Капитан на минуту опешил — но возразить не решился.

* * *

«Многие спрашивали меня, и много раз я сам себя спрашивал: а не роднится ли мастерство инквизитора с искусством колдуна?.. Все мы знаем, что сила ведьмы — от ведьмовства ее, и нет ничего удивительного, если сударыни мои умеют безо всякого яда отравить источник и отворить кровь безо всякого ланцета… Какого же рода та сила, что обуздывает сударынь моих, от века не знающих узды?..

Говорят об инквизиторах, что они колдуны. Говорят, что начертания на камне, коими братья мои инквизиторы угнетают сударынь моих ведьм, есть не что иное, как колдовские знаки; говорят, что инквизиторы подчиняют себе силою колдовства. Спрашивали и меня об этом, но я молчал.

Те, что зовут себя колдунами и живут в пещерах, заставляя нетопырей прислуживать себе — те, как я думаю, странны и бесполезны. Они твердят, что добывают знание — но что их знание, пыль на столешнице непознанного… Их заклинания действуют одинаково на нетопырей и белок, и даже людей и ведьм — колдуны не делают разницы; их умение бывает красивым и поражающим воображение — но и только. Что проку в нетопыре, подносящем вино — горько глядеть на мучимую тварь… Еще никто из тех, что зовут себя колдунами, не омолодил старика и не вернул портовой шалаве ее давно забытое девство…

Впрочем, я отвлекся. Вода в бутыли, которую я положил себе под ноги для согрева, остыла — время распорядиться, чтобы бутыль заменили. В эту зиму самые крепкие ставни не спасают от холодов… А у меня так ноют суставы, и все ухищрения лекаря действуют неполно и совсем недолго…

Говорят, что у колдунов не болят суставы. Говорят, что колдуны никогда не болеют — и здоровыми, как весенние птички, ложатся в гроб… Умирать здоровым обидно. Жить в болести — обиднее, но о чем я, ведь будь я, Инквизитор Вижны, колдуном — к чему мне лекарские примочки?..

Служанка пугается, видя, как я смеюсь сам над собой…

Значит ли, что всякий инквизитор не есть в то же время колдун? Что умение инквизитора — не магический дар? Что такое те невидимые петли, которыми мы заарканиваем сударынь моих ведьм, и почему они не действуют на прочих?..

Говорят, инквизитор, умеющий повелевать ведьмой, повелевает и всеми другими тоже. Да, скажу я — как повелевает всякий человек, исполненный внутренней силы; нет никаких тайн в умении инквизитора подчинить себе друга, любовницу или хоть толпу горожан. Он делает это без помощи своей силы — одной своей волей… Но для начертания на камне дознавательного инквизиторского знака одной воли мало.

И тогда, в ночной печали глядя в огонь, я спрашиваю себя: ведь ведьмы тоже творят знаки? Иные, но природой своей схожие с нашими? Что, если сила инквизитора — всего лишь отражение ведьминской силы, данной нам против ведьм и для того, чтобы мир оставался прежним?..»

Ивга закрыла книгу.

Мир оставался прежним; за окном поднимался рассвет. И теперь о встрече с Назаром можно с полным правом говорить — сегодня.

* * *

Он наивно полагал, что знает о ведьмах все.

Он шел вслед за Костой — маркированным инквизитором, блестящим оперативником; может быть именно поэтому его собственное внимание оказалось чуть притупленным. А может быть, нет — просто все, что случилось потом, на несколько порядков превосходило его блестящую реакцию.

Коста встал. Начал поднимать руку, будто желая защититься — и медленно, как в рапиде, стал валиться на бок.

И тогда Клавдий ощутил тоже.

Потому что ведьма была здесь. Никуда не ушла. Не сбежала через черный ход.

Силуэт, подернутый дымкой — она попросту сделалась недосягаемой для их чутья. В момент удара, свалившего Косту, Клавдий увидел ее только глазами, потому что чутье его молчало, полумертвое, ошпаренное.

Да погибнет скверна.

Женщина смеется. Покачивает на руках серый с блестками шарф — как младенца; смеется снова, и от этого ее смеха у него, возможно, прибавится седых волос. Вот он, старый его кошмар, повторяющийся, бывало, из ночи в ночь — будто он встречает ведьму, превосходящую его по силам…

Нет, дело не только в этом. Что за странный, вызывающий, неестественный жест — она баюкает шарф…

«Наша мать — нерожденная мать».

Снова смех.

Ее уход не был похож на бегство; она как будто не допускала и мысли, что Клавдий станет ее преследовать. Шарф, переставший исполнять роль младенца в жутковатой игре, упал на паркет рядом с неподвижным Костой.

— Стоять!

Он не произнес ни звука, но она отчетливо слышала его окрик. Полуобернулась, обнажила в усмешке зубы.

Он ударил.

Удар способен был свалить с ног полдесятка ведьм — но эта лишь улыбнулась шире; только секунду спустя он понял, что прорвал ее защитную завесу и теперь может чуять ее.

Но не может классифицировать.

Щит? Флаг? Воин-ведьма?

— Стоять, тварь!..

Сквозная дыра. Колодец без дна.

* * *

Был рассвет.

Она бежала, едва касаясь асфальта босыми белыми ступнями; Клавдий кинулся к машине, где растерянный бледный водитель пытался и не мог завести безотказный прежде мотор. Клавдий вытолкнул его из-за руля, упал на сидение сам, сжал зубы, напряг мышцы, вырывая тупое железо из-под чужой воли; двое парней Косты на заднем сидении, похожие, как близнецы, одинаковым движением вывели в воздухе каждый по знаку Пса. Он ощутил их слабую, но помощь.

Ведьма бежала по пустынной утренней улице, по самой середине, по осевой, но ступни ее все не утрачивали младенческой, снежной белизны; он собьет ее. Если не удастся схватить — он собьет ее, бросит под колеса…

Машина не желала повиноваться. Несмотря на его усилия, на знаки Пса и специальную маркировку, нанесенную, как положено, на днище; Клавдий дергал рулем, уходя от столбов и бетонных оград, а ведьма бежала легко, играючи, и расстояние между ними не сокращалось.

«Тогда придет она, чудовищное порождение враждебных человеку сил… Она придет, и стадо кусачих мух сделается смертоносной армией безжалостных ос…»

Неужели?!

Сбить на асфальт танцующую на бегу фигурку профессиональной стриптизерши — прихлопнуть поднимающуюся гадючью голову, оборвать весь этот кошмар, кошмар последних недель?..

Всплеск его воли на мгновение высвободил машину — так, что очертания улицы размазались, а парни на заднем сидении опрокинулись на спинку; инквизиция предпочитает мощные моторы. Расстояние между Клавдием и ведьмой за эти несколько секунд сократилось вдвое; стриптизерша обернулась, в ее глазах стоял смех. Если бы руки Клавдия не прикипели намертво к рулю — заткнул бы уши.

В следующее мгновение в машине потемнело — лобовое стекло покрылось трещинами, сделалось мутным и непрозрачным. Клавдий инстинктивно нажал на тормоза; тренированные парни на заднем сидении сумели не вылететь ему на голову, а он, тоже тренированный, но слишком «давно и неправда», ударился о руль и помог бывшему стеклу градом осыпаться наружу.

«Тут головой надо работать, головой!..»

Ну, боль-то он еще почувствует. Потом.

— Патрон?..

Он снова видел улицу. Красный полукруг восходящего солнца над крышами, босая женщина, выбегающая на перекресток… Розовыми прожилками сверкают на асфальте подсвеченные солнцем трамвайные рельсы. Синим контуром встало в конце широкой улицы далекое здание вокзала. Как безмятежно, как красиво…

Он упускает ее?!

Ярость помогла ему собраться с силами; его воля рванулась вслед за ней, дотянулась из машины, навесила на босые ноги пудовые, неподъемные гири… Или нет?!

Да. Вот она споткнулась, замедлила шаг… Пытается вырваться, и вырвется наверняка, но на это потребуется несколько секунд, тех самых, вот этих…

Улица снова размазалась по сторонам от машины — и в лицо ударил ветер, и запоздало осыпался последний островок недобитого лобового стекла. Солнце вставало, солнце, испуганно притормозила возвращающаяся с работы, опустевшая поливальная машина… Ведьма хромала, с каждым шагом все более избавляясь от невидимого, подаренного Клавдием груза, но расстояние до нее становилось все меньше, меньше, меньше… Вот Клавдий различает прореху на подоле тонкого светлого платья, защитный узор на кожаном поясе, длинную царапину на обнажившейся голени и розовое ухо, пробившееся сквозь пелену темных блестящих волос.

Он напрягся, готовясь к поединку. Возможно, самому важному. Возможно, главному в его жизни. Может быть, последнему, как у инквизитора Атрика Оля…

Ведьма остановилась в самом центре перекрестка. Под сплетением черных проводов; остановилась и обернулась, и Клавдий встретился с ней глазами.

Она тоже знала о судьбе Атрика Оля. И о судьбе убивших его ведьм знала тоже. И теперь неподвижно стояла и смотрела, как несется прямо на нее черная машина с выбитым лобовым стеклом…

Нет, теперь она смотрела в сторону.

Откуда-то сбоку, с узкой булыжной улицы на перекресток выползал медлительный синий трамвай. Первый трамвай сегодняшнего дня, еще сонный, еще пустой — ползущий к вокзалу трамвай номер два. В квадратных окнах отражалось низкое солнце.

Еще мгновение назад ведьма была здесь — а теперь уже висела на подножке, обеими руками вцепившись в переднюю водительскую дверь; еще мгновение — синяя гармошка открылась, пропуская ведьму внутрь.

Клавдий зарычал, посылая ей вслед удар — слишком слабый, потому что надо было еще и совладать с машиной; ребята на заднем сидении выхватили каждый по пистолету. Это зря; стрелять по ведьме — себе дороже…

Трамвай дрогнул. Дернулся, как от боли — и пошел вперед, попер через перекресток, игнорируя все правила движения и свой собственный честный маршрут. Играючи перескочил через стрелку — Клавдий увидел запрыгавшие под колесами искры. Трамвай рванул, въезжая на огромную улицу Индустрии, поддал ходу, покатился под уклон…

Поворот руля. Педаль, вдавленная в пол. Ветер, выедающий глаза.

Невообразимо длинная улица Индустрии на всем своем протяжении еле заметно уклонялась под гору. Трамвай, набравший скорость курьерского поезда, грохотал, раскачиваясь из стороны в сторону, поднимая за собой шлейф коричневой пыли; Клавдий, щуривший воспаленные глаза, сквозь стекло различал оцепеневшую фигурку вагоновожатого. И гордо выпрямившуюся, прямо-таки монументально воздвигшуюся рядом женщину. Клавдию хотелось стрелять. Если бы он не знал, что всякая пущенная в ведьму пуля почти наверняка убивает стоящего рядом свидетеля — а то и самого стрелка…

Улица Индустрии кончилась. Будто вырвали из-под ног длинную ковровую дорожку. Трамвай, не снижая скорости, вылетел на поворот.

Непонятно, как железо может издавать такой звук. Не скрежет — свист, будто тысяча обезумевших регулировщиков вопят в свои свистки, взывая к ведьминому благоразумию…

Трамвай, будто лошадь-иноходец, разом оторвал от рельс все свои левые колеса. Уже в воздухе они продолжали бешено вращаться.

Клавдий изо всех сил потянулся вперед, словно желая поддержать валящуюся на бок громаду; к сожалению, он был властен только над ведьмами. Над городским транспортом — никак.

Трамвай рухнул. Содрогнулась земля, лопнула ближайшая витрина, трамвай перевернулся, вскинув колеса к небу, давя и кроша припаркованые у тротуара машины; перевернулся снова, и какое-то мгновение казалось, что сейчас он ударит о стену дома с расколотой витриной — но силы падения не хватило. Трамвай — уже не трамвай, а его изувеченный труп — опрокинулся назад, в железно-стеклянное месиво, оставшееся от ни в чем не повинных машин, и земля вздрогнула снова.

Клавдий обнаружил, что сидит, изо всех сил упершись в приборную доску, вдавив до отказа педаль тормоза, хотя машина стоит неподвижно, и на заднем сидении никого нет, дверцы распахнуты.

Солнце вставало, из красного становясь золотым…

Вагоновожатый умер в больнице.

Двое пассажиров раннего трамвая остались жить, а больше на месте катастрофы никого, по счастью, и не было.

Ведьмы не было тоже. Ее так и не нашли.

* * *

Парусник-абажур светился изнутри. На стенах студенческого жилища лежали причудливые тени; Ивга хотела улыбнуться старой, такой знакомой комнате — но не смогла.

Чувство неподъемной вины. Назар ни словом, ни взглядом не упрекнул ее — но Ивга ощущала, как с каждой секундой его присутствия груз ее провинности делается все сильнее и жестче. И не могла радоваться.

Стыдно смотреть в глаза. Но так хочется смотреть, так хочется жадно ловить каждую черточку, мельчайший отпечаток дней, проведенных порознь…

Она вымучила-таки улыбку. Присела на диван, свидетель множества страстных ночей:

— Мне чаю… можно?

Назар серьезно кивнул и ушел на кухню; Ивга, много дней ожидавшая этой встречи, спрятала лицо в ладонях.

За полчаса до свидания ее прямо-таки мутило от волнения. Больше всего она страшилась заметить брезгливость в его взгляде или жесте, и потому, давясь ненатуральным хохотом, первым делом сообщила:

— Ты не бойся… Ведьмы, неинициированные, они ничем от других людей не отличаются… Даже физиологически, хоть у Старжа спроси…

Эти слова лишний раз подтвердили, что в ходе напряженного ожидания рассудок Ивги слегка помутился — в здравом уме она вряд ли додумалась бы до такой глупости. Назар помрачнел, но промолчал.

Теперь она сидела на диване, закрыв лицо руками, и сквозь холодные пальцы просачивался волшебный, праздничный свет корабля-абажура; Назар хозяйничал на маленькой кухне, и Ивге казалось, что этот звон посуды — насмешка над ее мечтой. Над ее маленькой и теплой, уютной грезой: светится абажур, и любимый человек кипятит на кухне чай…

В воздухе витала нотка фальши.

Так выросший ребенок, всю жизнь лелеющий в душе магическое воспоминание о покинутом городе своего детства, возвращается наконец на его пыльные, потные, суетливые улицы — и топчется перед дверью родного дома, растерянно сжимая ручку внезапно потяжелевшего чемодана. Потому что, оказывается, необратимая потеря — не обязательно смерть. Вернее, смерть по-другому, когда внешне ничего не заметно и даже сам умерший не сразу понимает, что случилось…

Назар принес две дымящиеся чашечки. Поставил поднос на стол, уселся на круглую вертящуюся табуретку в углу и оперся острыми локтями об острые же колени.

Ее фантазия все еще цеплялась за обломки мечты; в том мире, который она в очередной раз для себя придумала, Назар сел рядом и взял ее руку в свою; она хотела помочь мечте, подняться, подойти к нему и положить руки ему на плечи — но в последний момент испугалась, ослабела и едва успела подавить тяжелый вздох.

Она чувствовала исходящий от него запах. Воротник его свитера пахнул резковатым, незнакомым одеколоном, и эта чужая ее обонянию струя то и дело перебивала привычный аромат его кожи и волос. Ивга глубоко вдохнула, ее ноздри дрогнули, пытаясь через всю комнату поймать ускользающий запах; Назар заметил это и, как ей показалось, содрогнулся. Или только показалось? Или это ее мнительность становится совершенно уже болезненной, нестерпимой?..

В ее придуманном мире Назар говорил, не переставая. Смеялся, гладил ее руку и тысячу раз просил прощения за ее, Ивгину, провинность…

С момента их встречи прошла тридцать одна минута. Старенькие часы на стене безжалостно отцокивали время — а Ивга с ужасом чувствовала, как ничего не происходит. Будто в пустом заколоченном ящике.

И тогда ей захотелось, чтобы хоть что-нибудь случилось. Пусть даже плохое.

И потому она спросила, заставив свои губы улыбнуться:

— А как доктор Митец? Как поживает папа-свекор?

Назар поднял глаза. Впервые за тридцать две минуты от начала свидания Ивга встретилась с ним взглядом — и на мгновение задержала дыхание.

Потому что в глазах Назара не было ни упрека, которого она ждала, ни брезгливости, которой она так боялась. Это были совершенно прежние, вот только смертельно усталые, больные и печальные глаза.

— Ивга… Я без тебя жить не могу.

* * *

Чай так и остался невыпитым; более того, одна из чашек соскользнула со стола и оставила на ковровой дорожке темную непросыхающую лужицу. Абажур-кораблик невозмутимо плыл под белым небом потолка, а в комнате тем временем бушевал неистовый, малость истеричный шторм.

Хлипенькая молния на старых Ивгиных джинсах не выдержала внезапного всплеска эмоций; Ивга безжалостно ее доломала. Так сжигают мосты; Ивга стягивала с себя все подряд, и голова у нее кружилась, как от изрядной дозы спиртного, и по полу прыгала шальная пуговица от Назаровой тенниски. На ковер упали джинсы и свитер, полосатые носочки свернулись клубками, как два перепуганных ежа; штаны Назара улеглись в каком-то замысловатом балетном пируэте, и сверху шлепнулась заколка для Ивгиных рыжих волос. Кораблик плыл, освещая комнату вполне интимным загадочным светом.

— Я… без тебя… не…

Через минуту они свалились с дивана. Прокатились через всю комнату, обнимаясь, смеясь сквозь слезы, сминая брошенную одежду; у подножия круглой табуретки случился наивысший миг их любви, после чего, не разжимая объятий, они снова взобрались на диван, под одеяло, и опять вцепились друг в друга, как два исстрадавшихся без ласки клеща.

— На…заруш…ка… Я…

Он пах теперь свежим горячим потом, и Ивга вдыхала его аромат, как обалдевший кот нюхает валериановые капли. Одеяло дергалось, будто поверхность штормящего моря; кораблик медленно поворачивался вокруг своей оси, плавно поводя острым бушпритом. Вокруг корабля вилась черная бабочка, неестественно огромная в сравнении с маленьким парусником; Ивга, придавленная горячим тощим телом, совершенно ясно осознала вдруг, что все ее прежнее существование было всего лишь предисловием к этому мигу настоящей жизни. И изо всех сил пожелала, чтобы этот миг длился вечно.

* * *

Под утро пошел дождь.

Ивга лежала на спине, натянув одеяло до самого носа. Дождь деликатно постукивал по жестяному козырьку над окном, а Назар сладко сопел, по-кошачьи прикрыв лицо ладонью; а больше в мире не было никаких звуков. Ни шороха.

Ивга не спала.

Сквозь плотно прикрытые шторы не умел пробиться никакой рассвет; в комнате было темно, но Ивга знала, что там, снаружи, уже сереет дождливое небо. И, может быть, ветер скоро разгонит тучи. И, может быть, еще проглянет освобожденное солнце…

Она опустила веки. Незнакомо, неприятно ныло в груди — у нее никогда в жизни не болело сердце. Правда, все бывает в первый раз…

Хотелось поднять руку и потереть ребра с левой стороны — но Ивга боялась разбудить Назара.

В детстве ее заботили ощущения складных кукол — тех самых, что вкладываются одна в другую, меньшая в большую, маленькая в меньшую и так до самой крохотной; ее интересовало, что чувствует кукла, выбираясь, как из пальто, из чрева своей предшественницы и глядя на себя как бы со стороны…

Теперь она выбралась из себя, будто складная кукла. И со стороны увидела рыжую девчонку, лежащую в обнимку со спящим парнем. И задержала дыхание от тягостного предчувствия.

Уже утро; эта рыжая девчонка проспала каких-нибудь полчаса — но за время своего короткого сна успела увидеть верхушки леса, стелющегося далеко внизу, дымные коридоры горящего театра и тени танцующих чугайстров. Вчера вечером она впервые в жизни пожелала остановить время — но время не послушалось и правильно сделало.

Этот парень… нет, он не изменился. Он не сделался старше за время вынужденной разлуки; Ивга смотрит, как расслабленное счастье понемногу сползает с его спящего лица. На переносице рождается складка, печально опускаются уголки губ — Назару снится выбор, который предстоит сделать нынешним утром. Неприятный, тревожный сон.

Ивга с ужасом поняла, что предчувствие в ее груди сейчас сменится осознанием.

Ей захотелось закрыть глаза, зажмуриться перед лицом неминуемого понимания — но если не решиться посмотреть судьбе в глаза, она обязательно догонит и пнет в спину. А то и пониже спины; Ивга перевела дыхание и впустила в себя осознание утраты.

Оно оказалось коротким и совершенно не болезненным. Просто отрывистое слово: все.

Все, вот теперь все. И как-то даже легче; она не может объяснить, почему так случилось. Не знает таких слов. Она просто чует. Так, наверное, лисица осознает момент, когда лисенок больше не нуждается в опеке, в узком шершавом языке, в тепле мохнатого бока…

Все.

Она выскользнула из-под одеяла и в полутьме принялась одеваться.

Разорванная застежка на джинсах заставила ее беззвучно расплакаться. Ну что за неверная нотка в патетической сцене расставания — негоже юной деве идти по улице в расстегнутых штанах…

Она знала, где у Назара хранятся иголки с нитками. Она сама их туда положила; Назар спал, складка на его переносице делалась все глубже, а его бывшая невеста поспешно сшивала брюки прямо на себе. Стежок за стежком, сдавленное шипение, когда иголка с размаху воткнулась в тело…

Он проснется — и испытает облегчение. Может быть, сам себе в этом не признается — ему будет казаться, что он подавлен, обижен, может быть, даже предан… Но главным его чувством будет ощущение свободы, и доктор Митец наверняка это оценит. Славный доктор Митец…

Ивга перекусила нитку. Штаны ее были зашиты наглухо, Назар спал, под темным потолком плыл темный парусник, потерявший вместе со светом и большую часть своего очарования. Все.

Уже в дверях она подумала, не написать ли записку — несколько слов, как это делается в мелодрамах…

Но у нее не было ни огрызка карандаша, ни пачки от сигарет, ни даже конфетного фантика.

А потому она молча вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

Глава девятая

«…Братья мои инквизиторы часто спрашивают меня о природе матери-ведьмы, матки… Даже служанка сделалась столь любопытна, что спрашивает о том же… и когда я говорю, что о подобном следует осведомляться не у меня, а у собственно матки — тогда рождаются слухи, что старик Оль рехнулся умишком…

Что мои догадки?.. Вымыслы, домыслы, раздумья… Иногда мне думается, что матка не родится одна. Что множество маток рождается в одночасье, дабы в истребительных поединках уцелела сильнейшая…

…длинная и теплая осень; я велел горничной… и положить в кабинете вместо ковра. Их дух освежает, шорох успокаивает… Но пыль порождает кашель, после дня трудов я всю ночь не мог заснуть, а наутро велел собрать листья и выбросить…

На трех главных площадях вчера сложили новые костры…

…Природа моих сударынь непостижима. Мы можем возомнить себя на месте букашки, грызущей лист для того, чтобы утолить голод… Мы можем вообразить себе это, ибо голод не чужд и нам. Мы можем в грезах своих поставить себя на место оленя, покрывающего оленицу, ибо похоть не чужда и нам… Но никто из нас никогда не сумеет понять, что движет матерью-ведьмой. Почему она нарожает своих чад и потом нередко губит их… Когда честолюбивый государь проливает кровь своих и чужих подданных — мы понимаем, потому что гордыня не чужда и нам… Когда алчный лекарь позволяет болезни разрастаться, чтобы потом взыскать втрое с отчаявшихся больных — мы понимаем, что это корыстолюбие одолело его совесть… Сударыни мои ведьмы не честолюбивы и не алчны. Им не нужны ни деньги, ни власть; они не чувствуют голода и не испытывают похоти. Они не понимают, что есть добро и что называется злом — они невинны. Они губят нас одним своим существованием…»

* * *

— …Госпожа, э-э-э… Лис. Господин Великий Инквизитор просит передать, что на сегодня в ваших услугах не нуждается. Сейчас вас отвезут домой…

— Я сама дойду, — сказала она машинально. Референт — не Миран, другой — печально покачал головой:

— Таковы распоряжения господина Инквизитора, он страшно занят, я ничего не в силах изменить… За вами зайдут.

— Господин Великий Инквизитор не желает меня видеть? Даже на минуту?

Референт развел руками:

— Я все изложил, как велел передать господин Старж… Ничего не могу добавить. Ничего.

* * *

Сопровождающий был знаком ей — щуплый мужчина преклонных лет, всю жизнь прослуживший на вспомогательных должностях и нимало этим не смущающийся; Ивга помнила веселый нрав этого вечного ассистента, и тем неприятнее показалась ей его теперешняя угрюмость. Здороваясь с Ивгой, он едва разомкнул плотно сжатый рот.

— Что-то случилось? Неприятности?

Сопровождающий не ответил; возможно, он не расслышал вопроса, заданного почти на ходу. Ивга еле поспевала за провожатым, ведущим ее хитросплетениями коридоров и лестниц — вечный ассистент почему-то не пользовался лифтами; неподалеку от главного входа — Ивга немного умела ориентироваться во чреве Дворца — провожатый замешкался.

— Сейчас попрошу вас обождать в машине… Нет. Следуйте за мной. Минутная задержка.

Ивга покорно поплелась, то и дело отставая, скоро потеряв всяческую ориентацию; пышные коридоры-залы с неподвижными фигурами охранников сменились мрачными коридорами-щелями, как в каком-нибудь унылом казенном заведении. Ивга понятия не имела, в какую часть Дворца завела ее «минутная задержка»; наконец провожатый остановился и открыл перед Ивгой стеклянную дверь, замазанную белой больничной краской.

Здесь были люди. Женщины, сидящие на длинной скамейке у стены. И молчаливый охранник, дремлющий в кресле напротив других дверей, грузных, бронированных.

У Ивги пересохло во рту. Непонятно отчего.

— Обождите, — провожатый кивнул ей на свободное кресло и поспешил к дверям, на ходу извлекая какие-то бумаги из какой-то папки; проснувшийся охранник поймал его взгляд, и Ивга успела заметить, как вечный ассистент указал на нее глазами. Проследи, мол.

Она села на краешек кресла.

Ожидающих женщин — а они именно ожидали, это было видно по их неловким, напряженным позам — было четыре; теперь все они рассматривали Ивгу. Не нахально — исподтишка; среди четверки была старуха, женщина средних лет и две юных девушки, худая и пухленькая; ни одна из ожидавших не походила на других ни одеждой, ни лицом, ни повадками но Ивга ясно чувствовала некое родство, объединяющее женщин вернее, чем общая скамейка.

Спустя минуту она поняла. Вернее, ей показалось, что она поняла — ожидающие, похоже, были ведьмами. Неинициированными, как и она; общение с Клавдием Старжем, помимо прочих благ, дало Ивге понятие о приблизительной классификации себе подобных.

Дверь приоткрылась; Ивга встрепенулась в ожидании провожатого но вместо него в коридор вышла черноволосая, бледная женщина с заплаканными глазами. Отворачиваясь, прошла мимо охранника к выходу. Сидящие на скамейке проводили ее взглядом.

— Следующая, — сказал механический голос, и Ивга только сейчас увидела решетку динамика над бронированной дверью.

Одна из девчонок, пухлая, неуклюже поднялась, втянула голову в плечи, съежилась — и шагнула в дверь, туда, откуда вышла заплаканная; три пары глаз, помозолив закрывшиеся бронированные створки, снова остановились на Ивге.

И тогда она окончательно поняла, что их объединяет. У всех троих были одинаково тусклые лица и затравленные глаза.

«Рассказать тебе, как берут на учет?..»

«Ведьма, помни, что общество не отказывается от тебя. Отрекшись от скверны и встав на учет, ты сделаешь себя полноправным и законным гражданином…»

Вот они, полноправные и законные граждане. Вот, сидят рядочком. Как часто они ходят… отмечаться? Раз в месяц, раз в неделю? Или, в связи с особым положением, каждый день?..

Унылые, забитые, загнанные в угол. Так выглядят цепные медведи в цирке… Когда шкура лесных царей обвисает клочьями, глаза гноятся, когда они кружатся под бубен на задних лапах…

Ивга опустила голову, желая уйти от этих, все более назойливых, взглядов. Ей вдруг сделалось муторно.

Назар… Клавдий. Значит ли это… что Ивга смотрит сейчас в тусклые зрачки своего собственного скорого будущего?

«…Тебе помогут в выборе судьбы. Целлюлозная фабрика в пригороде и отеческий надзор Инквизиции вполне соответствуют твоим взглядам на жизнь, правда?..»

С Назаром все кончено. Надежды нет; для Великого Инквизитора она, возможно, отработанный материал. Выбор?..

Мы тоже были такими, молча говорили лица сидящих на скамейке женщин. Мы тоже клялись себе, что умрем в неволе… Но у нас нет выхода. Мы живем… мы были такими же, как ты, с блестящими глазами, с упрямством и злостью… а ты станешь такой же, как мы, с нашей покорностью… И ты увидишь, в этом есть даже некоторые… преимущества…

Ивга втянула воздух сквозь сжатые зубы — бронированная дверь распахнулась, и ее провожатый, еще более угрюмый, не останавливаясь, прошел мимо:

— Идемте…

Закрыв за спиной белую стеклянную дверь, Ивга испытала мгновенное облегчение.

* * *

В семь часов вечера взвыла сирена, означающая экстренный выезд наряда Инквизиции; в семь тридцать из оцепленного здания городского цирка группками стали выводить детей и родителей. Хорошенький подбор объектов, думал Клавдий, поскребывая ногтем пластырь на лбу. Ночной клуб, теперь цирк…

Тучи, так долго сгущавшиеся над провинциями, наконец-то пришли в Вижну.

Накануне герцог требовал отчета на Государственном совете — Клавдию удалось отбиться. Власти во все времена желали подчинить себе Инквизицию — порой из жадности, порой из страха; все Великие Инквизиторы всех времен более или менее успешно противостояли этому хищному желанию. Клавдий не был исключением.

Утренние газеты вышли с фотографиями опрокинувшегося трамвая; в вечерних уже не было ни слова ни о чем, кроме нашествия ведьм. Бывалый оперативник Коста пришел в сознание в реанимации городского госпиталя, но отчеты врачей о его здоровье оставались весьма неопределенными. По-видимому, кровоизлияние в мозг.

Клавдий прекрасно понимал, что, в отличие от Рянкской эпидемии и попытке терракта на стадионе в Однице, все случившееся в Вижне есть пока что просто психологическая атака. Эффектное запугивание, нагнетание страстей; страх для ведьмы — питательная среда. Чернозем…

Эффектное запугивание. Но уже пролилась кровь.

Ничем не прикрытые, мокли под дождем трупы льва и трех тигров, застреленных ошалевшей полицией. Воющие санитарные машины одна за другой увозили из цирка окровавленных зрителей; женщин, бывших в тот вечер в здании цирка, под угрозой резиновых дубинок отсортировали, окружили пластиковыми щитами и стали выпускать через один-единственный узкий вход, по одной, под перекрестными взглядами двух рабочих инквизиторов; плакали дети, цепляясь за юбки матерей. Лопались надувные шарики; кто-то проклинал ведьм, кто-то костерил Инквизицию. Клавдий стоял, внешне безучастный, изредка придерживая ладонью дергающееся веко; он снова не чуял ведьмы. Как тогда, в ночном клубе; он боялся ошибиться и потому стоял, ждал, бездействовал.

Он стоял, и мечущаяся толпа обтекала его, не задевая; только девочка лет восьми, со сбившимся на затылок белым бантом, налетела на него и вскинула круглые от ужаса глаза. Где-то в перепуганной толпе металась в такой же панике ее потерявшаяся мама. Или, попав в окружение из пластиковых щитов, не могла без очереди вырваться наружу — все ведь спешат, у всех ведь дети…

— Не бойся, — сказал Клавдий, но девочка реагировала не на слова — она и не слышала слов — а на чужое, жесткое, страшное лицо. А потому она заревела в голос и кинулась прочь.

