Александр Войнов

Мне нравится все то, что принадлежит другим

(художественно – исторический детектив)

Часть первая

Готовься к войне

Приземистый, с покосившимися, подслеповатыми окнами, кирпичный особняк, расположенный сразу же за городской чертой, до революции служил пристанищем какому-то священнику, который никогда не был архиереем, но людская молва почему-то окрестила это угрюмое строение Архиереевой дачей, и название сохранилось до сих пор. Из-за острой нехватки жилья, в пятидесятых годах, из епархии дом перешел во владение жилкоопа, был заселен самой разнообразной публикой и превратился в обычную коммуналку. Левше было около шестнадцати, когда, спустя лет десять после войны, они с матерью переехали из деревни в город. Жилкооп, куда мать устроилась работать дворником, выделил им жилье, и так они осели на Архиереевой даче. Отдельная комната с давно не мытыми окнами, выходящими в сад, располагалась в конце узкого коридора, который выглядел еще уже и длиннее из-за выстроившихся вдоль стен старых шкафов, велосипедов, примусов и корыт. Комната показалась новоселу просторной и уютной, хотя была совершенно пустой. Только в дальнем углу сиротливо стоял забытый прежними жильцами фикус. Листья вечнозеленого растения покрылись толстым слоем пыли, а земля в горшке высохла и потрескалась. Левша притащил со двора ведро воды, несколько раз полил фикус и, наблюдая, как потрескавшаяся земля впитывала воду, влажной тряпкой тщательно протер каждый листок. Присутствие этого незнакомого до сей поры растения, которое с их приходом обретало новую жизнь, делало новоселье по-особенному радостным и каким-то необъяснимым образом обещало перемены к лучшему.

В комнате напротив проживал отставной военный. Левша считал соседа глубоким стариком, хотя Никанору Катсецкому не было и шестидесяти. Высокий, подтянутый, седовласый, пахнущий тройным одеколоном и зубровкой, Никанор в профиль чем-то напоминал Феликса Дзержинского. Как многие в послевоенные годы, Катсецкий одевался в офицерскую форму, и по тому, как ладно сидели китель и галифе, в нем без труда угадывался кадровый вояка. Соседи поговаривали, что во время войны Никанор служил в СМЕРШе, имел правительственные награды, но из скромности не одевал их даже в день Победы. Не носил и погон, хотя на службе состоял и посещал её исправно. Служил бывший "смершевец" в домзаке, а попросту в тюрьме. И служба была не совсем простая. Работал исполнителем. Приводил в исполнение смертные приговоры, которые в то время были не редкость. За это и получил от зеков кличку Кат. По тюрьме упорно ходили слухи, что на воровской сходке, во главе с законником Васькой Психом, Катсецкого приговорили, но вопреки ожиданиям, всем смертям и зекам на зло, Кат продолжал жить и здравствовать.

Отличительной чертой формы одежды Никанора были до блеска начищенные хромовые сапоги, обутые в новенькие резиновые, на красной байковой подкладке, калоши, которые он не снимал ни зимой, ни летом. Левша приметил, что сосед в любую погоду уходил на службу в калошах, а, возвратившись, любовно протирал их мокрой тряпкой и ставил в общем коридоре у двери. Вот из-за этих-то злополучных калош и возникли у него разногласия с Никанором. Дело в том, что Левша время от времени, безо всякого на то дозволения владельца, пользовал калоши, бегая ночью во двор по малой нужде. Надевать и зашнуровывать собственные ботинки ленился, а резиновые катовы калоши сорок пятого размера были для этого дела как раз в пору. Это самоуправство долго сходило лентяю с рук. Но однажды он обпился кислого молока, которое мать привезла из деревни, и к вечеру у Левши протяжно и многообещающе бурлило в животе. В критический момент он выскочил в коридор, впрыгнул в сияющие никаноровы калоши и, как маленький Мук, вихрем вылетел во двор.

– Кажется, не донесу, – прошептал себе под нос обжора, переходя на мелкий шаг и для прочей верности плотнее сжимая верхние части ног. Это ухищрение было запоздалым.

Не добежав до толчка несколько метров, он присел напротив будки от немецкого автомобиля – "душегубки" и случайно, сам того не желая, поменял цвет у задника левой калоши, торчащего далеко за его спиной. Байковая подкладка калоши изменила свой цвет с розового на бледно-желтый. Этот постыдный проступок был почти ни кем не замечен, если не считать обитавшего в "душегубке" рыжеволосого квартиранта по прозвищу Золотой, который неожиданно показался в дверном проеме. С Золотым у Левши с самого начала не заладились отношения, но он был уверен в его молчании.

– И захочет, не донесет,- успокоил себя Левша и погрозил Золотому кулаком. Тот многозначительно промолчал и моментально исчез в глубине своего жилья.

Вернувшись, Левша облегченно вздохнул, аккуратно поставил обувь у двери Катсецкого и юркнул к себе в комнату.

Рано утром, не заметивший, в темноте коридора, ничего подозрительного, Никанор надел калоши на сверкающие хромовые сапоги и отправился на службу. Как дальше развивались события можно только предполагать, но поздно вечером Кат подстерег "правонарушителя" в конце коридора, затащил к себе в комнату и отстегал офицерским ремнем, как мужик конокрада.

Ровный белый пробор, разделяющий гладко зачесанные волосы учительницы старших классов, потемнел от негодования. Она закончила листать ученический дневник, обмакнула перо в чернильницу с красными чернилами и что-то долго и недовольно писала, не обращая внимания на стоявшего на вытяжку ученика.

Поразительно, Левшин. За полтора месяца учебы в нашей школе – почти ни одной положительной отметки.

Преподаватель подняла голову и иронично усмехнулась.

– Создается впечатление, что раньше вы учились в школе для умственно неполноценных. Я, как классный руководитель, на ближайшем педсовете буду настаивать на вашем переводе на класс ниже. Завтра в школу приходите с матерью.

Класс затаил дыхание, а кое-где на задних партах прокатился сдерживаемый смех. Левша пропустил мимо ушей обвинение в умственной неполноценности. С этим как-нибудь можно справиться. Не станет же он объяснять, что в деревне, из которой он приехал, вообще не было школы. Ближайшая "семилетка" находилась за двенадцать километров, и он ходил на занятия не очень регулярно. В эту минуту его больше всего беспокоили две едва заметные латки на задней части штанов. Это были даже не латки, а аккуратные штопки. Вчера вечером мать заштопала начинающиеся просвечиваться потенциальные дырки, появившиеся от долгого сидения.

– От твоей учебы всего пользы, что дырки на штанах.

Шел бы лучше в ФЗУ, на токаря учится. Токаря сейчас хорошо зарабатывают, – ворчала она, сматывая нитки.

Левше казалось, что весь класс смотрел только на его штаны и старался стать так, чтобы спину не было видно ни классу, ни учительнице. От всеобщего внимания уши стали пунцовыми, кровь толчками приливала к голове, и с этой пульсацией в памяти всплыла неизвестно откуда пришедшая фраза:

– И первые станут последними, а…- дальше сознание советовало додумать самому.

Он взял со стола злополучный дневник и боком прошел к своей парте.

После школы, посещаемой без особого энтузиазма, Левша спрятал тощий портфель в зарослях крапивы и свернул на узкую, едва заметную тропинку, ведущую на старое, заброшенное кладбище. Большая часть могил, заросших горькой полынью и вереском, почти сравнялась с землей, а ржавые кресты с табличками, на которых с трудом угадывались размытые непогодой фамилии и даты, покосились и всем своим печальным видом напоминали о недолговечности всего земного. На центральной аллее спутанная трава пожелтела и жалась к земле. И только одинокий, неизвестно каким ветром сюда занесенный, спутавший времена года, вопреки приближающимся холодам, жизнелюбиво доцветал подсолнух.

Левша не спеша пересек центральную аллею, уважительно задержавшись у могилы, судя по надписи на гранитном бюсте, принадлежавшей профессору Мещанинову, который во времена немецкой оккупации продолжал работать в городской больнице и прятал бежавших из плена красноармейцев.

Чуть поодаль, отделенное неглубоким оврагом, располагалось еврейское кладбище. Было оно значительно меньше, но гораздо ухоженнее православного.

Левша часто хаживал этим, навевающим печальное настроение, маршрутом. Дело в том, что сразу же за кладбищенским забором начинался Мичуринский сад, поделенный на дачные участки, посещение которого, в отсутствии владельцев, было его любимым занятием. Дорогу в Мичуринский сад ему показал местный гроза садов и огородов по кличке Пенс. Пенс с двумя братьями, Бобом и Санькой-Святым, были первой скрипкой в начинающей формироваться шайке поселковых нарушителей спокойствия. У старшего брата Боба было бельмо на глазу, и эту троицу называли "Косыми". Помимо садов и огородов Косые время от времени "заныривали" на склады готовой продукции ближайших заводов и фабрик. Изделия завода "Промбытпластмасс" расходились быстро, и вечера Косые коротали за картами. В уличных драках Косые держались кучно и никогда не отступали, а на карьере, где собиралась купаться вся окрестная шпана, низкорослые, мускулистые, с кривыми ногами и короткими борцовскими шеями Боб, Пенс и Святой были лучшими пловцами. Никто кроме них не решался нырнуть "ласточкой" с высокого обрыва.

Кладбище было закрытым, и здесь давно никого не хоронили, поэтому Левшу насторожило появление двух свежих могил. Тем более, что находились они на склоне оврага, между православным и еврейским кварталами, как будто в этих могилах были похоронены представители неизвестного до сей поры вероисповедания. Вместо крестов или памятников странные захоронения были увенчаны черными металлическими табличками с выведенными от руки белой краской номерами, и выглядели печально даже на этом безрадостном фоне.

Левша прогнал грустные мысли и завязал байковую, клетчатую рубаху на животе. Подтянувшись на руках, на мгновенье задержался на заборе и, убедившись в отсутствии дачников-мичуринцев, спрыгнул вниз. Основная часть урожая уже была собрана законными владельцами, и прошло больше часа, пока юный садовод собирал переспелую антоновку, сливы и виноград, который предусмотрительно рвал в последнюю очередь. По мере продвижения по неприятельской территории, талия увеличивалась в размерах, он быстро набрал вес и начал понимать, что будет сложно преодолеть высокий забор. Расстаться даже с малой частью добычи не хотелось, и Левша пошел вдоль ограды, заодно присматриваясь к пустующим дачным домикам, в надежде на последующую поживу. В конце сада был склон, забор делал уступ, и он без труда оказался на кладбище. Возвращаясь назад, подошел к свежим могилам с другой стороны и замер от удивления. На склоне оврага он еще издали заметил до боли знакомую фигуру. У отдельно стоящих свежих могил с непокрытой головой стоял Катсецкий.

"Чего сюда занесло этого сивого мерина", – подумал он, прячась в заросли сирени на еврейском кладбище. Поборов желание тот час же "унести ноги", замер за треснутой мраморной плитой с надписью: "Человек дан жизни взаймы". Левша не был склонен ни к философии, ни к филологии, но если бы он делал эту надпись, то слова "человек" и "жизнь" поменял бы местами.

Украдкой наблюдая за своим недругом, он от избытка внимания потерял счет времени. Исподволь наступали сумерки. В желтой холодной раме зари на кончики крестов тихо опускался солнечный диск. Тень от одиноко стоявшей на склоне оврага фигуры стала длиннее и спряталась между могил. Издали Левша не мог разглядеть выражения лица Катсецкого, но казалось, что его рот растягивался в какой-то странной гримасе, которую можно было принять за улыбку старого бродячего арлекина.

– Не иначе, как и вовсе старый пень умом тронулся, – усмехнулся наблюдатель и, сделав большой крюк, вышел на дорогу к Архиереевой даче.