Подробности этого представления Клавдий узнал уже потом. Просматривая видеозапись свидетельских показаний, пролистывая отчеты и объяснительные записки, он воссоздал ход событий лучше, чем мог бы пронаблюдать его, сидя в зале среди нарядной, хрустящей конфетами малолетней толпы; в какой-то момент он, плавающий в клубах сигаретного дыма, совершенно реально и остро ощутил себя ребенком на представлении. Хоть бы и этой самой девочкой со сбившимся бантом…

* * *

…Сперва было фойе, где продавали воздушные шары и конфеты на палочках; был запах духов и пудры, и перебивающий все запах зверей — не противный, скорее волнующий, щекочущий ноздри. Были деревянные кресла с откидными сидениями, ерзающие соседи, три напевных звонка — и замирание в груди, когда яркий свет стал медленно гаснуть… Эта девочка с белым бантом на макушке давно не была в цирке. Очень давно.

На вечернее представление являлись обычно не классами во главе с учителем, а семьями во главе с мамой или бабушкой; во втором отделении была анонсирована группа дрессированных хищников, в первом публику удивляли братья-фокусники, близнецы, чье сходство ограничивалось только одинаковыми черными комбинезонами и красными кепочками, надетыми козырьками назад. Ребенок из зала, добровольно поучаствовавший в номере, получал на память точно такую же кепку — из картона; охотников набиралось немало, и набралось бы еще больше, если бы заботливые мамы и бабушки не удерживали чад — им было неприятно смотреть, как их дети залезают в огромные черные ящики, которые потом протыкаются шпагами, распиливаются циркулярными пилами или проворачиваются над огнем. Детям, наоборот, представление нравилось, и потому первое отделение даже продлилось на одиннадцать минут дольше обычного…

Был азарт, жгучее желание выскочить на арену, туда, куда смотрят сотни глаз, где кругами лежит белый свет прожекторов, куда целыми оравами бегут ребятишки постарше и посмелее; была робость, от которой холодели ноги и немел отсиженный за время представления зад. Был укоризненный взгляд матери; замирало сердце, когда круглая щербатая пила вгрызалась в ящик, куда перед тем влезли трое мальчишек. И была радость, когда мальчишки выскочили наружу целые и невредимые — только, кажется, двое… А может быть, третий выскочил из другого ящика. А может быть, сразу убежал к маме, в зал…

Оркестр гремел и колотил в перламутровые барабаны — самый настоящий оркестр, где главным инструментом были огромные желтые тарелки. На музыкантах были фраки с блестками, и, чтобы лишний раз полюбоваться на них, девочке приходилось привставать со своего места и вытягивать шею, отвлекаясь от происходящего на арене…

А у самого края арены стояла тетя в некрасивом голубом платье, и, кажется, что-то говорила, и губы ее странно кривились.

А потом выскочил распорядитель — высоченный усач, и на его пудренном лице, таком самоуверенном в начале представления, был теперь почему-то страх… Такой настоящий и неприкрытый, что девочка с бантом испугалась тоже, и сосед ее, маленький мальчик в коротких бархатных штанах, испугался тоже и даже заплакал. Распорядитель что-то выкрикнул притворно-веселым голосом… И девочка сразу поняла, что на самом деле ему вовсе не весело.

А тетя в некрасивом платье перелезла через бортик — неуклюже, и платье задралось… Тетя заглядывала в ящики для фокусов, а потом стала хватать за плечи самих дядек-фокусников, и девочка наконец-то расслышала, что она говорит: «Где ребенок… где Павлик… прекратите дурацкие шутки, у ребенка больные почки… Ему нельзя… Немедленно давайте ребенка…»

А у входа на арену столпились еще несколько теток и один растерянный парень, чей-то старший брат; и все они зачем-то наседали на распорядителя, но тот не стал с ними разговаривать, улизнул за бархатную портьеру…

А потом погас свет.

Кто-то засмеялся, кто-то захлопал, кто-то засвистел; перепуганный мальчик-сосед зарыдал в голос, его мать схватила его на руки, громко ругая глупое представление… Чей-то папа, сидящий прямо за девочкиной спиной, хохотал и стыдил своего маленького сына, говорил, что бояться нечего и трусишек в цирк не пускают…

А потом на арене кто-то закричал. И закричали в публике — сразу несколько голосов, и девочка тоже хотела закричать — но мама схватила ее в охапку.

Свет включился. Погас снова; включился и замигал, как это бывает по телевизору, если на космическом корабле авария.

На арене была клетка. Дверца висела на петлях; полосатый маленький тигр стоял на дяденьке-фокуснике. И морда у него была в красном. И рядом бегала тетенька, которая все кричала и звала своего Павлика.

А потом вышли еще два тигра. И лев, такой красивый, как рисуют на картинках. Девочка совсем не испугалась — но посмотрела на маму и сразу почувствовала, как сидение под ней делается мокрым.

А потом выскочил человек со шлангом, будто поливать цветы. И ударил струей по тому тигру, что стоял на фокуснике… А другой тигр прыгнул на него, и тогда распорядитель поднял руку, и что-то хлопнуло, потом еще… И девочка увидела, что распорядитель стреляет из пистолета, но никак не может попасть…

А потом все кинулись к выходам, и кого-то прищемили.

А потом выскочил укротитель в красном фраке и спортивных штанах. И тоже стал стрелять.

А на арене натекла целая лужа из разорванного шланга…

А потом навалилась толпа и разъединила девочку и ее маму…

А потом, в диком ужасе мечась среди незнакомых, вроде бы слепых, сбивающих с ног людей, она наткнулась на неподвижно стоящего человека, и у него было такое злое, такое… лицо… ма-ма…

* * *

В тот самый момент, когда девочка, захлебываясь слезами, скрылась в толпе — тогда будто пленка лопнула у него в мозгу. Он почуял.

Сбивая попадающихся по дороге людей, он кинулся к служебному выходу. По-быстрому, прямо через арену, где чем-то ужасно воняло, растекалась вода из шланга и валялись обломки магических ящиков. Так, наверное, бежит собака по стынущему следу. Совсем-совсем остывающему, вот-вот потеряется…

«Скорая помощь» отъезжала. Клавдий заорал полицейскому, приказывая остановить, но тот растерялся, не понял; тогда Клавдий выхватил из-под мышки свой обычно бесполезный служебный пистолет и выстрелил машине по колесам.

— Инквизиция!..

Он ткнул проблесковый значок полицейскому в нос, отшвырнул с дороги зеваку и кинулся вдогонку притормозившей «Скорой». И, еще не открывая дверцы, ощутил хищную готовность сгруппировавшейся ведьмы.

Рядом с водителем сидел юноша в широкополой шляпе, в щегольском цветастом галстуке; Клавдий резко вытянул сцепленные руки по направлению к его сузившимся глазам. Глупо икнул водитель, и застонал раненый на носилках.

Юноша схватил себя за горло. Извернулся, пытаясь уйти от инквизиторской хватки; бледные щеки приобрели зеленоватый оттенок. Мощная агрессия — но слабая защита…

Юноша тонко заверещал, выгибаясь мостом; пиджак на груди разошелся, шелковая рубаха натянулась, четко обрисовывая контуры двух небольших крепких грудей. Клавдий ударил еще. И еще раз — но этот последний удар был лишней, ничем не оправданной жестокостью. Ведьма погрузилась в беспамятство.

Водитель смотрел, разинув рот, и в его глазах Клавдий вдруг увидел себя — изверга, без всякого повода издевающегося над человеком… над женщиной. Потому что, оказывается, юноша в широкополой шляпе был девушкой — но это слишком незначительная провинность, чтобы стрелять по санитарной машине, чтобы вламываться, мучить, доводить до обморока…

— Инквизиция города Вижны, — с отвращением выговорил Клавдий.

К машине бежали. Со всех сторон.

* * *

«…Кто смотрит со стороны — удивляется и страшится… Инквизитор поражает любую из сударынь моих, не касаясь ее, одним только неслышным приказом… Знаки высекаются на камне и чеканятся на железе — знаки помогают нам держать сударынь моих в узде… Знак — щит, а порою и острие… Но только не в открытом бою. Порою, сраженный отчаянным напором, кто-нибудь из братьев моих оставлял знак прямо в воздухе — но предприятие это, для многих непосильное и порою безнадежное, слишком редко приносило победу… Ибо знак, оставленный в воздухе, требует больших усилий и слишком мало отдает взамен…

Сегодня я впервые остановился передохнуть, поднимаясь по своей лестнице. Годы… Кухарка засолила на зиму пять бочонков груздей, и еще пять бочонков разнообразных солений, и десяток окороков поставили из коптильни…

Я не желаю, чтобы приходила осень. У меня дурное предчувствие…

…избавить этих троих от костра. А ту, что травила колодцы, доставить на суд в ее же общину…

Годы гнетут мои плечи, и что скажу я небесному судье, став перед его престолом? Что всю жизнь губил сударынь моих… ибо они губили тоже?..

Зачем я взял на себя этот камень?.. Мне приходит наваждение, я стою на костре, который сам же и сложил…

Вина сударынь моих ведьм тяжелее моей… Я скажу небесному судье — пусть взвесит…»

Телефонный звонок показался ей невыносимо громким. Целый день никто не звонил, целый вечер прошел в тишине, над дневником человека, умершего четыреста лет назад; еще не поднимая трубки, Ивга почувствовала, как влажнеют ладони.

Назар? Обида, осуждение, зов?..

Трубка была прохладной и тяжелой; вероятно, Ивга до конца жизни будет ненавидеть телефоны. За их внезапность и предательскую неопределенность.

— Ты мне нужна. Сейчас.

Клавдий.

Странно, но она испытала едва ли не облегчение.

Она нужна.

* * *

На этой ведьме были свободные штаны и шелковая рубашка под строгим мужским пиджаком. В присутствии Старжа у нее шла носом кровь, и потому она не отнимала от лица замызганного клетчатого платка; из своего укрытия Ивга наблюдала и слышала весь допрос, и не раз и не два по ее спине пробирал противный холодок — никогда прежде она не видела Клавдия таким. Вот уж инквизитор, инквизитор до мозга костей… будто черный капюшон с прорезями прирос к его лицу. Страшно; гадко смотреть, и, что самое неприятное, даже привычная Ивга ощущает сейчас его напор, ежесекундно преодолевая тошноту и головную боль.

— …А вот подумай. И о том, что тебя ждет, подумай тоже…

— Плевала я… не пугайте.

— Вижу, как ты плевала, воин. Твоя защита не крепче яичной скорлупы. Не заставляй меня готовить омлет.

— Чего вы хотите?.. — ведьме, при всей ее озлобленности, приходилось туго. Ивга сцепила пальцы, желая, чтобы это поскорее закончилось.

— Имена.

— Я не знаю…

— Имена!.. Имя твоей нерожденной матери. Или уже рожденной, а?

Ведьма зашаталась.

— Стоять, воин… Матка позвала тебя? Зовет и сейчас?

— Н-не…

— Слушай меня, Юлия. Смотри на меня… Думай, зараза, о хорошем… Ивга!..

Ивга вздрогнула от окрика. Переждала всплеск головной боли, двумя пальцами отслонила меченную знаком занавеску. Выбралась из своей ниши; ведьма пребывала в трансе, руки Клавдия лежали на ее плечах.

— Ищи зов, Ивга. Самое ценное, радостное… Теплое, любимое, зараза…

— Не мучьте ее, — попросила Ивга негромко.

— Что?!

— Вы обращаетесь с ней, как с животным.

— Да?! А пятеро детей, умерших прямо в цирке? А девять человек, скончавшихся в госпитале? А четыре мальчика, пропавших без вести, и сотня тяжелораненых, разбросанных по всем больницам — это как?!

Ивга с удивлением увидела, что Клавдий не просто утратил обычное бесстрастие — он удерживает бешенство.

— Ты соображаешь? Ты понимаешь, что теперь придется взять под стражу всех ведьм? А действующих придется… я не знаю, отстреливать, что ли… И тебя, между прочим, придется посадить за решетку, потому что матка с таким же успехом может сидеть и в тебе тоже… Зараза. Зар-раза… Ищи, Ивга. Ищи матку…

— Не волнуйтесь, — сказала Ивга неожиданно для себя. И увидела, как блеснули глаза в прорезях капюшона:

— Чего?!

— Успокойтесь. Истерикой делу не поможешь, так ведь? А у меня от вас очень голова болит. И у нее, — она указала на ведьму, — тоже… Возьмите себя в руки, Великий Инквизитор.

Непонятно, слышали ли ее стражники в нишах — по крайней мере, оттуда не донеслось ни звука; долгое время тишина в допросной нарушалась только сбивчивым дыханием пребывающей в трансе ведьмы.

— Спасибо, — сказал Клавдий глухо. — Спасибо за хороший совет. Можешь считать, что я им воспользовался… Теперь мы будем работать.

Он взял из рук допрашиваемой смятый клетчатый платок и тщательно, без брезгливости, вытер ее окровавленные губы.

* * *

Допрос закончился под утро; Ивга чувствовала себя, как после купания в канализационном стоке.

Молодая ведьма была охвачена страстями. Человеческие побуждения представлялись ей теплым месивом, вроде той жижи, что поднимается после дождя на дне заброшенных строительных ям; Ивге являлись, почему-то в черно-белом свете, картины многочисленных людских сборищ — сплетение запахов, звуков, рваная сеть голосов. Извиваясь от напряжения, Ивга накрывала толпу собственными невидимыми ладонями — и чувствовала, как щекочут кожу заметавшиеся в ужасе комочки. Чуть сжимала пальцы — и отпускала снова, и еле удерживалась, чтобы не сжать совсем, и в этом балансировании на грани экстаза находила величайшее удовольствие…

А потом все закончилось. Теперь она была ребенком — вернее, одновременно несколькими детьми. Девочкой в белом бальном платьице, стоящей посреди пустого зала; голым младенцем в кромешной темноте огромной комнаты и продрогшим до костей подростком в мокрой насквозь одежде. И еще кем-то, и, кажется, еще… Девочка шла, осторожно переставляя ноги в тесных туфельках, шла, вслушиваясь в тишину, напряженно ожидая чьего-то зова; младенец упорно полз по холодному и гладкому полу, ощущая впереди источник тепла, а подросток брел по колено в воде, ожидая увидеть, наконец, проблеск света…

Ивга заплакала от тоски. Так мучительно и неправдоподобно долго тянулось ожидание.

А потом восторг взорвался внутри нее, как взрывается петарда. Так, что посыпались искры из глаз.

Девочка в бальном зале содрогнулась от предчувствия. Сейчас она услышит родной голос — и, захлебываясь смехом, кинется навстречу. Младенец радостно закричал — сейчас он уткнется в необъятную горячую грудь, полную вкусного молока. Отчаявшийся подросток зажмурился, потому что секунду спустя он разглядит, наконец, далекий факел, отбрасывающий желтые блики на маслянистую поверхность вечной воды…

Ивга рванулась, пытаясь ускользнуть из мира допрашиваемой ведьмы — но предчувствие абсолютного счастья, овладевшее в эту минуту девочкой, младенцем и подростком, лишило ее воли. Абсолютного счастья не бывает — не бывает вне этого мира, зачем же бежать, если можно задержаться, остаться хоть на миг… дождаться…

И она расслабилась, готовая отдать себя миру ведьмы — однако некто, все это время ожидавший снаружи, рывком выдернул ее в ее собственный, всеми ветрами продуваемый мир.

* * *

«Я пытался оставить свое ремесло. Я всегда знал, что оно неблагодарно, жестоко и грязно… Я прирожден к нему, как никто другой. Что ж, кто-то ведь должен чистить отхожие места, иначе мир захлебнется в нечистотах…

Который день меня преследует запах дыма. Запах разгорающихся дров…

Я совершил куплю дома в предместье. Хлопотно и накладно, однако же луг и озеро, возможно, я стану разводить карпов и возделывать лилии. Возможно, мне пора на покой, в окружение пчел, гудящих над соцветиями…

…ибо я, и только я, отвечу за свои деяния перед небесным престолом… И проклятья сударынь моих ведьм, лежащие на мне коростой, вменятся в заслугу мне — либо в провинность…»

Казалось, что Дворец Инквизиции пуст. Пять часов утра напоминали о себе жиденьким рассветом за высокими решетчатыми окнами; дремал в своей железной сетке лифт, а на перилах дымной, навеки прокуренной лестничной площадки серым снегом лежал остывший сигаретный пепел.

Наверное, Ивга удивилась его желанию остановиться здесь, между этажами, в полумраке огромной винтовой лестницы. Удивилась, но не подала виду — а он просто не желал видеть своего кабинета. Ни приемной, ни референта, ни подручных, ни даже табличек на дверях…

— Дайте мне сигарету, — сказала Ивга шепотом. Он механически протянул ей пачку — и сразу же отдернул руку:

— Ты же не куришь!

Она чуть усмехнулась:

— Теперь курю. Или вам жалко?

— Жалко, — он спрятал пачку в карман.

Ивга покривилась. Непривычная гримаска очень не шла ей. Как будто некий изувер-фотограф приклеил к рыжим волосам совершенно постороннее, достаточно неприятное лицо:

— Боитесь, что от сигареты я стану чуть менее здоровой? Недостаточно крепкой, чтобы идти на костер?..

Он ждал от себя волны раздражения — но ничего не почувствовал. Только усталость. И потому сказал непривычно тихо:

— Ивга, отстань. Не зли… Мы же с тобой… эти… сотрудники…

— Ага, — неприятное выражение все не уходило с ее лица. Она смотрела вниз, в темный квадратный колодец с лифтовой шахтой посередине.

Он вдруг вспомнил. И поразился собственной недогадливости — и еще тому, как изменились обстоятельства. То, что казалось важным еще позавчера, теперь попросту забылось…

— Извини. Я хотел спросить. Назар?..

Собственно, ответа ждать не приходится. Вот он, ответ. Мрачно сбрасывает пепел с перил, и наблюдает, как падают серые хлопья…

Перила опустели. Прошло, наверное, минут пять, прежде чем Ивга подняла голову:

— Скольких вы отправили на костер, Клавдий?

Он сжал зубы:

— Не было никакого костра. Последние сто лет казни… происходят по-другому. Так только говорят — «костер»…

— А как происходят казни?

— А тебе какое дело?.. Гуманно… пес, пес, пес! Чего ты от меня хочешь, Ивга?!

— «Я пытался оставить свое ремесло. Я всегда знал, что оно неблагодарно, жестоко и грязно… Я прирожден к нему, как никто другой. Что ж, кто-то ведь должен чистить отхожие места, иначе мир захлебнется в нечистотах…»

Она цитировала, глядя мимо его глаз, размеренно и бесстрастно. Только один раз голос ее дрогнул — на слове «захлебнется».

— Ты мне льстишь, — сказал он глухо. — Мне очень далеко до Атрика Оля.

Она искренне удивилась:

— Почему? Потому что он был сожжен сударынями его, ведьмами?

— Нет, не поэтому. Ценой его жизни, видишь ли, была жизнь матки. А сжечь и меня могут — не фокус…

Брезгливое выражение наконец-то сошло с ее лица. Она впервые за долгое время взглянула ему прямо в глаза:

— Не надо так говорить.

Он пожал плечами: как хочешь.

Внизу, там, куда упиралась лестница, пронзительно скрипнула дверь. В проеме стояла сухонькая женщина с ведром и тряпкой; взявшись было за привычную работу, она вдруг замешкалась и принялась вглядываться в стоящих высоко на площадке. Как будто не веря своим глазам — уж не Великий ли Инквизитор?..

— Все не хотелось об этом думать, — признался Клавдий тихо. — Но мне придется встретиться с маткой… как и Атрику Олю. Но я, видишь ли, в отличие от него совершенно не уверен, что сумею ее уморить.

Уборщица продвигалась вверх, тщательно вылизывая тряпкой одну ступеньку за другой.

— Атрик Оль тоже не был уверен, — сказала Ивга чуть слышно.

Клавдий вдруг испытал благодарность. Может быть, за эти слова. А может быть, то было запоздалое признание ее самоотверженности, потому что работа этой ночью была опасной и тягостной, а накануне его сотрудница пережила, по-видимому, серьезную личную драму…

— Ивга. Расскажешь мне… про Назара?

Она наклонила голову. Упавшие рыжие пряди закрыли от него ее лицо.

— Мне хочется помыться, — сказала она вместо ответа. — Смыть с себя…

Он понял ее раньше, чем она договорила. И понял, что ему уже давно хочется того же самого — смыть с себя эту ночь. Содрать со шкуры события последнего месяца, хоть на пару часов, но забыть о сгоревшем театре, опрокинувшемся трамвае и окровавленном цирке. О собачьих глазах Федоры, ледяном голосе герцога и тени ведьмы-матки, неспешно наползающей на Вижну и на мир. Возможно, и Атрик Оль ощущал нечто сходное, покупая дом в предместье, желая «возделывать лилии»…

— В окружении пчел, гудящих над соцветиями, — сказал он вслух. Взял Ивгу за руку и побрел к лифту.

* * *

Дорога заняла полчаса — все это время они спали на заднем сидении. Клавдий уснул мгновенно и глубоко, а Ивга дремала, время от времени тычась лицом в стекло и с трудом приподнимая веки. Какие-то огороды, дома, улицы предместья…

Таксист притормозил на развилке, подумал и повернул вправо; дорога ушла из-под колес, теперь это были две изрядно заросшие колеи в окружении росистой некошеной травы. Таксист остановил машину перед темными облезлыми воротами, гордо возвышающимися среди остатков завалившегося забора. На воротах приколочен был новенький знак: «Ул. Речная, 217».

Клавдий, чьи глаза никак не желали раскрываться, неторопливо отпер ворота ключом на гремящей связке; Ивга ждала. Это казалось старинным, а оттого весомым и уважаемым обрядом — непременно отпереть ворота, стоящие, в общем-то, средь чиста поля. У подгнившего деревянного столбика имелся красноголовый, полускрытый травой гриб.

Скрипучие створки приоткрылись. Одна из них тут же повисла на последней уцелевшей петле — что не помешало Клавдию галантно пропустить Ивгу вперед.

В доме пахло застоявшейся сыростью. Метнулась со стола зазевавшаяся мышь; к грохоту упавшей кружки присоединился мелодичный звонок. Ивга вздрогнула; Клавдий вытащил из кармана телефонную трубку.

— Глюр… нет, не желаю слушать. Знаю… У меня двадцать часов. Нет. Считай, что на это время я умер.

* * *

Река пряталась, утопала в островках камыша, в низких скрюченных ивах. У берега обнаружился мосток, полуразвалившийся, как ворота и как сам дом; Клавдий прихлопнул камнем опасно торчащую головку ржавого гвоздя.

— Холодно, — сказала Ивга с нервным смешком. — И вода холодная тоже…

— Вода теплая, — возразил Клавдий серьезно.

По противоположному берегу, свободному от камышей, но зато илистому и топкому, бродили белые гуси.

— У меня купальника нет.

— Тоже мне невидаль — голая ведьма…

— Не смейтесь.

— Хорошо, я отвернусь. Гусей ты не стесняешься?..

Ивга бросила одежду на мосток. Опасливо косясь на Клавдия, демонстративно глядящего вдаль, подобралась к краю доски и заколебалась было — трухлявый мосток, оскорбленный ее сомнениями, попросту взял да и подломил подгнившую доску. Ивга, взвизгнув, плюхнулась в реку.

Чисто. Прозрачная вода, обнимающая чистое тело. Чистое, до родинки, до волоска…

Она нащупала ногами дно. Дернулась от прикосновения водорослей, встала, поправила волосы. Гуси сбились в стайку и неторопливо форсировали реку.

— Смотри, они сюда плывут, — с беспокойством сказал Клавдий.

— Ну и что?

— Я их боюсь, — в голосе Великого Инквизитора ей послышалась искренняя озабоченность.

— Гусей?

— Плывут же, заразы!..

Ивга опустила лицо в воду. Открыла глаза; мир сделался неверным и расплывчатым, прикосновение водорослей больше не казалось противным, а вокруг Ивгиных бедер кружилась стайка мальков, вспыхивая время от времени резким серебряным сполохом.

Она выпрямилась, стирая воду с лица. Инквизитор — вот это действительно зрелище, Великий Инквизитор в полосатых плавках — сидел на краю мостка; незагорелая кожа его бросала вызов своей белизной — вызов лету, солнцу и множеству морских курортов, которыми владеет, как говорят, вездесущая контора верховной Инквизиции… А мелкие клерки, небось, уже всю шкуру прозагорали, подумала Ивга с внезапным возмущением.

— А говорят, что у мужественных людей волосатая грудь. И ноги…

— Вывод? Я не мужественный или я ноги брею?

— Вывод — брешет молва…

Инквизитор неуверенно пожал плечом:

— Это комплимент?

На правой стороне груди у него белел полукруглый шрам. Ивга знала, что точно такой же, но только меньше, имеется и на спине; она хотела спросить, откуда — но в последний момент прикусила язык. Хорошо быть бестактной, но не до такой же степени…

По небу плыл самолет — серая иголка, тянущая за собой белую нитку шлейфа; гусиная стая безмолвно пересекала отражающееся в речке небо, и белую реактивную стрелку пересекала тоже. Хоть здесь справедливость, подумала Ивга, прикрывая глаза. Есть в жизни мгновения, когда гуси равняются в чем-то с самолетами…

— Я хочу быть гусем, — сказала Ивга шепотом. — Гусыней… с красными лапами. Плавать… все лето. Есть траву… А потом пусть и режут. Потому как какой смысл дожидаться зимы?..

— Рыжая гусыня, — Клавдий чуть усмехнулся. — Лисой родилась…

Гусиная стая повернула к мостку — осознанно, определенно.

— Это ко мне, — сказал Клавдий упавшим голосом. — Меня с детства гуси не любят… И его сиятельство господин герцог — изрядный гусь — в первых рядах…

— Чихать они на вас хотели, — сообщила Ивга хладнокровно, однако ее оптимистический прогноз не подтвердился.

Гуси плотной стаей причалили к берегу; Клавдий замахнулся ивовым прутом — гусиный вожак, поражающий размерами, но даже на вид глупее прочих, счел это вызовом на бой. Повинуясь крикливой команде предводителя, гуси сгруппировались — крыло к крылу — и одновременно пригнули к земле длинные белые шеи.

— Ивга, ты видишь, — сказал Клавдий беспомощно. — Прогони их, пожалуйста.

— Не могу, я же голая…

— Ну я зажмурюсь! Выйди, камень кинь, ну прогони этих сволочей, они… ой!..

Гуси обступили Клавдия кольцом. Их шипению позавидовал бы любой серпентарий; Великий Инквизитор переступал босыми ногами, беспрестанно занося свой хлыст — и почему-то опасаясь ударить.

— Ивга, пес… Это не смешно!.. Я даже без штанов…

Ивга попыталась придать лицу каменное выражение. Губы не слушались, неудержимо разъезжаясь к ушам; смех не давал дышать.

— Хха… ой, нет… Чего… им… от вас… надо?..

— Это не-сме-шно!.. Я боюсь этих зараз, ясно?

— Надо… искать… их хозяина… пусть отдаст команду «фу!»…

— Я тебе посмеюсь!.. Выйди, кинь в них чего-нибудь, ботинком брось…

— Благородной обувью… в глупых птиц…

— Ивга, я тебя как человека прошу!

— Но я же голая!

— Пес-пес-пес, да я глаза зажмурил, вот!

Давясь смехом, Ивга выбралась на берег, подобрала палку, замахнулась с бесстрашием деревенской девчонки:

— А кыш! А кыш!..

Гуси, смущенные открытием второго фронта, разразились гоготом. Некоторое время Ивга увлеченно их отгоняла, а потом, подняв взгляд, обнаружила, что глаза Клавдия коварно открыты.

— Вы же обещали!.. — она отшатнулась, прикрываясь руками.

— Но я же должен видеть, если какая-то зараза соберется меня укусить!..

Она опрокинулась в воду — спиной, поднимая фонтаны брызг. Отступившие гуси тут же возобновили атаку; Клавдий, коротко вякнув, кинулся в воду вслед за Ивгой. Некоторое время гуси стояли на берегу и бранились — однако потом вняли не то голосу разума, не то зову непоследовательного вожака, развернулись и плотной стаей поковыляли прочь.

Ивга плавала плохо — а потому все время старалась держаться так, чтобы ноги доставали дна; Клавдий и вовсе не пытался плыть, а просто стоял по пояс в воде, рассеянно ловя ладонью прыгающие солнечные блики.

— А могут ведьмы… превратить меня если не в гуся, то хоть в лису? — шепотом спросила Ивга. — По-настоящему, навсегда?

Клавдий провел по лицу мокрыми ладонями:

— Ивга… А могут ведьмы повернуть время вспять? Закинуть нас… нет, тебя не надо, ты и не родилась тогда… закинуть меня, Клавдия Старжа, на тридцать лет назад? Ну ладно, на двадцать восемь…

— А что, там было лучше?

Он серьезно посмотрел ей в глаза. Так серьезно, что у нее сразу же озябли ноги.

— Там было… да, Ивга. Не знаю, было ли лучше… Просто было…

— А теперь нет? — спросила она, и ей самой показалось, что ее дернули за язык.

Он ничего не ответил. Присел, погружаясь в воду с макушкой. Поднялся, убрал со лба налипшие волосы:

— Ивга, выходи-ка на берег. Замерзла.

— Ага, чтобы вы снова на меня… таращились?..

— Дурочка, — усмехнулся Клавдий, выбираясь из воды. — Я знаешь чего в жизни повидал? Делать мне нечего, только вот твою попу разглядывать…

Ивга поперхнулась от внезапной обиды:

— А неинтересно — так и не глядите!..

И она двинулась к берегу так же деловито и решительно, как оратор идет к трибуне. Опираясь на мосток и не глядя на Клавдия, выбралась к своей одежде. Не отворачиваясь и не прячась, принялась одеваться, стараясь ни жестом не выдать поспешности. Аккуратно застегнула новую молнию на старых джинсах, поправила майку — и только тогда осмелилась посмотреть на Старжа.

Конечно, он и не думал отводить взгляда. Все это время он молчал и смотрел — вопиющая бестактность!..

Она не нашла в себе силы разозлиться. Улыбнулась, и улыбка вышла какая-то жалобная:

— Ну и что? Ничего особенного? Вы таких видели-перевидели? И, — она демонстративно покосилась на его плавки, — никакого эффекта?

Он молчал, и ей сделалось стыдно. Как тогда, в училище, где все смелые девчонки считали ее святошей и трусихой, а она, чтобы доказать обратное, притащила на занятия порнографический журнал… И как ее застукал с этим журналом господин Хост, учитель истории, и как она стояла перед ним, и казалось, что кожа нa щеках сейчас лопнет — так немилосердно прилила к ним кровь… Почему-то все ее попытки сфривольничать оборачиваются против нее. Всю жизнь.

* * *

Пахло водой и лозами. Он много лет избегал этого запаха.

Кружились над водой стрекозы; слишком много лет он ненавидел эту теплую зеленоватую воду с глянцевыми островками кувшинок. Домик на берегу реки, некогда тщательно ухоженный его отцом, теперь окончательно обветшал — сидя на трухлявом мостке, Клавдий не переставал удивляться странному побуждению, заставившему его привезти сюда Ивгу.

Здесь нет ни волнистого песка, ни детей, ни старушек, ни загорелых парней с девчонками — но запах здесь совершенно такой же. Навеки въевшийся в его ноздри запах воды и лоз. И, забывшись, можно увидеть девчонку в змеиного цвета купальнике, со смехом бьющую руками по рябой от бликов поверхности. Давнее, почти не болезненное воспоминание. Просто красивая картинка…

Он с трудом открыл глаза.

Ивга озябла, и майка, натянутая на мокрое тело, беззастенчиво облегала грудь. Ей потребовалась минута, чтобы осознать это досадное непотребство — тогда она отвернулась, обеими руками натягивая влажный подол; Клавдий смотрел теперь в рыжие спутанные волосы.

Запах… Запах лоз и… хвои. Светлый мир, по яркости схожий с галлюцинацией… Громады гор — будто замершие, покрытые синим мехом зверюги…

Как его тогда поразило, что горы разноцветные. Что они плавно меняют цвета, ловя тени круглых, как овцы, облаков.

А белая отара стекала по склону, как молочная река… Спины, спины, кудрявые овечьи спины, голос колокольчика — у каждого свой…

Дюнка.

Тени облаков на поросших лесом склонах.

Овечья река.

Дюнкины губы.

И горы молчаливо подтвердили его правоту.

Признали прикосновение сухих губ — частью великого мира. Такой же, как дятлы и реки, белые спины овец, белые брюшка облаков, серебряные монетки озер на зеленых полях и вросшие в землю, потемневшие от времени срубы…

Клавдий до боли стиснул пальцы.

Как жаль, что он не сохранил ни одной Дюнкиной фотографии. Ни одной из сотни разнообразных, больших и маленьких, матовых и глянцевых, цветных и черно-белых, смеющихся, грустных, мелких и невыразительных, официальных — на студенческий билет… Все ушло. Все; потом, спустя десять лет, он попытался отыскать хоть одну — тщетно. Дюнка ушла, не оставив следа — даже барельеф на ее могиле с годами почему-то утратил всякое сходство с оригиналом, потускнел и покрылся белыми известковыми потеками. Это молодое женское лицо могло принадлежать кому угодно, но только не Дюнке, какой ее помнил Клавдий Старж…

Впрочем, кто сказал, что он ее правильно помнил?..

Было время, когда он не хотел ее помнить вообще. Изъял из жизни несколько лет, поменял место учебы, на какое-то время уехал из Вижны… Дюнкиного времени не было. Пустая пленка, экран памяти, равнодушно мигающий серым; его желание было таким неистовым, а воля такой сильной, что он ухитрился добиться чего-то вроде амнезии; потом, вспоминая Дюнкино лицо, он мучился невозможностью восстановить мелкие, самые дорогие черточки…

Как жаль, что ни одной, даже самой маленькой фотографии не завалилось в щель между стеной и диваном. Как жаль, что никого из ее родичей не осталось в Вижне — Клавдий так и не нашел потом их следа…

А возможно, все это не случайно. Он, совершивший последовательно два тяжелых преступления — призыв нявки в мир живых и предание любимой в руки палачей — был в наказание отлучен от всякой возможности вспомнить. А значит — попросить прощения, попытаться искупить…

Он вздрогнул. Ивга смотрела прямо на него, и в глубине ее всегда настороженных глаз стояло теперь смутное беспокойство. Она почуяла перемену в его настроении и не может понять, в какой такой колодец провалилась внезапно его душа.

Перемена участи.

Где-то там, за стенками ленивой солнечной тишины, в неправдоподобно далеком Дворце Инквизиции бесновался придавленный полномочиями Глюр. По большим и малым дорогам метались кураторы, слали в Вижну отчаянные депеши, впадали в истерику и сквернословили в адрес Великого Инквизитора, а он сидел на трухлявом мостке и смотрел на девушку в пупырышках озноба.

— Все еще холодно, Ивга?

Она чуть усмехнулась:

— Клавдий… у меня к вам просьба. Когда… если станет совсем уж скверно… может ведь такое случится… скажите мне, пожалуйста — «гуси». Напомните… Может быть, полегчает…

— Хватит издеваться, — отозвался Старж обижено. — Сама мне, если хочешь, скажи… Тоже мне, предмет для шуточек.

* * *

Мышь, в который раз согнанная со стола, возмущенно возилась в углу, под горой старых книжек и хлама. Электрический чайник закипел до странности быстро — хотя, возможно, это Ивгино время каждой секундой цеплялось за «сейчас», желало растянуться, удержаться, не скатываться в «потом»…

Она попыталась представить, каким был Клавдий Старж двадцать восемь лет назад — и не смогла. Ей казалось, что он с младенчества был таким, каким она его видит.

Впрочем, таким она не видела его никогда.

Вот стоит мощный дуб — поди-ка разгляди железный сундук, лежащий у него под корнями и заставляющий ветки усыхать одна за другой. А уж золото в сундуке, либо камни, либо, что вероятнее, истлевшие кости — об этом спроси у дуба…

Сегодня перед Ивгиными глазами впервые обнаружила себя тайна, о существовании которой она догадывалась только временами. Тяжелый камень на шее Клавдия Старжа.

А ведь там была женщина, думала Ивга, холодея, и это было не предположение даже — железная уверенность. Там, в прошлом циничного обладателя необъятной кровати, маячил призрак женщины, маячил и наполнял смыслом странные слова о том, что тогда — было… А теперь — нет.

С губ ее почти против воли сорвалось еле слышное:

— И у меня тоже — нет.

Он не должен был понять. Он должен был удивленно вскинуть брови и переспросить: «Что?..»

И брови его уже поползли вверх — но на полдороги остановились. Сошлись над переносицей, и Ивга смятенно осознала, что ее слова, брошенные невпопад, будто мячик, который невозможно поймать, который не для игры предназначен, который все равно упадет на землю… Что ее слова пойманы, как мячик. И что бросок ей зачтется.

— Это не беда, Ивга. Это еще не горе, просто пожелай Назару счастья… Это не трагедия. Это просто свобода, — невидимый мячик перелетел на ее поле. Свечкой завис в воздухе, ожидая ее решения.

— И вы выбираете такую свободу вот уже двадцать восемь лет подряд?

Мячик стремительно обрушился на поле соперника. Клавдий молчал; пар, поднимающийся над его чашкой, делался все прозрачнее и реже.

Когда-то, в комнате общежития, где бок о бок стояли десять скрипучих девчоночьих кроватей — там, в большой и неуютной комнате, говорилось под вечер о мужчинах и об их любви.

Подавляющее большинство особей мужского пола объявлялось коварными изменниками — но свято чтилось поверье, по которому среди множества мужчин есть такие, что способны хранить любовь до гроба. Как лебеди, твердила с пеной у рта некая большеносая темпераментная блондинка пятнадцати с половиной лет. Если один умрет — и другой туда же…

Ивга не была уверена, что ей интересны эти разговоры. В те годы проблема мужской верности не была для нее сколько-нибудь значимой; теперь сложно поверить, но еще пару лет назад ее интересовали больше книги о путешествиях, чем романы о любви…

Вот сидит Клавдий Старж. Кто скажет, что он похож на героя мелодрамы?..

Над всей его жизнью тень той женщины. Над его кроватью-аэродромом, над его подземельем, где допрашивают ведьм, над ветхим домиком-дачей… И над могилой его будет стоять тень той женщины. Навеки… Большеносая девчонка, когда-то твердившая Ивге о лебединой верности, воображала все это совсем по-другому. Она мало что понимала в жизни, блондинистая соседка Ивги по тесной комнате в общежитии…

— О чем ты думаешь, Ивга?

— Да так…

— Идем, приготовим костер.

— Для кого?..

Слова вырвались сами собой, и она спохватилась, уже поймав на себе его укоризненный взгляд.

* * *

Костер — вовсе не обязательно казнь.

Костер — уютный запах дыма. Костер — тепло и защита, мягкие отблески среди бархатной черноты, осыпающиеся в небо искры, величественные картины, встающие перед глазами, если долго, неотрывно, расслабленно глядеть в огонь…

— Клавдий… можно спросить?

— Конечно.

— Что… с ней случилось? С той женщиной?

Пауза.

Бесстрастное лицо, подсвеченное пламенем; Ивга почему-то была уверена, что уже очень давно Клавдию Старжу не задавали этого вопроса. А может быть, не задавали никогда.

Или? Разомлев от ласк, от прикосновений этих рук… Расслабившись в той необъятной постели, его многочисленные любовницы внезапно чувствовали присутствие тени. Тени той единственной, давней женщины; может быть, они испытывали разочарование и ревность, может быть, кто-то из них и спросил когда-то: что с ней случилось?..

Клавдий молчал, но Ивга уже знала, что он ответит.

Костер воздвигал в своих недрах фантастические дворцы — и сам же их и обрушивал, превращая в тучи искр, в хаос, в пепел.

— Она погибла, Ивга. Утонула.

— Двадцать восемь лет назад?

— Она годится тебе в матери… годилась бы. А так — вы ровесницы. Ты даже старше, — уголок его рта чуть заметно дрогнул.

— И все эти годы…

— Неважно.

— Да нет, важно… мне кажется, вы считаете себя виновным. Но ведь она погибла не по вашей вине?

Треснула, проламываясь, очередная огненная конструкция.

Клавдий аккуратно подложил веток. Костер увял — и разгорелся снова; круг света стал шире, и в неестественной, ватной тишине одиноко и робко вякнула далекая лягушка.

— Мы отвыкли… когда тихо. В Вижне никогда не бывает тихо, да, Ивга?

Она прерывисто вздохнула. Встала на четвереньки, перебралась на другую сторону костра, волоча за собой одеяло.

Клавдий не возражал.

Она уселась рядом. Так близко, что при желании могла бы положить голову на его плечо. Могла, но не решалась; тогда он вздохнул и притянул ее к себе.

Минута. Другая. Вечная пляска пламени; тишина.

— Огонь… не изменился. Да, Клавдий? Как подумаешь… века, тысячелетия, все меняется, и только огонь… они смотрели на него — древние, угрюмые… Они — вот как мы, тысячи лет назад, голова кружится… Да?

— Да.

— Клавдий… У вас бывало так, что хочется сказать — и не можешь? Слов… ну, не придумали таких слов. Нету их… Да?

— Да…

— Я… не хочу спать. Я сидела бы… до рассвета. Потому что…

— Да, Ивга. Да. Посидим… Тем более что осталось… уже недолго.

Она устроила голову поудобнее — и блаженно закрыла глаза.

* * *

В семь утра служебная машина уже стояла у трухлявых ворот. Не сигналила, не привлекала внимания — просто молча ждала. У Ивги упало сердце.

— У нас еще двадцать минут, — заявил Клавдий бесстрастно. — Мы успеем выпить чаю.

Мышь деловито возилась в углу. Как вчера.

Руки Клавдия лежали на краю стола, по обе стороны от чашки. Незагорелые, со следом недавнего пореза, с проступающими веревочками вен.

И он молчал — так долго, что машина у ворот сочла возможным деликатно посигналить.

— Клавдий…

— Да?

— Так всегда кажется, — сказала Ивга шепотом. — Когда кого-то теряешь… кажется, что виноват. У нас в селе, в Тышке, где я родилась, там на кладбище был такой хороший лум…

Она замолчала. Машина посигналила снова.

Клавдий бледно улыбнулся:

— Мы странно говорим. Будто перед открытой дверью. Надо идти, было ведь время, чтобы говорить… А теперь времени нету. Дверь открыта, а мы все тянем, и, оказывается, кое-что важное так и не сказано, а дверь-то уже открыта, и ждут…

Он поднялся. Выплеснул в окошко невыпитый чай, аккуратно снял с вешалки элегантный, без единой морщинки пиджак:

— Пойдем…

— Это был хороший лум, — сказала Ивга шепотом. — И совсем недорого брал за утешение. Так вот он говорил, что вина существует только в нашем сознании, что мы не должны отягощать себя…

— Пойдем, Ивга.

Гуси поджидали Великого Инквизитора у порога; Ивга шагнула вперед, занося прут. Белые птицы забили крыльями, заволновалась трава, как от лопастей вертолета — но Клавдий прошел мимо, совершенно забыв, что ему положено бояться гусей. Ивга даже испытала что-то вроде разочарования; до машины оставалось двадцать шагов… восемнадцать шагов… семнадцать…

— Я никогда не видела, — сказала Ивга шепотом. — Не видела человека, который мог бы тридцать лет кого-то помнить… так помнить. Я, оказывается, никогда не верила старым сказкам о вечной любви…

— Ты сентиментальна, Ивга.

— Нет.

— Да… Это не сказка. И это не весело. И это, скорее всего, никакая не любовь.

— Вы будете смеяться, но я…

Она осеклась.

Широко распахнулась никелированная дверца:

— Да погибнет скверна, патрон…

Запах воды и травы сменился запахом разогретого салона. Водитель поспешно развернулся; рука Клавдия потянулась к телефону — но по дороге передумала. Возможно, Великий Инквизитор решил отсрочить возвращение в должность еще на три минуты; его ладонь будто мимоходом легла на руку спутницы:

— Что ты хотела сказать, Ивга? Почему я должен был смеяться?

Она молчала, закусив губу. Ее ладонь делалась все более влажной. И горячей, и липкой — хорошо бы Клавдий этого не заметил.

Теперь она уже не скажет.

Не признается, как много значит для нее его доверие. Что все секреты Инквизиции ничего не стоят в сравнении со странной тайной его жизни. И как глубоко она уважает эту его тайну.

Глава десятая

…Юноша приехал издалека. От общежития, где он вот уже три дня занимал жесткую абитуриентскую койку, до университета, где ждала его строгая приемная комиссия, было двадцать минут спокойной прогулки, однако он нащупал в кармане монету и спустился под своды метро. Не то чтобы у него были лишние деньги, не то чтобы он особенно спешил — просто не мог отказать себе в удовольствии. Подземное царство еще не сделалось для него нудной обыденностью, оно заманивало и развлекало, оно было — аттракцион.

Спускаясь по широкой лестнице, влажной от множества ног, юноша еще не знал, что провалится на экзамене. И, что невероятно, больше никогда в жизни не найдет в себе мужества войти в метро. И уедет в далекий городишко, где еще много десятилетий никому не придет в голову прокладывать под землей рельсы. И сделается там тихим бухгалтером, и проживет в общем-то спокойно и счастливо — если не считать тех кошмарных ночей, когда в далеком шуме электрички ему будет слышаться перестук подземных колес…

Юноша не знал, что сегодняшнее катание на поезде изменит его судьбу. Он купил квадратный билетик и сунул его в щель турникета.

На станции было многолюдно; серый поезд подошел спустя девять секунд, деловитая толпа влилась в раскрывшиеся двери, юноша не стал оглядываться в поисках свободного сидения — а места, кстати, все как один были заняты — а сразу же пристроился у запертой стеклянной двери, ведущей в кабину машиниста. Ему повезло — в бежевой краске, покрывавшей стекло, неведомые хулиганы успели выцарапать смотровую щель, а значит, абитуриенту удастся подсмотреть, как в свете мощного прожектора бегут навстречу рельсы…

Ласковый голос из динамика объявил следующую остановку. Поезд тронулся; абитуриент задержал дыхание. На мгновение его голову посетила исключительно крамольная мысль: что, если вместо поступления на экономический взять да и выучиться на машиниста поездов метро?..

К середине перегона поезд набрал немыслимую с точки зрения юноши скорость. За окнами тонко пели черные провода — во всяком случае, юноше казалось, что это поют именно они. Тонкими детскими голосами.

А потом стеклянная дверца ни с того ни с сего ударила его по лицу, да так, что на глаза навернулись слезы, а нос моментально наполнился горячей кровью. Поезд затормозил так резко, как никогда не тормозят уважающие себя поезда.

Кто-то упал. На абитуриента навалился здоровенный полицейский, возвращающийся с ночного дежурства, а на полицейского свалилась сухощавая женщина в джинсах. Опрокинулась чья-то сумка, по полу покатились вперемешку яблоки, тюбики помады, коробочки лекарств; ничего этого юноша не видел — весь вагон, казалось, навалился на него, вдавил в стеклянную дверцу, сейчас расплющит в лепешку…

Заплакали, перекрикивая друг друга, дети. Изощренно выругался полицейский, и все мужчины, бывшие в вагоне, отозвались более или менее крепкими ругательствами.

— Метро, так его растак…

— Дрова везет, сволочь?!

— Откуда у него руки растут, у мерзавца?

— На палец наступили, блин! Палец сломали, я это так не оставлю, я ему чего похуже переломаю…

— Тихо, детка, сейчас поедем… Сейчас выйдем, ну его, на автобусе поедем, тихо, тихо…

И тогда абитуриент, все еще не отлипший от стеклянной дверцы, услышал разговор в кабине. Глухим сдавленным голосом говорил машинист, металлическим раздраженным — его многочисленные собеседники из динамика.

— Двадцать седьмой, что у тебя, что у тебя?..

Неразборчивый ответ.

— И на ручном тоже? Не открывается?

— Двадцать девятый…

Отчаянная ругань.

— Двадцать седьмой, слушай меня внимательно…

— На рельсах!.. Ой мама… Мамочка…

— Двадцать седьмой?!

Возбужденные голоса, говорящие разом. Тяжелое дыхание; снова ругань.

— Двадцать седьмой, спокойно. Спокойно, ты меня слышишь?..

— Мамочка… спаси, помилуй… Ой не надо, нет…

Абитуриент слышал переговоры — единственный из пассажиров; провинциал, пятый раз в жизни попавший в метро, он стоял, прижавшись ухом к стеклянной двери, и губы его сами собой ползли к ушам. Вряд ли со стороны это было похоже на улыбку.

Пассажиры начали задыхаться. Поезд стоял, притока воздуха не было, кто-то пытался открыть окна, кто-то обмахивался ладонью, кто-то испуганно уговаривал ребенка; полицейский наконец отодвинул абитуриента от двери и сильно постучал кулаком о железный косяк:

— Да в чем дело, заснул он там? Лень открыть рот, людям сказать, в чем дело?..

Будто отвечая на его раздражение, в динамиках послышался шелест. И сдавленный голос, совсем не похожий на ласковый тенор диктора, объявляющего остановки — сдавленный невнятный голос пробормотал обеспокоенным людям:

— Граждане пассажиры, управление метрополитена приносит извинения за неудобства, возникшие… будут устранены. Минуту терпения… терпе…

И в этот самый момент абитуриент, привалившийся к стене, и полицейский, бессильно сжимающий дубинку, и сухощавая женщина, сидящая на полу, и еще одна, тщетно пытающаяся собрать раскатившиеся из сумки вещи, и еще одна, с плачущим ребенком на коленях, и много десятков пойманных в ловушку мужчин и женщин услышали сперва тихий, а потом все более наглеющий смех.

Так смеются, не разжимая губ. Не откровенный хохот — торжествующий, издевательский, исполненный наслаждения звук, от которого все содержимое поезда — от щенка, перевозимого за пазухой толстого веснушчатого мальчишки, до самого машиниста, носящего гордое звание «двадцать девятый» — все эти люди и звери, включая юного абитуриента, впали в панику, граничащую с помешательством.

Этот тоннель еще не помнил таких звуков. Такого отчаянного крика. Такого звона разбиваемого стекла; самые сильные, наделенные непомерным инстинктом самосохранения, успели выдавить окна, оттеснить женщин и детей и выскочить из замкнутого пространства вагонов — чтобы тут же угодить под колеса, потому что поезд пришел в движение.

Смех не стихал. Он вырывался из всех динамиков, и там, снаружи, от этого смеха цепенели стоящие на эскалаторах люди, и сами эскалаторы под их ногами цепенели тоже; женщины в форменной одежде и полицейские с рациями метались, не зная, кого звать на помощь; толпы, ожидавшие поездов на станциях, сбивались в стадо, стремясь как можно дальше отойти от края перрона — потому что все поезда, оказавшиеся на то время в тоннелях, завели жуткий неудержимый хоровод.

Абитуриент, забившийся в угол — а только в темном углу можно было спастись от десятков тяжелых ног — видел, как пролетают мимо станции. Белая вспышка, перемена тона в песне проводов — и снова крик, и снова грохот, и полная темнота, потому что свет в вагоне давно погас… И вцепившиеся друг в друга люди. И резкий, острый запах чьих-то испражнений; и смех, проникающий даже в зажатые ладонями уши. Смех, вселяющий покорность. Чувство обреченности. Все…

«Инцидент в метро» продолжался двадцать две минуты; потом женский голос, смеющийся в динамиках, презрительно хмыкнул напоследок — и ушел. Отдалился.

Потом, когда части гражданской обороны спустились в тоннели, когда смогли потушить пожары, когда поезда с разбитыми прожекторами удалось подогнать к станциям, когда потянулись наверх носилки с пострадавшими — тогда в потоке едва держащейся на ногах толпы под голубое небо сегодняшнего проклятого дня выбрался юный абитуриент, любитель метро. Он брел по улице, не замечая, что брюки его мокры; его показания, записанные на служебную видеокассету, спустя сорок минут попали на глаза Великому Инквизитору. Попали в числе множества других, одинаково бессвязных и беспомощных.

Завтра юноша вернется домой.

А еще через неделю облысеет, как бильярдный шар. От жестокого стресса.

Хотя, если вдуматься, зачем бухгалтеру волосы?..

* * *

Старик нехорошо себя чувствовал — с самого утра. Праздник оказался под угрозой; однако пятилетний внук, собравшийся было устроить громкий скандал, притих после короткого разговора с матерью. Малыш, чья голова еле-еле поднималась над обеденным столом, впервые в жизни смог сознательно сопоставить в душе «хочу на праздник» и «дедушке плохо», и сделал выбор, и смирился, и притих; старик растрогался. Старик взял себя в руки, положил под язык сильно пахнущую таблетку и повел внука на небывалое зрелище — традиционные гонки воздушных шаров.

Еще вчера поговаривали, что в связи с последними событиями в Вижне гонки будут отменены; еще вчера старик знал, что этого не случится. Слишком большие деньги летают на этом празднике, слишком большие деньги стоят за каждым из рекламных щитов, слишком много уважаемых стран прислали на праздник своих представителей, слишком серьезная вещь традиция, ее просто так не отменишь…

Билеты были куплены заранее. Недорогие, но вполне сносные — не поднимаясь с деревянной трибуны, можно было разглядеть большую часть поля. А уж мальчишка, стоящий у деда на коленях, и подавно видел все на свете, а когда шары поднимутся в небо, зрителями станут и те, кто не купил билета, кто толпится сейчас за оградой, за частой — дань предосторожности — цепью полицейских со щитами и дубинками. Мальчишка на дедовых коленях вертел шеей, не зная, куда в первую очередь смотреть: на парад экипажей, отдающих рапорт Председателю общества воздухоплавателей, или на вооруженных дядек в красивой форме, в касках, со свистками, рациями и пистолетами…

Старик глубоко вздохнул. Свежий воздух, слабый ветерок — ему сделалось значительно лучше. Он почти не ощущает сердца, и хорошо все-таки, что он не позволил себе расклеиться. И как безудержно радуется пацан…

Дали старт.

Канаты, до сих пор удерживавшие на земле все эти немыслимые цветные сооружения, с видимым облегчением лопнули; трибуны завопили, приветствуя любимцев, изливая свою бурную радость в синее безоблачное небо этого дня. Восторг от экзотического зрелища, бравурной музыки и хорошей погоды обернулся всеобщей неопределенной веселостью; мальчишка топтался на коленях деда, вопя и подпрыгивая, зачарованно провожая взглядом пестрые шары, поднимающиеся все выше — да и сам старик, вот уже много дней пребывающий в глухой депрессии, ощутил свежее прикосновение ветра.

— Пошел! Пошел! «Ястреб» выше всех пошел, смотри, деда!..

— Итак, дорогие зрители, начался первый этап гонок, и мы с замирающим сердцем наблюдаем…

— Деда, смотри, а у того красного хвост!.. А там вертолет, смотри, деда, там вертолет летает! А смотри-и…

Небо цвело.

Шары поднимались выше, все выше, время от времени на трибуну падала тень — тогда дед с внуком видели солнце, просвечивающее сквозь тончайшую, разукрашенную всеми красками ткань. Разворачивались, причудливо извивались рекламные ленты — у толпы захватывало дух от изобретательности устроителей. Шары парили, то сливаясь с голубизной, то ярко вспыхивая на ее фоне — бока многих из них меняли свой цвет в зависимости от температуры, ветра, еще кто знает от чего; гремел оркестр, кто-то пустил ракету, и его тут же увели за нарушение правил. О чем-то взахлеб кричал комментатор — старик не слушал его, зачарованный зрелищем. Уж если мне так здорово, так необычно… то какими же глазами смотрит на это пацан?..

В этот момент самый большой и самый высокий шар, представляющий, кажется, огромную обувную фирму и называемый, кажется, «Ястребом» как этот шар вдруг съежился, будто гнилая груша, и внезапно стал терять высоту.

Испуганно закричали трибуны; шар опустился так низко, что из-под расписной корзины шарахнулись зеваки — по счастью, далеко за ограждением, там, где не было трибун, где народа было поменьше; почти коснувшись земли, шар вдруг стремительно раздулся снова, и люди завопили уже от восторга — в очертаниях его ясно проступила клоунская физиономия, с круглым носом и оттопыренными ушами, с весело растянутым ртом.

— Вот это да, — радостно сказал старик. — Раньше такого… гляди-гляди, раньше такого не делали!..

Комментатор, которому тут бы и залиться соловьем, почему-то молчал, зато оркестр гремел все энергичнее; «Ястреб», чье название никак не соответствовало теперь форме шара, поднимался все выше, и раздувался еще, и скоро сделался как два «Ястреба», и люди на трибунах разинули рты, потому что шар, казалось, занимал собой полнеба, прочие казались рядом с ним просто бусинами, мелюзгой.

— Смотри-смотри! — повторил старик. — Раньше такого…

Трибуны удивленно примолкли.

Шары вели себя странно; один вращался, поднимаясь и опускаясь по туго закрученной спирали; другой подергивался, раскачивая корзину, и было видно, как экипаж судорожно цепляется за пляшущие борта. Третий сплющился, сделавшись почти плоским, четвертый вытянулся в сосульку, пятый вертелся юлой, все быстрее и быстрее, ненормально быстро, и рекламные ленты развивались вокруг, как сиденья цепной карусели…

«Ястреб» продолжал расти. Комментатор молчал; старик оторвал глаза от неба.

Посреди зеленого поля стоял Председатель общества воздухоплавателей, и лицо у него было белое, как тарелка. Перекошенное ужасом лицо.

Старик беспокойно заерзал. Обернулся к внуку — и потому не увидел.

А видеть стоило.

За мгновение до взрыва «Ястреб» вспыхнул, как бумага — и сразу же лопнул, разнося по всему небу черно-красные горящие клочья.

Трибунам понадобилось несколько секунд тишины.

Полной тишины, в которой не нужно и кощунственно гремел оркестр; потом и трубы нестройно смолкли, и, будто бы дождавшись паузы, разорвался огнем другой шар — из далекой заморской страны, зеленый с серебром, и огненные клочья посыпались на головы обомлевших людей.

А потом вмешался и ветер.

Ветер подхватил вопль, вырвавшийся одновременно из всех глоток, завернул его смерчем и подбросил вверх — вместе с оставшимися шарами, потерявшими управление, сверкающими, будто елочные игрушки, и такими же хрупкими; о зеленое поле, хранившее память о недавнем параде, тяжело грянулась обгоревшая корзина с экипажем погибшего «Ястреба», взметнулись комья земли и вырванная с корнем трава — и только тогда люди на скамьях вскочили.

Цепь полицейских, потрясенных, как и прочие свидетели ужаса, цепь всех этих увешанных оружием полицейских продержалась пятнадцать секунд. Люди кинулись прочь, немилосердно давя друг друга.

Старику казалось, что он один смотрит вверх. Только он видит, как шары увлекает вихрем — за полминуты они оказались страшно далеко, над городом, над жилыми кварталами, и последовательно, выдерживая ровные методичные паузы, принялись взрываться, превращаться в клочковатые факелы, падать, падать…

Старик ясно представил свой старенький двор. Младшего внука в синей коляске и свою дочь, привычно развешивающую пеленки на плоской крыше; огонь и смерть, валящиеся с чистого неба…

Больше он ничего не видел.

Сильная боль в сердце и наступившая затем темнота лишили его возможности наблюдать…

Великий Инквизитор Вижны, просматривавший потом списки погибших, пропустил фамилию господина Федула, бывшего в свое время блестящим директором третьего Виженского лицея. Неизвестно, что почувствовал бы Великий Инквизитор при виде этой фамилии в скорбном перечне; он не увидел. Слишком длинные оказались списки.

* * *

«Избыток пряности вредит блюду, как юноше вредит порой избыток веселости… Кухарка знает, что меня отвращает запах тмина.

Сударыни мои творят поначалу не убийство даже — балаган. Фарс, от которого кровь стынет в жилах; играют ли они, как кошка с мышью, либо черпают силу в страхе напуганных толп? Ибо сударыни мои сильнее с каждым днем, и люд бежит из городов, забиваясь в леса и ущелья, дичая…

…А кто вам сказал, что мироздание, каким мы его мыслим, останется неизменным навеки?..

Эдак мне никогда не избыть обвинений в крамоле…

Сударыни мои ведьмы не желают преображать мироздание; так волк, живущий в одном загоне с курами, не желает менять окружающую его сущность, он просто питает себя необходимой ему пищей…

Тягостная тень висит над моей душей. Я не знаю, что будет завтра…»

* * *

Вечером началось столпотворение на вокзалах.

Говорили, что некая прорицательница, вот уже полвека безвылазно живущая в сыром подвале на окраине Вижны, с определенностью заявила о надвигающемся «веке ведьм» — что для простого обывателя равнозначно концу света. Говорили, что высшие государственные чины знали об этом давно и подготовили для себя отступление — говорили, что у самого Великого Инквизитора в любовницах ведьма-матка…

Дикторам, увещевавшим с экранов, не верили. Может быть, потому, что на дне их профессионально доброжелательных глаз жила паника; все новости, даже из самых дальних стран, были удивительно похожи на хронику виженского вокзала.

За третьеклассный билет на поезд платили по цене золота. Не перронах ревели увозимые за город дети — почти все они ощутили в эти дни неясный страх, и многие, в том числе воспитанные школьники, просыпались по ночам с криком, на мокрой простынке; по дорогам тянулись вереницы машин и автобусов, летняя Вижна пустела на глазах.

По улицам метался черный дым. Проклятые шары, участвовавшие в традиционных гонках, обрушились на пригород и выжгли целые кварталы; вся пожарная охрана Вижны день и ночь стояла на ушах. Пожары не желали угасать, и, задавленные, возрождались снова; из ожогового центра носились туда-сюда белые санитарные машины.

Пикеты и шествия запрещены были постановлением Государственного совета — а потому людей, явившихся требовать защиты ко Дворцу Инквизиции, разогнали струями воды.

Природа, до сего времени равнодушно наблюдавшая за человеческой суетой, наконец-то решила внести в происходящее собственную лепту: посреди лета, пусть и прохладного и дождливого, грянул вдруг промозглый осенний холод. Ничего не подозревавшие июльские цветы пожухли за одну ночь, прихваченные инеем.

Герцог утвердил постановление Государственного совета о введении в городе чрезвычайного положения. Клавдий Старж подписал приказ об аресте всех без исключения виженских ведьм.

Дорожные бригады, мобилизованные Инквизицией, устанавливали на перекрестках каменные плиты с изображением знака Пса. Из городского центра ритуальных услуг изъяты были все камни, приготовленные для надгробий, и в подвалах Дворца над ними трудились посменно пятеро мощных маркированных инквизиторов; знак был призван ослабить ведьминскую силу. Город, уставленный плитами, очень скоро стал походить на обширное кладбище; Клавдий не обманывал себя насчет эффективности этой меры. Возможно, это создаст ведьмам небольшие сложности — только и всего…

Арестованных ведьм вывозили в крытых грузовиках. Только неинициированных; действующие, как правило, получали приговор в течение суток. Конвоиры требовали премиальных за риск — потому что два случая побега, один за другим, погубили троих человек и покалечили еще четверых; палачи требовали пополнения, бронекостюмов и опять-таки премиальных. «Дешевле раскошелиться сейчас, чем платить потом пенсии нашим семьям».

В ответ на запрос о деньгах министр финансов скрутил тугую оскорбительную фигу. Клавдию пришлось зловеще оскалиться и призвать в свидетели герцога; финансирование было дано, но Клавдий не испытал от этого ни радости, ни удовлетворения. «…Ибо матка, матерь-ведьма, затаилась так близко, что я не могу спать, чуя ее дух… И не далее как сегодня я схвачу ее шею железными клещами, которые уже выковала моя воля…»

— Патрон, один человек звонит вам вот уже второй день… по частному делу. Соединить?

— Имя?

— Юлиан Митец…

— Следовало доложить раньше… Соедини.

Щелчок в трубке.

— Да, Юлек, я слушаю…

— Клавдий… Силы небесные, Клав, я уже не чаял до тебя добраться…

— Сейчас тяжело, Юлек. У меня минута времени… Я слушаю.

— Клав, я… ты можешь сказать мне, что происходит? Прямо все с ума посходили, никто не верит этим сводкам, ведьмы… Клав, если не можешь сказать, то хоть намекни… Уехать? За границу? Так, говорят, за границей то же самое…

Клавдий прикрыл глаза. В стекло молотил по-осеннему холодный дождь. Кажется, даже со снегом.