Левша всеми силами старался не попадать на глаза своему беспокойному соседу, и следующая встреча, круто изменившая их отношения, произошла только через месяц.

На октябрьские праздники, все еще охочий до баб, Никанор, по какой-то одному ему известной причине, не ночевал дома двое суток. Возвращался восвояси старый служака поздней ночью и навеселе. Если быть предельно точным, Никанор был пьян в стельку, еле держался на ногах, и было очевидно, что не совсем верно рассчитал количество выпитых горячительных напитков. Не добравшись до жилища несколько десятков метров, Катсецкий поскользнулся, неосторожно ступив на край лужи у водопроводной колонки, качнулся из стороны в сторону, растопырил руки, стараясь удержать равновесие, но сила притяжения победила, и он бревном рухнул на грешную землю. Упал Кат так неловко, что вся левая пола шинели, рука и нога оказались в луже. Предательская дремота одолела его в самую неподходящую минуту, и Катсецкий, раскинув руки в разные стороны и устремив давно небритый подбородок в небо, заснул сном праведника.

Разбудила Никанора ледяная свежесть бледного, ненастного утра. Столбик термометра за ночь опустился до минуса десяти по Цельсию, лужа замерзла и заковала гуляку в ледяные кандалы. Проснувшись, он сделал несколько попыток принять свойственное ему ранее вертикальное положение, но они закончились неудачей. Лужа была неглубокой, и Катсецкий погрузился в нее всего на четверть своего объема, но кромка льда, окружавшая почти половину его тела плотным кольцом, держала пленника мертвой хваткой.

Никанор скосил глаза в сторону Архиреевой дачи, до которой было рукой подать, в надежде увидеть кого-либо, но кроме рыжего соседа по кличке Золотой, квартировавшего в стоявшей в конце двора будке от немецкой душегубки, никого не обнаружил.

Переживший оккупацию и двойное освобождение Города, Золотой не раз видел трупы военных, вмерзших в землю. Зимняя бескормица военного времени заставляла забыть страх, и он по ночам пробирался далеко за город. Там, где недавно проходили бои, можно было неплохо поживиться, и Золотой, вместе с местными жителями занимался мародерством. Разыскивая разорванные ранцы и вещмешки погибших с обеих сторон, он добывал себе пропитание. Золотого вряд ли можно было назвать полноценным мародером. Не в пример жителям, он охотился только за харчами. А настоящие мародеры снимали с трупов все, что можно было продать на барахолке или обменять в деревнях на продукты. Больше всего ценилась обувка, к которой Золотой, по объективной причине, был равнодушен. Он, в силу своего конституционного строения, просто не мог найти ей применения. Да и не сильно в ней нуждался.

Как-то в сорок третьем Золотого застукала на горячем немецкая похоронная команда, и хромой фельтфебель открыл прицельный огонь из автомата. Золотой чудом спасся бегством, но был ранен и потерял конечность. С тех пор он остерегался подобных ситуаций.

Осторожно потрогав замерзшую поверхность лужи, Золотой убедился в ее прочности и обнюхал покрытую "гусиной кожей" ладонь Никанора. Выискивая, чем бы поживится, мародер прыгнул Кату на грудь, изогнулся дугой и угрожающе зашипел. Никанор был не из робкого десятка и побывал во многих передрягах, из которых выходил с честью. Но, никак не ожидая такой наглости от низкорослого Золотого, он опешил.

Хмель уже давно выветрился и, возможно, впервые в жизни Никанор испытал леденящий душу страх. Боялся не за свою жизнь. Смерть его не страшила. Он знал наверняка, какой будет его кончина. Ужас рождало состояние собственной беспомощности. В силу своей профессии часто задумывался над тем, что испытывает человек, приговоренный к смерти, в свои последние минуты, и не находил ответа. Сейчас на ум почему-то лезло название старой, потрепанной книги, пылившейся на комоде, прочитать которую, не было то времени, то желания. А чаще и того и другого. Книга, которую он нашел в камере смертников в промежутке между сменой постояльцев, называлась "Каждый умирает в одиночку". Никанор силился вспомнить автора, но это не получалось. От этих мыслей перед глазами поплыли розовые круги, и начал мутится рассудок. В предрассветном мареве рыжий кот, шипящий у него на груди, вдруг показался чертом. Отсутствие хвоста, являющегося неотъемлемой частью кошачьей породы, только подтверждало его потустороннее происхождение. Никанора и раньше в самых разнообразных видах посещало подобное видение, но он всегда разгадывал его сущность, и "нечистый" исчезал. Сразу же после того как он бросал пить.

– Пропади, черт кургузый,- одними губами пробормотал Никанор.

Он свободной рукой схватил рыжего кота за горло, стараясь перекрыть кислород, и сжал из последних сил. "Нечистый" хрипло, простужено мяукнул и, извиваясь, разодрал обидчику руку до крови.

– На помощь! – несвойственным для него фальцетом заорал Никанор и разжал кисть. Не выдержавший такой тональности Золотой задрал вверх обрубок хвоста и слету вскочил на ветку акации.

"Зря я взялся за старое. Но, по-другому не получится", – упрекнул себя промерзший до костей Золотой, с тоской глядя на "душегубку".

Левша проснулся в холодном поту. Под утро он видел странное сновидение. Снилось, что блуждает по задворкам домов, пустырям и безлюдным улицам. Оказавшись у старого двухэтажного здания без окон и с куполом вместо крыши, не раздумывая, толкнул тяжелую, окованную металлическими пластинами дверь и оказался за кулисами цирка. Никем не замеченный, он прокрался к зрительским рядам и занял пустующее место. По цирку пронеслась волна смеха и аплодисментов, возвещающая об окончании очередного "номера". В глубине авансцены заиграла музыка, кто-то невидимый распахнул занавес и на арену, под рев публики, выбежала ватага клоунов. Зал ликовал. Судя по всему, клоуны были всеобщими любимцами. Кривляясь, угодливо кланяясь и паясничая, они прыгали, делали сальто и кувыркались. Зрители не скупились на аплодисменты. В одном из артистов Левша, несмотря на грим, рыжий парик и нелепый двухцветный шутовской наряд, безошибочно угадал Катсецкого. Мнимый клоун, вооружившись фотоаппаратом на треноге, предложил зрителям сфотографироваться на память. Не дожидаясь согласия, фотограф установил треногу напротив центральной ложи, в которой находилась группа нарядных зрителей. Судя по тому, как они дружелюбно улыбались друг другу и весело разговаривали, это была одна большая семья.

Клоун – фотограф попросил внимания и накрылся черным покрывалом. После яркой вспышки действие перенеслось в мрачный подвал, а клоуны, с непостижимой для человеческого сознания быстротой, сменили пестрые костюмы на кожаные куртки, галифе и сапоги. Выстроившись в шеренгу, они стали методично расстреливать зрителей из револьверов. Первыми под пули попала семья, занимавшая ложе. Кто-то в первых рядах страшно закричал, призывая на помощь. Сверху, из-под купола на арену посыпался град, на который, во всеобщей суматохе, никто не обратил внимания. И только фигляр-фотограф, сдернув с головы черное покрывало и парик, стал поспешно и воровато собирать ледяные горошины и прятать в складках своего шутовского наряда. Оркестр, заглушая крики и стоны умирающих, заиграл гимн Советского Союза, и в отчетливых звуках литавр слышалось нескрываемое торжество.

В бледном отзвуке раннего ноябрьского утра празднично блестели протертые окна. На стеклах мелкими каплями холодело серебро замерзшей росы. Где-то в углу под половицей скреблись мыши. Из-за соседской стены, приглушенно льющаяся из репродуктора мелодия государственного гимна, торжественно вещала о начале нового трудового дня. Мерно тикающие на стене "ходики" прогоняли остатки сна, давая возможность вести правильный отсчет времени и возвращая к реальности.

– Куда ночь – туда и сон, – пробормотал, приходя в себя, Левша и успокоился, понимая, что это был всего лишь ночной кошмар. Нет больше клоунов, стреляющих в зрителей, вороватого фотографа и криков о помощи. Но, словно в опровержение подуманному, с улицы, в сопровождении кошачьего шипения, по всему подворью Архиереевой дачи пронесся леденящий душу крик.

– На помощь! – донеслось с улицы.

Наспех одевшись, Левша выскочил во двор.

Операция по извлечению Никанора Катсецкого из ледяного плена проходила с переменным успехом. Левша сходил в сарай за топором и принялся осторожно вырубывать соседа изо льда. Вокруг правой руки, ноги и части туловища Ката, отступив сантиметров пятнадцать- двадцать, он осторожно прорубал во льду глубокую выемку и попробовал поднять на ноги потерпевшего от стихийного бедствия соседа. Первая попытка сдвинуть Никанора с места закончилась неудачей. Ледяной капкан ни как не хотел расставаться со своей добычей. – "Тут необходимо проявить смекалку",- решил Левша и побежал за горячей водой.

После того, как лед вокруг Никанора растаял, Левша бережно, стараясь не причинить вреда неуживчивому соседу, отделил Катсецкого от промерзшей земли и поставил в вертикальное положение. Никанор за все время не проронил ни слова и только благодарно сопел.

Работа была закончена. Спасатель подхватил оттаявшего, но все-таки несгибаемого Ката под руку и, далеко отшвырнув ногой соскочившую с его сапога, покрытую толстым слоем льда, злополучную левую калошу, потащил Никанора в дом.

После этого прискорбного случая Кат перестал надевать калоши и, сидя у себя в комнате, Левша безошибочно узнавал его шаги по звонкому цоканью металлических подковок.

Никто из жителей Архиереевой дачи так и не узнал о злоключениях Никанора. Единственным свидетелем и участником тех событий был рыжий кот, круглыми глазами наблюдавший за происходящим с высоты акации. Но коты не свидетели. Они всего лишь очевидцы.

– "Пропади ты пропадом, недотепа", – то ли о себе, то ли о Никаноре подумал Золотой. Пораскинув кошачьими мозгами и убедившись, что опасность миновала, неудачник-мародер стал осторожно спускаться вниз, грустно поглядывая в сторону своего неказистого жилища. С каждым годом душегубка становилась все менее пригодной для жилья. Летом неугомонные пацаны отгибали металлическую обшивку и отдирали куски торфа, который жгли по вечерам. Торф, служивший изоляцией, тлел и противно дымил. Едкий запах и дым разгоняли комаров. А зимой в душегубке по ночам всё злее гудел колючий холодный ветер и, к счастью, она уже никогда не могла использоваться по прямому назначению. Но, к сожалению, для жильца, становилась все не пригоднее для обитания. Золотой был недоволен таким положением вещей и все чаще подумывал, как бы сменить место жительства, переселившись хотя бы в коридор Архиерейской резиденции. Поближе к своему обидчику.

Несмотря на двухстороннее воспаление легких, Катсецкий наотрез отказался ложиться в больницу. Лечился по старинке: скипидаром, козьим жиром с горчичниками и чистым медицинским спиртом.

Надпись "Наружное" на спиртовом флаконе игнорировал напрочь и принимал "лекарство" исключительно внутрь. На второй день к больному наведался близкий друг и сослуживец по прозвищу Степка-Быкголова, служивший начальником корпуса при тюрьме. Гость был высокого роста, одинаково широкий в тазу и в плечах. Казалось, что серая шинель у офицера внутренних войск вот-вот лопнет по швам. Непомерно большой головой, с выдвинутой за пределы допустимого челюстью и крупными, пожелтевшими от табака и крепкого чая зубами, он полностью оправдывал свой псевдоним. С его приходом Архиереева дача наполнилась запахом лука, водки, топотом и громовым начальственным басом. В качестве гостинца он принес несколько головок чеснока, банку топленого смальца и связку бубликов с маком.

Левша с первого взгляда стал относиться к Быкголове с пониманием. У них была общая черта. На поселке его самого прозывали Лошадиной головой или Пуголовком. Но его это не смущало. Он рос, а голова оставалась почти такой же и пропорция восстанавливалась. И еще надеялся, что качество мозгов в голове с годами станет в прямой пропорции соответствовать количеству.

Быкголова сразу же откомандировал "Пуголовка" в город за фельдшером.

– И пусть не засиживается,- напутствовал он посыльного, вручая на дорогу бублик. – Скажи, мол, оперативник пострадал, при исполнении. Ранение в руку. – Указал взглядом на замотанную не совсем свежим вафельным полотенцем ладонь Никанора. И, понизив голос, добавил:

– Заслуженный чекист… Участвовал в ликвидации самого…

Как иллюстрацию к сказанному поднял вверх два волосатых пальца. Кат неодобрительно заворочался в постели, дотянулся до стоящего на тумбочке графина с водой, и, судорожно дернув острым кадыком, сделал несколько глотков.

– Лишнее сказал, Степа. Пить надо меньше. Хватит меня расхваливать. Как будто речь держишь на моих похоронах. Рановато. Поживу еще… Врагам на злобу. И еще помочусь на их могилах, – недовольно прервал гостя Никанор и, глядя в упор на Левшу, добавил:

– Он парень бойкий. Сам найдет, что сказать.

Левша сгрыз с бублика мак, спрятал в карман и отправился за фельдшером.

Худенький старичок фельдшер нервно поправил очки с круглыми, выпуклыми линзами, придающими его лицу удивительное сходство с ночным филином. Недовольно принюхиваясь к резкому запаху скипидара, медик внимательно обследовал больного и констатировал:

– Крупозное воспаление легких. Рекомендую постельный режим. И три раза на день пенициллин. Без него не обойтись.

Фельдшер выписал рецепт, размотал Никанорову ладонь и, поморщившись, с язвительной улыбкой, добавил:

– А рана на руке неглубокая. Жизни пациента ничего не угрожает. Достаточно будет помазать зеленкой.

Никанор перевернулся на бок, выставил из под одеяла жилистую руку, и, сжав ладонь в кулак, помахал перед носом у эскулапа.

– Ты, клистир, продери очи и не особо иронизируй. Сам вижу: не рана это, а царапина. На мне ран нет и быть не может. Я ни пули, ни ножа не страшусь. Заговор на мне, проклятие. И какая смерть мне суждена – знаю. Так что сделал дело и будь здоров.

Предложение не пришлось повторять дважды. "Клистир" накинул пальто, наспех обмотал горло вязаным шарфом и, подхватив под мышку саквояж, с такой силой хлопнул дверью, как будто хотел заколотить её навсегда.

Левша стал ежедневно заходить к Катсецкому. Никанор еще месяц пролежал в постели, и ему была необходима помощь. Левша мотался в город за продуктами и лекарствами, мыл полы и топил углем печку так, что чугунные конфорки раскалялись докрасна. Уголь, который Никанор получал на ведомственном складе, был большими кусками и матово блестел на солнце. Левше, прежде чем засыпать печь, долго приходилось крошить его ломом. С того времени стало теплей и у них с матерью.

– "Антрацит", – с уважением говорила она, засыпая в печку ведро Никанорового угля. Не то, что наш курной "орешек", пополам с пылью.

Несколько раз приходил Быкголова, приносил продукты и рассказывал тюремные новости и анекдоты. Столкнувшись в дверях с Левшой, он хлопнул его по плечу и пробасил:

– Молодец. Не доведи Бог, попадешь ко мне на корпус, подберу лучшую хату. С ворами сидеть будешь.

– Типун тебе на язык, – зло одернул корпусного Никанор. – Хотя ни от чего зарекаться нельзя.

Каждый день из тюремной медсанчасти к Катсецкому приходила медсестра и колола пенициллин. Была она среднего роста, чуть полнее, чем бы ей хотелось, вся в веснушках, и поминутно улыбалась. Левша улыбался в ответ, грел на печке воду, сливал над ведром, когда она мыла руки, помогал кипятить шприцы и вился около нее как уж.

Никанор исподволь наблюдал за стараниями Левши и хитро ухмылялся. Когда медсестра, попрощавшись, уходила, его масленый взгляд провожал ее до самых дверей и словно увязал в темноте коридора, где постепенно затихали ее шаги.

– Правильно мыслишь, казак. Эту конопатую не плохо бы пригласить на собеседование. Нашему брату без женского внимания никак не годится. Природа всегда возьмет верх. Я хоть и не первой молодости, но постоянно об этом думаю. В мире всем движет любовь и голод. Все остальное прах и суета.

Несмотря на разницу в возрасте и жизненном опыте, их взгляды на силу любви и голода совпадали, но Левша на первое место поставил бы голод. На пустой желудок ему не думалось ни о чем, кроме еды. Но он не возражал Никанору, а молчаливо слушал, ожидая, когда за этими общими философскими рассуждениями последуют конкретные выводы и советы.

– А ты-то сам, отчего бобылем живешь? – спросил Левша собеседника.

– Я свое отжил. Была как-то у меня семья. И жили мы, вроде, ладно. Не хуже других. Но видать у всего есть свой срок. И всему свое время,- Никанор надолго замолчал, думая о чем-то своем. – Я так гадаю, что все дело было в березе. Росла у нас на меже береза, а соседка все пристает – сруби, да сруби. Казалось ей, что во время бури упадет береза и крышу ей снесет. А у меня рука на это дерево не поднималась. Много лет я с этой каргой не ладил из-за березы, так она стала поливать березу рассолом из бочки с огурцами. Береза засохла, а старухин сын и срубил ее под корень. Как раз на то время семья моя и распалась, как будто душа ее в березе жила. Но я ни о чем не жалею. Всему свой час.

Левша поймал себя на мысли, что он постоянно думает о том же, что и Никанор. Воображение рисовало самые заманчивые картины, но с медсестрой, к сожаленью, дальше улыбок дело не шло. Когда он, улучив удобный момент, зажал ее в полутьме коридора и стал подбираться к застежке на лифчике, настойчиво приглашая к себе в комнату на "собеседование", то получил по рукам.

– Какой ты горячий до работы. Сейчас не время, – засмеялась конопатая. – Остынь, сквозняк тут. А та застудишь чего-нибудь.

Она научила Левшу делать уколы и, пожелав Никанору побыстрее выздоравливать, перестала приходить на Архиерееву дачу.

Все шло ладно, но однажды Левша вернулся из города с пустыми руками. На двери аптеки, где он брал лекарства для Никанора, висела табличка "Перерыв", и ему пришлось ожидать открытия. На углу, окруженный толпой зевак, долговязый, с прокопченным лицом, одноногий инвалид поставил перед собой посылочный ящик и, подзадоривая публику прибаутками, бойко менял местами три швейных наперстка, предлагая угадать, под каким находится шарик.

Кручу верчу, вас запутать хочу. Любой желающий может проверить свое внимание и удачу. Угадавший получает сто целковых. Делайте ваши ставки. Не спите, а то замерзнете, – скороговоркой гудел, как шмель, инвалид.

– Точь-в-точь, Джон Сильвер по кличке Окорок из "Острова сокровищ". Только попугая ему не хватает… – подумал Левша, проталкиваясь в толпе.

Инвалид выпрямился во весь свой богатырский рост, покачнулся на обутой в хромовый офицерский сапог ноге и уронил на тротуар костыль. Пока он нагибался, сосед Левшу поднял крайний левый наперсток и, показав тому лежавший под ним шарик, быстро поставил на место.

"Джон Сильвер" ничего не заметил и только одним движением поменял местами левый и правый наперстки. Теперь было очевидно, что шарик покоится в правом. – Делайте ставки, и пусть вам улыбнется удача, – гудел "Окорок". – Меньше сотни не принимаю.

– Ставим по полсотни на правый, – толкнул ловкий сосед Левшу под локоть. – Верное дело. У меня больше нету.

– Сам ставь. Тебе нужней. Ты больше горя видел. Дуракив нема, – Левша выбрался из толпы, достал из бокового кармана деньги, завернутые в носовой платок, купил у лоточницы пирог с ливером и стал медленно жевать. Рядом, покуривая "Беломор", остановился интеллигентный молодой человек с чуть раскосыми смеющимися глазами. Докурив папиросу, "интеллигент" щелчком отправил окурок в урну, откашлялся и плюнул так неудачно, что большая часть слюны попала Левше на правую сторону груди. От возмущения у него перехватило дыхание. Ему нанесена обида, и по законам уличной чести обидчик сейчас дорого заплатит за свою оплошность. Незнакомец был года на три старше Левши, но это ничего не меняло. Он побывал во множестве уличных стычек, которые как минимум сводились к боевой ничьей.

– Ну, косоглазый, счас посмотрим, чья кровь краснее будет, – процедил сквозь зубы Левша и нырнул в карман за свинцовым кастетом. Интеллигент, опережая события, поминутно извиняясь, принялся левой рукой стирать слюну, а правой придерживать борт телогрейки Левши. Делал он это так энергично и искренне, что успел случайно расстегнуть верхнюю пуговицу. Исправив следы своей неаккуратности, "раскосый" еще раз извинился и скрылся в толпе.

Когда Левша хотел расплатиться за заказанные медикаменты, денег во внутреннем кармане не оказалось.

Никанор отнесся к потере хладнокровно.

– На то и щука в озере, что б карась не дремал.

К рождеству Никанор окреп, на щеках появился румянец, он стал вставать с постели и, одетый в холщевое белье и валенки на босу ногу, ходил из угла в угол. Спиртное днем уже не употреблял и только к вечеру выливал в алюминиевую миску "четвертушку" самогона, крошил туда полбуханки ржаного хлеба и медленно, с расстановкой, черпал деревянной ложкой. Одной закваски ему хватало на целый вечер.

– Нельзя бросать резко. – Объяснял он наблюдавшему за ним Левше. – Становая жила может не выдержать.

Что он подразумевал под "становой жилой" до сих пор остается тайной.

После десятой ложки Никанор достал из под кровати трофейный патефон, поменял иголку, покрутил ручку и, сдув с пластинки невидимую пылинку, поставил Русланову.

– А ей горя пришлось хлебнуть не мало. Хорошо, вовремя спохватились. Такой талант могли загубить.

Дослушав песню, перевернул пластинку, зачерпнул со дна миски, не пережевывая, проглотил и остро прицелился взглядом Левше в переносицу.

– Ты, брат, за тот казус с калошей строго не суди и зла на меня не держи. Будем считать, что я у тебя в долгу. Расквитаюсь. Не последний день живем.

Никанор прокрутил почти весь свой патефонный репертуар и за время концерта полностью опустошил миску. Последней поставил пластинку с песней Свиридова о карманных ворах. Пластинка была старая, заезженная и из всей песни Левша разобрал только три слова из окончания припева:

– Веселые карманные воры… – с русской удалью весело выводил Лемешев.

Никанор знал слова на память, тихо и неразборчиво подпевал знаменитому тенору, притопывая в такт валенком. Левше стало казаться, что радостней, чем у карманника, нет на свете профессии. Не то, что какой-то токарь из ФЗУ.

Дослушав Лемешева, Никанор спрятал патефон и с тоской глянул в пустую миску.

– Ставь, наверное, чайник. Будем чаевничать. К ночи это самое дело. И глянь там, в кульке: Быкголова халвы да сухарей принес. Из передачи, небось, поцупил. Изъял, так сказать, как вещественное доказательство. А может, из ларька тюремного позаимствовал. С него станется.

Левша подбросил на тлеющие угли два березовых полена и поставил на плиту чайник. В кульке, кроме халвы и сухарей, оказалось несколько кусков сахара-рафинада. Были они неправильной формы, в несколько раз крупнее пачкового, гораздо слаже и отливали синевой. Катсецкий принялся колоть твердый, как камень, рафинад.