— Нет надобности уезжать… Сиди у себя, только в Вижну не показывайся, избегай людных мест и Назара не пускай… Все обойдется, не трусь.

— Клав, ты серьезно говоришь? Ты уверен?..

— Извини, Юлек, у меня действительно нет времени. Как-нибудь встретимся, запасись вином… Привет.

— Да, Клав… Да, извини… до свидания…

Трубка легла на рычаг.

На душу Клавдия лег камень.

Ему было неприятно, что Юлиан так и не спросил о судьбе Ивги.

Хотя что услышал бы он в ответ? «Я сам позабочусь о ее судьбе, как позаботился о судьбе всех виженских ведьм»?..

* * *

Сперва было нападение на отряд, конвоирующий за город партию неинициированных ведьм. Нападавшие, все как один хоккеисты клуба «Вижна», десять здоровенных парней, вооруженных десятком клюшек и парой дамских пистолетов, наголову разбили конвой и в течение восьми с половиной минут освободили ведьм, причем эти последние провалились потом как бы сквозь землю. Оставшиеся в живых конвоиры клялись потом, что слышали смех, «как в метро», и что коренастые, стриженные под ноль спортсмены отбрасывали тени стройных женщин с длинными волосами; Клавдий морщился, как от боли, подолгу водил ладонью над крупной картой пригородов, выслушивал доклады районных инквизиторов и время от времени бросал опергруппу в отдаленную, ничем не примечательную точку охваченного паникой города.

Дважды или трижды опергруппы находили на указанном месте покинутое, еще теплое гнездо. Нашли еще один зал для инициаций — на сухом дне пустого школьного бассейна; трижды облава оказывалась удачной, и жертвами опергрупп стали две матерых и четыре новоиспеченных ведьмы.

От прежних ведьм — таких привычных Клавдию, коварных и прямолинейных, трусливых и отважных ведьм «мирного» времени — этих пойманных «сударынь» отличало полное безразличие к собственной судьбе. Они лишены были инстинкта самосохранения. Они оставались равнодушны и к посулам, и к пыткам, их совершенно не интересовали сроки собственной казни, и даже новообращенные, прошедшие инициацию несколько дней назад, уже не содержали в душе ничего человеческого. При словах «нерожденная мать» в их глазах на мгновение вспыхивали издевательские желтые огоньки — и это была единственная реакция, доказывающая, что пленницы не глухие.

Клавдий не пытался заглянуть с помощью Ивги в мир их побуждений. Себе он объяснил это тем, что метод «перископа» не оправдал надежд; на самом деле, возможно, виной тому были гадливость, испытываемая им перед этими жуткими душами, и нежелание погружать в них Ивгу. Кто знает, как скажется на девчонке подобное переживание.

Следующим событием было то, что дуэт молодых перспективных инквизиторов хитроумным образом изловил для Клавдия «трамвайщицу». Бывшую стриптизершу ночного клуба «Тролли», за которой сам Великий Инквизитор гонялся на машине с выбитым передним стеклом. Которую он не на шутку подозревал в том, что она…

На эту мысль его натолкнул укачиваемый на руках серебристый шарф. Мать, колыбельная… Матка. Нерожденная мать. Или уже рожденная?..

Она криво улыбнулась — приветствуя врага, уже однажды ей проигравшего; она была небывало мощная щит-ведьма, только и всего. С колодцем восемьдесят пять. С железной защитой, с профессиональным и артистичным бесстыдством ночной танцовщицы.

— Твоя мать отреклась от тебя, Ани.

Нет, он не сбил ее с толку. Ни на мгновение; ответом была снова улыбка, на этот раз презрительная.

— Иначе почему же она позволила тебе попасть в мои руки? Ты ведь умрешь сегодня же, Ани, костер для тебя сложен…

Ни страха, ни замешательства.

— Где твоя мать, Ани? Где твоя великолепная мать? Укажи мне дорогу. Она не будет против.

— Ты так этого хочешь?

Голос ведьмы голос обладал обертонами, от которых беззвучно напряглись стражники в темных углах. Голос проникал под кожу, расслаблял, вибрировал, издевался.

— Ты умрешь, Великий Инквизитор.

— Все умрут.

— Все умрут тоже, но ты умрешь раньше… на костре. Нерожденная мать ждет тебя… будет ждать…

— Так ждет — или только собирается?

— Ты не поймешь… Довольствуйся тем, что видишь глазами. Мне тебя жаль.

В подтверждение своих последних слов она действительно улыбнулась с сочувствием. И замолчала; и — Клавдий знал — до самой смерти не сказала больше ни слова.

* * *

Спустя пять минут после того, как на стол Клавдия лег отчет о казни стриптизерши, случилось еще одно событие.

В кабинет с неприличной поспешностью заскочил референт. Уже по одному лихорадочному блеску его глаз Клавдий понял, что дело исключительное.

— Патрон, там… к вам… Его сиятельство герцог. Э-э-э…

Клавдий с отвращением покосился на переполненную пепельницу. Оглядел комнату, увитую полотнищами дыма, будто сизыми удушливыми бинтами. Ни один герцог Вижны сроду не бывал в этом кабинете, ни один Великий Инквизитор не удостаивался такой чести… Если это, конечно, честь.

Он поднялся навстречу гостю, стараясь точно выдерживать пропорцию между собственным достоинством и подобающим почтением. В его, Клавдия, жилах не набралось бы и стакана столь благородной крови, какая доверху наполняла особу герцога; его сиятельство был высок и сутул, со слегка отвисшими щеками и глубокими ямами глазниц. На дне этих ям, напоминавших Клавдию ловушки в земле, сидели хищные, ядовитые, жесткие глаза.

— Вы слишком много курите, господин Великий Инквизитор.

Многообещающее начало разговора, угрюмо подумал Клавдий. Вроде бы неофициальное. Вроде бы с интонациями удрученного папаши, которому надоели неуспехи сына по математике. Любопытно, а не назначен ли на завтра внеплановый Совет кураторов. Такое уже бывало — тайно от Великого Инквизитора рассылались приглашения, и, представ в один прекрасный день перед собранием бескомпромиссных коллег, глава Инквизиции вдруг обнаруживал, что из-под его зада чудесным образом вылетело высокое кресло…

Герцог задумчиво оглядел кабинет. Прошелся взглядом по трем дознавательным символам; вздохнул. Закашлялся — вероятно, от табачного дыма; Клавдий со вздохом включил кондиционер.

Кто там — его наиболее вероятный преемник? Куратор Ридны, который и так пропустил пять лет — из-за этого выскочки Старжа…

О чем, собственно, эти мысли. И чем же выскочке Старжу так дорога эта тягостная, в общем-то, власть, если на пороге конца света… Да, именно так можно это назвать, если это и будет преувеличением, то совсем незначительным… Если на пороге конца света он так боится за кресло. И готов сражаться за него — зубами и когтями…

— Вы не предложите мне сигарету, господин Великий Инквизитор?

Герцог не курил. Это было известно любому мальчишке; герцог когда-то даже выступал в передаче «Здоровье», это, правда, было лет десять назад, когда сухощавое тело его сиятельства еще годилось для позирования в плавках, на бортике бассейна…

Клавдий вспомнил Ивгу. Что это их всех так потянуло на курево…

Герцогу он не мог отказать, как Ивге. Он поднялся и протянул пачку — и уже по тому, как его сиятельство взял в руки сигарету и как потянулся к огоньку, понял, что когда-то давно герцог дымил, как сталеплавильный завод. Память рук, память жестов. Вот тебе и передача «Здоровье».

— Я ознакомился с вашими отчетами, господин Великий Инквизитор…

Клавдий пожал плечами, будто говоря — делаем, что умеем.

— Собственно говоря, положение дел в столице… хмм…

Хорошее начало разговора, подумал Клавдий устало. Вялое пережевывание вареных, как вермишель, слов, за которыми стоит нечто большее. Нечто, с чем герцог, собственно, и явился в кабинет с дознавательным знаком.

— У меня есть основания считать, что вскорости положение ухудшится, — сказал Клавдий, стряхивая пепел. — У меня есть основания предполагать, что ни один ныне здравствующий Инквизитор не будет в своих прогнозах оптимистичнее. И откровеннее, ваше сиятельство, ни один Инквизитор не будет тоже.

Герцог затянулся так глубоко, что дым достиг, кажется, самых его ступней, неестественно маленьких, почти как у женщины. Сейчас мы узнаем, с чем ты ко мне пришел, подумал Клавдий почти злорадно. Теперь я навязал тебе тональность разговора, на которую ты, гусь, не рассчитывал; я не стану играть с тобой в твои игры, я твой подданный, но никак не подчиненный. Ну-ка, попробуй, упрекни меня!..

Герцог молчал. Длинная сигарета в его пальцах медленно таяла. Глубоко сидящие глаза смотрели в пол; Клавдий с некоторым беспокойством ощутил, что до сих пор не может понять, из какой колоды герцог взял приготовленный для него козырь. Если это вообще козырь. А не, к примеру, мина.

— В моем отчете, — начал Клавдий медленно, — упущены некоторые соображения, которые я не хотел бы доверять бумаге. Я готов изложить их вам… Но сперва, вероятно, мне следует выслушать те слова, ради которых я был удостоен чести вашего посещения?

Молчание герцога становилось невыносимым. Это уже не пауза, не воспитательная мера, применимая к чиновникам всех рангов, — это почти приговор. Непонятно, что еще можно сказать после десяти минут такого молчания.

Клавдий вздохнул. Вытащил из пачки следующую сигарету. Передумал, отложил в сторону. Оперся подбородком о сплетенные пальцы. Что же, он подождет.

— Полчаса назад записали мое обращение к народу, — сказал герцог медленно, и что-то в его голосе заставило Клавдия вздрогнуть. — Обращение-увещевание, с покровительственной улыбкой и мягкими интонациями… Какое счастье, что я обучен этому с малолетства. Я делаю вид, что ничего не происходит. И так убедительно, что многие верят…

Герцог с трудом оторвал глаза от пола; его сутулые плечи ссутулились еще больше:

— Клавдий… Мы никогда не были друзьями. То, что я сейчас скажу… Оно не для прессы. Оно только для вас… Я чувствую себя капитаном корабля, который под бравурную музыку идет ко дну, в то время как я уверяю команду и пассажиров, что все идет по плану и ситуация под контролем… — он вздохнул. — Мне звонили… уже трижды. Главы сопредельных стран, вы понимаете о ком я… И у них то же самое.

Теперь молчал Клавдий.

Некая тайна, принесенная его сиятельством в кабинет Великого Инквизитора, теперь обнаружила себя и оказалась всего лишь страхом. Особенно тягостным потому, что носитель его трусом отродясь не был.

Герцог вздохнул:

— У меня в бумагах, Клавдий, ворох доносов на вас. Заявления от некоторых кураторов, в которых вы объявляетесь самодуром, доведшим ситуацию с ведьмами до беспредела… что в любовницах у вас некая авантюристичная особа, ведьма, имеющая на вас несомненное влияние… Нет, не смотрите так, у меня и в мыслях нет оказывать на вас давление. Часть моих источников утверждает, что среди всех ваших женщин это некий особенный случай… Что вы ее безрассудно любите и покрываете в то время, когда к прочим ее товаркам применяются самые жесткие меры… Погодите, я закончу. Среди моих источников есть также мнение, что вы ведете двойную игру, Клавдий. Что вы уже отловили эту самую… матку. Вот она, живет в вашей квартире… Что вы держите ее, пока неинициированную, в рукаве, как убойный козырь. Видите, Клав, насколько я откровенен, ведь если это так…

Герцог многозначительно замолчал. Клавдий не выдержал и отвел взгляд.

Вот оно как. И все труднее удерживать на лице маску бесстрастия. Хочется глупо захлопать веками, как игрушечная сова в витрине детского магазина. До чего свежо смотрят на мир источники господина герцога…

Он заметался, пытаясь увидеть чужими глазами Клавдия Старжа, идущего под ручку с Ивгой Лис. Да, странное впечатление, да, противоречивое… При желании здесь можно увидеть и «любовь», и даже «козырь в рукаве»…

— Иными словами, — проговорил он медленно, — вы подозреваете меня всего-навсего… в измене?

Что-то дрогнуло в его голосе. Что-то такое искреннее, что даже герцог смутился, и глубоко сидящие глаза его нервно моргнули:

— Нет. Нет, что вы, Клавдий… Я мог бы всего этого не говорить. Но я поставил вас в известность, это лишний раз доказывает мое доверие к вам, как к руководителю важнейшего ведомства…

— Инквизиция не ведомство, — Клавдий смотрел в потолок. — Инквизиция во все времена была сама по себе, империя Инквизиции… Ваше Сиятельство, признайтесь — вы были страшно огорчены, когда этот пост занял именно я.

Герцог посмотрел на свою руку с догоревшей сигаретой. Посмотрел на стоящую рядом пепельницу; нерешительно вздохнул, будто не зная, как именно соединить эти два предмета.

— Дорогой господин Старж. Был ли я огорчен или обрадован — какое это может иметь значение… теперь?

— Разве никакого? — удивился Клавдий.

Герцог поджал губы:

— Вам мерещится заговор… Да, одно время я прикладывал некоторые усилия, чтобы вас, так сказать, сместить… Но не теперь, когда… Короче, не теперь.

Последовала продолжительная пауза. Двое, сидевшие по разные стороны длинного стола, напряженно смотрели друг другу в глаза.

Первым отвернулся Клавдий.

— Хорошо. Откровенность за откровенность, ваше сиятельство… Эта женщина, которой так много внимания уделяют ваши источники — ведьма с повышенной восприимчивостью. Я использую ее в работе… Она была невестой сына моего друга, и потому я считал себя обязанным… немного ей помочь. Это все; что до матки, то, ваше сиятельство, любой эксперт подтвердит вам, что до самого обряда инициации будущая сущность ведьмы не установима никоим образом. Более того, в первые часы-дни после инициации эта сущность находится в «плавающем» состоянии — рабочая ведьма, к примеру, может запросто дорасти до воина. Из той же Ивги с ее сверхчувствительностью может получиться ординарнейшая из ведьм, слабая, с мелким «колодцем»… Это при том, что я сделаю все возможное, чтобы она никогда не инициировалась. Это при том, что мои личные чувства — даже любовь, если бы она не была вымыслом ваших источников, если бы она действительно существовала, даже самая что ни на есть страстная любовь стареющего мужчины к длинноногой соплюхе — никогда не будет иметь ни малейшего влияния на мои поступки. Это я вам могу со спокойной душой гарантировать; я сказал все, что вы хотели услышать?

— Спасибо, — медленно отозвался герцог. И еще раз, после паузы: — Спасибо… Ваши женщины — ваше личное дело, Клавдий. Ваши методы работы… тоже. Ваша откровенность… за нее спасибо. Теперь скажите мне без лишних слов — что происходит?

Клавдий вздохнул.

Он говорил, откинувшись на спинку кресла, удобно утопив затылок в кожаной подушке; он говорил безостановочно пятнадцать минут, и глаза герцога понемногу приобрели прежний блеск и хватку. Клавдию показалось, что в его череп ввинчиваются два стальных шурупа. Наконец, он замолчал и перевел дыхание.

— Благодарю за урок альтернативной истории, — пробормотал герцог глухо. — Пять неурожайных лет кряду, чума и голод — да, все это обычно приписывают ведьмам… Но и ту смуту четырехсотлетней давности, государственную измену, кровавую распрю между наследниками герцогского трона вы тоже спишете на ведьм?..

Клавдий прикрыл глаза:

— Списать на ведьм все человеческие грехи… Я, ваше сиятельство, испытываю к ведьмам нечто вроде родственного чувства. Нет, не спешите меняться в лице, может быть, никто из людей не ненавидит их так сильно, как я… Но они мне не чужие. Это профессиональное; я скорее стану оправдывать ведьм и обвинять спесивых удельных князьков, потому что эти последние шли по трупам исключительно в угоду своей алчности, в то время как ведьмы… просто слушались своей природы.

Клавдий перевел дух. Герцог не сводил с него глаз; на дне глубоких глазниц лежало удивление.

— Ведьмы слушаются своей природы, как никто. Прошло четыреста лет… Новая матка пришла.

Клавдию показалось, что последние слова его не растаяли, как положено звукам человеческого голоса, а непонятным образом зависли под потолком. Вместе с космами сигаретного дыма. Именно так, наверное, остается висеть в зале суда неожиданно суровый приговор.

И герцог это тоже почувствовал. Помолчал. Нервно дернул отвисшей щекой:

— Гуманисты… зараза. Доигрались… Доигрались в человеколюбие… ведьмолюбие, з-зараза заразовна…

Клавдий не отвел взгляда:

— В истории человечества, ваше сиятельство, были времена и государства, исповедовавшие «вариант-ноль». Мир без ведьм.

Герцог молчал.

— Вы понимаете, ваше сиятельство, о чем я… Ведьм не делалось меньше, зато жизнь в «нулевых» странах становилась невыносимым подобием военного завода. Единообразие, железный режим и вечный страх перед этим режимом. В результате — еще большая кровь, взрыв… Вы знаете лучше меня.

Герцог опустил веки:

— И?..

— Глупо упрекать себя… В «гуманизме». Мы шли по единственно возможному пути… Теперь мы ищем способ уничтожить матку.

— Она на нашей территории? — быстро спросил герцог. — Точно на нашей?..

Клавдий усмехнулся:

— Традиционно на нашей территории. Традиционно. Памяти Атрика Оля…

Снова зависло молчание. Долгое, долгое, бесконечное.

— И вы знаете, Старж, каким образом этот ваш предшественник… совершил свой подвиг?

Клавдий заколебался. Сказать «да» означало соврать. Сказать «нет» означало признаться в бессилии.

Герцог пожевал губами:

— Вероятно, он ходил на нее с серебряным ножичком? Таким, как висит здесь у вас на стенке?

Клавдий невольно поднял голову. Да, справа от входа висел на гвозде серебряный ритуальный кинжал, которым ведьма из Одницы оборвала нить собственных злодеяний. На стадионе, во время концерта, едва не обернувшегося грандиозной мясорубкой. «Много-много парного мяса»…

— Не думаю, — сказал Клавдий тихо. — Скорее, ему удалось нащупать ее нервные центры… И нанести точный удар. С помощью, скажем, архаичного рупор-заклинания.

— Точечный, — сказал герцог задумчиво.

— Что?..

— Точечный… Рупор-заклинание — это хорошо. Но с тех пор прошло четыреста лет…

Клавдий ощутил беспокойство. Страх, живущий в душе герцога, не сделался меньше, но стал куда определеннее; герцог не стыдился своего страха. Герцог смотрел мимо Клавдия, на дознавательный знак.

— Я далек от паники, Старж… Пусть мои слова не покажутся вам воплем паникера. Я, как вы знаете, еще и верховный главнокомандующий… А у современной армии есть средства получше, чем даже ритуальный кинжал. Я дам вам… это будет выглядеть как телефонная трубка. Допуском будет отпечаток вашего пальца в сочетании с кодом; дальше вам останется только ввести координаты — и время. Выследите свою матку, и поскорее, пока наши отчаявшиеся соседи не закидали нас бомбами… Постарайтесь сами держаться… подальше. И хорошо бы это не был населенный пункт… вы меня понимаете.

— Не понимаю, — сказал Клавдий медленно.

Герцог вымучено улыбнулся:

— Понимаете, чего там… Может быть, это обидно, но Инквизиция в нашем мире — не самая сильная сила, Клав. На настоящее время ничего нет лучше хорошей ракеты с подходящей начинкой… Вы передадите на пульт координаты. В назначенное вами время состоится точечный ядерный удар… Вы догадываетесь, что это последняя мера. Испробуйте сперва свои кинжалы и все рупор-заклинания.

Клавдий молчал. Герцог дернул щекой:

— Может быть, вам странно, что я настолько вам доверяю?

Клавдий почему-то вспомнил Хелену Торку. Горящий театр, «вы были добры»…

— Ваше сиятельство может быть уверенным, что я оправдаю это доверие, — отозвался он сухо. — Ровно как и в том, что крайние меры не понадобятся. Я принимаю… предложение, но не для того, чтобы им воспользоваться.

Герцог помедлил и неуверенно кивнул.

Кажется, темный комок страха, побудившего его сиятельство на этот разговор, только теперь немного ослабел.

* * *

— Значит, вы меня все-таки сдаете?..

— Ивга, это ведь не тюрьма и не стража. Ни одна виженская ведьма не имеет теперь права на свободу… Пойми меня правильно.

Она молчала, но ее взгляд был верхом красноречия.

Клавдий много бы дал, чтобы избавить их обоих от этой сцены — но тянуть дальше было никак невозможно. Если он хочет, чтобы к его приказам относились серьезно — он должен как минимум уважать их сам, хотя бы не попирать сапогами. И визит герцога попросту подтвердил давно известное правило: не хочешь, чтобы в доме следили слуги — вытирай ноги о коврик у двери.

Ивга не могла более жить в его явочной квартире, но и заключать ее в тюрьму он тоже не хотел, а потому в приказном порядке освободил в изоляторе одну из комнат для отдыха персонала. Персонал был, вероятно, недоволен; в этой казенной комнате имелось даже некое подобие уюта, там было все, необходимое для жизни — и штатная охрана, в надежность которой Клавдий верил совершенно.

Внося Ивгу в документы как профилактически задержанную, Клавдий испытывал не облегчение — все же освободил от некой неловкости свою профессиональную совесть — а глухое раздражение и темный стыд. И чувство вины — потому что, уже подписывая распоряжение, знал, как будет выглядеть их с Ивгой беседа. И перед глазами у него уже тогда стояло Ивгино лицо, смертельно оскорбленное, с сухими яростными глазами, с рыжими космами, разметавшимися, как костер…

— Ивга, — сказал он так мягко, как только мог. — Когда эти дурацкие времена закончатся… А они ведь закончатся когда-нибудь… Снимем тебе квартиру. С окнами на реку. Будешь жить, как хочешь, ключ будет только у тебя… Если пожелаешь, можем даже над дверью приколотить табличку: «Здесь живет абсолютно свободная ведьма»… Но сейчас нельзя. Надо хотя бы видимость создать, чтобы ни у кого не было повода возмутиться — а почему эта ведьма на особом положении…

— У вас из-за меня неприятности, — сказала она с короткой усмешкой. — Слухи, сплетни, недовольство… Я-то думала, что уж на кого-кого, а на вас повлиять тяжело…

Он сдержал внезапное раздражение. Усмехнулся, показывая, как мало задел его упрек:

— Хочешь, помогу тебе собраться?

— Мне собираться недолго, — сообщила она, глядя в сторону. — Я всю жизнь так… трусики-носочки в сумку, куртка-джинсы, пара кроссовок, билет на поезд — и вперед… Только на этот раз билетом снабжаете вы.

— Хорошо бы ты не обижала напрасно человека, который ради тебя… ладно, молчу, умолкаю.

— Почему умолкаете? — она вскинула голову, заставив ярче вспыхнуть рыжий пожар своих блестящих волос. — Давайте, говорите… Выйдет прекрасный монолог для серийной мелодрамы. «Я так много сделал для нее, она же платит мне черной неблагодарностью…»

Он вздохнул и повернулся к двери, будто собираясь уходить; она догнала его в проеме и вдруг обняла за плечи. Так крепко и так неожиданно, что он замер.

— Клавдий… Мне чего-то муторно. Не оставляйте меня, пожалуйста. Единственный человек, которому… можно, вроде как, верить… Возьмите меня на вечер к себе. Вроде как ребенка берут, чтобы назавтра он веселее в приют топал… Один разочек. Послабление… А? Клавдий, а?..

Он накрыл ладонями ее руки на своих плечах.

Откуда шпионы его сиятельства взяли, что между Великим Инквизитором и его подопечной существует «безумная любовь»? Стандарт мышления — если мужчина в летах и при власти покровительствует красивой девчонке — значит…

Ему вспомнился лисенок из его детства. Несчастный узник за двойной железной сеткой. Вольнолюбивое существо, рожденное в тюрьме и для тюрьмы…

— Ивга, ты на меня сильно обижаешься?

— За что? Да за что же?.. Клав, я же понимаю, я все… Простите меня. Пустите меня… на один вечер, я на диване тихонечко… И даже, если хотите…

Он обернулся.

Она покраснела. Она стояла, мучительно алая, с пунцовыми ушами, со слезами, навернувшимися на глаза:

— Нет… я не то имела в виду… Клав, не смотрите так. Ну простите, простите пожалуйста, я так много видела… мужиков, которых за одно… за это легко купить… Теперь вы обо мне подумаете, что я… А я о вас так никогда не думала, клянусь… Ну что я за дура, ну кто меня за язык…

— Не плачь. Ничего я такого не думаю.

— Правда?..

— Я немножко разбираюсь… в ведьмах. Не плачь.

* * *

Это был самый длинный вечер в Ивгиной жизни.

Первую его половину она провела в совершенном одиночестве, в огромной квартире на площади Победного Штурма, перед темным экраном телевизора. Холодный закат за окнами погрузил жилище Клавдия в нехороший красный свет — к счастью, ненадолго, закат благополучно погас, и Ивга осталась сперва в сумерках, а потом и в темноте.

Тогда она через силу поднялась, нащупала на журнальном столике лампу, щелкнула выключателем и увидела комнату уже в другом, теплом, желтовато-оранжевом цвете; перемена к лучшему не обманула Ивгу. Она вернулась в свое кресло, села и снова уставилась нa темный экран.

Ее жизнь в который раз менялась. Снова резко и нежданно; Ивга еще не до конца понимала, что случится завтра — но интуиция ее, обостренная годами скитаний, не оставляла ни малейшей надежды.

Она сидела, полностью расслабившись в объятиях мягкого кресла, никак не пытаясь обуздать поток медленно тянущихся мыслей. Она отдыхала. Это последняя возможность отдохнуть.

Она думала о тюрьме. Потому что, как бы ни обманывал себя Клавдий — а она понимала, что он себя обманывает — решетка, упавшая за спиной плененной ведьмы, уже никогда не пожелает подниматься. Особенно в Ведьмин век. Особенно если ведьму зовут Ивга Лис.

Возможно, у Ивги потихоньку развивалась мания преследования. Или мания величия, или обе вместе; она сидела перед темным экраном, и в душе ее крепла уверенность, что все тюрьмы, темницы и застенки мира готовы перегрызться между собой, повыбивать друг другу железные прутья и переломать шипы, лишь бы заполучить в свое чрево эту лису, свободного зверя, который не может жить иначе, кроме как на свободе…

За прошедший месяц она стала старше на много-много лет. Не Назар бросил ее и не она бросила Назара — нет, она попросту отказалась от своей мечты, в которой было утро, солнечный луч на полу и звон посуды под руками любимого человека. Мечта ли недостойна ее, она ли недостойна мечты — скорее всего, ни то и ни другое; мечта просто потеряла смысл, сделавшись совсем уж недосягаемой.

Мир, окружавший Ивгу, изменился вместе с ней. Раньше она была просто лисицей, бегущей по осеннему сжатому полю, открытому взглядам и выстрелам; были безжалостные равнодушные охотники, но было и высокое небо, и ельник, где можно спрятаться; теперь охотников стало неизмеримо больше, и поле превратилось в стеклянную шахматную доску, и выбивающаяся из сил лиса видела под собой пропасти и чудовищные провалы, о которых раньше ее слабый ум не мог и помыслить…

Ивга прерывисто вздохнула. Вчера ей снился сон.

Это было мучительное сплетение видений, картин, во множестве добываемых ею из подследственных ведьм. Это были полет над деревьями, кипящее варево, звезда на ржавой игле, распадающиеся лица, невозможно долгие похороны, когда покойник истлевал в гробу, а процессия все шла, шла, шла… Ивга стонала во сне и просила пощады — и пощада пришла.

Ей снилось, что она беременна, но не испытывает от этого тягот — только радость. Ей казалось, что огромный живот ее легок, что нерожденный ребенок разговаривает с ней, и что горло сводит от сладостной, почти невыносимой любви. Ей снилась колыбель, наполненная запахом младенца — умопомрачительным молочным запахом; ей снилась ванночка с плавающим на поверхности цветком. Ей снилась бесконечно разматывающаяся ткань, белоснежная, белая, нежная…

А потом сны наложились один на другой.

Она стояла на холме. Нет, она летела, не касаясь травы босыми ногами; чувство, перехватывающее ее дух, было скорее физиологическим. И извне, cо всех сторон, сверху и снизу она ловила отклики — сперва слабые, потом все ярче, все сильнее… Как будто она факел, окруженный тысячами зеркал. Как будто она мать, к которой бегут, спотыкаясь в траве, забытые и позаброшенные, выросшие в разлуке дети…

Потом она проснулась на мокрой, совершенно мокрой подушке. И со слипшимися от соли ресницами. Вчера…

На кухне оглушительно тикали часы. Ивга спохватилась; поднялась, босиком прошла в коридор, постояла у входной двери. Поднесла к глазам собственные часы на потертом ремешке, старые, много раз бывавшие в починке…

И вспомнила, что это подарок матери. Может быть, единственный. Все, что осталось у Ивги со времен детства.

Часы показывали половину одиннадцатого. Клавдия не было; темный город за окнами молчал, и только время от времени тишину вспарывал звук военного мотора, а темноту — лучи мобильных прожекторов…

Пока Ивга смотрела на часы, они стали. Секундная стрелка в последний раз дернулась и замерла; Ивга вернулась к лампе, покрутила колечко завода, постучала по стеклу.

«Стали мои часы, стали,

Имя мое забудь, стали…

Золотой цветок в мире стали —

Пробил час, и часы стали…»

Она прерывисто вздохнула. Где-то там, в затаившемся городе, в грозно ощерившемся Дворце Инквизиции, сосредоточенно губил ее товарок-ведьм непостижимый человек Клавдий Старж.

На какое-то мгновение ей сделалось нестерпимо жутко при мысли, что он не вернется до утра. Что она так и будет сидеть в полумраке, и ждать, и думать — а он не придет…

Нет, он же знает, что она здесь. Он вернется. Он придет…

Хотя, если вдуматься, что она для него значит? Ее желания, ее страх?..

Инструмент. Зеркальце для перископа; бывшая невеста непутевого парня, оказавшегося сыном старого друга, ну как тут не помочь, ну хоть попытаться…

Она тряхнула головой. Ей не хотелось верить в собственные мысли. В то, чему она сейчас только, вот сейчас дала название…

Этот человек — заброшенный замок, величественный, но полный чудовищ. И такой высокий, что за облаками не разглядеть шпиля; и такой глубокий, что тайне, спрятанной на дне подземелий, никогда не выйти на поверхность…

Ивга криво улыбнулась. Вот где дают знать о себе «художественно-прикладные задатки» — в красивостях, уместных разве что на лубочной картинке…

Этот человек бесконечно далек от нее. Она — случайный прохожий в его жизни; она вызывает жалость, а не сочувствие, любопытство, а не интерес. Этот человек…

Она поднялась и включила полный свет. Постояла, радуясь тому, что вместе с темнотой исчезло и некое царапающее чувство, тоска, готовая довести ее до слез; она улыбнулась собственному отражению в маленьком настенном зеркале. Она уже знала, что никогда больше не переступит порог этого дома, и потому двинулась вдоль стены, ведя рукой по обоям, по гобелену, по книжным полкам, по подоконнику — будто прощаясь.

Дверь в кабинет… Туда она не входила никогда. Не потому, что дверь вечно была заперта — а просто из страха. Будто боясь увидеть на письменном инквизиторском столе чью-то отрезанную голову.

Диван с потертыми подушками… Высокая тумба с одиноким подсвечником на матовой крышке…

Она не думала ничего искать. Будто что-то толкнуло ее под руку — она присела и повернула вниз маленькую железную ручку. Дверца легко открылась, на Ивгу дохнуло бумажной пылью, потому что тумба оказалась доверху набитой картонными, и клеенчатыми, и полиэтиленовыми папками.

Ивга осторожно стала на колени. Преодолевая неловкость, потянула папку, лежащую сверху; развязала тесемки, пробежала глазами по ничего не значащим строчкам — адреса, телефоны, невыразительные незнакомые имена… Бланки заявлений и обращений, доверенность на пользование мотоциклом, судя по дате — десятилетней давности…

Архив? Слишком сумбурно, явно не нужно, случайно…

Ивга вздохнула.

Последней, на самом дне, безжалостно придавленная ворохом бумаг, лежала зеленая клеенчатая папка на кнопках. Протягивая руку, Ивга еще не знала, зачем.

Рывок; картонно-бумажная пирамида качнулась, но устояла.

В папке не было ничего. Только тощая стопка белой чистой бумаги и толстая тетрадка в черной слепой обложке. Ивгин нос дернулся, поймав еле ощутимый, давний, почти неопределимый запах. Неужели духи?..

«Конспект по теории культуры… лицеистки Докии Стерх».

«В истории есть множество примеров… когда организация, структура в административном смысле слова… ухитряется испоганить самое прекрасное учение…»

Ивга переворачивала страницу за страницей.

«Культурологический пласт… во взаимоотношении с религией… Основным смыслом старой байки о Клопе и Мухе является…»

Из тетради выпал свернутый вдвое листок. Ивга поспешно подобрала, вложила на место; листок развернулся, почерк писавшего эту записку здорово отличался от почерка «лицеистки Докии Стерх»:

«Не в нижней кофейне, а в той новой забегаловке в тринадцать тридцать, я тебе нарисовал, как пройти…»

Несложный чертежик.

«…Дюночка, каждая минутка твоего драгоценного опозданьица гвоздик мне, сама понимаешь, в какое место… Отпросись, будь добра, с пары… Остаюсь вечно твой — я…»

Ивга облизала губы. Ее вдруг охватила дрожь, будто она сунулась в недозволенное — и все же вместо того, чтобы спрятать тетрадь, она пролистнула еще несколько страниц вперед. И наткнулась на новый листок скорее, бумажный огрызок, неровно вырванный из ученического блокнота:

«Дюночка, не дуйся, я не виноват. Я люблю тебя, Дюн, не злись. Клав».

Ивга закрыла тетрадь. С трудом застегнула проржавевшие кнопки. Поспешно, даже суетливо засунула папку на место, на самое дно пропахшей бумагами тумбы. Щелкнула железной ручкой — и в этот самый момент услыхала поворот ключа.

* * *

Клавдий уснул в кресле. Ивга вошла с горячим чаем на подносе — и остановилась в нерешительности.

Руки Клавдия покоились на подлокотниках. А на лице лежала печать такой неподъемной, такой свинцовой усталости, что Ивга прикусила губу. Поставила поднос на столик, сама подошла и уселась у подножия кресла, на пол.

Ну вот, а она хотела ему сказать… Впрочем, наверное, все к лучшему. Сказать можно и сейчас. Так даже лучше — пусть он не слышит.

— Клавдий… Клав…

Где-то там, далеко-далеко, спали в своем загончике белые гуси. Спали, прижавшись друг к другу теплыми крыльями, и видели во сне, как славно травить и щипать Великого Инквизитора города Вижны.

— Клавдий…

Она взяла его за руку. Рука была тяжелая, расслабленная, ее можно было долго и совершенно безнаказанно держать в ладонях.

— Клав… Простите меня, пожалуйста. Я бы так хотела… Но нельзя. Это… так не бывает. Все, чего я хочу — никогда не бывает… Простите меня, Клав.

Она встала. С сожалением взглянула на остывающий чай; бесшумно вышла в прихожую и вытащила из под вешалки свою собственную, давно уложенную сумку.

«Мне не хотелось бы доставлять вам неприятности — но я не могу в неволе. Сама пришла — сама уйду»…

Она знала, что Клавдий чутко реагирует на звук открываемой двери, и потому предусмотрительно блокировала защелку.

«Мне не хотелось бы причинять вам неудобства. Но я, кажется, скоро сделаюсь вам в тягость… Я чужая, случайная, мне следует быть равнодушной — но вот как раз равнодушной быть никак не могу…»

Снаружи шел дождь. Как в ту ночь, когда Ивга сидела здесь под дверью.

«Клавдий… Ну что же мне было делать?!»

Город молчал.

Глава одиннадцатая

Глубокой ночью их крытый грузовичок прорвался через оцепление. Короткий ужас прорыва, белый свет прожекторов и треск автоматных очередей остались позади; машину будто бы хранила невидимая сила, машина неслась по гладкой, как скатерть, трассе, и в брезентовом тенте зияли всего только пять круглых дыр. А ведь в какой-то момент казалось, что все уже мертвы, застрелены, безнадежно мертвы…

Женщины сидели на дне кузова, прижавшись друг к другу плечами и спинами. Женщинам было страшно.

Несколько раз грузовичок встречал по дороге патрули; однако невидимая сила продолжала ревностно охранять машину и ее пассажиров, и потому грузовичок смог продолжить свой путь и свернуть затем на неровную, тряскую, разбитую дорогу, так что женщинам в кузове пришлось вцепиться друг в друга и в собственный багаж.

Потом мучительный путь закончился. По брезентовому тенту царапнули ветви; железно скрежетнули ворота, потом снова скрежетнули, закрываясь. Женщины переглянулись — но не увидели друг друга, потому что была тьма.

— Выходите…

Снаружи не было ничего, кроме дождя и мрака. И одинокого фонарика в чьих-то руках:

— Вы на последней станции, сестры… Путь ваших метаний закончен, и мы за вас рады.

Новоприбывшие молча выбирались из грузовика, на ощупь находили железные ступеньки, соскакивали в грязь; та, что была за них рада, распахнула дверь низкой полуподвальной комнатки:

— Подкрепление сил и ожидание. Терпение, сестры; ничего не бойтесь, вы уже у цели…

Подмигивала красным железная печь, такая, которую три из четверых видели только на картинках. На столе в углу имелся бидон с торчащей из него ложкой и стопка жестяных тарелок. Голая лампочка под потолком заставляла щуриться привыкшие к темноте глаза; в этом немудреном, предельно простом и оттого откровенном свете женщины из грузовичка обрели наконец внешность.

Возможно, в обычной жизни они никогда бы не встретились. Средних лет дама, видимо, далеко не бедная, с химическими кудрями, подкрашенными месяц назад, в перепачканной глиной кожаной куртке, с пухлым клетчатым чемоданчиком в маленькой тонкопалой руке; школьница в поношенном спортивном костюме, с красными от недосыпа злыми глазами и зеленым туристическим рюкзаком, оклеенным пошлыми нашлепками; остролицая женщина в старушечьем платке, с шершавыми, темными, почти мужскими ладонями — и еще одна, молодая, смертельно измученная, рыжая, как подсолнух.

Некоторое время все четыре беспомощно стояли посреди комнатушки, поглядывая то на печку, то на закрывшуюся дверь, то на продавленный диван у противоположной стены; потом та, что была с чемоданчиком, подошла к дивану, выбрала место поближе к печке и неторопливо уселась, вытянув ноги в грязных модельных туфлях.

Девчонка всхлипнула. Опустила свой рюкзак у стены и на него же и взгромоздилась — подобрав колени к подбородку, сразу же сделавшись похожа на угрюмую тощую птицу.

Ивге хотелось лечь. Но на полу было холодно и неуютно, а на диване слишком мало места — а потому она пристроилась на самом его краю, так, что оставалось еще место для старухи; та не стала садиться, а подошла к столу, неспешно наполнила железную миску дымящимся варевом, понюхала, удовлетворенно кивнула, вытащила из своего узелка алюминиевую ложку и принялась аккуратно, со знанием дела хлебать.

Ивгу знобило.

Ее подобрали в сумерках, когда она уже дважды успела отчаяться. Город полон был Инквизиции, Ивга чувствовала ее присутствие каждой клеточкой, каждым сантиметром своей многострадальной истончившейся шкуры. Люди ехали и шли, с детьми на плечах, с чемоданами и рюкзаками, люди ловили и без того переполненные машины, втискивались в автобусы; центр Вижны, много лет не видавший грузовиков, оказался запружен ими, будто какая-нибудь фабричная окраина, и из открытых кузовов торчали, в мольбе простирались к небу обмотанные газетами ножки столов и стульев. И везде, везде, везде была Инквизиция.

К вокзалу нельзя было подойти и близко; к автовокзалу тоже, Ивга скоро поняла, что, если она чует инквизитора, то через мгновение инквизитор чует и ее тоже. До поры до времени ее спасали толпы — она пряталась среди множества суетливых, испуганных, подавленных людей; на улицах, где на тысячу беженцев приходился один инквизитор, ей удавалось уйти от преследования. Она научилась издали ощущать приближение патрулей и кидаться в противоположную сторону, и ей покуда везло — однако приближался вечер, а с ним комендантский час, и патрулей делалось все больше, а укрытий — все меньше; подворотни казались ненадежными, а двери подъездов ощетинивались кодовыми замками, не желали, будто сговорившись, впускать бродяжку на теплый чердак — да и что там делать, на чердаке, хороший инквизитор-ищейка способен чуять на много метров и сквозь кирпичные стены; чтобы тебя не поймали, надо двигаться, двигаться, бежать…

И она бежала.

Вероятно, ей суждено было в этот вечер попасться. Невесть откуда вынырнувшая инквизиторская машина затормозила, разворачиваясь боком, перекрывая опустевшую улицу, и жмущаяся к стене Ивга ощутила тяжелый и властный приказ — стоять; уже парализованная этим приказом, уже сдавшаяся и беспомощная, она в последний момент ощутила во рту железный привкус.

Может быть, это был вкус ее крови. Может быть, это был вкус ее страха; ей же показалось, что она белыми лисьими зубами кусает ржавый, невозможно тяжелый замок своей захлопнувшейся клетки.

Она рванулась. Первые несколько метров пришлось ползти на руках, потому что ноги, скованные приказом, отказались служить — но боль в ободранных ладонях отрезвила и подхлестнула. Зарычав от дикого желания свободы, Ивга вырвалась из чужой воли, оставляя на сомкнувшихся челюстях приказа клочки окровавленной рыжей шерсти.

А через полчаса, когда темнота сгустилась, когда Ивга, обессиленная, забилась в сухую чашу фонтана в каком-то старинном дворе — тогда неестественную тишину мелкого, совершенно осеннего дождя нарушил скрип тележки — тележки с горячими бутербродами, и девочка в вытянутой кофте, нисколько не изменившаяся девочка остановилась неподалеку, извлекла из кармана желтую звенящую мелочь и сосредоточенно принялась считать монетки на маленькой детской ладони…

* * *

Ивга вздрогнула.

Старуха, хлебавшая из жестяной миски, наконец-то наелась. Аккуратно вытерла донце хлебным мякишем, тщательно облизнула ложку и снова спрятала ее в узелок. Оценивающе оглядела товарок; Ивга отвернулась.

Она боялась. Там, у фонтана, она испытала прежде всего страх; она боялась, что ее отвергнут. Еще сильнее боялась, что ее примут, и настоящий ужас вызывала мысль, что ее возьмутся наказывать за предательство…

Ее приняли. И ничем не упрекнули в сотрудничестве с Инквизицией. Ни словом не выказали свою осведомленность — и Ивга испытала в ответ что-то вроде благодарности.

Кто-то всхлипнул; Ивга подняла голову. Девчонка в спортивном костюме, сидевшая у стены, глухо плакала, вытирая слезы кулаками.

— Ты чего? — хрипловато спросила старуха.

— К маме… хочу… — выдохнула девчонка, пряча лицо в коленях.

— Ничего, — со вздохом отозвалась дама в кожаной куртке. — Потерпи, скоро уже не будешь хотеть…

Девчонка последний раз всхлипнула — и замерла, глядя на нее широко раскрытыми мокрыми глазами.

— Не будешь, — устало подтвердила старуха. — А чего хотеть-то будешь, вот знать-то…

Неслышно отворилась входная дверь. Все обернулись одновременно; девчонка зажала ладонями рот.

Вошедшая была женщина средних лет. Со свободно лежащими на плечах черными прямыми волосами. В длинном, до пола, широком платье без пояса.

— Пойдемте, сестры… Последний вопрос — может быть, кто-то не хочет идти?

У Ивги подтянуло живот. Женщина не смотрела на нее — но Ивге казалось, что вопрос задан с поддевкой, с начинкой, со вторым смыслом; несколько минут прошло в молчании, и все это время Ивгины мысли беспомощно скользили по поверхности каких-то ненужных воспоминаний, пытаясь зацепиться за главное — и не умея… Она стоит на пороге, на пороге пропасти, вот, все, больше не будет времени, вспомнить бы что-нибудь хорошее, вспомнить бы, хоть сейчас, хоть напоследок…

Чай, остывающий в чашке. Белые гуси. Какой-то костер среди снега, оранжевый шарф, надломленная вишневая веточка, смола, еле ощутимый запах…

Все.

Женщина наклонила тяжелую голову:

— Пойдемте, сестры… Забудьте вашу скорбь. Ваша нерожденная мать ожидает.

* * *

Пусть никто никогда не узнает, какой ценой далось ему это бесстрастие.

Он ловил взгляды. Затылком, спиной; все, собравшиеся здесь, знали, что Великий Инквизитор самолично упустил ведьму. Что он изменил неписаному кодексу, пригрев на груди извечного врага, а потом с готовностью деревенского простачка дал обвести себя вокруг пальца. Все знали — но молчали, смотрели в сторону. Ждали поступков — от него.

Он молча уселся в свое кресло. И обвел их всех тяжелым, невыносимо тяжелым, ненавидящим взглядом.

Вар Танас, Куратор Ридны, его вечный соперник, со следами желчной улыбки в уголках рта.

Нервный Мавин, куратор Одницы, выкормыш и сподвижник, не знающий, куда девать глаза. Мысленно подсчитывающий убытки, размышляющий, не переметнуться ли вовремя на сторону оппозиции.

Фома из Альтицы. Немыслимо грузный, сидящий сразу на двух стульях; дряблое тело, вмещающее гибкий и острый, как шпага, норов. Изготовившийся к броску. Не знающий ни страха, ни пощады.

Бледный куратор Корды, потерявший всякую ориентацию, безвольно опустивший руки перед нашествием ведьм. Рядом с ним Юриц, куратор округа Рянка, получивший свой пост полтора месяца назад из рук Старжа. Унылый, обреченный на низложение.

Антор, куратор Эгре. С неприкрытым упреком в глазах: Старж, Старж, я служил тебе верой и правдой, ах, как ты меня подставил…

Куратор округа Бернст, «железная змеюка», внешне отрешенный, с равнодушными, ничего не выражающими глазами. Ему совершенно безразличен моральный облик Старжа — ему бы давить ведьм, ловить их, уничтожать, изводить под корень…

Все в сборе. Вот и все в сборе… Во Дворце Инквизиции, в умирающей Вижне. Умирающей, потому что поднимаются, затапливая низины, нечистоты из городской канализации. Потому что без видимой причины горят и рушатся дома, взрываются машины, а поверх знаков Пса, выставленных на перекрестках, бесстрашные издевательские руки выводят «ведьмин круг». Жители, те, кто не смог или не успел выехать раньше, цепочками пробираются к окраинам, а на пути их разверзается асфальт, бесстыдно выставляя на всеобщее обозрение узлы кабелей и коммуникаций, недра канализации, службы метро; гвардейские части, введенные в Вижну неделю назад, разбивают лагеря посреди цветущих некогда площадей, не решаясь приблизиться к строениям, не желая быть погребенными под обломками…

Эти, явившиеся из округов, долго и с трудом добиравшиеся через разоренную страну, могут рассказать чего похлеще. Как на пляжи Одницы вышло из моря призрачное склизкое чудовище. Как на виноградниках Эгре созрели на лозах круглые человеческие глаза, как на полях Рянки поднялись из-под земли все когда-то зарытые кости, как коровы в Альтице разом отелились мертвыми человеческими младенцами… И еще много чего, не зря по дорогам шатается теперь столько безумцев, не зря немыслимо расплодились нявки, и никто не рад этому, кроме спокойных и деятельных, как ни в чем не бывало, ребят-чугайстров…

Клавдий криво усмехнулся:

— В начале нашего схода сообщу, чтобы потом не забыть: мой заместитель провел переговоры с руководством службы «Чугайстер». В порядке исключения их люди расширят свою деятельность и на ведьм. Там и тогда, где и когда это представится им возможным… Безусловно, преувеличивать их помощь не стоит. Однако в нашем положении, господа, нельзя гнушаться и самой маленькой поддержкой… Я готов вас выслушать. Всех без исключения… только постарайтесь не быть многословными.

У двери, у самой двери сидела, уронив голову на ладони, осунувшаяся Федора. И ей плевать было на все и всех, ее мучил один-единственный вопрос: как мог Клавдий Старж, Великий Инквизитор Вижны… Как мог мужчина ее мечты спать с этой девчонкой-ведьмой?!

Слушая поток обвинений в свой адрес, Клавдий огорчен был невозможностью объяснить Федоре, что ни с какой ведьмой он не спал. Что он вообще давно ни с кем не спал — такое воздержание безусловно вредно для здоровья, зато для души, говорят, весьма полезно… Потому что он, Клавдий, уже очень давно никого не любил. Можно сказать — всю жизнь; длительное, долгое, безнадежное воздержание…

Федора не слышала его мыслей. Она просто уныло смотрела в стол, и в конце концов Клавдий успокоился и махнул на нее рукой. В конце концов, не все ли равно, что она о нем думает? Пусть лучше воображает, что он польстился на молоденькую — так ей будет легче пережить. Так ей удобнее понимать.

Они неприкрыто готовили его низвержение. Они уже почти поделили роли; напуганные войной с ведьмами, грозящей окончиться далеко не в пользу человечества, они все равно не забывали делить кресла. И на пост Великого Инквизитора теперь претендовал грузный Фома из Альтицы — он-то лучше других знал, что делать, ухватившись за еще теплые от чужих рук бразды правления…

Чуть повернув голову, Клавдий смотрел в окно. На ползущие над городом дымы; если ее схватят неинициированную, еще останется надежда отыскать ее потом в тюрьме. Если она успеет пройти обряд…

Клавдия передернуло, он с большим трудом вернул на лицо маску безразличия. Всех действующих ведьм ныне уничтожают на месте. Без суда и следствия. И сжигают тела; он, Клавдий, сидит и слушает этот град завуалированных оскорблений, а рыжую Ивгу где-то там уже ведут, возможно, на казнь…

Как обычно, сказал черный барельеф на Дюнкиной могиле, изваяние женщины, которая могла быть кем угодно — и Дюнкой, и Ивгой, и даже его давно умершей матерью. Как обычно — ты никогда не замечаешь того, кто рядом. Ты преспокойно хлопаешь ушами, пока цель твоей жизни жалобно кружит рядом, пытаясь попасться тебе на глаза. У тебя всегда множество занятий. То экзамены в лицее, то новое пришествие матки… А потом ты спохватываешься, кричишь, зовешь… Тщетно. Ты замечаешь это только тогда, когда его уже нет…

Он с усилием опустил на стол судорожно сжатый кулак. Оратор — Фома из Альтицы — был, кажется, неприятно поражен его несдержанностью; он решил, глупыш, что реакция Великого Инквизитора вызвана его очередным обвинением. Клавдий улыбнулся, молча прося извинения; дорогой Фома, если бы все было так просто. Если бы ты знал, Фома…

Глупец. Подобрал сокровище, долго таскал с собой, хранил среди монет и стеклянных бусин — и наконец потерял, выронил через прореху в кармане, а поди-ка дотянись теперь до локтя, чтобы его укусить…

Интересно, кто из собравшихся знает о его последнем распоряжении. Всем оперативным группам, всем ищейкам и патрулям выдано предписание изловленных рыжих ведьм доставлять лично Великому Инквизитору. Обоснование — ведьма-матка должна быть именно рыжей…

Как он радовался этой своей придумке. Ну комар же носа не подточит; теперь затея кажется ему по-детски наивной и бессмысленной. В условиях жестокой войны — кто же будет тащить действующую ведьму во Дворец Инквизиции? Лучше ее сразу убить — а если матка, тем лучше, зачем матку таскать, ее сразу же и уничтожить, пусть только попадется…

Сегодня утром привезли одну. Крашеную, с розово-алыми волосами. С неглубоким колодцем, но отменно злую, в колодках; отправляясь на казнь, она вопила пророчества о всеобщей гибели, конце света и воцарении матки…

Клавдий только сейчас заметил, что в кабинете стоит тишина. Причем уже несколько минут; и все смотрят на него. Торжествующе. Смятенно. С сочувствием. С вопросом. Обвиняюще. Один только Выкол из Бернста — равнодушно.

Чего от него ждут? А, отречения. Сейчас, по их сценарию, он должен подняться и глухим голосом произнести формулу об отставке. Заявить о своей неспособности дальше выполнять обязанности Великого Инквизитора по причинам… А, все равно, по каким причинам. По причинам всеобщего бардака и сбежавшей рыжей ведьмы.

Он поднялся.

Федора только теперь посмотрела ему прямо в глаза. Горестно и с упреком. «Как ты мог?» Нет, даже еще патетичнее, с надрывом: «Да как же ты мог?!»

— Господа… Я внимательно выслушал ваши отчеты.

Так, шепоток среди собравшихся. Назвать требования о низвержении «отчетами» можно было либо с перепою, либо с бо-ольшим подтекстом.

— Собственно говоря, именно так и должны идти дела в связи с пришествием матки… Не так давно я имел об этом разговор с его сиятельством герцогом.

Так, шепоток и переглядки за чужими спинами. К чему клонит Старж, всем известно, что герцог на дух его не переносит…

— Его сиятельство полностью одобрил мой план действий… О чем и была написана вот эта замечательная бумага.

Он извлек листок жестом фокусника. Ксерокопию; подлинник давно был заперт в сейфе. Мало ли что — вдруг кто-то из темпераментных кураторов вздумает разыграть сцену из старинной мелодрамы, с последующим разрыванием ценных бумаг…

— Я прочту, если не возражаете… «Мы, герцог Вижны Стефаний Седьмой, полностью одобряем генеральный план, предоставленный Нам господином Великим Инквизитором Вижны Клавдием из рода Старжей… И потому скрепляем собственноручной подписью договор о моратории на кадровые перестановки в высшем эшелоне Инквизиции, конкретно — на смещение со своей должности Великого Инквизитора Вижны. Срок моратория будет определен успехами в ходе подавления агрессии ведьм»… Личные подписи: Стефаний Седьмой, Клавдий Старж. Государственная печать.

Он помедлил. Не стал смотреть — дал возможность слушателям овладеть собой. Не стал пользоваться правом сильного и разглядывать их потрясение. Их замешательство, бессильное возмущение, их слабость и страх.

Власти всех времен желали подчинить себе Инквизицию. И все Великие Инквизиторы всех времен противостояли этому желанию. А Клавдий Старж взял да и использовал его в своих интересах.

Вот теперь он точно не отмоется. Он должен либо победить, либо пойти под трибунал. Либо одолеть матку, либо…

Он поднял глаза.

Фома из Альтицы был лилов. Он был такого нездорового цвета, что Клавдий забеспокоился — не хватит ли его удар. Люди такой комплекции очень подвержены…

— Ну, ты даешь, — громко и совершенно бесстрастно объявил Выкол, куратор Бернста, «железная змеюка». — Все, господа, получили по шеям, сливайте воду, сушите весла… И беритесь-ка за работу. Матку ловите, мать ее…

Фома молчал. Молча шевелил губами.

— Это вам так не пройдет, Старж, — глухо сказал Вар Танас, куратор Ридны. — Вы предали Инквизицию — во имя собственной задницы…

Клавдий вскинул голову.

Не потому, что эти слова так уж его задели — просто хотелось выплеснуть куда-то накопившееся раздражение, беспокойство и тоску. Причем выплеснуть не на голову референта, бездарно и зло — а с некоторой пользой, красиво, расчетливо.

— Моя задница передает привет вашим мозолистым седалищам… Мне, к вашему сведению, глубоко плевать на Инквизицию. Пусть погибнет Инквизиция — но вместе с маткой; я предал Инквизицию — прекрасно. Потом придете плюнуть на мою могилу. А сейчас я хочу убить матку, и ваши кадровые игры мне не помешают, вот хоть голышом пляшите. Мне плевать на ваши амбиции; будьте добры работать, а значит, убирать дерьмо, причем проворно, а иначе в нем же и потонете… Все — по рабочим местам. Кто ослушается малейшего приказа — будет смещен в двадцать четыре часа и отдан под Виженский трибунал. Я сказал.

Они молчали. И смотрели; и Федора смотрела тоже. И на дне ее глаз он увидел восхищение; за что же, интересно, женщины так любят людей, совершающих нехорошие поступки. Так любят, что даже готовы простить мимолетный блуд с молоденькой конкуренткой…

Клавдию стало противно. Он отвернулся.

* * *

Это был всего лишь спортивный зал. Кажется, школьный. Пустой; решетки на окнах, так напугавшие Ивгу в первый момент, призваны были защитить стекло от летящего мяча. Толстые прутья вдоль стен — всего лишь гимнастическая лестница… И поверх привычной разметки, баскетбольной и волейбольной — сложные переплетения тонких черных линий. Скорее даже темно-ржавых, с пленочкой, с блеском, будто поле для будущей игры размечали кровью.

— Войдите, сестры… Делайте так, как вам велит ваша сущность. Покоритесь своему естеству; придет время умирать — умирайте. Придет время оживать — оживайте… Идите по нитке ступня за ступней, не сходите с дороги, это ваш путь, пройдите до конца…

Ивга не могла разглядеть молчаливых ведьм, стоящих в дальнем конце зала. Силилась — и не могла. Ее не знобило уже — трясло, как в жестокой лихорадке; девчонка в спортивном костюме плакала, глотая слезы, ревела все громче и громче.

Я должна вспомнить, думала Ивга в панике. Подумать, вспомнить свою жизнь, осознать… Я — последний раз я. Потом меня не будет. Меня… Клавдий! Клавдий, пожалуйста, помни меня. Помни, как ту девчонку из своей юности. Как я ей завидую, как я…

— Ложится ваш путь. Пусть ровнее ляжет.

На пол по очереди упали четыре длинных веревки. Четыре безвольных змеи, упали на пол и замерли в четырех непохожих рисунках. Перед девчонкой — почти ровной линией с несколькими петлями у начала, у старухи — сложным лабиринтом узлов, у завитой дамы — кольцами, почти правильной спиралью, а у Ивги…

У Ивги — путаным клубком. Таким тугим и путаным, что даже ведьма с распущенными волосами — Ивга поймала ее взгляд краем глаза — невольно содрогнулась. И переглянулась с товарками, молча ожидавшими на том конце зала…

— Идите по нитке. Слушайтесь своего естества. Не сходите с дороги… Идите.

Я не пройду, подумала Ивга почти с радостью. Мне явно не пройти, это такая ловушка, они все подстроили заранее…

Она беспечно шагнула вперед, поставила кроссовок на край веревки — и в ту же секунду осознала, что пройдет.

Пройдет.

Вспыхнул огонь.

И спортивный зал перестал существовать.

* * *

Девчонка шла по шпалам. По узкому железному полотну, и две ртутно блестящие рельсы указывали ей путь.

Она шла, спотыкаясь, обмирая, а полотно путалось, ветвилось стрелками и захлестывалось петлями. Рычаги стрелок с мутными глазами фонарей удовлетворенно качались за ее спиной, щелкали, будто захлопывая дверь. Отбивая пройденный этап.

Она шла, упрямо глядя вперед, туда, где рельсы терялись в тумане. Ветер стоял стеной и давил ей на лицо, как пресс. И туман, и ветер…

Кажется, она отстала от поезда. Кажется, надо догнать. Кажется…

Она знала, что дойдет.

* * *

Старуха шла по волосу. Седой нескончаемый волос, и безымянная темнота внизу. Старуха качалась, ловя руками ускальзывающее сознание, и шла, и видела себя молодой и сильной, такой же, как в тот день, когда ее на сеновале застиг белозубый бродяга, которому она по ходу дела всадила в печенку ржавый обломок косы. Теперь она шла по седому волосу и знала, что дойдет до самого конца.

* * *

Женщина шла по льду. По хрупкому весеннему льду, а снизу, из-под прозрачной корочки, на нее смотрели ее неродившиеся дети. Два мальчика и девочка; женщина знала, что ни в коем случае не наступит на их лица, скорее в полынью… А полыньи подступали все ближе, женщина плутала по льду, возвращалась по своим следам, и все чаще натыкалась на цепочки других следов, оставленных крохотными босыми ногами…

Женщина стискивала зубы и шла дальше. Потому что она дойдет. У нее нет другого выхода.

* * *

Ивга шла по кольчатому телу желтой полосатой змеи. Змеиные мышцы пружинили под ногами; Ивга беззвучно плакала, решаясь на каждый новый шаг, потому что в конце пути ее ждала плоская голова с трепещущим раздвоенным языком. Немигающие глаза смотрели жестко и в то же время понимающе; точно так иногда смотрел на нее Клавдий.

«Что ж ты матери так ни разу и не написала?»

«А зачем ей мои письма, меня забыли, оставили, я же отрезанный ломоть…»

«Что ж ты матери так ни разу и не написала?»

«Только бы вырваться, я напишу, напишу, я приеду, я…»

«Что ж ты матери так ни разу и не написала?»

Ивга пригибалась, пролезая в тугие петли змеиного тела. Зажмурившись, продиралась сквозь самые узкие кольца, и подмогой ей была блестящая, скользкая, идеально гладкая чешуя.

«Я пройду, я… Сохранить бы память. Ведь я пока что все помню. Кто я, где жила, кого любила… Сохранить бы мне память…»

«Что ж ты матери так ни разу и не написала?»

Ивга стонала от унижения. И с каждым шагом ощущала себя все более мерзким, все более низостным, все более никчемным существом. Комком грязи…

«Клавдий, я вас никогда не увижу».

«Что ж ты матери…»

«…никогда не увижу. Никогда. Пожалуйста, не надо меня помнить, забудьте…»

«Что ж ты…»

Наконец, у нее подломились колени. Она упала, вцепившись в змеиное тело, в обморочном ожидании. Страшном ожидании непонятно чего.

Тогда плоская голова змеи торжественно качнулась:

«Теперь я тебя укушу».

«Не надо, пожалуйста…»

«Теперь я тебя укушу. Придет время умирать — умри без страха…»

Ивга закричала. То есть ей казалось, что она кричит — на самом деле ей не удалось издать ни звука. Змеиная голова приблизилась, и открывшаяся пасть обнажила перед ее глазами два изящно изогнутых зуба.

«Что ж ты матери так ни разу и не написала?»

«Не на…»

«Надо, поверь мне».

Челюсти сомкнулись.

Именно в это мгновение на девчонку, бредущую по шпалам, вылетел из тумана черный беззвучный паровоз.

Именно в эту секунду седой волос под ногами старухи оборвался.

Именно в эту минуту лопнул лед под ногами усталой женщины, и ледяным ртом распахнулась зубчатая полынья.

Именно тогда Ивга ощутила входящие в ее тело убивающие иглы, но не смогла закричать, а просто молча умерла.

Ее смерть была черной равниной с темно-красными горами на горизонте. А над вершинами горело небо — тоже красное, как раскаленный уголь.

А потом была темнота.

А потом она долгую счастливую секунду была воробьем под капелью, серой птицей, на чье крыло дважды упала тяжелая теплая капля весенней оттаявшей воды.

«Придет время оживать — оживайте».

И Ивга ожила.

«Ведь я все помню?»

Подошвы кроссовок все так же норовили соскользнуть с тугого змеиного тела.

«Ведь я — это по-прежнему я? Я же все помню?!»

И тогда она увидела конец пути…

— Свора не вечна. Возьмите свечи, сестры мои, завершим же обряд, как повелевает нам наша нерожденная мать.

…И устремилась к нему изо всех сил.

И так же устремились к финишу старуха и девчонка, и женщина в кожаной куртке; девчонка завершила обряд первой, за ней пришла женщина и через минуту — старуха, а Ивга спешила, спешила, вот, еще несколько шагов…

«Я осталась собой. А ведь обряд уже почти закончен. Я напрасно боялась, я осталась собой, я…»

Боль. Удар, чуть не сбивающий с ног, медленная судорога, прошедшая по змеиному телу.

— Всем стоять! Инквизиция!..

— Сестра, вперед!.. Вперед, заверши…

— Стоять!..

Красные горы обрушились.

Ивга рванулась вперед — и потеряла сознание.

* * *

Под утро он вызвал рабочих инквизиторов.