– Бог дал день и Бог дал пищу. О завтрашнем дне не думай. – Перекрестился Никанор, размачивая сухарь в кружке с чаем. – А ты знаешь, среди урок щипачи самые фартовые. Такие чистоделы встречаются – на ходу подметки рвут. Тут техника нужна, квалификация. Это тебе не гопстопники или штопорилы – залил глаза, достал наган и давай из людей душу вынимать. Настоящий карманный вор – мастер своего дела. И как всякий профессионал достоин уважения. Попадаются среди них и "законники", а есть и нечистые на руку. Ссученные. Вот, к примеру, в нашем Городе сразу после войны банда Лезаря промышляла. Было их более десятка. Все, как один, рослые, упитанные. И в форме офицерской. Только без погон. До пятьдесят третьего продержались. А за счет чего?

Никанор поднял палец вверх в форме вопросительного знака и продолжил.

– С уголовкой снюхались. Город наш хлебный. Базары, толкучка вещевая, народу приезжего тьма. Ну и залетных щипачей пруд пруди. А Лезарь с дружками их под уголовку и подводил. В доверие втирался и сдавал с потрохами. "Конторе" давал "наколку", когда и на каком маршруте залетные "работать" будут. А ему с "пристяжными" – зеленый свет. После бериевской амнистии настоящих урок в Город понаехало, во главе с законником Васькой Психом, На сходке всю банду Лезаря и порешили. Один Сюля каким-то чудом уцелел. Видать вовремя почуял неладное и к жуликам переметнулся. Но шрам у него от бритвы на щеке остался с того времени. Так воры "сук" метили. Эту отметину ему Псих сделал. И тем от смерти спас. Потому, как у воров за одну провину дважды не наказывают. Сюля этот меченый, теперь одиночка, сам "работает". Но Псих его взял в пристяж "пристяж*- близкое окружение. Лагерный жарг" и держит на коротком поводу. Когда надо, использует пристяжного Сюлю для ответственных поручений. А за это белыми валяными бурками наградил. В знак особого доверия. На радостях Сюля не снимает их ни зимой, ни летом. Как щипач он не очень, но "котлы" "сбивает" мастерски. Правой рукой на мгновение пережмет зеваке руку выше локтя, тряханет слегка, а левой ремешок расстегивает. Часы сами ему в руку падают. А сам в глаза потерпевшему смотрит и извиняется. Не за того, мол, принял, прощения просим. За день с полдюжины разных марок "насбивает", изредка "рыжие" попадаются, и на "Благовещенский" к барыгам отнесет. Кат-то попались ему золотые швейцарские часы с боем. Так он Психу в ответ за валенки подарил на день рождения.

А Псих этот и по мою душу урок насылал, да не по зубам я им всем. Зачем пришли, то и получили. А пахан Псих, года два назад, с дальней северной зоны в побег ушел. Сроку у него было три Петра. До звонка вряд ли дотянул бы. Директива вышла негласная, всех воров в законе под корень их же руками. Еще Ленин сказал: "Преступность сама себя изживет". Вот и поделили зеков на воров и сук. И друг на дружку травят опера. Резня идет. А кто уцелеет, того на баржу и топят в Белом море. Баржи специальные, дно открывается. Сейчас в Городе потише стало. Но карманники не перевелись. Так что ты не зевай. А Псих одноглазый где-то здесь ошивается. Я его нутром чую.

Никанор отодвинул чашку с остывшим чаем, подошел к окну, внимательно проверил шпингалеты и прислушался.

– Путь наш во мраке, – вздохнул он, вглядываясь в темноту.

Ветви акаций тихо и тревожно стучали в стекло, словно деревья замерзли и просились погреться.

– Бывает, что и бабы карманничают, – продолжил он. – Видел я одну. Дружку своему передачу в тюрьму носила. Красивая, как с картины сошла. Молодая, чуть постарше тебя. И кличка у нее в масть – Джоконда. Чернявая и глаза, как миндаль. Еврейка, скорей всего, а может помесь. Странные люди эти жиды. Беспокойные. Могла бы за счет красоты своей жизнь обустроить. А ее тянет на булыгу. Только с щипачами и живет. А других не признает. "Фраера, – говорит, – тошнит меня на их морды слащавые смотреть".

А на нее многие глаз положили. Случай с ней был занятный. Года полтора-два назад, когда дружка ее раскосого, по кличке Банзай, взяли с поличным и на тюрьму закрыли. Близкие его по отчеству Хасановичем величают. Вот уж виртуоз, хотя лет ему не больше двадцати, а то и меньше. Он наполовину то ли китаец, то ли японец. Ну, в общем азият. Только покрупнее породой. Как карманнику ему цены нет. Высший пилотаж. И с фантазией. Всякий раз после "работы" соберет мелочь со всех украденных за день кошельков и ссыплет в последний. И пару мелких купюр добавит. Тиронувшись возле нищей старухи, ей в карман и подложит. Нет бы просто милостыню подать. Так он со странными фокусами. А старушка потом гадает, откуда кошелек, и не знает, что с ним делать. А еще говорят, этот узкоокий в трамвайной толчее молодку одну в трамвай подсаживал-подсаживал, до трусов добрался, да честь и отнял среди бела дня. Хвастался потом, говорит: "Это моя самая "красивая покупка". И как-то на похоронах одного жулика, тот же самый фортель выкинул в похоронном автобусе. Пока на кладбище ехали, пристроился в углу к одной вдове, та и не прочь. Так они вдвоем и покачивались на ухабах. Но кто-то со стороны просек это дело, и их вытолкали с позором. А ему как с гуся вода.

Так вот, когда Банзая на свободе не было, стал к Джоконде "Фартовый" один клинья побивать. С виду, вроде из щипачей залетных. Ну, она на "мели", а Банзая "греть" надо. Джоконда и говорит залетному: "Проверить тебя хочу в деле". Тот и согласился. Наутро они встретились и стати маршрут выбирать, где толчея побольше, а "тихарей" поменьше. Ну и решили они сначала "марку" погонять с центра до вокзала, где "жирный карась" попасться может. Перед тем, как в трамвай сесть, хлопнули по стопке для куражу, у армян на Холодной горе. Как раз наискосок тюрьмы. Там все карманники захмеляются по утрам. Редко кто "насухую" работает. В обычных магазинах водка с восьми, а армяшка Гукас с шести торгует. С черного хода. И на разлив. Туда и наши после смены заглядывают и встречают старых знакомых. Быкголова там первый гость.

Так вот, захмелились Фартовый с Джокондой, он ей и говорит:

– Ты, золотце мое, сама не "ныряй". Выставляй мне, кого укажу, и на "пропуле" будь. Так у нас сподручней дело сладится. То есть, сама не воруй, а мне помогай и с краденым кошельком уходи. Ну, ей так и проще. Протискиваются они через вагон с задней площадки на переднюю, Фартовый укажет ей на кого-либо, она того и прижмет к стенке вагона, чтобы не трепыхался. Руки на виду держит, а Фартовый в этот миг и чистит его карманы. А когда "лопатник" или "шмель" у него в руках, он Джоконде передает. А сам ротозея тормозит, пока она не отвалит.

К полудню они с десяток "покупок" сделали. И не одной порожней. Такой им фарт пошел. Ну, а вечером конечно ресторан "Спартак" или гостиница "Южная". Так более месяца продолжалось, пока она неладное не учуяла. Что-то в "Фартовом" ее настораживало. Слишком "покупки" были "жирные". Такого "улова" у нее даже с Банзаем не было. И стала она купюры метить и мечеными деньгами ему долю выдавать. А купюры эти меченые стали на следующий день в кошельках "украденных" попадаться. Она все и поняла. Не был он карманником. Она подумала, что он мент. Ну, а поразмыслив, поняла, что если бы он был "легавый", то она уже на нарах давно бы отдыхала. Тут она и поняла, что он ее такой ценой покупает. А кошельки, портмоне и узелки загодя готовит и в трамвае из своих карманов вытягивает, а не из чужих. А последнее время и совсем деньги стали в чистом виде попадаться. Видать, старые кошельки закончились. Она еще неделю с ним покрутилась, да он и пропал.

Оказалось – сын директора мясокомбината. Папанину "нычку" дома нашел и дергал оттуда "белохвостых" потихоньку. Пока папашка не застукал на "горячем". За полтора месяца более сорока тысяч сынок с дому снес. Отец в милицию. Заявление написал. Фартовый все на Джоконду валить стал. Очную ставку ей делали с "Фартовым". Но она в "отказ". Ее и выпустили, а дело закрыли за отсутствием состава преступления. По сути, краж карманных то и не было. А дома деньги сынок сам воровал, без ее ведома. Так что папаша ни с чем остался.

Никонор стал пить вприкуску с сахаром.

– Так сахар быстрее доходит, – степенно пояснил он Левше. И помолчав, вполголоса запел:

"Ширмач живет на Беломорканале

Таскает камни и стукает киркой

А фраера вдвойне наглее стали

Их надо править опытной рукой…"

Дальше шло про вора в законе Третьяка, который был паханом, про фраера Еську-инвалида, паскуду Маньку и того же Кольку-ширмача, который на стройке "Беломорканала" стал "бугром", за что и поплатился жизнью:

"…А рано утром зорькою бубновой

Не стало больше Кольки-Ширмача",

– грустно закончил Никанор. - При НЭПе карманников ширмачами называли. Я в то время в Питере жил. Всех, кто по "ширме" работал, знавал. Лихой был народ. А ты знаешь, с какого факта у Джоконды закралось подозрение на счет Фартового? За обувью он не следил. И в затоптанных туфлях день-деньской выхаживал. А для карманного вора – это смерть. Сразу же уголовка на "хвост сядет". "Тихари", что щипачей ловят, тоже не лыком шиты. Стоят на остановке и за обувью пассажиров наблюдают. Если затоптанная, значит, есть вероятность, что владелец целый день по трамваям шастает. Джоконда видела, что у Банзая туфли всегда блестели, он с собой бархотку носил, и раз от разу обувку полировал. А с виду Банзай – чистый домашняк, от него шоколадными конфетами пахло. И всегда на себе две пары брюк носил. А Фартовый за целый день на свои "корочки" – ноль внимания. Она и поняла, что

он чужак.

– А вторые брюки Банзаю зачем, на сменку что ли? – усмехнулся Левша.

– На случай "палева". Что бы было, что в тюрьме на "кон" поставить и игру вести. Он, бывало, с одних штанов всю камеру обчистит до нитки. А потом "вертухаям" на чай и водку меняет. И в карты способный. Особенно в стос. Равных ему нет.

– Что это за игра – стос? – полюбопытствовал слушатель.

– Игра несложная, на первый взгляд. Но уж очень азартная. До революции в нее дворяне да офицеры играли. Тогда она "штос" называлась. Почитай у Пушкина "Пиковую даму". Там офицерик один, из немцев обрусевших, Германом звали, хотел быстро разбогатеть. Так вот, завел он тайную переписку с девицей одной и стал ей в любви признаваться. А делал он все с умыслом. Девица эта у графини старой проживала, как дочь приемная. А графиня секрет на счет штоса знала, который в трех выигрышных картах заключался. В молодости она первой красавицей была и, будучи в Париже, эти три карты на ночь любви выменяла у Сен-Жермена. А тот колдуном был, магией занимался и с самим дьяволом дружбу водил. Герман решил секретом этим завладеть, прокрался с помощью девицы ночью к старухе в спальню и стал эти карты выпытывать и пистолетом угрожать. Графиня и преставилась. Померла со страху. А потом ночью приходит к офицеру в белом обличье и три карты называет. "Тройка, семерка и туз" – говорит, а сама смеется недобро. Видать Сен-Жермен с "нечистым" познакомить успел. Герман обрадовался и быстрее в игорный дом. По двум первым картам выиграл денег немеряно. А на третью поставил все, что свое имел плюс выигрыш и в одночасье прогорел. Графиня рядом была и выигрышного туза на даму пик подменила. Обманула старая ведьма. С нечистым заодно была. Герман с ума сошел. На Обуховке в желтом доме дни свои закончил.

Пушкин тоже любил королю треф бороду почесать. После смерти тысяч триста карточного долгу оставил. Играл честно. Не силен был в картах. И у Толстого в "Войне и мире" офицеры промеж собой в "штос" игру вели. Так вот Долохов, игрок и дуэлянт, графа Ростова Николая обыграл крепко. Сватался он, было к Соне, далекой родственнице графа, а та ему отказала. Не знатного, мол, ты роду-происхождения, титулом не вышел. А сама Николая тайком любила. Долохов в отмест графа и обыграл на сорок три тысячи. Сумма по тем временам огромная. Долг чести. Спасибо, старый граф выручил. Именье продал, и ремиз сынов погасил.

Никанор отодвинул кочергой конфорку на плите, заглянул внутрь, и, убедившись, что дрова прогорели полностью, задвинул вьюшку на дымоходе.

– Карты с любовью вперемешку – гибель для нашего брата, мужика. Ежели головы холодной на плечах нету, – подытожил рассказчик и, помолчав, добавил. – Я думаю, что Ростова подвела привычка к благополучию, уж больно он был доверчивый и к такому раскладу не готовый. Привычка к благополучию – самая вредная привычка. Хочешь мира, готовься к войне. Не расслабляйся и некому не верь. Ростов к штосу готов не был и не догадывался, что с шулером играет. А Долохов ему "Баламута" и метал, целый вечер жульничал. Так что всегда готовься к войне, это очень важно.

Катсецкий часто употреблял жаргонные слова, смешивая обычную речь с "феней". Его собеседник вырос на улице и хорошо разбирался в этой воровской терминологии, но слово "Баламут" слышал впервые.

– А что это – "Баламут"? – задал вопрос Левша.

– Это когда карты в руках шулера не тасуются вовсе и сложены в одном положении, как ему выгодно. А с виду кажется, что шулер их честно тасует. Но тасовка фальшивая. Иллюзия и обман зрения. Прием шулерский. Если бы Долохова уличили, то могли бы и на дуэль вызвать или, хуже того, подлецом обозвать. Но он ни того, ни другого не боялся, потому что смельчак был, готовый ко всему. И бедный. Понимал, что нельзя раздеть голого. Терять ему было нечего. Я этого "Баламута" у шулеров тюремных тасовать научился. Сильная на тюрьме школа карточная. Захочешь, тебя натаскаю. Я в разных играх толк знаю. И в "коммерческих", таких как "терц", где мозгами шевелить надо, и память иметь, И в "буру", "рамс" и "двадцать одно". Но ты знай, что доля у игроков незавидная. Я за ихним братом давно наблюдаю. Ни одного под конец жизни с деньгами не помню. Поползет, поползет вверх, да, глядишь, с горы и скатится. Калиф на час. Однодневка. И чем сильнее шпилит, тем больше проигрывает, из-за амбиций остановиться не может. А кто с деньгами остается, тому они не впрок. Так или иначе, к рубежу нищим подходит. С игры не один жизни не сладил. Пиковая у шуляг судьбина. Так что бойся быстрых денег. Но игру вести уметь надо. Пригодится. Научу тебя, если захочешь.

– У нас на поселке только в двадцать одно и буру играют, – заметил Левша. – А про стос никто и не слышал.

– И в буру и двадцать одно натаскаю. Сегодня поздно уже. Завтра с утра начнем. Ты основное понять должен. В игре нельзя на фарт полагаться. Удача – она сучка переменчивая. Играть нужно только на шансе. Если ты честно играешь, то шансы у тебя и у противника пятьдесят на пятьдесят. А ты должен игру так повести, что бы твоих было семьдесят, а его тридцать. Тогда, в продолжительную, обязательно в кураже будешь. И правило это не только на игру распространяется. Всю жизнь так строить надо.

– Как этого в игре достичь можно? – заинтересовался Левша.

– Много есть способов. Это целая наука. И карты по мастям и по росту коцают, и на лишке играют, и тасуют фальшиво. А до революции за это могли подлецом обозвать, и подсвечником по голове ударить, и в окно выбросить. У Лермонтова есть забавная история, "Машкерад" называется. В ней Арбенин князя Звездича оскорбить захотел, а повода не находил. Так вот он, когда банк метал, сделал вид, что заподозрил Звездича в обмане и карты ему в лицо бросил. "Вы шулер и подлец. Вы подменили карту" – заявил он. Шулерство тогда не приветствовалось, а сейчас все можно. Время другое.

– Откуда ты, Никанор, все про блатных знаешь? – Спросил Левша.

– Я всего год как на тюрьме подрабатываю, по совместительству. До пенсии тяну. А до этого всю жизнь в "органах". И ЧК застал, и ОГПУ, и МГБ. Всякого на своем веку повидал. В "двадцатые" лихое время было. Шпаны – пруд пруди. А тут еще белогвардейцы недобитые, махновцы-анархисты, атаман Григорьев и прочая нечисть. Меня в банды внедряли и в подполье белое. И секретные задания выполнял. Да и подсадным на тюрьме приходилось.

– Наседкой, что ли? – угрюмо поинтересовался Левша, запивая чаем остатки халвы.

– Не наседкой я был, а "сексотом". Секретным сотрудником то есть. Я оперативник, а не стукач. И на службе – что прикажут, то и делал. А "наседка" – это когда блатной ссучится и на своих доносит. Были и такие. Матерые типы попадались. Сидит такой в "тройниках", весь в наколках и зуб спереди из золота, а к нему в камеру "мокрушника", которого опера сами расколоть не могут, и подкинут. Матерый и давай того обхаживать. Не мытьем, так катаньем. А правду дознает и наверх доложит. А растратчиков этих, как орехи щелкает. Я у таких шилокрутов-наседок многое почерпнул. И "феню" выучил, и карточные игры постиг, и повадки ихние знаю. Так что за урку или шулера приблатненного запросто "катить" могу.

Вот в Москве в двадцатые годы занятная была личность у чекистов. Яшкой Юровским звали. А прозвище у него было "Железный комендант". В 18-том коменданствовал в "доме особого назначения" в Екатиренбурге. В большом авторитете был Яшка у большевиков – комиссаров. Хотя все знали, что он живодер и палач редкостный. Не зря в Каинске родился. Много крови на нем было. Стрелял без разбору и своих, и чужих. И всё ему сходило с рук. Многие желали его смерти. Но Юровский смерти не боялся, и помирать не спешил. Не брала его "курносая".

– А за что же ему привилегия от смерти? – удивился Левша.

– Грех большой на нем. Руководил расстрелом семьи царской в особняке Ипатьевском. И не только руководил, но и первым в полковника Николу Романова из нагана выстрелил. За это проклял его святой отец Иоанн Сторожев и смерть предрек от руки собственной. И никак иначе. А самоубийство – грех смертный. И за него дорога только в преисподнюю.

Царя бывшего Николая Романова с семьей и доктором Боткиным последние месяцы охраняли надежно.

– Это с тем доктором, который желтуху лечить придумал? – догадался Левша.

– Нет. С его сыном. Он тоже по стопам отца пошел и при царской семье доктором состоял. И в ссылку с ними поехал добровольно. Не побоялся. – уточнил Никанор. – Только ты не перебивай. В дом Ипатьева, где семейство Романовых содержалось, без пропуска только отец Иоанн проходить мог. После того, как царю с родней церковь посещать запретили, Иоанн к ним и зачастил. Последним духовником был царской фамилии. А сам связником служил промеж Николой и белыми офицерами, которые ему побег готовили. Отца Иоанна красные на то время еще побаивались, потому, как народ его любил и прислушивался к его проповедям. И вдобавок силой духовной обладал чрезмерной. Жизнь вел праведную, постничал много и, говорят, напрямую с Всевышним общался. Судьбы предсказывал, и тайный ход планет предвидел. Охрана его пропускала беспрепятственно. Царь с домочадцами сидел тихо. Ждал белочехов с атаманом Дутовым. Пока в июне его брата, великого князя Михаила, который от короны добровольно отрекся, в Алпатьеве без суда к стенке поставили. С того времени Никола и зашевелился. Понял, видать, что жареным запахло. Стал помощи просить в записках через Иоанна. А охрана одну записку перехватила, и текст в Питер лично в руки Ульянову и доставила. Тот шлет тайный приказ комиссару Войкову. В три дня без суда с Романовыми покончить. Видать счеты старые вспомнил, и поквитаться за брата повешенного задумал. "И первые станут последними", – вздохнул Никанор. – Войков в расстреле участия не брал, но план разработал, а исполнение поручил коменданту Яшке Юровскому. Около одиннадцати ночи бывшего императора с семьей, доктором Боткиным и прислугой в подвал свели. А чтобы лишнего шуму и слез не было, сказали, что нужно общий снимок сделать для иностранных газет, что, мол, все живы и здоровы. Для этого дела фотографа заготовили из большевиков местных. Когда все семейство расселось рядком перед фотографом, граммофон завели погромче, охрана их всех из наганов и положила. Никого не обминули. Ни дочерей, ни сына малолетнего Алексея. Только рыжий кот из рук у Алексея вырвался в последний момент и, хотя его зацепила пуля рикошетная, все – таки деру дал. Впопыхах охране не до кота было, и он от смерти ушел. Его царевичу еще котенком старец Гришка Распутин на именины подарил, и Алексей в нем души не чаял. И кот ему отвечал тем же. Малолетний Романов не расставался с ним ни днем, ни ночью. Как талисман держал при себе. Так ему Распутин перед смертью наказывал. Старец знал толк в таких делах. Только вот не спас царевича талисман. Не уберег Распутин ни себя, ни семью царскую. Что-то у него не сложилось по магической линии. Видимо, противник по ту сторону оказался сильнее. Не хочу против ночи на него указывать. А фотограф этот не простой малый был. Когда пули стали в княгинь-дочерей и царицу попадать, так и стали бриллианты из корсетов сыпаться. Видать, на черный день припасены были, да так и не понадобились. Фотограф первый это дело заметил и к рукам прибирать стал. Не все, конечно. Но. сколько смог в суматохе. Пока начальство на камни лапу не наложило. Юровский увез камни Ленину в Питер. Тот принял благосклонно и чаем потчевал.

– Это, батенька, бгиллианты для диктатугы пголетагиата.

А сам бриллианты царские Армандше Инке, любовнице своей, за границу диппочтой отослал.

Семейство Романовых во дворе бензином облили да и сожгли. А что осталось, в болоте за городом схоронили.

Когда белочехи и офицерские части Екатеринбург взяли, то комиссию учредили по расследованию гибели фамилии царской. А во главе следователя Соколова поставили. Редкий палач был. Много народу от его рук полегло. И все без вины. Первым соседа Ипатьевского поставили к стенке. Рыжего кота у него обнаружили, что от смерти ушел. Да только виновного ни одного не нашли. Все дали деру. Хотя лично адмирал Колчак разослал циркуляр с фамилиями участников расстрела по всей территории, которую беляки заняли. И все бесполезно. Не суждено их поймать было. Отец Иоанн три ночи службу служил и анафеме предал всех, кто в тот час в подвале Ипатьевском находился. Проклял он навечно души ихние. И предрек им жизнь долгую и беспокойную, а смерть от руки собственной. Чтобы души их наверняка в ад попали и чтобы ничем они греха своего замолить не смогли. И все сбылось, только Войков избежал этой участи. Чужими руками жар загреб. Но погиб первым. Застрелили его белогвардейцы то ли в Польше, то ли в Германии. В Европе, в общем. Ульянов, перед кончиной своей тяжкой, полпредом туда послал в знак благодарности за Екатеринбург. Да только Войкову на пользу не пошла ваканция. Там и остался навечно. А фотографа, который тоже сам не убивал, но был с ними в одной упряжке, пока что Бог миловал.