За ночь допрошены были в общей сложности тридцать две ведьмы, из них девять — с пристрастием; пятеро сподвижников Клавдия, от заката до рассвета просидевшие в допросных подвалах, прятали теперь воспаленные глаза. Сведений было по-прежнему до обидного мало; никто из допрашиваемых ни намеком не указал на возможное местопребывание матки. Клавдий ходил из угла в угол, и подробные карты деревень и местечек, областей и округов шелестели под его ногами, как осенняя листва.

— Еще несколько дней — и мы проиграем.

Сподвижники молчали.

Их семьи давно выехали из Вижны — в первых рядах, в мягких купе, далеко, подальше, в горы, в безлюдье; их жены маялись теперь в гостиничном комфорте, беспокоились и слушали радио из Вижны. А сегодня на рассвете радио замолчало — из динамика доносился ровный невозмутимый треск.

Окна закрыты наглухо. Не помогает и кондиционер — во всем Дворце Инквизиции, даже в подвалах, стоит густой запах дыма. Половина города медленно горит.

Отключен телефон. Связь с провинциями возможна только по рации, но в эфире все больше, все гуще плодятся помехи.

Тротуары и мостовые славной Вижны залиты отходами и дерьмом. Содержимое канализации выдавило чугунные крышки и превратило улицы в подобие зловонных рек.

Разом опали все листья на гордых виженских деревьях.

Герцог выехал вчера. Вертолет, вот уже две недели гнездившийся на крыше его резиденции, наконец-то снялся и улетел.

Хаос и паника по всему свету. Пустой мир. Мир раскрепощенных ведьм.

Скрытая камера, установленная в развалинах оперного театра, на мгновение поймала в кадр серую женскую фигуру.

Будто бы призрак Хелены Торки.

«Вы были добры, Клавдий…»

Он скрежетнул зубами:

— Еще несколько дней промедления…

Он знал, что говорит впустую.

Совсем недавно… или невозможно давно, короче, полтора месяца назад… он пытал ведьм, изловленных в Однице. Он пытал их и узнал о судьбе, предназначенной людям на стадионе; он по локоть запятнал руки, зная, что их вовек теперь не отмыть. Он замарался в кровавом и грязном, но он ведь спас?!

Если бы он знал способ. Если бы знать, он погрузился бы с головой, он по уши нырнул бы в дерьмо, если бы этим можно было остановить…

Еще вчера, под взглядами кураторов, он был уверен в себе и силен, как никогда.

Уже сегодня он с ужасом понимает, что ошибся. Переоценил свои силы; матка не желает поединка. Матка играет с ним, как кошка с мышью.

«…Я один не усомнюсь ни на мгновение, что сударыни мои не способны собственных безобразий устрашаться…

А потому я один не могу надеяться — такого рода надежда лишит меня сил, а ведь я должен приготовить для сударыней моих отдарок… Ибо матка, матерь-ведьма, затаилась так близко, что я не могу спать, чуя ее дух… И не далее как сегодня я схвачу ее шею железными клещами, которые уже выковала моя воля…»

Нет, Клавдий не чует. Воля его бездействует. Пятеро сподвижников, проведших ночь в подвалах, прячут воспаленные глаза.

* * *

Над ее головой, низко-низко, нависало злое красное солнце. Жгучее, раскаленное, как стальная спираль; Ивга удержала стон. Попыталась пошевелиться — ее руки были неподвижны. Ее ноги ей больше не принадлежали; страх прибавил ей сил, она сумела разлепить веки.

Желтой змеи не было. Была темнота, и над головой, низко-низко, жгучее красное пятно.

Она содрогнулась. Вспомнила все, лихорадочно попыталась сосредоточиться, задавая себе один-единственный, самый важный в мире вопрос: я — это я? Никто другой не завладел мною, не поселился в моем сознании, в моей памяти? Я — по-прежнему я?..

Она лежала на боку, в странной скрюченной позе; пол подрагивал, ровно работал мотор, Ивга в машине. Красное и жгучее над головой — инквизиторский знак, нарисованный на железной крыше фургона. Полумрак и пустота; серый свет, пробивающийся сквозь щели. Руки и ноги накрепко зажаты в деревянных колодках, а это ведь именно колодки, точно так они и должны выглядеть, они ничуть не изменились за последнюю тысячу лет, нет на свете ничего неизменнее инквизиторских колодок…

Не то. Единственное, что имеет сейчас значение: я — это я или нет?..

Мама… Трава. Белая ленточка на спинке стула… Гуси, лепестки кувшинок, спортивная сумка, пропахшая дезодорантом, запах сигарет…

Ивгу захлестнул приступ паники. Ей показалось, что она чего-то не помнит. Не может осознать себя, не может восстановить в памяти маминого лица…

«Чтобы ты мне сейчас была назад! Одна нога тут, другая там, и чтоб за уроки села, знаю я эти посиделки…»

Складки в уголках губ. Прядь на лбу, полосатое полотенце в руках. Щепка на истоптанном пороге…

«Что ж ты матери так ни разу и не написала?»

Ивга всхлипнула.

Ну какая ты дура, сказало невесть откуда взявшееся спокойствие. Если ты задаешься этим вопросом — конечно, это ты и есть. Это ты и никто другой, ты, какой ты была вчера и позавчера, и от рождения… Это всего лишь ты…

Ивга перевела дыхание. И неожиданно для себя рассмеялась. В темном чреве трясущегося грузовика, в тяжелых колодках, со жгучим знаком над головой — Ивга смеялась и слизывала счастливые слезы. Вероятно, для нее обряд не успел завершиться. Она осталась такой, как была; вероятно, именно поэтому ее не убили на месте, а запихнули в эти дурацкие колодки и куда-то везут…

Смех ее сам собой затих. Она опустила веки, стремясь защитить воспаленные глаза от горячего едкого знака. Нет сил ни о чем думать; пусть события идут своим чередом. Она, Ивга, уже ничего изменить не сумеет.

Она опустила веки — и перед глазами ее встало желтое змеиное тело. Шаг, шаг, еще шаг…

Она вздрогнула. Напряглась, хотела сесть, хотела потереть лицо но кисти, торчащие из прорезей колодок, были совершенно чужими. Неподвластными, недоступными, мертвыми, как две перчатки, набитые песком.

Она обессиленно откинула голову. Легла затылком на вибрирующий пол, поморщилась, когда на особо ощутимой выбоине голова ее подпрыгнула на твердом, будто деревянный шар. Задремать бы… Ни о чем не думать… Отдыхать…

И дрема сжалилась над ней.

И тело, закованное в колодки, повело себя странно.

Оно раздулось, распухло, как облако, не зная меры, раздувалось все больше и больше, заполняло собой всю машину, через щели вытекало наружу, поднималось к небу, растекалось по дороге; Ивга тихонько постанывала и хотела, чтобы сон сменился. Чтобы не такой страшный, чтобы мама и трава, чтобы лето…

А потом и страх прошел.

Ивгино тело расплывалось по миру. Нет, оно вбирало в себя мир; Ивга чувствовала, как гаснут бледные огоньки на горизонте — будто одна за другой выдергиваются белоголовые булавки. Как небо подрагивает, как остывает земля, как щекочет — что это? — ручей… И зудит город. Полный… чего-то… кого-то, она не может ощутить как следует, она только морщится от зуда…

Ее пальцы были живые. Каждый ноготь, каждый волосок ее был живой и смотрел на мир собственными глазами… Десятки ярких картинок, дороги и пожарища, и надежда, и зов, и надежда…

Желтое тело огромной змеи. Шаг… Еще шаг.

Ивга ощутила тоску и нежность. Почти как тогда, когда мать смотрела ей вслед, с порога… Змеиное тело накладывалось на воспоминание о матери, оплетало его кольцами, но это не страшно, это…

Грузовичок замедлил ход. Остановился, и спустя мгновение Ивга закричала.

Тоска и нежность. Слишком всепоглощающе. Слишком глубоко и болезненно, теперь она знает правду о мире, это так прекрасно и совершенно невыносимо, будто слепец, прозревший к старости, впервые увидел небо…

— Ты чего орешь?..

Прозрение прервалось, и несколько секунд Ивга лежала с закрытыми глазами, пытаясь его забыть. Слишком прекрасно, нельзя носить это в себе, слишком много для рыжей девчонки…

Прозрение смилостивилось и померкло. Оставив неясную тень.

* * *

— Патрон, вы просили доложить… Ведьма по вашему заказу. Привезли откуда-то из села… Рыжая. Вы просили доложить.

Клавдий с трудом поднял тяжелую голову.

— В допросную, к Глюру. Он сейчас работает… Хотя нет, подожди. Сперва я посмотрю.

Две подряд бессонных ночи… Или их было больше? А когда он в последний раз спал, спал подряд хоть пять часов, когда это было, в какой жизни?..

Он выбрался из-за стола. Вытащил из ящика фломастер, подошел к обшитой деревом стене, сосредоточился, с усилием вывел знак зеркала. Получилось не блестяще, но минут двадцать работать будет. Набрал в грудь воздуха, мысленно воссоздал между собой и Зеркалом знак Линзы… Вот так. Вдох. Выдох; это поначалу немножко больно, он гоняет свою волю туда-сюда, он отражает себя, пропуская через линзу, это так же приятно, как пальцы в мясорубке… Но вот, вот уже легче. Вот, это новые силы. Это его собственные, многократно усиленные возможности, теперь он силен и свеж, теперь подавайте ему ведьму-матку…

Он криво усмехнулся.

Разрушил знак линзы. Размазал знак зеркала, так, что он стал походить на кривую и не очень пристойную картинку, настенный рисунок недоразвитого подростка. Попросить референта смыть…

Он давно уже отчаялся увидеть Ивгу. И все же вот, встал и идет, спускается по лестнице, потому что лифт давно уже не работает… Ни один лифт в огромном здании… Нету света, и факелы в подвалах из ритуальной декорации превратились в насущную необходимость, теперь у него в кабинете по ночам тоже чадит факел…

Невесомый шелковый плащ. Поначалу Клавдий отбросил его — к чему теперь церемонии… Но потом, одумавшись, надел. Если Великий Инквизитор позволит себе небрежение традициями — чего ждать от простых охранников?..

Шагая нарочито уверенно и твердо, он миновал пост у тюремного блока. Вопросительно взглянул на дежурного — тот поднялся, бледный, мало знакомый Клавдию инквизитор:

— В сто седьмой, велите сопровождать?

Клавдий кивнул. Сто седьмая — глубокая камера, серьезная, не для мелочи…

И уже на железной винтовой лестнице, ведущей в подвал, он ощутил эту ведьму.

Скверную ведьму. Ох, какую скверную; не просто сильную — сильную с вывертом. Не то флаг, не то щит; где они ее подобрали, откуда берется эта зараза, эти мутанты, монстры, совмещенные типы, чудовищные колодцы, нечеловеческая злоба?..

Малознакомый инквизитор скорбно покивал:

— Они ее взяли, знаете, в Подральцах, в беспамятстве… И нет, чтобы сразу прикончить… Простите, патрон, вы же приказали — всех рыжих — с доставкой… Будете смотреть?

Клавдий кивнул снова.

Заскрежетал ключ. Сто седьмая камера, режим содержания жесткий-прим. Четыре «зеркала», стационарные колодки, в потолок вмурован знак «пресс»…

Он отодвинул малознакомого плечом. Склонился к зарешеченному окошку в бронированной двери.

Ведьма давно уже знала о его присутствии. И смотрела, не отрываясь, повернув голову настолько, насколько позволяла вся эта изуверская арматура.

Клавдий почувствовал, как останавливается сердце. Не колотится, не прыгает, не замирает — просто стоит. Секунда, две, нет удара…

Ведьма моргнула. Опустила ресницы, снова посмотрела — глаза были мокрые. Вот, одновременно выкатываются два прозрачных шарика, падают на щеки, бегут вниз, два потока, тоненьких и стремительных, достигают улыбающихся губ, каплями срываются с подбородка…

— И о чем же ты плачешь?

— Я думала… что никогда уже вас не увижу.

* * *

Она не устала. Просто ощутила потребность вернуться — и с некоторым сожалением покинула свой большой мир, привычно втиснувшись в маленькое, мучимое колодками тело.

Колодки очень мешали поначалу. Связанные руки оборачивались несвободной волей, а уродливый знак, вмурованный в потолок, давил, подобно тяжелому прессу; горечь и боль узницы отражались от стен и возвращались с удесятеренной силой. Так было первые часы пребывания в камере — а потом ей удалось ускользнуть в большой мир и, с удивлением вместив в себя целое море противоречивых побуждений, зависнуть между полотнищем неба и полотнищем земли. И с новым потрясением осознать свою былую слепоту.

В человеческом теле нету органов, способных вместить эти ощущения. Человеческий мозг не создан для такого понимания; наверное, у нее кружилась бы голова и текли слезы, но ни головы, ни глаз уже не было, были переплетения дорог, узлы страха и веры, растекающиеся капельки надежды, крупицы сожаления, и еще множество смутных сил, которым она не знала названия, а только чувствовала свою над ними власть.

Мгновенное прозрение. Тоска и нежность… И знание, которое хочется забыть.

А потом она вернулась.

Тело ее перестало быть миром; полуоткрыв опухшие веки, она увидела камеру со знаками зеркала на четырех стенах, собственные белые кисти, выглядывающие из колодок, и рыжие волоски, мешающие смотреть.

Это я, подумала она горько. Я напрасно боялась; я не изменилась — это мир изменился до неузнаваемости. А я осталась прежней…

Она снова закрыла глаза. И послушала Дворец над своей головой, но он был пуст и враждебен. Только в подвалах теплилась жизнь — обреченная, закованная в колодки; Ивга облизнула запекшиеся губы. И до этого дойдет черед. Это — потом…

Пресс над ее головой уже не мучил, но беспокоил и раздражал; она вдохнула и выдохнула, вдавливая огромный невидимый поршень обратно в потолок. Треснули камни; по кладке над головой разбежались трещины, инквизиторский знак разрушился, разом теряя очертания и силу. Ивга качнула тяжелой головой, пытаясь вытряхнуть из волос осыпавшуюся каменную крошку. Перед глазами прыгнули огненно-рыжие пряди.

Зеркало…

Она слабо улыбнулась. Знаки зеркала, окружавшие ее, на мгновение помутнели, поплыли перед глазами — и вот уже страшная камера номер сто семь превратилась в подобие балетного класса, и Ивга увидела сразу множество своих отражений, больших и малых, теряющихся в глубинах зеркального коридора.

Она сидела на полу, втиснутая в тяжелые доски с отверстиями; созерцание колодок не понравилось ей, и потому после некоторого усилия она перестала их видеть. Она вглядывалась в себя — так внимательно и пристально, как никогда до сих пор. Она себя видела.

Это я. Это по-прежнему я, я, я…

Потом она поняла, что смотрит чужими глазами. Равнодушными. Подозрительными. Сочувствующими. Глазами полицейского на вокзале, глазами чугайстра Прова, глазами одноклассников, глазами брата, и хозяйки антикварного магазина, и еще чьими-то, жаждущими раздеть, и еще какими-то, совершенно безразличными…

Она сама себе напоминала девочку-подростка, впервые вставшую перед зеркалом без одежды и удивленно изучающую наметившиеся изменения. Картинки были поучительными, порой жестокими — но во всех глазах она узнавала себя. Может быть, не сразу — но узнавала.

Она долго и печально разглядывала свое лицо глазами Назара. Глянула глазами матери, но сразу же потупилась и слизнула со щеки слезу. Чтобы отвлечься, посмотрела глазами маленькой собачки с площади Победного Штурма…

И только глазами Клавдия она так и не решилась на себя взглянуть.

Зеркала замутились; Ивга сидела, положив подбородок на гладкое дерево колодки, и ни о чем не думала. Просто существовала — стараясь при этом не задремать, потому что в дреме обязательно явится полосатая змеиная спина. А Ивге не хотелось встречаться сейчас со змеей.

Ей хотелось видеть Клавдия. Она знала, что он обязательно явится снова, и потому покорно и терпеливо ждала. Он давно должен был прийти, он придет, хотя бы по долгу службы…

Эта мысль неожиданно ужаснула ее. Он придет по долгу службы и в сопровождении палача; если раньше Ивга была для него случайной девочкой-подкидышем, то теперь она попросту враг, и притом запятнанный предательством, с чего она взяла, что он испытывает к ней не предусмотренные протоколом чувства?..

Мысль оказалась страшнее и колодок, и давящего пресса. Ивга не боялась палача — зато ее страх перед Клавдием ожил с такой силой, что ей ясно припомнилась их первая встреча, тошнота, подступающая к горлу, и визитная карточка, оставляющая на ладони красный след ожога…

Его душа — пустой замок, полный чудовищ. И где-то там бродит призрак его единственной женщины, ревностный, не терпящий соперничества. Ивга — властительница большого и странного мира, но над Клавдием Старжем ее власти нет и не будет, и не только потому, что он Великий Инквизитор…

Перед глазами ее мелькнула полосатая змеиная спина. Нет, сказала она себе, только не сейчас; всякий раз после этого мир меняется снова, и кажется, будто инициация продолжается и длится путь по спине желтой змеи. Не сейчас, сказала она испуганно, я не хочу, чтобы Клавдий видел меня такой…

В этот же момент в тюремном блоке случилось некое движение.

Дежуривший на входе инквизитор заволновался. Получил приказ, смирился, двинулся по лестнице вниз — Ивга понимала, что дежурный не один, но его спутник все еще оставался невидимым для ее чутья. Как и в прошлый раз…

Теперь двое подошли так близко, что она могла слышать голоса.

— Будьте добры, откройте.

Ивга почувствовала, как подступает к горлу горячий ком.

Дежурный колебался. Ох, как он колебался, он просто вибрировал, он даже осмелился произнести вслух:

— Патрон, техника безопасности…

— Это приказ.

Дежурному было страшно.

Скрежетнул сейфовый замок. И еще один; двери камер не скрипели, здесь ничего не было рассчитано на эффект, здесь все было подчинено одной только надежности. Ивга знала, что даже и сейчас ей было бы мучительно трудно открыть эту дверь изнутри…

В приоткрытый проем просунулся факел; Ивга прищурилась, только теперь с удивлением осознав, что сидела до того в кромешной тьме.

— Патрон, не переступайте порога… Действие знаков… а-а-а!..

Долгая пауза; близоруко хлопая ресницами, Ивга тем не менее знала, куда смотрит Клавдий. Вслед за трясущимся пальцем дежурного, вверх, на обезображенный пресс-знак.

Испугается?

Молчание.

— Ступайте.

Дежурный повиновался неожиданно покорно. Он, вероятно, был уже сломлен. Он тридцать лет служил в тюремном блоке. Он привык думать, что знает о ведьмах все.

Факел горел спокойно и ровно. Здесь не было сквозняков, здесь вообще не двигался воздух. В приоткрытой двери неподвижно стоял человек; Ивга поняла, почему она вот уже дважды не смогла почуять Клавдия на расстоянии. Он был будто в броне. Ходячая крепость; неудивительно, что в его присутствии большинство ведьм были близки к обмороку. А удивительно, что Ивга столь быстро приспособилась, научилась быть так близко…

Близко. На краю; теперь она впервые осознала его инквизиторскую мощь. Он был не похож на прочих, он был — пропасть, черная яма, и даже теперь, исполненная своим большим миром, она не могла разглядеть у этой пропасти дно.

И у нее вырвалось совершенно против ее воли:

— Какой вы… страшный, Клавдий.

Он усмехнулся, и явно через силу:

— А ты бы видела себя.

Она опустила ресницы.

Совершенное неправдоподобие этого разговора. Ровный огонь факела, неподвижный человек в дверях.

Возможно, с некоторым усилием она сумела бы, хоть поверхностно, понять его побуждения. Она уже потянулась к нему, к его броне — но сразу же отказалась от своей затеи и опустила невидимые бесплотные руки. Он заметил ее попытку — но ничем этого не выказал. По-прежнему молчал, сжимая факел.

— Клавдий… Я так боялась, что вы не придете.

— Но знала ведь, что приду?..

— Клавдий… Не верьте, что в души… ведьм при инициации вселяется другое существо. Что они меняются… перестают быть собой… это неправда.

Факел в его руке качнулся:

— Ивга…

— Да…

— Ты знаешь… Кто ты?

— Не может быть, — сказала она быстро. — Нет, это было бы слишком. Так не бывает.

Он поднял глаза, и она вслед за ним; пресс-знак почти полностью скрывался в узоре трещин.

— Он мешал мне, — сказала она виновато. — Но… это ведь ни о чем не говорит, он мешал мне и я его сломала, мало ли что, новоинициированные ведьмы сильны, я просто ведьма, я обыкновенная ведьма, я…

По ходу тирады она постепенно теряла веру в собственные слова, а потому голос ее становился все тише, пока, наконец, не замолк.

Клавдий молчал.

— Клав… — сказала Ивга почти беззвучно. — Мне очень многое нужно сказать.

— Говори.

— Мир… ну, он не такой, каким вы его видите. Каким мы его… с вами… видели… Он другой. Я не могу объяснить.

Человек в дверях еле заметно вздохнул:

— А не можешь — зачем и пытаться?

— Но вы же хотели?

— Что?

— Понять ведьм?

Молчание. Ивга успела почуять, как неподалеку исходит тоскливым страхом дежурный по блоку.

— Теперь не хочу.

Он отвернулся. Ивге показалось, что он сейчас просто повернется и уйдет. И захлопнет за собой дверь. Вот он уже сделал движение…

— Клав!

Ее порыв был таким сильным, что она коснулась-таки его защиты. Бронированные пластины инстинктивно сдвинулись; Ивга отшатнулась.

Клавдий медленно повернул голову.

Нет, Ивге не надо было продираться сквозь его броню. Достаточно было просто встретиться глазами, чтобы понять — ему тягостно видеть ее в колодках; Ивга почти ощутила отраженную боль. Свою собственную боль, преломленную в Великом Инквизиторе Вижны.

— Клавдий… я не умею объяснить…

— Молчи.

— Не уходите.

— Я здесь.

— Клавдий… подойдите ко мне. Пожалуйста.

Он помедлил. Потом аккуратно прикрыл за собой дверь, вошел и вставил факел в жирандоль; в полутьме глаза его сделались странно сосредоточенными. Будто он напряженно складывал в уме многозначные числа.

— Ивга, ты… Ты просто чудовищная. Я никогда в жизни не видел таких ведьм… Прости.

Он поднял руку, так, будто собирался посмотреть, который час. И привычным движением освобождал запястье из-под обшлага.

Ивга вскрикнула.

Будто стены камеры на мгновение сдвинулись и припечатали ее с четырех сторон. Задохнувшись от боли, она вдруг вспомнила, как в стенах горящего театра Клавдий Старж накрыл своей волей одновременно с десяток разнообразных ведьм.

Боль ушла.

Теперь она сидела в тесной клетке. Бесплотной клетке, установленной его волей; усилие, по-видимому, было нерядовым, потому что на лице Великого Инквизитора явственно блестели в свете факела бисерные капли пота.

— Извини… Я должен воспользоваться превосходством в силе. Пока оно у меня есть, это превосходство.

Он шагнул вперед — Ивга зажмурилась. И, не открывая глаз, ощутила прикосновение его ладони к своей собственной, онемевшей в колодках руке.

— Ивга.

Она хотела снять с него ощущение вины, явственно скользнувшее в этом еле слышном зове. Она хотела сказать, что отвратительные колодки уже почти не мешают. Что еще несколько шагов по желтой змеиной спине — и она одолеет и клетку; она совершенно искренне хотела об этом сказать, но вовремя прикусила язык.

— Клавдий… Ладно. Только не уходите.

* * *

Он привык к свету факелов. За много лет он научился работать при диком и древнем освещении — но сейчас огонь тяготил его. Беспокоил. Приходилось прикрывать глаза.

Возможно, было бы легче, если бы он говорил с ней. Но минута тянулась за минутой, Ивга молчала, он молчал тоже, смотрел в усталые лисьи глаза и с ужасом понимал, что осуществить задуманное с каждой секундой труднее.

Если вообще возможно.

Служебная кобура, которую он надевал под мышку в основном тогда, когда хотел произвести впечатление на очередную любовницу, умелой рукой превращена была в ножны. И, прижавшись холодным боком к теплым человеческим ребрам, там помещался теперь изогнутый серебряный кинжал. Ритуальный нож, некогда извлеченный Клавдием прямиком из сердца заколовшейся ведьмы.

«Ты умрешь, Великий Инквизитор.»

«Все умрут.»

«Все умрут тоже, но ты умрешь раньше. Нерожденная мать ждет тебя… будет ждать… Довольствуйся тем, что ты видишь глазами…»

Основное чувство, владевшее им весь этот долгий день с утра и до вечера, не было ни страхом, ни удивлением, ни бойцовской решимостью; то была обида, почти детская и оттого особенно неприличная. Клавдий Старж горько обиделся на судьбу.

Именно с таким выражением лица пожилая соседка выговаривала своей пожилой, досадно оскандалившейся собачке: «Хельза, как ты могла?!»

Как ты могла, думал Клавдий утром, расхаживая взад-вперед по своему заваленному картами кабинету. И не мог определить, кому он пеняет — безнадежно потерянной ведьме-Ивге или собственной бесчестной судьбе, которая с ухмылкой предала ему прямо в руки матерь-ведьму, оглушенную и, кажется, не вполне осознающую себя…

К четырем часам дня из Дворца Инквизиции был эвакуирован весь вспомогательный состав и часть основного. Референт Миран долго маялся, разрываясь между показным благородством, искренней привязанностью к патрону и обыкновенным житейским благоразумием — последнее победило, референт виновато хлопнул ресницами и сдал Клавдию все свое хозяйство в порядке и целости.

Около часа Старж провел в компании хорошей армейской рации. Дворец Инквизиции пустовал, зато эфир, притихший было, теперь наполнялся снова. Взывали к народу наместники и бургомистры, разом превратившиеся вдруг в единоличных правителей; равнодушно перекликались посты чугайстров, через равные промежутки времени звучали военные позывные, по всему миру буянили многоголосые радиолюбители, захлебывались маленькие частные радиостанции, и именно с их трескучих голосов Клавдий и узнал, что половина провинции Одница затоплена морем, в Ридне обрушился гигантский тоннель, сто лет назад проложенный под горами, а в Альтице сформирован так называемый Поход Инквизиции во главе с бывшим куратором, а ныне Великим Инквизитором Фомой.

Помнится, при этом известии он криво усмехнулся. Исключительно криво; сообщение стоило того, чтобы прожить подольше, встретиться с Фомой и страшным голосом спросить отчета…

Потом он выключил рацию. Расстегнул пиджак и вытащил из внутреннего кармана плоскую неприметную коробочку с узким серым оконцем. Две черных кнопки — преднабор координат. Большая красная — команда на пульт…

Интересно, а знают ли ведьмы о существовании ракетных шахт. Он, Клавдий, воспитан в твердом убеждении, что ракетные шахты останутся единственным оплотом цивилизации, даже если все прочее провалится в мировой океан. Или сгорит под метеоритной атакой…

Клавдий поднес коробочку к глазам. В самом уголке экрана пульсировал перечеркнутый квадрат; это означало, что пульт существует и готов принять команду. Любую команду, как объяснял герцог, поскольку машина войны не рассуждает по определению…

Клавдий содрогнулся. Ему было неприятно держать ЭТО в руках, но тяжесть коробочки во внутреннем кармане придавала ему если не уверенности, то, во всяком случае, куража. Так ребенок, творящий безобразия, деловито прикидывает, мол, станут наказывать — наглотаюсь таблеток…

Он вздохнул. Снял со стены серебряный кинжал, положил на стол рядом с темной коробочкой. Оперся ладонями о столешницу, долго сидел, глядя перед собой.

Он вспомнил лицо герцога, передающего «кнопку» из рук в руки. Передернул плечами; вообразил себе круглую физиономию Фомы из Альтицы, когда тот получает известие об аресте и казни «мутантной деструктивной ведьмы, так называемой ведьмы-матки»…

Как ты могла, укоризненно сказал он судьбе.

Конец кошмара. Отступившее море Одницы, зазеленевшие виноградники Эгре… Отстроенный оперный театр. Конец кошмара, открыл глаза — и нету ничего, уходящий скверный сон… Оживающая Вижна. Вижна, а ведь он только теперь понял, как он любит ее, проклятую и загаженную, похожую на оскверненное кладбище… Он все самое важное понимает слишком поздно…

Как он мог проморгать?!

Он чует ее сквозь много этажей. Сквозь бетон. Он чует ее, сидящую глубоко в подвале. И его знобит.

Неужели все так просто?! Неужели там, в каменной щели, действительно сидит оглушенная инициацией матка?..

Он помедлил еще. Взял со стола свое оружие. Поднялся и медленно направился в подвал…

И вот теперь он сидел в углу камеры сто семь, сидел, привалившись спиной к холодной стене, и смотрел на ту, в ком одновременно воплотились «нерожденная мать» и девочка Дюнка.

* * *

— Мне очень трудно будет рассказать то, что я расскажу.

Ивгины губы дрогнули. Она медленно кивнула.

Он прикрыл ладонью глаза — мешал воспаленный свет факела; он опустил веки и медленно, ровно, устало заговорил.

— Ее звали Дюнка… Дюнка, Докия, Дюнка, и она совсем не была на тебя похожа… И она умирала дважды. Второй раз — по моей вине и у меня на глазах…

Его голос не дрогнул ни разу, хоть он за этим специально и не следил. Его бесстрастная маска за долгие годы так приросла к лицу, что не нуждалась уже ни в каких поддерживающих веревочках; он говорил бестрепетно, как машина — и только где-то ближе к концу повествования внезапная и острая сердечная боль заставила его прерваться. Ненадолго. На минуту.

По мере его рассказа Ивгины глаза делались все шире и шире, пока не заняли, казалось, все лицо. В черных зрачках дважды отражался факел.

— Видишь, Ивга… видишь, какой я романтический герой. Преданный… хранящий верность единственной подруге… в объятиях очередной любовницы, — он усмехнулся. — Всю жизнь ругал себя за слепоту… рядом же была, живая, веселая, рядом же, руку протяни… не видел. Занимался… собой, пес знает чем занимался, не видел, чтобы всю жизнь потом… И вот, не увидел снова. Глядел в упор — и не увидел… Прости. Ты слишком хорошо… обо мне думала. А я… старый дурак.

Он вытащил кинжал. Серебряное изогнутое лезвие, мгновенная и гарантированная смерть, прекрасная участь для любой ведьмы. Славный уход…

Ивга моргнула. Она давно знала, что он собирается сделать — но только теперь на дне ее глаз шевельнулся страх.

— Я хочу… касаться тебя. Много дней и ночей… держать тебя за руку. Чтобы ты ничего не боялась. Я так хочу никогда тебя не терять…

Серебряное лезвие оставалось холодным. Оно никогда не примет частички человеческого тепла. Никогда.

— Если бы ты знала, как я этого хочу, Ивга. Никогда не выпускать твоих пальцев. Никогда не разжимать…

Теперь он стоял в полуметре от нее — на коленях. Их глаза были на одном уровне; руку с кинжалом он увел за спину, тело само прекрасно знает, как наносить удар. Тело справится без его помощи, и не стоит медлить, следует только отдать Великому Инквизитору его право, сбросить запрет на убийство, и без того уже нарушенный многократно…

Он протянул левую, свободную руку.

…Старый зоосад, лисенок, решетка, несколько вечных сантиметров, отделяющих детскую ладонь от свалявшейся рыжей шерсти…

Это другое. Совсем другое, нет…

Он протянул руку между прутьев собственной силовой решетки, протянул к ладони, омертвевшей в тисках колодки, к безвольной, тонкой, белой руке…

Рука потянулась к нему навстречу, потянулась изо всех сил, не жалея кожи на заключенном в колодку запястье.

Прикосновение.

Вода и белые гуси. Нагая девушка на зеленом берегу; солнце и рыжие волосы. Удар невидимого тока, обморочное расслабление, тепло и дрожь.

Все объятия мира. Поцелуи и страстные ночи, весь этот ворох, ворох смятых простыней…

Все это ничего не стоит.

Два факела, дрожащие в черных зрачках.

— Клав…

— Я здесь.

— Клав… я…

И тогда он увидел, как внезапно меняется ее лицо. И неожиданной силой наливается ослабевшая рука.