А Ульянова и земля не приняла. И по сей день принимать не хочет. Хотя сказано было свыше: "Из праха восстал и в прах и превратишься". Видать, из чего-то другого и кем-то другим сотворен был. Вот на Кавказе есть обычай кровной мести. Это когда один род другому за пролитую кровь так же кровью отвечает. Так вот, ихние кровники Ульянову и в подметки не годятся. Он за жизнь повешенного брата миллионами русского люда рассчитался. Начал с семьи царской. А чуть позднее и концлагеря гулаговские удумал завести для своего народа. А уже потом немцы у него переняли это новаторство. Свой народ ненавидел и воевал с ним беспощадно. Вот за это его земля наша и отвергла. Долго еще в своем склепе на Красной площади проваляется. Пока кто-нибудь из царской фамилии, которую по его приказу расстреляли, жалость к нему не проявит и Создателя за него не попросит. Может тогда простит его Всевышний и позволит обрести вечный покой. А до тех пор будет между небом и землей маяться.

Никанор снял валенки и положил их в духовку.

– Чтобы сырость не заводилась. Обувка влаги не любит. А был у вождя дружок закадычный, – продолжил он, – Яшкой Свердловым прозывался. Хотя фамилию с детства другую имел. Того рабочие на митинге побили, он и отдал Богу душу. Когда сейф у него в кабинете вскрыли, там три паспорта иностранных, пятьдесят тысяч червонцами царскими и кожаный мешочек с ювелирными изделиями. И все с каменьями ценными. Видать за границу хотел дерануть, если туго придется.

Все тащили в то время. Котовский, краском был такой, сам из каторжан, а при НЭПе миллионером стал официальным. Овсом торговал. Его и прибрали свои. Под бытовой скандал подстроили. К бабам он был не равнодушен. А там ревность, и смерть нелепая.

– А ты каким боком к этой власти пристал и от кого все подробности знаешь про расстрел Романовых? – зевнув, полюбопытствовал Левша.

– Начинал я фотографом в 18-м году, в Екатеринбургском ГубЧК. По приказу Янкеля Юровского я царскую семью и заснял перед смертью. Мы с ним давно знакомы были. Я у Янкеля Хаимовича в подмастерьях состоял, когда он еще до революции фотографическую мастерскую содержал. Жестокий он был человек. И жадный, без меры. "Мне нравится всё то, что принадлежит другим",- частенько говаривал. Многому я у него научился. Как-то подговорил меня стащить из дому парабеллум трофейный. Отец его с немецкого фронта еще в Первую Мировую привез. Янкель Михайлович к оружию слабость имел и меня к нему приучал. Стрелять натаскивал. "Скоро пригодится", – говорил. Он меня, со временем, и в большевики зачислил. И в ЧК фотографом рекомендацию выдал. По старой памяти. А там паек продовольственный выдавали.

Никанор указал на общий снимок царской семьи в выпиленной лобзиком из фанеры ажурной рамке. – Вот с этой фотографии все и начиналось. Но об этом пока не время. Поздно уже, иди спать.

Никанор взял с тумбочки графин с водой, посмотрел его на свет, открыл пробку, понюхал содержимое и поставил на место. По отсутствующему выражению лица было видно, что мыслями он далеко в прошлом.

Левша лежал под стеганым, слепленным матерью из разноцветных треугольников, ватным одеялом и вспоминал рассказ Никанора о веселых щипачах-карманниках. И про красавицу Джоконду. Сквозь волной наплывающий сон отчетливо видел раскосое улыбчивое лицо "интеллигента", помогшего ему "избавится" от Никаноровых денег и понимал, что это и есть Банзай. Он не держал зла на раскосого за украденные деньги. Но то, что Банзай имел все права на загадочную Джоконду, не давало Левше покоя. Он долго ворочался с боку на бок и заснул далеко за полночь.

Второй месяц Левша прогуливал школьные занятия и днями сидел у Никанора. Учился тасовать и передергивать. Как-то под вечер, собираясь восвояси, прихватил с этажерки подшивку старых журналов, а дома в прошлогоднем "Огоньке" отыскал, что хотел. С развернутого глянца, только ему одному и никому больше, загадочно и многообещающе, улыбалась Мона-Лиза Джокондо. Счастливец затаил дыхание, вырвал репродукцию да Винчи из журнала и кнопками приколол над солдатской койкой. Не снимая башмаков, улегся поверх одеяла и до вечера смотрел на Джоконду.

– Эх, жаль, что отец на фронте без вести пропал, – завидовал он Фартовому, – вот вернулся бы, да и стал директором мясокомбината. Наверняка, крал бы и заначку имел. Директора все воруют. Ох, и загулял бы я на шальные денежки. А, может карманником стать? – мечтатель поднялся со скрипучей кровати и перевернул верх дном щербатый кувшин, в котором мать хранила деньги. На стол высыпалось несколько мятых ассигнаций и пригоршня мелочи. Левша положил купюры обратно, сгреб мелочь в карман и ушел к Косым играть в двадцать одно.

За "зеленым сукном" в летней кухне у Косых заседали Боб, Пенс, Санька Святой и переросток Иван Слуквин, по прозвищу Цибуля. В центре стола стоял зеленый тазик со штампом "Промбытпластмасс", в который игроки клали ставки. Таз был со щербиной, реализовать его не удалось, и запасливый Цибуля оставил его себе.

– Пригодится в хозяйстве, – пояснил он.

Банк держал Пенс. Левша сел рядом с ним под последнюю руку и высыпал на стол мелочь.

– Лошадиная голова, наверно, копилку расколотил, – предположил вслух бельмастый Боб. – На пирожках столько не сэкономишь.

Левша не любил, когда его называли Лошадиной головой, но проглотил обидное замечание и взял карту. Это была дама пик.

"То, что нужно", – подумал он. Дождавшись, когда Пенс начал банковать, и внимание игроков сосредоточилось на банкире, он незаметно проколол тонкой иголкой даму через полосатую рубашку точно по центру. Спрятав иглу, он провел пальцем снизу по рисунку карты и убедился, что сможет различить ее на ощупь.

– Первая, – повел счет Левша.

Играя по мелкой, наколол все двенадцать "картинок". Теперь, банкуя, он с уверенностью сможет отличить вальтов, дам и королей от остальных карт. При умении передергивать это давало необходимый для победы шанс.

Часам к одиннадцати он несколько раз сбанковал и был в небольшом выигрыше. Высыпав в таз всю наличность, Левша объявил:

– Последний раз банкую и отваливаю.

Боб мигнул бельмом, и братья переглянулись между собой.

– На полбанка, – скомандовал Пенс и взял карту. – Ах, мама, к тузу пришла дама, – вздохнул игрок.

Одной ему показалось мало, и он взял еще. С Пенсом Левше повезло. Тот перебрал и кинул в тазик несколько купюр. Это дало возможность банкиру нащупать коцаную карту и, передергивая, держать ее для себя. Игра пошла в его сторону. Он поочередно "прибил" Боба и Святого, умышленно отпустил только Цибулю, который сделал очень мелкую ставку.

Банк утроился, и Левша объявил "стук". Братья поочередно били по банку и проиграли. Таз наполнился купюрами. Оставшийся под последней рукой Цибуля сглотнул слюну.

– Делим пополам, без игры, – предложил он и высветил десятку треф. – А не то буду бить по банку.

– Сильная карта, играй. Победитель получит все. Только сначала покажи ответ. В банке больше около четырех сотен.

Цибуля достал потертый лопатник, пересчитал деньги и позвал в долю "Бельмастого".

– Согласен, – пробасил Боб, – только я буду тянуть. – Но имей ввиду, Конская голова, игра у нас жиганская, честная.

Все насторожились и одобрительно закивали головами.

– Бьем по банку, – обратился он к Левше, и положил на стол деньги. Прикупив одну карту, он радостно оскалился.

– Играй себе, – выдохнул Бельмо.

– Себе, не вам, перебора не дам, – ответил Левша.

Он играл в открытую. К семерке червей пришла девятка треф. Пока у него было всего лишь шестнадцать очей. "Мало" – подумал он. Судя по всему у Боба было девятнадцать или двадцать. Если так, то его спасал только король.

– Шы – шы – короля ишши, – словно читая мысли, прошипел Боб.

Левша знал, что если он возьмет еще одну карту, перебора не будет. Внизу колоды он держал для себя "картинку", но если у Боба двадцать, то его спасал только король.

– Беру еще карту, – сказал Левша. – А ты, Боб, открывайся.

Боб выложил на стол две десятки и с торжествующим видом произнес:

– Две доски вместо мягкой постели. Двадцать глаз. Ишши больше.

При всем желании Левша не мог найти больше. В колоде не было пятерок. А если он прикупит шестерку, то получится перебор и в результате проигрыш. Его спасал только король, несущий под мышкой четыре очка. И победа будет за ним. Одинаковые очки считались в пользу банкира.

"Если будет король – то мне всю жизнь будет везти с бабами" – загадал Левша, натягивая карту.

У него начало рябить в глазах, когда из-под девятки треф ему улыбнулся король червей.

– Банкирское очко, – объявил Левша. – Мне очень жаль Боб, что твоя гнедая сломала ногу, но Боливар не внесет двоих.

Он выложил на стол семерку пик, девятку треф и короля червей, опустил правую руку в карман и нащупал свинцовый кастет. А левой пододвинул к себе заветный зеленый таз.

– Пуголовок мухлевал, падла. Он колоду почти не тасовал. А у нас игра воровская, честная. Надо с него спросить по все строгости, – первым начал Цибуля и рванул таз на себя. Настроен он был агрессивно, и от его слов пахнуло водкой.

Рука, державшая кастет, покрылась потом, стала горячей, и Левше стало казаться, что свинец вот-вот начнет плавиться. Он трусил и ненавидел себя за это. Четверка была настроена враждебно и, если дойдет до драки, ему не поздоровится. В животе что-то булькнуло и появилось такое ощущение, как в том прискорбном случае с Никаноровыми калошами. Об этом никто не должен догадаться, иначе ему труба. Порвут на части. И деньги отнимут. Не только выигранные, но и свои. Он собрался с духом и спокойно прервал обвинителя:

– По блатному ты, Ванька, неправ. Не пойман, не вор. Ты меня ни за что падлой обозвал. Смотри, как бы я с тебя за это не спросил. – И усмехнувшись, добавил:

– Надо было сказать, как Арбенин князю Звездичу: "Вы шулер и подлец. Вы подменили карту".

– Мы таких блатных не знаем, – заявил Пенс, – но ты, Кобылячья голова, к нам играть не приходи. Кажись, ты не чистый на руку.

– Он был картежник, аферист, вдобавок на руку не чист, – в рифму пропел Святой.

– Карты пересчитай,- приказал Боб Святому. – А ты, Пуголовок, пока стой, где стоишь, и деньги не лапай.

Святой принялся пересчитывать колоду, а неугомонный Цибуля стал рассматривать карты, раскладывая их по мастям четверками. Когда дело дошло до дам, исследователь долго их изучал, положив в одну линию.

– А интересно девки пляшуть. По четыре штуки в ряд, – прокомментировал его работу Пенс.

У Левши опять начало давить в животе. "Как у плохого солдата перед войной", – подумал он.

– Есть! Нашел!!!- Торжествующе крикнул Цибуля, поднимая карту на свет. – Конская голова "картинки" наколол и нас коцаными картами "кормил". Сейчас я его самого покоцаю.

Ванька-Цибуля выдернул из сапога тонкий узкий нож с наборной пластмассовой ручкой.