— Я не хотела!.. Я тебя…

Кинжал, вывалившийся из его руки, все еще падал, все еще висел в воздухе в сантиметре от каменного пола — а он успел поймать ее закатывающиеся глаза и измерить «колодец».

Не колодец.

Там вообще больше нет колодца. Черная дыра. Прокол в пространстве.

Он потерял сознание мгновенно. И в этом, по-видимому, заключалось некое изощренное счастье: он так и не успел понять, что Ивга завершила, наконец, свой долгий путь по спине ухмыляющейся желтой змеи.

Глава двенадцатая

…Праздник.

Всепоглощающий праздник; иголки-огни, стекающиеся ей навстречу, тысяча ее глаз, ночь с глазами, небо с глазами, ее свобода, напряженная и хищная, будто тетива.

Поступь. Шаги, от которых вздрагивает земля; красное, темно-красное, огненно-кровавое, шаги, шаги, они идут сюда, и они все — ее…

Прорыв белой ткани. Нежность; детские руки, тянущиеся к ней сквозь черные лохмотья ночи. Нежность, но без боли, потому что они ее навек, вздрагивает земля, медленный танец, тяжелый танец на барабане, в который превратилось небо, величественный марш, они все идут сюда, летят и ползут, они соберутся вместе и наконец-то обретут цель, они станут ею, вот ближе, ближе…

Они все — она.

* * *

…Ивга очнулась посреди большой и темной дороги, вероятно, шоссе, ей не нужен свет, ее волосы огненным шаром стоят вокруг ее головы, она абсолютно свободна, одна посреди мира, вбирающая мир в себя, замещающая мир собой. Ночь, неожиданно теплая, неподвижная в зените и подрагивающая у горизонта, шелестящая сотнями крыльев, полет, падение, полет…

Ивга засмеялась.

Ее дети спешили на ее зов. Разрывая цепи и сметая запрещающие знаки, пробивая бетонные плиты, ее дети даже после смерти поспешат на зов…

Она потерла запястья, на которых остались кровоточащие браслеты — печать колодок. Где-то там, в обрывках воспоминаний, остались протыкающий небо Дворец, оковы, лишающие воли, и человек в тяжелой инквизиторской броне…

Клавдий.

Это имя на мгновение разорвало гармонию, и ночь потеряла очертания, и в ее волосах, стоящих дыбом, сухо треснул синий электрический разряд.

Клавдий…

Мир вокруг нее гремел, как оркестр. Мир пел и источал запахи. Она не изменилась, но мир…

Она засмеялась снова. Ритм величественного шествия, пронизывающий ночь и пронизывающий Ивгу — всепобеждающий ритм воцарился снова.

Она опустилась на дорогу. Легла, прижимаясь ухом к земле.

И услышала их шаги.

Ее дети идут. Осталось недолго.

* * *

Собственно, телефон и должен звонить. Правда, сеть не работает вот уже много дней — и все же никакой мистики нет в звенящем телефоне, ведь шнур его не выдернут из розетки, у него вообще нет шнура, только забавная антенна с шариком на конце…

Ничего удивительного. Особенно в сравнении с непонятным фактом, что Клавдий Старж до сих пор жив. Жив, жив и дееспособен — после встречи лицом к лицу с…

Подвалы Дворца перестали существовать. Подвалы завалены — вот почему так странно накренился пол в его кабинете; из подвалов сбежали все находившиеся там ведьмы, земля вздыбилась, Великий Инквизитор выбрался в последнее мгновение — а ведь существо, находившееся с ним рядом, легко могло раздавить его, размазать, будто мокрицу…

Он перевел дыхание и сильно потер переносицу.

Телефон звонил.

Клавдий обвел глазами стены кабинета, расписанные защитными и поддерживающими знаками. Покосился на дверь приемной, за которой дремал инквизитор Глюр, по-прежнему верный виженскому Дворцу. Отошел от окна, за которым черными колоннами стояли поднимающиеся к небу дымы; подобрал со стола трубку. Поднес к уху.

— Вижна? Вижна?!

— Вижна, — отозвался Клавдий механически.

— Минуточку…

Пауза. Другой голос, еще более громкий:

— Вижна?

— Вижна, — сказал Клавдий уже с некоторым оттенком раздражения.

— Старж?!

Тогда он узнал кричащий в ухо голос. Странно, Фома из Альтицы никогда не имел привычки вопить. Он мог патетически возвысить голос, и только тогда, когда этого требовали законы красноречия…

— А… Привет, узурпатор.

— Старж, мы говорим через спутник… Мы еле нащупали… канал… вы живы, как хорошо…

— Кому хорошо? — поинтересовался Клавдий желчно. Фома не заметил его иронии.

— Страж, герцог погиб вчера… машина… взорвалась.

— Жаль, — сказал Клавдий после паузы. — Мне очень жаль, Фома. Преемник?..

— Нету преемника, ничего больше нету… Мы хотим вас вытащить. Пока… осталось… топливо для вертолетов…

— Армия? Кто командует армией?

— Не знаю! Ничего не знаю!..

Клавдий достал из внутреннего кармана плоскую черную коробочку — рука дрогнула. Поднес к глазам; в уголке экрана по-прежнему пульсировал перечеркнутый квадрат.

Пульт дееспособен. А значит, дееспособна и ракетная шахта.

— Старж, Старж!.. Великий исход ведьм… все пришло в движение, матка… мы засекли… с воздуха… граница округа Ридна, дачный поселок… В Вижне больше нельзя находиться, мы пришлем за вами вертолет…

— Присылайте, — сказал Клавдий глухо. — Здесь Глюр и ребята из его отдела. Присылайте…

— Держитесь, Старж!..

Последние слова были похожи скорее на панический вопль, нежели на попытку подбодрить.

Клавдий положил трубку поверх раскрытой книги. Поверх дневника Атрика Оля — «матерь-ведьма затаилась так близко, что я не могу спать, чуя ее дух»…

Только теперь Клавдию понятно, что именно старик имел в виду. Дух. Тяжелый дух. Вроде как запах. В юности ему случилось побывать в маленьком городишке неподалеку от большой бойни; вся жизнь города была зависима от направления ветра. Жители были более привычны — Клавдий съеживался, стоило только ветру подуть оттуда…

Матку легко найти по духу. Так же просто, как человеку с хорошим обонянием просто отыскать бойню.

«Клавдий, не верьте, что в души ведьм… вселяется другое существо. Что они меняются… перестают быть собой… это неправда…»

Он усмехнулся. Нехорошей усмешкой. Кривой. Это ты, Ивга?! С тягостным духом, напоминающим о бойне?!

«Мир… не такой, каким вы его видите. Каким мы его… с вами… видели… Он другой. Я не могу объяснить…»

Другой. Пустой, полный дыма, смерти, ужаса… Как там писал Атрик Оль — люди бегут в леса, забиваются в норы, дичают…

«Мир не такой, каким вы его видите.»

А какой же, пес подери?!

«…Они приходят и плачут, спрашивая меня: почему великая сила, сотворившая мир, не явится к нам на помощь? Я отвечаю в ответ: а почему беспомощны мы сами? Почему сильны и свободны только сударыни мои ведьмы, даже если обратная сторона свободы их — зло?..»

Клавдий ударил по столешнице кулаком. Несильно, но расчетливо — так, чтобы содрать кожу с побелевших костяшек.

А почему, спрашивается, беспомощны мы сами?!

«Но вы же хотели?» — «Что?» — «Понять ведьм?» — «Теперь не хочу…»

Ты ли это, Клавдий Старж. Ты ли это, еще в лицее прозванный за глаза «железным крючком».

Ивга, ты не успела спросить, а почему же я пошел в Инквизицию. А я не успел объяснить тебе, что это было заведение, куда мне больше всего идти не хотелось, и это было время в моей жизни, когда я в наказание себе делал только то, что неприятно и больно…

Ничего не бывает просто так. Все имеет свой скрытый смысл. Вот, оказывается, для чего я пошел в Инквизицию…

Кровоточащими костяшками пальцев он легко коснулся прямоугольного предмета в своем внутреннем кармане.

Потом вышел в приемную. Прошел мимо спящего Глюра, через подземный ход выбрался на малую автостоянку и со вздохом облегчения опустился в кресло зеленого, как весенняя травка, чисто вымытого и свежезаправленного «графа».

Клавдий Старж никогда не гонял машину.

По крайней мере, до сегодняшнего дня.

* * *

А потом, повинуясь глухому ритму этой ночи, поднялась луна.

Ивга тоже повиновалась ритму. Это был единственный закон, которому она все еще повиновалась; ее тело, распластанное по всему миру, стремилось теперь собраться воедино — она подбиралась, как зверь перед прыжком. Ее руки, ее глаза стягивались со всех сторон света — не все успеют, но ведь мир вовсе не так велик. Еще раньше, разбуженные предчувствием, частички ее сползлись и сгруппировались — теперь осталось оживить это колоссальное аморфное тело, вложить в него душу; Ивга шла, сотрясаемая ритмом, гонимая ритмом, ее травы развевались у нее за плечами, ее луна ощущала дуновение ветра, ее дети смотрели на нее звездами в черных разрывах туч.

Неважно, где они встретятся. Таинство свершится в полночь, свершится там, где окажется к полуночи это существо со стоящими дыбом рыжими волосами. Под ногами которого судорожно вздрагивают сейчас все повидавшие дорожные камни. Все равно где — но они, спешащие исполниться сутью, интуитивно чуют центр всеобщего движения, точку, лежащую на ее пути, будто именно там врыт в землю ворот, наворачивающий на себя их невидимые нити, жилы, поводки, тянущие не за горло — за душу. О, как они боятся опоздать! О, как они спешат, сбивая в кровь ноги, завывая моторами, несясь по воздуху, всеми силами, всем, что у них есть, устремясь — к ней…

Еще не время. Еще слишком мягко содрогается ночь, пропускающая ее сквозь себя. Еще слишком высоко развеваются желтые флаги луны — напуганной, но смирившейся с неизбежным. Еще очень далеко, еще слишком глухо гудят барабаны…

Ивга вздрогнула.

Впереди, на ее дороге, на линии, с которой она никогда уже не сойдет, стояла посторонняя жизнь. Слепая. Злобная. Слишком слабая для того, чтобы вынудить ее сбиться с ритма.

— Стоять! Зона оцеплена, ни с места!

Ивга рассмеялась.

Ее смех коснулся нависших над дорогой крон, и они осыпались черно-белой листвой. Ее смех тронул тяжелый военный грузовик, перегородивший дорогу, медленно протащил его, оставляющего на бетоне черные полосы и запах горелой резины, развернул, опрокинул, бросил.

Взрыв случился уже сам собой. Брызнули в стороны вопящие темные фигурки; Ивга шла, глядя, как разворачивается пламя в траурной окантовке жирного дыма, как перетекает из лепестка в лепесток, живет и перерождается, поднимается к небу…

Она шествовала, едва касаясь подошвами земли. Огонь ложился ей под ноги, пульсирующий по краям, неподвижный в зените; она прошла сквозь рыжий костер, и пламя, от начала времен пожиравшее ее детей, не посмело коснуться ее стоящих дыбом огненных волос.

Она шла. Черный дым неслышно вплелся в ночь и сделался частью процессии.

Времени не было. Были тонкие мембраны секунд, которые она прорывала в строгом согласии с ритмом; спустя минуту — а может быть, час — впереди показался новый заслон, и ноздри ее дрогнули.

— Остановись, ведьма.

Она выскользнула из большого мира и воцарилась внутри собственного малого тела — ложного тела, потому что настоящее, распластанное по лицу земли, еще не собралось воедино.

— Остановись, ведьма… Ты не пройдешь.

Среди ночи поселились фальшивые непрошеные звезды — желто-зеленые, мигающие маячками службы «Чугайстер». В величественный ритм шествия вплелся другой, нервный, захлебывающийся ритм чужого танца. Убивающего танца.

— Стоять!

Она не сбавляла шага. И не смеялась больше, когда навстречу ей из темноты цепью шагнули люди в поддельных звериных шкурах, с серебром на шее и груди, с бешеным ритмом в глазах.

…Невидимые нити, захлестывающие жертв. Как пульсирующие шланги, забирающие жизнь. Как черные присоски, вытягивающие душу…

Белые глаза ручных фонариков. И на одном — желтый солнечный фильтр; Ивга невольно поморщилась.

— Ты… Ты?!

Ивга растянула губы. Так могло бы оскалиться небо за ее спиной — беззвучной, одинокой, бледной молнией.

Цепь дрогнула и распалась. Им достаточно было одного взгляда на ее лицо.

— Силы небесные…

— Назад! Назад, Пров!..

Он один не двигался. Оцепенел, нанизанный на иголку ее неподвижного взгляда.

— С дороги, Пров! Уйди с ее дороги!

Все громче, громче, громче ухал барабан. Рокотало небо, натянутое на деку. Та, что шагала сейчас по дороге, была в своем праве. Безраздельном и полном.

И, не сбиваясь с шага, она переступила через упавшего человека.

И спустя секунду — спустя тонкую мембрану, прорванную ее телом — забыла и больше никогда не вспомнила, и не задалась вопросом, остался ли он в живых.

* * *

Самым трудным оказалось выбраться из города, и он кружил в полной темноте, объезжая завалы, минуя развалины, кашляя от вездесущего дыма; дух, сравнимый лишь с запахом бойни, то удалялся, то приближался вновь — пока под колеса «графа» не легла наконец бетонная, прямая, почти свободная дорога, и тогда Клавдий Старж, никогда не гонявший машину, со спокойной совестью вдавил педаль в пол.

Впереди, чуть правее, полыхала ферма — свет от чудовищного костра упирался в небо, искры ложились на ветровое стекло, прижимались к нему с потоком ветра, вспыхивали в последний раз и оборачивались черными хлопьями копоти; далекое огненное чудовище стояло, опершись руками в бока, разметав по ветру неопрятную бороду, и провожало взглядом единственную осмысленную точку на всем протяжении трассы — несущегося в неведомое «графа». Клавдий неприятно оскалился.

Мира больше не существовало. Ничего, что он привык считать средой своего обитания, больше не существовало; привычное и незыблемое поднялось на дыбы, над человечеством висела опрокинутая воронка, медленно проворачивался черный смерч, и, захваченные его чудовищным притяжением, по воздуху летели законы и привязанности, устои и обычаи, живые коровы, обломки зданий, вырванные с корнем деревья, вырытые из могил гробы…

Клавдий давил и давил на педаль, а когда дальний свет фар выхватывал впереди препятствие — опрокинутую машину, брошенный беженцами скарб или распластавшееся на дороге тело — до хруста стискивал зубы и сливался с машиной, послушной, верной, безропотно готовой на любой маневр…

Потом он понял, что уклоняется от направления, и свернул с дороги. Путь ему освещала горящая бензоколонка, и горящий поселок, и догорающая в отдалении рощица; маневрируя между пожарищами, он вскоре выбрался на другую дорогу, грунтовую, развернулся на ней и снова вдавил в пол послушную педаль.

Машину трясло. Машина уже стонала; с некоторых пор Клавдию не давал покоя сверлящий взгляд, и он не сразу сообразил, что это смотрит, не мигая, низкая желтая луна.

Дорога сделалась совсем уж разбитой, и ему пришлось сбавить ход, чтобы не свернуть раньше времени шею. Из-под обломков какого-то деревянного строения вырвалась белая курица и, явно лишившись рассудка, кинулась на ветровое стекло машины, ударила по нему крыльями и клювом, не жалея разлетающихся перьев, с ненавистью глядя на окаменевшего за рулем человека…

У колодца сидел, запрокинув голову, мертвец. Смотрел студенистым, неподвижным взглядом; Клавдий отвернулся.

Через полчаса разбитая дорога вывела «граф» на осевое шоссе, бетонированное, Клавдий, кажется, даже помнил номер этой дороги; дух матери-ведьмы был здесь настолько ясным и определенным, что Клавдий счел возможным остановиться.

Карты ворохом лежали на соседнем сидении; он безошибочно выбрал единственную, военную, стандартную, бесстрастно размеченную квадратами. Развернул, включил свет; опять-таки безошибочно нашел в переплетении трасс тот крохотный перекресток, на котором тихо стоял сейчас запыленный «граф».

Низкая луна заглянула в карту через его плечо. Он еле удержался, чтобы не загородиться от нее ладонью.

Сосредоточился. Дух ведьмы, густой запах смерти проникал сквозь стекло и железо — но стратегическая карта умела противостоять самому сильному нажиму, она сама по себе была страшна, потому что имена человеческих поселений прочно соседствовали на ней с равнодушными знаками, символизирующими не просто смерть — неминуемое, мгновенное, полное и ничем не заслуженное разрушение…

Тупо глядя в карту, Великий Инквизитор Вижны молча помянул его сиятельство, покойного герцога.

И вытащил из внутреннего кармана пиджака маленькую прямоугольную коробочку с узким окошком.

Как сильно он ошибется? На полкилометра, на километр, на пять?

Заденет ли Вижну?

Кто там еще остался, в окрестностях точки, обозначенной бледным серым кружком, с аккуратной надписью курсивом «с. Подральцы»?

В углу окошка пульсировал значок. Пульт дееспособен. Где-то там, глубоко под землей, куда не достигает взгляд этой жуткой луны, где-то там сидит отупевший от недосыпа офицер в наушниках и ждет, ждет, ждет…

Возможно, он еще не знает, что его Командующий мертв. А и знал бы — это не имеет значения, машина войны не должна зависеть от единичной человеческой жизни…

Земля вздрогнула. Или плод воспаленного воображения?.. Нет, вздрогнула еще раз, и Дух Матки сделался на порядок сильнее. У Клавдия на мгновение захватило дыхание; рядом с этим существом все инквизиторы мира бессильны, даже сумей они объединиться, даже ухитрись он, сделавшись неким «батькой», втянуть их волю в себя…

Он засмеялся. Хрипло и глухо, но искренне. Почти без горечи.

Подральцы. Отчего он так уверен, что она в Подральцах? Ненужный вопрос — его обоняния всегда вполне хватало для того, чтобы отыскать в окрестностях бойню. Другое дело, что он никогда на бойню не стремился — что ж, теперь у него нет другого выхода…

Подральцы. Это место, где ее инициировали… Суки, они ее инициировали, выдернули в свой мир, который «не такой», а она, видите ли, осталась прежней, это мир виноват… Сволочи, мерзавки, зачем…

Он бездумно, механически измерил взглядом расстояние от Подральцев до серенького перекрестка, на котором стоит сейчас «граф». Километров пять. Как там говорил покойный герцог — «только сами постарайтесь держаться подальше»?

Собственно говоря, у него есть время. Он может оставить себе время, полчаса, например, машина еще вполне способна давать двести километров, и дорога хорошая, он успел бы уйти подальше, а там влезть в какую-нибудь щель…

Ему вдруг смертельно захотелось спать.

Он представил себе, как, пережив в щели отдаленный удар и сотрясение земли, выбирается потом из своего убежища. Стряхивает пепел…

— Холодно, — сказал он шепотом.

Картина повторилась снова, замедленно, в деталях: открывается железная дверца… Шелестят комья земли, принесенные ветром… Рассветное небо, мир, свободный от ведьм, от матери-ведьмы…

…Как все-таки Атрик Оль сумел справиться, у него ведь не было ядерных ракет в шахтах, как он ухитрился, как…

Клав, жалобно сказала Дюнка. Клав, у тебя болит… кажется, это сердце, Клав.

Мне скоро сорок пять, сказал он мрачно. Чему ты удивляешься, Дюн. Тем более, что оно болело и раньше.

Может быть, это обидно, но Инквизиция в нашем мире — не самая сильная сила, Клав, сказал господин герцог. Как-никак, со времен Атрика Оля прошло четыреста лет…

Да, это обидно. Он всегда считал себя сильнейшим из инквизиторов — да так оно и было. Он уступал кому-то в умении плести интриги, кому-то — в таланте администратора… Зато силой он не уступал никому, это понимали и Фома из Альтицы, и Танас из Ридны, и герцог это понимал тоже… Клавдий Старж мечтал сравняться в доблести со славным Атриком Олем — а вместо этого давит на кнопки, будто трусливый и бессердечный политик, и наносит удар чужими руками, и какой удар, грязный, подлый, бесчеловечный…

А все потому, что упустил свой шанс. Не зарезал рыжую девочку серебряным кинжалом. Не заточил ее в подземелье, позволил пойти своим путем, позволил инициироваться, все, что он сделает сейчас, есть исправление его же ошибки…

И, уже не колеблясь, он приложил большой палец к пластинке сенсора. Долгую секунду ничего не происходило, и волосы на его макушке готовы были подняться дыбом, когда, наконец, на прямоугольном экране мигнула скупая надпись: код…

Луна не понимала, что происходит. Луна таращилась все так же сумрачно и злобно. Луна испугается потом, после.

Он набрал код. Он получил допуск и, тщательно сверяясь с картой, ввел координаты села Подральцы.

А потом, сверяясь уже с циферблатом, ввел время, благоразумно оставив до предполагаемого удара длинный час. Шестьдесят минут.

А потом долго и тупо смотрел на мигающую красным надпись, сигнал о том, что приказ будет принят к исполнению после повторной идентификации через сенсор и нажатия красной кнопки.

Но красную кнопку нажимать не стал, а вместо этого аккуратно вложил коробочку во внутренний карман, завел машину и тихонько, очень медленно двинулся вперед — туда, откуда исходило дыхание Матки. В сторону села Подральцы.

* * *

В преддверии полуночи шествие достигло своего величественного пика. Небо, обернувшееся барабаном, гремело, и каждый торжественный удар оборачивался взмахом темно-красной лоснящейся ткани; на пути у Ивги обнаружилась низина, круглая выемка с мягкими травянистыми склонами, с жестким асфальтированным дном, с исполинским зданием в центре. На здании была темная стеклянная крыша, а неподалеку полыхал костер из сложенных, будто дрова, автомобилей. В страшном желтом свете метались, скользили по кругу, вертелись, будто увлекаемые водоворотом, свободные обезумевшие лошади.

Ритм замедлился; Ивга остановилась.

Глухое ржание. Сбивчивый топот копыт, еле слышный, отдаленный, летящие комья земли, отсвет пожарища; Ивга прикрыла глаза. Кони исполняли величавый танец. Парадный проход, развевающиеся гривы, мокрые спины, выкаченные глаза…

Ивга ступила вперед, позволяя воронке увлечь и себя тоже. Захватить, понести по спирали, к центру, к оси, к столбу смерча, вертящего ленты неугасающего костра. Играющего там, в вышине, среди звезд, забавляющегося ворохом железного лома и троицей легковых машин, избегших костра, снесенных с асфальтовой стоянки…

Кони кружились все медленнее, некоторые уже просто брели, понурив головы, опустив до земли светлые гривы; Ивга остро, почти болезненно ощутила, что ее новое тело уже здесь.

— Матерь! Заново рожденная мать!..

Море нежности. Море горящих глаз. Море прикосновений, то легких и еле заметных, то болезненно-сильных, но одинаково сладостных, горячих, искренних; праздник обретенного смысла.

Ивга содрогнулась.

Смерч, вовлекший ее в воронку, теперь покорился ей. Слился с ней, втянул ее в себя, встал у нее над головой, и, запрокинув лицо, она видела сквозь вертящуюся полую трубу — звезды…

Любовь исходила от нее, как исходит от летней речной поверхности утренний пар. Как исходит запах от разгоряченного человеческого тела. Как исходит свет от луны. Сама собой, естественно и просто, сама собой.

Она не различала их лиц. Они все одинаково принадлежали ей, ее дети и частички ее сущности, клетки ее нового тела, пальцы, волосы, глаза. Она с удивлением ощущала, как оживает; чувство было таким острым, что она не выдержала и позволила себе на минуту выскользнуть обратно, в оболочку рыжеволосой девушки, в глазах которой дважды отражался диск луны.

Она миновала распахнувшиеся перед ней стеклянные створки, ощутила на лице дуновение огромного кондиционера, усмехнулась и пожала плечом.

Темнота лопнула. Здание осветилось, целиком, до самого стеклянного купола, до самого дальнего закоулка, здание утонуло в веселом электрическом свете, самоуверенном свете вечного дня, понятия не имеющем о желтой луне, свечах и чадящих факелах. Очнулись и загудели, поползли вверх и вниз резиновые лестницы, взметнулись крылья вентиляторов, загорелись мелкие синеватые экраны, наставленные тут и там, и в ближайшем из них Ивга увидела маленькую-себя, с неподвижным белым лицом, горящими глазами и шаром огненных волос, среди которых нет-нет да и вспыхивала миниатюрная коленчатая молния.

Ивга засмеялась. Картинки накладывались; рыжеволосая девушка явилась непрошеной хозяйкой в покинутый людьми супермаркет. А она-настоящая, чье тело сейчас формируется в воронке посреди степи, в рамке из обезумевших лошадей — она явилась непрошеной хозяйкой в этот большой мир…

Хотя, как она теперь знает, не так-то он и велик.

Она шла среди прилавков и стеллажей, среди пестрого разнообразия тряпок и динамиков, кукол, кожи, хрома и никеля, фарфора, зеркал, ярких коробок и живых цветов; на двуспальной кровати, пахнущей льном и лаком, лежали, раскинувшись, вольготно сплетя страницы, бесстыдный порнографический журнал и прекрасно изданный анатомический атлас. На дне надувного детского бассейна стояла, соприкасаясь головами, пара темно-красных рыбок-меченосцев; Ивга шла, и вместе с ней двигался центр огромного круговорота, смерча, вращавшего лошадей по внешнему кругу воронки. Над ее головой стоял темный столб, вытягивающий вверх языки огненных прядей; время от времени смерч захватывал что придется, срывал со сверкающих полок, по спирали увлекал свою игрушку вверх, пробивая прозрачный свод, обрушивая на бегущие в панике эскалаторы мелкие стеклянные осколки и отблески света луны. Те, что были ее детьми, повиновались смерчу тоже — их неудержимо влекло к ней, тянуло, к центру, к черному столбу смерча, частью которого она теперь была; они двигались, как лошади на краю воронки — по кругу, по спирали, завороженные, ежесекундно приближающиеся к обретению смысла, к самому ценному в мире, к единственному, что имеет ценность — к матери…

Смерч играл множеством маленьких зеркал. Смерч осыпал супермаркет бликами — это дамские пудреницы бессильно открывали створки, будто жемчужницы, принуждаемые ножом, разевали рты, роняли белые кружочки пуховок, наполняли воздух мельчайшей пылью, взблескивали зеркалами…

Сверхценность, подумала Ивга, любуясь полетом ненужных, но таких красивых вещей. Сверхценность — та, что становится единственной…

Неожиданное слово вернуло ей некое подобие воспоминания; свет факела и руки человека, мужчины, руки с тонкими шнурочками вен, с нечитаемой сеткой судьбы на узких ладонях…

Смерч завернулся туже и вырвал воспоминание из ее головы. Вырвал и выбросил в одну из черных лучистых дыр в стеклянном потолке.

Она поднялась на круглый подиум, туда, где в одиночестве возвышалось исполинское кресло с высокой резной спинкой. Она шагала медленно и величаво, будто боясь уронить корону — короной ей был черный вращающийся столб.

— Заново рожденная мать!

Она вскинула руки.

Свет погас; луна смотрела сквозь разбитый стеклянный купол, и далеко, может быть, на другом конце света, ударил колокол.

— Заново рожденная мать!

— Ко мне, дети мои. Ко мне.

На самом деле она не произнесла ни звука — но смерч над ее головой стал раздуваться, из столба превращаясь в конус, а потом в шар; подхваченное неистовым вращением, сорвалось со своих мест все, что вот уже много лет верило в собственную незыблемость.

Все эти предметы, до сих пор считавшиеся ценными, все это месиво железа и ткани, стекла и пластмассы, все эти переплетения проводов и веревок взвились в воздух, увлекаемые издевательским хороводом; среди обломков летали, кувыркаясь и хохоча, ее дети — ей казалось, что она собственной рукой размешивает в воздухе это варево. Смерч рос и разрастался, срывал покрытие со стен, вырывал блоки, вертел обломки кирпичей — и наконец выдавил остатки стеклянного потолка и выплюнул все это в лицо луне, и луна на минуту померкла, затянутая черным слоем дыма и пыли.

Кресло, на подлокотник которого опиралась Ивга, не потеряло даже сухого розового лепестка, давным-давно опустившегося на сидение. Кресло не потеряло ни пылинки; Ивгина одежда не развевалась, ее нос ощущал свежий запах ночи, и сквозь оголившиеся ребра стен она видела лошадей — круговорот подхватывал их, проносил над землей и опускал снова, и они поднимались на ноги и продолжали движение, будто заведенные, боясь сбиться с ритма…

Над ее головой теперь не было летающего хлама. Дети ее, смеющиеся, с летящими по воле смерча волосами и платьями, протягивали к ней руки и ежесекундно приближались — долгой сладостной дорогой, по кругу, по спирали.

Тогда она уселась, вскинула голову, выпрямилась, не касаясь резной спинки прямой напряженной спиной. Закрыла глаза и ясно представила судьбу, ожидающую этот мир.

Прекраснейший из миров. Царство вечного движения, конус колоссального вихря, царствующий смерч…

И звезды.

Она счастливо засмеялась, и смех ее был подхвачен сотнями голосов.

* * *

Давление Той, что шествовала где-то впереди, забивало ему дыхание и парализовало силы. Времени до удара оставалось сорок минут, а приказ на пульт все еще не был подтвержден, и узкий экран темной коробочки все еще требовательно мигал красным. «Граф» катился по дороге медленно, со скоростью гуляющего велосипедиста; Великий Инквизитор Вижны стискивал зубы, методично инвентаризируя все свои не растраченные до времени силы.

Что ты, Клав, испуганно говорила Дюнка. Тебя не хватит, ты и минуты не продержишься…

Не продержусь, соглашался он сумрачно.

Что ты, Клав!.. Ведь Атрик Оль не тем силен, что его сожгли — а тем, что он остановил матку… Для того, чтобы остановить ее, тебе вовсе не требуется умирать так обидно и страшно…

Да, сказал он себе, изо всех сил ударяя ладонью по баранке. Да, да, да, да…

«Граф» вскричал противным сиплым голосом. И еще, и еще; сигнал его разлегся по округе, и если здесь остался еще кто-нибудь из живых людей — наверняка содрогнулся в уверенности, что конец света уже наступает…

Что с тобой, Клав, грустно спросила Дюнка.

Прости, Дюночка. Я не знаю.

Зачем тебе это, Клав?!

А зачем я днями и ночами сидел на могиле, спрятав лицо в увядающих венках. А зачем все…

Клав, ты хочешь… Ты, никогда не помышлявший о самоубийстве, ты, в ком самое сильное желание всегда было — выжить? И бессмысленно умереть, Клав, потому что развязка этой трагедии никак не требует твоего присутствия…

Я не могу тебе объяснить, Дюн. Моего присутствия требует что-то другое.

И это говоришь ты, умеющий пытать?

Машина, ползущая по бетонному шоссе, вильнула.

Я много чего умею, Дюн.

На панели экстренного вызова вспыхнул красный огонек.

Клавдий содрогнулся. Ему не мерещилось; огонек мигал и мигал, просил ответить, требовал…

— Да погибнет скверна, — со смешком сказал он в трубку. — Я слушаю.

Короткое молчание.

— Клавдий…

Он не узнал голоса. Слишком много помех, слишком искаженный, далекий, неправдоподобный.

— Клавушка, это я, Федора… Мы знаем… Герцог оставил… тебе… Клавушка, отдавай приказ. Скорее. Скорее.

— Где ты?

— В Альтице… Плотность ведьм на единицу населения резко уменьшилась, они собираются в комок там, под Вижной, критическая масса…

— Дети с тобой?

— Да… Где ты, Клав? Отдавай приказ с отсрочкой, вертолет заберет тебя, только скажи, где ты…

Вертолет.

Он на минуту опустил веки. Ему никогда не удавалось в точности определить чувство, которое эта женщина к нему испытывала. Может быть, именно это и называется любовью?

— Координаты, Клав, скажи координаты…

Он покосился на карту. Точно не определить, но, кажется, до села Подральцы остается совсем немного…

— Клав, скорее! Будет поздно…

— Помолчи.

И зачем же ему, взрослому серьезному мужчине, дано воображение такой силы. Вот он видит тушу вертолета, поднимающуюся из-за холма, видит размазанные в воздухе лопасти, видит опускающуюся лестницу, чувствует дуновение ветра…

Издалека пришел ветер. Еще. Еще, сильнее, налег на «графа», будто пытаясь сдуть его с дороги; отступил. Притих.

— Я не могу принять твоего предложения, Федора. Но все равно спасибо.

— Клавдий! Клавдий, ты где?! Клав…

Он открыл панель. Аккуратно выдернул провод из блока питания. Красный огонек погас, трубка умерла. Клавдий бросил ее на сидение рядом.

Озорная девчонка, ведьмочка на помеле, смотрела на него с картинки, прилепленной сбоку на ветровом стекле. Смотрела с веселым сочувствием; до назначенного удара оставалось двадцать минут, когда внезапно налетевший ветер развернул машину поперек дороги и одним ударом выдавил все боковые стекла.

Клавдий успел пригнуться. Скорчился на дне машины, защищая своим телом коробочку с кнопкой; давление Матки сделалось еще сильнее, еще ощутимее. Звезды над головой пропали, пропало все, даже далекий отсвет пожарища, машина поднялась на задние колеса, как цирковой пудель, постояла, потом грохнулась на все четыре, осыпая остатки стекла; озорная девчонка с картинки исчезла, перестала существовать.

Ветер стих.

Ночь пахла грозой. Свежо и остро, даже приятно — если бы дух Матери-ведьмы, возрастающий с каждым мгновением, не отравлял ее своим торжествующим присутствием; в двух шагах от машины лежал, безжалостно придавив придорожные кусты, огромный концертный рояль.

Клавдий неуверенно нажал на сцепление.

Машина была еще жива. Машина послушалась — и двинулась вперед, объезжая квадратные туши телевизоров с лопнувшими кинескопами, деревянные ящики с битым стеклом и еще какой-то невозможный, фантастический хлам; колеса понемногу выпускали воздух, машина делалась неуправляемой, но, подобно живому существу, полностью разделяющему желания хозяина, ползла и ползла вперед.

До взрыва оставалось семь минут; приказ следовало подтвердить немедленно, Клавдий отлично понимал, что ракетам потребуется минуты три, чтобы долететь.

Семь минут жизни. Безумно много; он успеет выкурить сигарету. Он успеет посидеть в траве, посмотреть на звезды и вспомнить Ивгу — какой она была, стоя нагишом на берегу пруда, покрытая гусиной кожей, тонкая, почти прозрачная, до такой страшно дотронуться, на такую можно только смотреть — из-под руки, сквозь щелочку в неплотно сомкнутых пальцах…

Ты убьешь ее, печально сказала Дюнка. Ведь меня же ты убил?

— Что ты говоришь! — закричал он вслух, забыв, что разговаривает сам с собой. — Что ты говоришь, я никогда…

Он никогда не узнает — свою Дюнку он убил той страшной ночью или чудовище, морока, принявшего ее черты.

Или узнает. Через семь… виноват, шесть минут. И ракетам ведь надо время, чтобы взлететь.

— Ты умерла раньше, — сказал он Дюнке, и губы его еле двигались. — Ты умерла в тот день, когда мы с тобой купались… в камышах…

А Ивга тоже умерла раньше, подхватила Дюнка охотно. Когда с ней совершили инициацию.

— Я видел ее после инициации, — сказал Клавдий, глядя прямо перед собой. — Она была прежней. Она была ведьмой, но ведь и Ивгой она оставалась тоже…

Когда вы говорили с ней в подвале, ее инициация еще не завершилась, уточнила Дюнка невозмутимо. Ты помнишь, что случилось потом.

— Но ведь она меня не убила?!

Ну и что, удивилась Дюнка.

— А то, что как Матерь-ведьма она обязана была меня убить!..

Я не знала, смутилась Дюнка, и Клавдий почти увидел, как хлопают слипшиеся сосульками ресницы. Я не знала… ты думаешь, она пожалела тебя? А не просто отмела в сторону, как неинтересный, неопасный мусор?..

— Моей жизни осталось четыре минуты, — сказал он глухо. — А ты говоришь… это.

Ее жизни ведь тоже осталось — четыре минуты, горько сказала Дюнка. Разве ты не простишь ее — перед смертью?..

Клавдий вытащил из кармана коробочку, методично требующую подтверждения приказа. Поморщился, как от боли; оказывается, он в тайне от себя надеялся, что и пульт, и ракетные шахты перестали его слышать. Что красная кнопка мертва; он испытал бы облегчение, вышвыривая бесполезный груз в окно. Тогда, по крайней мере, уже не пришлось бы ничего решать…

Можно переменить время, деловито предложила Дюнка. Дать ей, и себе заодно, еще полчаса… Если до времени икс ты не подтвердишь приказа, команда автоматически отменится и можно будет набрать все сначала…

— Зачем?

Затем, что вы успеете встретиться…

— Зачем?!

А зачем ты сюда ехал, удивилась Дюнка. Если тебе охота свести счеты с жизнью — мир вокруг представляет столько неиспользованных возможностей, не связанных ни с ведьмами, ни с ядерными ракетами…

Клавдий молчал. Ветер давил ему на лицо, заставляя глаза слезиться.

Тогда не тяни, тихо сказала Дюнка. Это так мучительно — ожидание смерти… Давай, ты же уже в отрочестве был мужественным, давай, давай!

Трясущейся рукой он нащупал в ящичке сигарету. С третьей попытки закурил; ветер уносил табачный дым, а луна, уже не желтая, а горящая, электрически-белая, заливала светом дорогу, равнину, огромную воронку впереди, несущихся по кругу лошадей, развалины огромного супермаркета, обгоревшую груду машин…

Какой она была — жалкая, мокрая, на ступеньках лестницы, просидевшая ночь под его запертой дверью.

Какой она была — смеющаяся, по пояс в воде, от хохота забывшая, что нагая грудь ее оказалась над поверхностью, что по ней спокойно скатываются прозрачные капли.

Какой она была — на каменном полу подземелья, в колодках, с рыжими прядями на лице, с бороздками слез, с каплями, срывающимися с подбородка.

«Я думала, что никогда вас не увижу».

Он так и не удосужился сказать ей, чтобы говорила ему «ты».

Ты хотел жить — но никогда не боялся смерти, тихо сказала Дюнка.

— Я не боюсь, — отозвался он глухо. — Я еще не успел… подумать.

Ты все равно умрешь. Они тебя почуяли, сказала Дюнка, и в голосе ее скользнул страх.

— Я не боюсь. Мне надо подумать.

Ты боишься убить ее! Но меня ведь ты…

— Замолчи!..

Его действительно почуяли. Он ощущал, как из воронки, оттуда, где столбом стоит чудовищный смерч, к нему тянутся одновременно сотни рук.

А что чувствовал Атрик Оль?

Время! Время, закричала Дюнка. Убей их, иначе они убьют этот мир, ты в ответственности, ты страж, ты Старж, за твоей спиной сейчас человечество, ударь!

— Бедное человечество, Дюн. Оно выбрало недостойного стража.

Я знаю, о чем ты думаешь, возмутилась Дюнка. Но ты же убил меня… у тебя есть опыт, убей и ее тоже…

— Я больше не хочу… Ты думаешь, убивать любимое существо — это ремесло? Или спорт? И с каждым новым упражнением приходит умение? Я не хочу, с меня хватит, я хочу, чтобы она жила…

Ты не вернешь ее, вскрикнула Дюнка в тоске.

— А вот это… посмотрим.

Он в последний раз заглянул в узкое окошко, мигающее красным, требующее подтверждения приказа. Потом сильно размахнулся и швырнул коробочку в лишенное стекла ветровое окно — в лицо ведьмам, кругами поднимающимся по пологому склону.

* * *

Ее новое тело с каждым мгновением обретало силу и стройность. Кажется, верхние руки смерча захватили пригоршню звезд — во всяком случае, в тугом конусе вихря носились теперь белые и желтые искры, будто огни на праздничной карусели, путались в гривах коней — карусельных лошадок — и соперничали в блеске с глазами ее детей.

Потом ритм сбился. Чуть-чуть. Нa мгновение — когда вихрь с хохотом подхватил зеленую машину, замершую на краю воронки. И понес по кругу, по спирали, забавляясь, решая, где именно зажечь дымный бензиновый костер…

И решил.

Взрыв расцвел, круглый, как цветок кувшинки, но сразу же взметнувшийся лохмотьями огня, потерявший упругость; некоторое время она любовалась танцем пламени, идеально вплетающимся в общий ритм. И может быть потому сразу не услышала испуганного крика дочерей.

На земле рядом с горящей машиной лежал человек, наделенный властью. Его власть подобна была белой вспышке, его власть резко пахла паленым, беспокоила и раздражала. Она видела, как дети ее, попавшие в круг его власти, тщетно пытаются ему противостоять.

Она прикрыла глаза; чувство было такое, будто стиснутую руку мучат тупой иглой. Сильнее, сильнее…

Она усмехнулась. Белый круг власти, источаемой назойливым пришельцем, вспыхнул ярче — и почти сразу померк. Она попросту выдернула иглу. Стряхнула с себя. Легко; ее дети, ее пальцы, ее послушные мышцы еле заметно напряглись — их сила виделась темно-красными вспышками, их сила окончательно разорвала белый круг, и белую броню, которой человек пытался себя защитить, и его самого едва не разорвала, готовая расчленять и рассеивать, делать кирпичиком хаоса, пылинкой в спиральном вращении…

Но человек не был еще беспомощен. Он ударил по ее пальцам болезненным белым ударом — и выскользнул. И ударил снова.

Она рассердилась. Пальцы ее сжались, дробя его волю, будто кость в жерновах. Его боль была зеленым, светящимся облаком; она разжала руку и стряхнула безжизненное тело, предоставляя своим детям, своим пальцам некоторую свободу действий, свободу окончательной расправы…

И вернулась в маленькую-себя. Открыла глаза.

Ее дети радовались. Их радость оборачивала ее, как мягкий прохладный шлейф.

Процессия. Торжественная процессия по кругу, по спирали; они несли его тело на вытянутых руках, его покорное, безжизненное, тяжелое и неповоротливое тело. Они шествовали за ним, бесконечное шествие, длинный, длинный эскорт, такой длинный, что несущие тело едва не наступают на пятки последним плакальщицам в процессии, а плакальщицы хохочут, и вихрь развевает их одежды — по спирали…

Они несли его на вытянутых руках. Голова его запрокинулась подбородком в небо, он смотрел вперед, и его перевернутое лицо казалось опрокинутым в насмешку портретом.

— Ивга…

Нет, губы его не шевелились. Губы оставались судорожно сжатыми — но она ясно слышала, ясно, явственно, внятно…

— Ивга.

Процессия завершилась там же, где и началась — у догорающей машины. Вернее, у догоревшей — вихрь постарался, пламя сглодало все, что могло гореть, оставив только черный остов, обугленный скелет.

Ее дети ликовали; ее дети вдоволь настрадались в поисках смысла, ее дети вправе были судить воплощение всех своих бед, судить не человека, потерявшего и власть и силу — судить чудовище, много веков пожиравшее их, судить Инквизицию…

Ее пальцы неторопливо затягивали железный трос на его запястьях. Ее дети смеялись, прикручивая Великого Инквизитора к его же обгоревшей машине. Пусть сделаются похожими — человек-машина и машина-автомобиль…

— Хвороста! Подайте хвороста!..

Их много, много, сотни рук; если каждая бросит по веточке — поднимется высокий костер…

Она сидела, выпрямившись в своем кресле. Над головой ее стоял смерч. Черная ось урагана.

* * *

…Тухлая вода, подтопившая двести лет назад город Вижну. Несколько тысяч погибших… Эпидемия, отравленные колодцы, человеческие тела, зашитые в чрева коров…

Пятилетний мальчик, среди лета пробивший ступню ржавым гвоздем. Юноша, сломавший ногу на первенстве лицея по футболу; острие заговоренного ножа, входящее глубоко в бок молодому провинциальному инквизитору. Вся боль, испытанная им в жизни, была кружевом, флером, тенью… той боли, которую он испытывает сейчас, а ведь не теряет сознания, нет — все его мысли ясны, все образы четки и выпуклы, и обведены как бы контуром — для еще большей ясности…

«В результате прямого контакта с предполагаемой маткой, ставшего, вероятно, причиной скорой смерти этой последней, инквизитор Атрик Оль был обессилен и частично ослеплен, после чего масса собравшихся в городе ведьм получила над ним неограниченную власть. На гравюре неизвестного художника, ставшего, по-видимому, очевидцем событий, запечатлен момент смерти Атрика Оля — ведьмы засмолили его в бочке, обложили соломой и сожгли…»

Как четко работает память. Он помнит все, до волоска, лежащего на ее виске, до запаха книжной пыли, до рыжего пестрого пера неведомой птицы, кто знает как угодившего между страниц…

«В результате прямого контакта…» Да чего там прямого, он даже дотянуться до нее не успел… «инквизитор Клавдий Старж был обессилен… но зрения не потерял ни на йоту…» Да, чтобы видеть, каким образом ведьмы собираются устроить его судьбу. Чтобы не просто волочиться по земле, привязанному железным тросом к машине — чтобы видеть груду хвороста, растущую под остатками стены, под бетонной конструкцией… Вот они опускают сверху трос, перебрасывают под крышей машины, у них хватит сил, они празднуют, они торжествуют, как они торжествуют, это пляска, это танец — смерть инквизитора на костре… «На гравюре неизвестного художника… запечатлен момент смерти Клавдия Старжа — ведьмы привязали его к остаткам его же машины, вздернули высоко на бетонную стену, внизу сложили костер и поджарили, как поросенка…»

Он помнит все. Он чувствует все. Он ничего не забудет — до самой последней секунды.

«Но они ошиблись, Ивга… После инициации… у действующих ведьм вообще не сохраняется потребности кого-либо любить. Любовь… чувство, которое делает человека зависимым. А ведьмы этого не терпят, ты помнишь…»

Железная веревка вот-вот перережет запястья.

Колокол? Или мерещится? Далекий, мелодичный, жалобный какой-то удар… И еще один — сильнее, резче, отчаяннее, будто вскрик, ну что я могу поделать, кричит колокол, чем я могу помочь тебе, Клав…

Где-то в глубине его души скулила, плакала от страха давно умершая Дюнка. Он снова ее предал — вместе с ним умрет память…

Пес, пес, почему он до сих пор в сознании?!

А чего ты хотел, Клав, прошелестел в ушах замирающий Дюнкин голос. Ты же за этим шел. Глупо было бы… умереть неосознанно, в забытьи… в беспамятстве…

Я ошибся, Дюнка, хотел он сказать. Я обманул сам себя…

И ты по-прежнему хочешь, чтобы она жила, спросила Дюнка едва слышно. Ты по-прежнему этого хочешь, Клав?..

Он с трудом перевел дыхание. Расслабился, пытаясь придать напряженным мышцам наименее болезненное положение.

Шабаш… И если кто-нибудь в мире еще способен этой ночью зачинать детей — зачатые родятся исключительно ведьмами. И вольются… в котел… в смерч.

Ведьмы стояли вокруг него — под ним, потому что он висел над их головами. Стояли кольцом. Как будто, прежде чем зажечь хворост, хотели полюбоваться делом рук своих. Сотни ведьм — горящие глаза, целое поле мерцающих углей. Тишина — полная тишина перед воплем восторга, перед пляской, перед наивысшим моментом шабаша…

И еще один человек на возвышении. Неподвижная женская фигура в высоком кресле. Луна, чеканно выделяющая огненный шар наэлектризованных волос, губы, изогнутые, будто натянутый лук, глаза — два немигающих светящихся диска.

— Да, Дюночка, — сказал он вслух. — Да. Я так хотел.

Костер взметнулся.

* * *

…Темное, мерцающее красным ядро. Центр, окутанный тяжелой мантией; весь этот полет, все это неудержимое круговращение, дочерние воронки, расползающиеся по черной пустоте, полет и падение, щепки, увлеченные водоворотом, сейчас они сольются с Матерью, сейчас…

Она подняла голову.

Круг неба вращался все быстрее. Стремясь поспеть за черным вихрем, так, что острые огоньки звезд размазались, оставляя белый след, так, будто по небу гнались, желая вцепиться друг другу в хвост, тысячи маленьких острых комет.

Воронка сделалась глубже. Еще глубже; края ее, обозначенные летящими гривами мертвых уже лошадей, вздыбились вверх, загнулись, будто желая поймать в мешок неправдоподобно низкую луну.

Она захохотала, и, напуганные ее смехом, края воронки упали, провалились вниз, она сидела на вершине горы, конусообразного вулкана, и внизу, на горизонте, различала очертания пустых разрушенных городов.

Она взметнула руки; воронка вывернулась снова, сделалась прежней, и на остатках бетонной стены, казавшейся невообразимой древностью, увидела человека, распятого на теле собственной машины.

Сотни огоньков. Новые звезды в чудовищной карусели.

— Гори! Гори! Гори!

Ее трон содрогнулся.

Нет, ее трон незыблем; ее трон — единственная неподвижная сущность в бешено вращающемся мире, в круговороте неба и звезд, земли, воды и огня; Она сидит в этом кресле вот уже много сотен лет.

Вот она, древняя статуя. Осыпающийся от времени сфинкс; она неподвижна, она — исполинская башня, в недрах которой змеятся лестницы и путаются переходы, она — чудовищное сооружение неведомой цивилизации, Она, достающая руками звезды, она, живущая в сотый раз, Она…

— Благослови свое пламя, Матерь!..

Ее взгляд поднимается, желая благословить.

Человек, распятый среди бетона и стали, поднимает взгляд, чтобы принять благословение собственной гибели.

Гибели всего, чему он служил воплощением — мира жестких связующих нитей. Мира несвободы, потому что любая привязанность…

— Благослови свое пламя, матерь!..

Откуда этот чужой ритм. Откуда это неудобное, беспокоящее, мешающее вечному танцу…

Она содрогнулась.

Оттуда, из искореженных развалин, бывших когда-то его силой и властью, к ней тянулась рука.

Его руки скованы, скручены железным тросом, беспомощны и неподвижны — но она ясно видела. Не глазами.

Одновременно требовательная и несмелая; напряженно протянутая рука, каждой мышцей желающая — дотянуться…

Воронка накренилась.

На мгновение; так наклоняется чаша, роняет красную каплю вина, всего лишь каплю — но белому платью невесты достаточно, вот роза цветет не там, где подобает, равновесие поколеблено, вино в чаше ходит кругами, волнуется, ищет свободы…

Чужая рука тянется — теперь уже почти властно. Чужой ритм лезет сквозь ритм торжественного танца, пробивается, будто трава сквозь асфальт, будто бледный зеленый листок, ворочающий гранитные плиты; чем так пугает ее этот беспомощный, в общем-то, порыв?!

Испуганные глаза ее детей; она успокоит. Она порадует их новым оборотом хоровода…

И новый оборот взметается. И с оттяжкой бьет по протянутой руке, желая отсечь ее, будто сухую ненужную ветку.

Чужой ритм на мгновение захлебывается.

Звезды размазываются кругами, черное небо светлеет, луна носится, как яичный желток в воронке вертящегося кофе; ее дети хватаются за руки и летят праздничной гирляндой, летят в череде планет и созвездий, среди горящего огнями праздника, купол неба вытягивается трубой, и там, в конце колоссального тоннеля, на мгновение вспыхивает невозможный, неземной, сказочно прекрасный свет…

Поднимается пламя, пожирая хворост. Человек на стене недвижим, единственное, что остается недвижным в мире, кроме нее — статуи, башни на троне.

Его сердце еще бьется. Его сердце бьется чужим ритмом, заставляя ее терять нить, заставляя накреняться торжественную чашу.

Она содрогается снова.

Потому что снова видит протянутую к ней руку.

И дети ее хлещут кнутами по вздрагивающим пальцам, и дети ее заходятся в хохоте, потому что нет ничего смешнее напрасной надежды…

Воронка накреняется снова. Теряя звезды, соскальзывающие с темного края и навсегда исчезающие в безвременье; нарушая хоровод ее летящих по воздуху детей, ее частиц, глаз, ее нервов и мышц…

Конус заваливается набок. Ей стоит усилия — заново установить черную ось смерча над своей головой.

Ритм. Такой слабый, такой безнадежный и не желающий надежды, черпающий жизнь в собственной обреченности, еле ощутимый — все разрушающий — ритм…

Статуя вздрагивает. Сотрясается башня, песчаной пылью осыпается залежавшееся в щелях время.

Потому что рука, повелевающая и зовущая, мучительно хочет дотянуться — и с перебитыми костями…

И смерч снова теряет равновесие.

…и даже дочерна обугленная — эта рука будет, будет тянуться…

Как трава сквозь камни.

И это простое осознание заставляет Ее содрогнуться в третий раз, и, будто лишившись опоры, Она опрокидывается внутрь себя.

Она, достающая руками звезды, она, живущая в сотый раз, Она…

Она — рыжая девочка, мечущаяся в лабиринте коридоров и комнат. Она заключена внутри статуи и не найдет выхода.

Она, абсолютно свободная, вмещающая в себя мир, замещающая мир собой…

Сверхценность — вот это слово. Та из ценностей, которая становится единственной…

Колокол бьет — говорит, ничего изменить нельзя. У колокола самый торжественный и безнадежный в мире голос.

Она…

Скорее, Ивга, скорее. Скорее, Ивга, там мелькнул свет, может быть, там приоткрытая створка, скорее, скорее, по лестнице вниз, направо, налево, проваливающийся под ногами пол…

Тесная комнатка, в которой сидит, положив голову на сплетенные пальцы, ее мать с темными кругами вокруг глаз.

— Мама, я хотела написать тебе… когда все образуется, когда устроюсь, я написала бы, клянусь, мама… Я должна спешить, я не могу сейчас…

Мать смотрит тяжело и с укоризной; Ивга вылетает в коридор, кидается в дверь налево — заперто, навеки, на огромный ржавый замок, и за дверью — страх, страх…

Вниз, по винтовой лестнице. Колотя во все двери, вперед, по длинному коридору, кажется, там мелькнул свет…

Ворох сухих листьев, бьющих в лицо. Дальше; комната, доверху набитая тряпками. Одежда, затхлая, с белыми прожилками ненасытной моли, с заскорузлыми коричневыми пятнами, и запах, запах нафталина и тления…

— Нет!..

Темный чулан, в котором ее старший брат методично лупит ее младшего брата — заслуженно, за дело, как всегда, за дело…

— Я не могу сейчас!.. Я спешу, я так спешу, мне надо спасти…

Деревянная лестница, и она знает, что четвертая ступенька сломается, и она ломается, а под лестницей лежит целлулоидная кукла, розовая, будто ошпаренная кипятком, с белыми волосами, навеки сожженными перекисью водорода…

Ивга бежит дальше. Ивга путается, возвращаясь на одно и то же место; Она безмолвствует. Ивга сражается с пустотой, с тенью, Ивга тянет время, как резиновый жгут, потому что огонь поднимается выше, выше, вы…

Она смотрит из Ее глаз. Видит, как невозможно расширяются зрачки человека, который…

— Клавдий! Клавдий!

Имя помогает ей. Она кричит, злобно и яростно, и бежит дальше, к выходу, потому что должен же здесь быть выход, должен… выход…

Комната с полом, покрытым апельсиновой кожурой и свечными огарками.

Пустая комната с потолком, поросшим седыми человеческими волосами.

Переход. Она уже была здесь — нет, не была, это другая лестница, пролет обрывается в бездну, на краю сидит, свесив ноги…

— Клавдий?!

Человек оборачивается.

Это не Клавдий. Это тот дядька, который ехал рядом с ней, десятилетней, в междугороднем автобусе, приветливо говорил и угощал яблоком, а сам все норовил провести ладонью по горячему дерматину сидения под нее, под платье, под тощий Ивгин зад…

Она шипит сквозь зубы, не как кошка — как змея. И человек на краю лестницы обрывается и падает в пропасть, и его нескончаемый крик сопровождает Ивгу в ее метаниях…

Закрыто. Закрыто. Пусто; там антикварный магазин, за той дверью бледный Назар, здесь доктор Митец с мандолиной, здесь носатая блондинка, однокашница по училищу, проповедница о лебединой любви…

А там — за железными створками — ее отец. Ей семь лет, доченька, не ходи сегодня гулять… Но я так хочу погулять, папа… Не ходи, прошу тебя… Но я хочу… Тогда иди, доченька, ладно…

Мокрая глина, со стуком осыпающаяся в яму.

Если бы я тогда осталась дома, отец был бы жив…

Она кинулась прочь. Закрывая все двери, захлопывая, стремясь отдалиться от железных створок — и все время возвращаясь к ним; если бы я тогда не ушла… а в тот раз — если бы я сказала все сразу… если бы я в тот раз объяснила… если бы я тогда поняла… если бы я знала наперед…

Эта, сидящая в резном кресле, неподвижная, осыпающаяся от времени статуя — это Я?..

Она рванула очередную дверь — и оказалась в школьном спортивном зале. Ее одноклассники, меленькие, лет по восемь, толпились у противоположной стены, сверкали голыми коленками — все как один в гимнастических трусах… И она подалась было назад, решив миновать этот закоулок собственной души — но на полу лежала, свиваясь кольцами, змея-веревка.

«Идите по нитке… слушайтесь своего естества…»

Испуганно переглядывались мальчики и девочки. Она узнавала — тех, кто травил ее, тех, кто делился бутербродами… Хотя первых было больше… «Делайте так, как велит вам ваша сущность. Покоритесь своему естеству; придет время умирать — умирайте. Придет время оживать — оживайте… Идите по нитке ступня за ступней, не сходите с дороги, это ваш путь, пройдите до конца…»

Но ты уже прошла свой путь, удивленно сказала змея.

Там, в конце зала, стояли уже не полуголые ребятишки — молчаливые женщины с цепкими тяжелыми глазами.

Ты уже прошла свой путь… Ты выбрала, Ивга! Твои дети…

Смерч захватил ее. Смерч носил ее, кругами, спиралью, в звездной пыли, над головой неподвижной статуи в резном кресле, и, пролетая мимо, она заглядывала в огромные равнодушные глаза — свои глаза…

Я пройду. Пройду инициацию.

Но ты уже прошла инициацию!

«Придет время умирать — умирайте. Придет время оживать…»

Она ступила.

Путь ее будет невозможно тяжел.

Она не идет по змеиному телу — она продирается по железному лабиринту внутри железной змеи. И кольчатое тело извивается, желая стереть ее в сочленениях. Не пустить.

Коридор ее суживается. Еще; она ползет, ссаживая кожу на локтях и коленях, на плечах и ребрах; в лицо ей дышит любовь ее детей, естественная, как пар над теплым утренним озером — и поршнем выталкивает ее обратно. Она съезжает на животе, половина уже пройденного пути потеряна, и потеряна уверенность, потому что ей хочется этого всепоглощающего праздника, огней-иголок, неба с глазами, свободы, хищной и напряженной, будто тетива…

Иная сила, которой она не знает названия, захлестывает на ее горле свой немилосердный зов. Она должна пройти. Там, в конце змеящегося тоннеля ждет ее протянутая рука…

Она идет. Она ползет, протискиваясь в железные кольца, закрыв глаза, повинуясь натяжению этого тонкого зова, струны, готовой разорваться, силы, не имеющей названия на ее языке…

Прорыв белой ткани. Нежность; детские руки, тянущиеся к ней сквозь черные лохмотья ночи. Нежность, но без боли, потому что они ее навек, вздрагивает земля, медленный танец, тяжелый танец на барабане, в который превратилось небо, величественный марш, они все идут сюда…

Ее новая сущность слишком могуча, слишком велика и прекрасна, чтобы рваться, пытаясь выскользнуть из себя, словно из нейлонового чулка. Ивгу снова относит назад, к самому началу пути, и железная змея лязгает сочленениями, но ничего не говорит. Еще будучи живой и полосатой, она уже все сказала — «ты уже прошла свой путь»…

И она лежит, разбитая и сломленная. И не видит больше его протянутой руки.

А Она смотрит, как поднимается пламя высокого костра. Выше, выше, еще выше — туда, где между вертящимся небом и вертящейся землей застыла неподвижная жертва…

«Я никогда не был жертвой. Я никогда не был жертвой, и я ничем не жертвую, Ивга. Я делаю то, что считаю нужным».

Откуда голос? Откуда?! Или она сама говорит с собой, желая обмануть, облегчить, оправдать?..

«Посмотри на меня — это не со мной делают, это я делаю, я так решил… Дюнка… Ивга. Я так хочу.»

Назови мне слово, взмолилась она молча. Объясни мне, как это называется у людей, что за имя у этого зова, который держит меня за горло — но все равно не может вытянуть, как называется… Слово, Клавдий, назови мне…

Он молчал. Огонь поднимался и расцветал, и ветер нежно теребил его оранжевые ленточки.

Почему, Клавдий? Ты это делаешь — почему?..

Он молчал.

Тогда неназванная сила хлынула из нее, будто кровь из перерезанного горла. И струна захлестнулась. И потянула ее вперед — через лабиринт, навстречу новой, второй по счету инициации — в новую сущность, для которой не осталось названия.

А ночь давила на лицо — красное, темно-красное, огненно-кровавое, желтые флаги развевающейся луны, великая цель и величественный смысл, прекрасные, теряемые, уже почти потерянные… Уже… почти…

А впереди ждала всего лишь протянутая рука.

И ей казалось, что сейчас она коснется прохладных жестких пальцев.

Мгновение до встречи; доля мгновения, сейчас их руки соединятся, надо только сделать вдох…

Сейчас.

Эпилог

— …А вот сейчас, Рыжая, я тебя с выдающейся личностью познакомлю… Рыжая, что с тобой?..

Красное закатное солнце дробилось в высоких окнах дома под красной крышей, где на фасаде — балкон, увитый виноградом и оттого похожий на этикетку старого вина. Медный флюгер подрагивал в вышине, и дымился костер на лужайке для пикников, а он шел к костру через всю большую лужайку. Шагал, изо всех сил стараясь не сходить с прямой — но его безудержно заносило. Этот запах вечера, травы, недалекого пруда, печеной на костре картошки…

Назар Митец, хороший парень Назар, бежал рядом, и на лице его все яснее проступало беспокойство:

— Клав, да ты пьяный, что ли? Клав, ты чего? Ты чего, а?..

А у костра суетился отец его, славный доктор Юлиан:

— Рыжая… Ты извини, Клав, видимо, девчонке нехорошо сделалось, дело такое, бывает…

Девушка сидела, спрятав лицо в ладонях. Отвернувшись, скорчившись на складном брезентовом стульчике, подтянув к подбородку колени в линялых джинсах; он подошел и долгую секунду стоял рядом, слушая, как звенит в ушах. Как затихают, но никак не могут затихнуть вдали тонкое ржание и безнадежные колокольные звоны.

Потом опустился на колени.

Не жалея элегантных серых брюк. Не глядя на отца и сына, замерших в недоумении, в оторопи, чуть не в обиде; он опустился перед ней на колени, оторвал ее руки от заплаканного лица и ткнулся лицом в перепачканные, пахнущие дымом ладони.

— Но ведь на самом деле ничего не изменилось, — сказала девушка еле слышно. — И мир не изменился, и мы остались прежними…

— Нет.

— Да… И теперь… все повторится. Нас снова потянет, понесет… по кругу. По спирали… в воронку… туда…

— Посмотри на меня, — попросил он шепотом.

Она прятала глаза. Судорожно втягивала носом соленую влагу.

— Посмотри на меня… Пожалуйста, посмотри.

Она рывком проглотила слюну. Подняла на него взгляд — воспаленный, измученный взгляд несчастной лисицы.

Он улыбнулся. Еле-еле, одними глазами да уголками губ:

— И ты говоришь, что мир не изменился?..

Тишина. Их накрыл непроницаемый прозрачный колпак — закрывающий от мира, от треска веточек в огне, от удивленных голосов отца и сына и от пения далеких лягушек.

— Гуси, — сказала она шепотом.

— Что?

— Гуси…

Он обернулся.

От невидимого в зарослях озера шествовала через лужайку стая белых, как летние облака, бесстыдных соседских гусей.

*************************************

Content

Марина и Сергей Дяченко
Ведьмин век

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Эпилог