– Как у плохого солдата перед войной, – повторил вслух Левша. Эта фраза каким-то образом перекликалась с Никаноровой присказкой – "готовься к войне". Страх сжался в маленький комок, опустился вниз живота и прошел. Новоиспеченный шулер перегнулся через стол и наотмашь, с протягом, ударил Ваньку по виску кастетом.

– Это тебе за Конскую голову, – выдохнул он. Цибулю спас стол. Нападавший не дотянулся и кастет, проскользнув, рассек Цибуле бровь. Любитель честной воровской игры рефлекторно уклонился от повторного удара и "полоснул" ножом Левшу по кисти. Тот, перекинул кастет в левую руку, выхватил из таза пучок самых крупных купюр, опрокинул его к ногам пострадавшего в поисках справедливости Цибули и, оттолкнув Боба, выскочил во двор.

– Подавитесь, крысы, своими вонючими деньгами, – крикнул беглец на прощание.

Погони не было. Все кинулись собирать содержимое банковского таза.

Пришедший в себя Цибуля присоединился к остальным. Нагнувшись, он полез под стол, после чего крутая плешь вождя мирового пролетариата, напечатанная на мятой банкноте, окрасилась крупными каплями крови, стекающими с Цибулиного подбородка.

Когда, объявленный персоной нон грата, Левша отдышался во дворе Архиреевой дачи, замотал майкой порез на руке и пересчитал деньги, то оказалось, что он отвоевал больше двухсот рублей. Левша бросил двадцатипятирублевую купюру в кувшин, а остальное спрятал к себе в матрас.

– Завтра Никанору выделю половину за науку.

Никанор от доли отказался, но взял полтинник. Ровно столько у Левши вытащил карманник.

– Это чтобы ты должником себя не считал. Так тебе спокойней будет, – пояснил он Левше. – А вчера ты пожадничал и поэтому "спалил хату". Выиграл много. Их и повело в сторону. Надо было потихонечку щипать. Они бы еще долго не очухались. А так, жадность фраера чуть не сгубила. Ну, а в целом все нормально. Да и не в выигрыше суть. Главное, что не спасовал, и крови не испугался. Ни чужой, ни своей. За это хвалю. Воспитывай в душе зверя. И готовься к войне. Еще вспомнишь меня. Пригодится по твоей жизни. Я в людях разбираюсь.

Левша сидел на кровати, смотрел на Джоконду и тасовал колоду, стараясь попасть одна в одну. Карты были не совсем новые, и тасовка давала сбой.

– Все карты мусолишь, – ворчала мать. – Ни учиться, ни работать не хочешь. Шел бы на шофера. У них зарплата большая и вдобавок калым. Завтра вставай пораньше и очередь за мукой займи. В продмаге муку дают по карточкам. Уже месяц без муки сидим.

– Не горюйте мама, будет у нас муки до отвала.

"Завтра на базаре куплю мешок муки у спекулянтов. Порадую старуху", – подумал Левша.

"Готовься к войне". Теперь этой, знаменательной для Левши, фразой ежедневно приветствовал его Катсецкий

Никанор стал раньше возвращаться с работы и остаток дня они проводили вместе. С прежней должности он уволился, и последнее время работал разводящим на "малолетнем" корпусе.

– Все, хватит с меня, – жаловался он Левше. Рука уже не та. Я свое отслужил. Пора о вечном подумать. Да, и Иоанн Сторожев, душеприказчик царев, по ночам все чаще являться стал в сновидениях. Не к добру это. Видимо, недолго осталось рабу Божьему Никанору.

– Ты себя рабом Божьим считаешь, а заповеди "не убий" не соблюдал, – заметил Левша.

– Я раб Божий в том понимании, что никто кроме Бога над собой не признаю. Теперь я сам по себе, и никто мне не указ. Жалею только, что поздно понял, что не тому Богу служил и душу свою загубил. А убивал потому, что время было такое. Не я их, так они меня. Тебе пока это не доступно, может, поймешь когда-либо. Помнишь те две могилы на кладбище, что в стороне стоят? Моих рук дело. Не так давно сходка была в городе воровская, на ней урки меня и приговорили, за работу мою исполнителем. Много я ихнего брата положил. Так вот, посылают они двух проигранных, чтобы они меня "прибрали". А не тут-то было. Я их враз вычислил, когда они от вахты тюремной за мной увязались. Вечерело. Босяки момент подобрали, когда я дорогу собирался перейти и внимание на транспорте сосредоточил, да с двух стволов огонь вести стали. А я на чеку был. Упал и сразу же на опережение. Им – то невдомек, что меня пуля не берет. Тут я их и положил рядом друг к дружке. Недаром "Ворошиловского стрелка" имею. По моей просьбе их и похоронили недалече, чтобы мог я к ним наведываться. А как Богу душу отдам, то между ними меня положат. Не будет нигде им пощады. Так что, хочешь мира – готовься к войне. Мне в этой присказке вторая половина больше подходит. Она промеж нас паролем будет, и ты этих слов не забывай никогда.

Ближе к вечеру Никанор с Левшой уходили в сосновый бор и за дальней просекой упражнялись в стрельбе из пистолета. Никанор вешал мишень на старую высохшую сосну и с тридцати шагов, от бедра, почти не целясь, разряжал в нее обойму девятимиллиметрового парабеллума. Пули ложились кучно. Это упражнение он повторял из положения "с колена" и "лежа".

– Он от отца мне достался. Трофейный. Папаша его с первой Мировой привез. Хотел, было, его Юровский у меня на наган выменять, но я отказал Якову Михалычу. И не жалею, – любовно погладил Никанор вороненую сталь. – Ни разу не дал осечки. Бери, пробуй, – протянул он пистолет Левше. – Пригодится. Патронов не жалей. Тоже трофейные. Но уже с Отечественной. Пока не дам команду, ствол вверх держи.

Никанор обвел красным карандашом дырки на мишени, оставшиеся после его выстрелов.

– На спусковой крючок резко не дави, он этого не любит. И рукоятку не сжимай до боли. Пускай в твоем мозгу пистолет с рукой сольется в единое целое, и ствол будет продолжением кисти. А теперь совмещай разрез на прицеле с мушкой и выводи на одну линию с мишенью. Бери чуть ниже, учитывай отдачу.

Вернувшись домой, Никанор привычными движениями разбирал, чистил и смазывал парабеллум.

– После стрельбы пороховую гарь из ствола убрать необходимо, чтобы нарезку не разъедала. От нарезки точность напрямую зависит.

Никанор собрал парабеллум и спрятал в комод под белье.

– Пистолет – дело надежное, но не всегда он под рукой. Много есть разных предметов, которыми оружие заменить можно. Вот штопор, к примеру. С виду вещь безопасная, а в умелых руках ему цены нет. Или метр складной. Стоит только заточить с двух краев. А также ремень брючный – секунда, и удавка готова. Ты слушай, да на ус мотай. Сгодиться по твоей жизни. По всему видать, не простая у тебя дорога впереди. А вот взять стул обычный или же табурет. Его как щит использовать можно и для нападения сгодиться. Но самое главное – это зверя в душе воспитать надо. И в нужную минуту с цепи спустить. Этот зверь все за тебя и сделает. Он ни страха, ни жалости не знает. Надо только зверя этого контролировать и сразу же после дела на цепь сажать. Иначе он и тебя сожрет. Ну, хватит об этом. Бери две колоды карт, будем в "штос" игру вести. Научу тебя и "баламута" метать, и "трещотку" трещать. Сейчас в эту игру только блатные и шулера играют. Нет уже у нас ни дворян, ни аристократов. Всех разогнали. А лучше ли без них, сказать трудно. Цветом нации они были, хоть и с гонором. Патриоты, и честь берегли.

В конце следующего лета Никанор перестал ходить на работу, безвылазно сидел дома и никого, кроме рыжего кота по кличке Золотой, к себе не впускал. Они сдружились. Бесхвостый, забыв старые обиды, переселился жить к Никанору и стал на полное довольствие. Каким-то непостижимым образом Катсецкий приучил его есть хлебный мякиш, смоченный самогоном, и заедать конской колбасой. Переживший годы оккупации, и без того наглый Золотой, совсем потерял нюх. Он по-хозяйски разгуливал по коридору, мочился за старым, источенным шашелем платяным шкафом, выставленным за ненадобностью в коридор, время от времени призывно и хрипло орал не своим голосом, сытно отрыгивал и никому из жильцов не уступал дорогу. Нагулявшись, он через форточку возвращался к лежавшему на кровати Никанору и, скрутившись клубком у него на груди, мирно засыпал. Никанор мог часами лежать без движения, стараясь не нарушить покой своего любимца, и ему казалось, что наконец-то он встретил существо, понимавшее его без слов. Проснувшись, Золотой приводил себя в порядок, тщательно вылизывая шубу, прыгал на стол, нехотя, как будто делая кому-то одолжение, доедал остатки конской колбасы и, усевшись на краю, немигающими глазами пристально глядел на Никанора.

– Эх, жаль, поздно снюхались, – думал бесхвостый. – Хотя бы так протянуть подольше, а там ему и конец.

Как-то под вечер, небритый и осунувшийся, в одночасье постаревший лет на десять, Катсецкий вышел в коридор и постучал к Левше.

– Ну вот, брат лихой, и финита. Дольше всех протянул я из тех, кто царскую фамилию со свету сжил. Никого в живых не осталось, кроме меня. Я за всеми наблюдал издали, сколько мог. Ни один своей смертью не помер. Кто в петлю влез, кто яд принял, а кто в речке утопился. Последним Юровский сгинул. Саркому в легких у него доктора обнаружили. Вот он со страху и боли на ремне и удавился. А официально в газетах пропечатали, что заслуженный чекист умер от рака. И, что характерно, при всех этих трагических случаях рыжий кот околачивался. Мистика какая-то. Хотя я в мистику не верю. Простое стечение обстоятельств. Совпадение. Теперь и мой черед настал. Отгулял я свое. Ни пить, ни есть не могу. Ничего живого во мне не осталось, одна оболочка. Все прогорело дотла. Сна нет. Только задремаю, сразу зовет кто-то. А днем тоска такая, что хоть волком вой. И отец Иоанн во сне перестал являться, может он бы чего присоветовал. – Все, больше к тебе не приду. В другом месте, может, свидимся, – сказал священник, когда в последний раз приходил. А я все надежду имел, что умру своей смертью, а смерть не идет. Я, как-то пытался его разыскать, что бы он проклятие с меня снял. Даже в Арзамас ездил. Откуда он родом. Но там сказали, что Иоанн Сторожев с белыми ушел в Китай. Там, в Харбине и отдал Богу душу. Видать, от судьбы не спрячешься. А, не хотелось бы заниматься самогубством. Думаю, всему виной камни эти романовские. Потому, как кровь на них. Я их тогда неделю в родниковой воде отмачивал. Из-за алмазов этих и сбывается предсказание Иоаново. Если бы не пожадничал и камней не присвоил, то все, может, по-другому и сложилось.

– Зачем же ты к ним прикоснулся? – С укором поинтересовался Левша.- Они же в крови были.

– Сам не знаю,- ответил Кат,- мне тоже нравилось все

то, что принадлежит другим. Юровского школа. Яков Михайлович, когда адмирала Колчака к "стенке" ставили, так же маху не дал. Серебряный портсигар у Верховного правителя позаимствовал перед расстрелом. Папиросы солдатам роздал, а портсигарчик себе оставил. На память. А в нем не менее, чем фунт серебра было.

Никанор, прикрывая горловину ладонью, высыпал на тарелку горсть самоцветов.

– На, полюбуйся. Вот они, красавцы. Четвертый десяток пошел с тех пор, а они все при мне. Ни разу надолго не расставались. Последнее время, когда стал жизнь вести оседлую, я их в этом графине хранил. Угол преломления света у чистого алмаза точно такой же, как у воды. Вот их и не видно. И графин всегда на виду. Ну, а теперь не придумаю, что с ними делать. Может, с собой заберу, Харону за переправу отдам. А может, тут оставлю. Только вот кому? Не решил еще. Это и от тебя зависеть будет. Пошла ли тебе моя наука впрок? Воспитал ли ты в себе зверя или так и остался засранцем, способным только в чужие калоши гадить?

Никанор принялся мерить комнату нервными шагами.

– Просьба у меня к тебе последняя, – Катсецкий подошел вплотную к Левше, – В эту ночь, когда выстрел услышишь, ты вот этим ключом дверь отопри и пистолет унеси, а дверь наново закрой. Парабеллум в мокрое полотенце завернут будет, чтобы ожога у меня на лице не осталось.

Никанор снял со стены старый пожелтевший снимок, вынул из фанерной рамки и поджог от керосиновой лампы. Фотография горела медленно и неохотно, как будто души тех, кого она однажды запечатлела, протестовали против повторного аутодафе.

– Не хочу, чтобы подумали, что я жизни испугался. И поняли, что я самубивец. Всем не объяснишь. Я окно открытым оставлю и следы на подоконнике. Пусть думают, что старые недруги до меня все-таки добрались. А когда шумиха уляжется, ты парабеллум на моей могиле поглубже закопай. Мне так веселее будет. Ну, а теперь ступай. Я, как с бриллиантами управлюсь, так и в путь. Не знаю, сколько времени уйдет на это, но к утру определюсь. Помнишь, как в той песне:

"а рано утором зорькою бубновой

не стало больше Никанора – Палача"

В песне пелось про Кольку-Ширмача, а не Никанора-Ката, но Левша не стал его поправлять. Катсецкий подтолкнул его к двери и, наклонившись к уху, прошептал пересохшими, потрескавшимися губами:

– Ну, а если духу не хватит сделать, что задумал, тебя позову на подмогу. Только с твоей помощью я смогу судьбу обмануть. Не зря же я тебя натаскивал. Хоть на один раз да прикинешь на себя шкуру ката. Занятная профессия. Может и пригодится еще. А за помощь, бриллианты твои. Давно хотел узнать, о чем к расстрелу приговоренные думают в свой последний миг. Если сможешь выполнить, о чем прошу, на всю оставшуюся жизнь станешь одиночкой. Отщепенцем, как и я. Но никто тебе будет не указ. И. даже проигрывая, не будешь чувствовать себя побежденным. Ну, а после этого иди тем путем, который выбрал. Не сворачивай ни влево, ни вправо. Иди и готовься к войне, – напутствовал он Левшу, и вдруг спросил не к месту:

– А ты помнишь ту рыжую, что года два назад меня от простуды лечить приходила?

– Припоминаю, – нехотя ответил Левша. – Ну и что из этого?

– Занятная особа, – вздохнул Никанор, – душевная. Грех попутал, и я как-то сошелся с ней месяца на два. Квартиру снимали на рядом с тюрьмой. А потом перегорело. Не пара я с ней, разница в летах слишком большая. Она одна догадалась, что со мной неладное происходит, а помочь не смогла. Не в силах. Хотя и была у меня мысль яду у нее попросить. Она бы смогла достать по медицинской линии. А потом подумал, что не мужская это смерть. Травиться, как крысе. От пули умереть достойнее. Да и её тревожить не захотел. А если и сказал бы, думаю, она бы не согласилась. Разве, что наследницей бриллиантовой пообещал бы сделать? Я как-то намекнул ей об этом деле, и украшение пообещал преподнести, а она не поняла. Или сделала вид, что не поняла. На том все и затихло. А могла бы легко с этой задачей справиться. Сыпанула бы белого порошка в еду, я бы и не опомнился, как на том берегу оказался. И камушки честно бы заработала. Но, для такого дела надо зверя в душе иметь, а ей, видать, этого не дано. Вот Золотой мне бы в этой услуге не отказал. И сделал бы это бескорыстно. А. порой, мне сдается, что и удовлетворение получил бы. Может, он до сих пор на меня дуется и обиду держит, что я его тогда на Октябрины чуть жизни не лишил?

– Это надо у него спросить, – глубокомысленно посоветовал Левша.- Тебе видней. Но мне этот кошак не по нутру. Наглый, без меры. Лезет куда не надо и за всеми наблюдает. Видать, не напрасно хвоста лишился.

– Ты все-таки присмотри за Золотым, – попросил Катсецкий,- он, как бы то ни было, дороже всех. Только он один понимал меня до конца и корысти не имел. И кажется мне, что и раньше наши дороги пересекались.

От духоты и смешанного с пороховыми газами запаха крови, у Левши запершило в горле и тисками сжало виски. Где-то в центре головного мозга ослепительно ярким светом вспыхнула матовая лампочка и, не выдержав накала, лопнула на тысячи мелких ранящих осколков. Голова пошла кругом и, удерживая равновесие, он присел на корточки, коснулся рукой пола и почувствовал, как ладонь увязла в начинающей густеть липкой крови. Время, ставшее тягучим, как остывающая кровь, на какой-то промежуток остановилось и замерло, ожидая пока Левша придет в себя.

При неверном свете керосинки он на ощупь отыскал на полу еще теплую гильзу и спрятал в карман. Дрожащими от волнения, негнущимися, непослушными пальцами вытащил из графина пробку и перевернул его верх дном.

Из горлышка скатились несколько запоздалых капель и смешались с лужей черной крови, в которую уткнулась голова Никанора. Бриллиантов не было и в помине.

– Обманул, гад ползучий. Не заплатил за проезд и оставил ни с чем, – со злобой проворчал Левша. – Зря я взял грех на душу. Никому нельзя верить на слово.

Он вытер руки полотенцем, и принялся лихорадочно обыскивать лежавшего на полу, остывающего Катсецкого.

"Напрасно я впутался в эту историю.- подумал кладоискатель,- Нет мне фарта и не видать Джоконды, как своих ушей. Эх, если бы камушки мне достались, разыскал бы черноглазую и, наверняка, она бы не устояла".

Левша перерыл нехитрые Катовы пожитки, мокрым полотенцем тщательно протер графин, керосиновую лампу и завернул в него парабеллум. Столкнув на пол, сидящего на подоконнике и внимательно наблюдавшего за происходящим, Золотого, несостоявшийся Катов наследник выпрыгнул в окно.

Вопреки Никаноровым пожеланиям, хоронили его не на местном кладбище, а на городском. Родных и близких у заслуженного чекиста не отыскалось, и все хлопоты взяла на себя тюремная администрация. От кладбищенских ворот гроб с телом покойного сослуживцы несли на руках. Первым с левой стороны под днище домовины подставил плече корпусной Степан-Быкголова. Он был значительно выше остальных, несущих Никанора в последний путь, отчего гроб передвигался над землей с заметным уклоном, и Левше казалось, что Катсецкий вот-вот окажется на земле.

– Ты, Степа, не тянись вверх, – недовольно тронул Быкголову за плечо начальник тюрьмы. – А то, как бы ни вывалить Никанора.

Корпусной укололся о злобный взгляд начальника, виновато крякнул, свободной рукой смахнул с лица капли начинающего моросить холодного дождя и оставшуюся часть пути прошел на согнутых ногах.

Когда четверо, не совсем трезвых на вид, краснолицых могильщиков опустили гроб на дно могилы и стали сноровисто забрасывать рыхлым грунтом, Левша бросил в яму горсть земли и отошел в сторону.

– У тебя рука в крови, – указывая на его ладонь, заметила медсестра, лечившая Никанора от воспаления легких, и протянула носовой платок.

От неожиданности Левша вздрогнул и сжал ладонь в кулак.

– Это красная глина, – ответил он, вытирая руку о мокрую траву и исподволь разглядывая старую знакомую.

Со времени их последней встречи прошло около двух лет, и они явно пошли конопатой на пользу. Она похудела, стала казаться выше и стройнее, а грудь осталась прежней. Перетянутая офицерским ремнем талия подчеркивала высокий бюст, от одного вида которого в мозгу у Левши начали мелькать видения, не совсем соответствующие похоронной церемонии.

– Рад видеть тебя в добром здравии, – улыбнулся он медсестре. – Я тебя сразу не узнал. Ты стала настоящей красавицей, хоть в кино снимайся. И форма тебе к лицу.

– Постой, сейчас не время для комплиментов, – указала глазами в сторону Никаноровой могилы конопатая. Но каким-то особым чутьем Левша понял, что она говорит не то, что думает, что их мысли совпадают, и именно сейчас и наступает их время. Время молодых и сильных, способных на многое. И никто и ничто не в состоянии им помешать. Даже нелепая смерть Никанора.

"Ее даже веснушки не портят", – подумал Левша, и воображение снова стало рисовать картины одну заманчивей другой.

"Не о том думаю на похоронах, – мысленно упрекнул себя Левша – хотя Никанор наверняка одобрил бы ход моих мыслей".

После поминок Левша вызвался провожать конопатую до общежития, и они пешком прошли через весь город.

– Дальше не ходи, – остановила провожатого медсестра возле распахнутой настежь калитки. – Нечего зря тень на плетень наводить.

И заметив в одночасье потемневшее лицо Левши, примирительно добавила:

– Я к тебе завтра в гости приду. Ближе к вечеру. Помянем Никанора. Пусть ему земля будет пухом. Стоящий был человек. Такие не часто встречаются. Хоть был и не первой половины жизни, а на женщин производил впечатление. Видный был мужик. За такого и замуж не грех. Только не ко времени погиб. И обещание свое выполнить не смог.

– И что же он тебе успел наобещать? – Поинтересовался Левша.

– Так, безделицу на память подарить собирался. Украшение. Да не судьба, видать.

– Самое дорогое украшение женщины, это молчание, – философски заметил собеседник.

Конопатая надолго замолчала, обдумывая и переваривая услышанное, но решив, что это украшение ей не к лицу, спросила:

– А ты что думаешь о его смерти?

– Все что думаю, я следователю рассказал, и больше у меня об этом охоты говорить нет.

– На нет и суда нет, – засмеялась конопатая, сделав ударение в слове "суда" на последнем слоге.

И слегка задумавшись, добавила:

– Странно все-таки, что мне на кладбище показалось, что у тебя руки в крови. А то была всего лишь красная глина. Но мне кажется, что в этом есть какое-то совпадение.

– Если кажется, креститься надо, и все как рукой снимет, – заметил Левша.

Провожая взглядом легко поднимавшуюся по ступенькам медсестру, подумал:

"Тебе не на больничке работать, а в оперчасти. Сучка ментовская. Смотри, какая крученая. Видать и Никанора к рукам прибрать хотела. Замуж за него выскочить собиралась. А там и до камней рукой подать. Вовремя старикана Бог прибрал. А от нее надо подальше держаться. Слишком остроглазая".

Ближе к вечеру Левша раскопал в сарае угольную кучу, достал завернутый в полотенце парабеллум и отнес сверток к себе в комнату. Он решил в последний раз разобрать и почистить оружие. Как и предполагал, в обойме находилось девять патронов. Десятый Никанор держал в стволе, тем самым увеличивая боекомплект на один заряд. Он и стал причиной его гибели. Собрав парабеллум, Левша покрыл его толстым слоем густой смазки, завернул в несколько слоев промасленной бумаги и упаковал в жестяную коробку.

До городского кладбища он добрался далеко за полночь и в темноте с трудом разыскал могилу Никанора. Бережно отложив в сторону мокрые от дождевых капель цветы, саперной лопаткой вырыл у изголовья полуметровую яму, положил в нее сверток с пистолетом, немного подумав, бросил туда же стреляную гильзу и засыпал землей.

– Так всем будет спокойней, – подумал он, разравнивая землю лопаткой и возвращая на место цветы. – Ну, вот и ты наконец-то обрел вечный покой.

Жильцы Архиреевой дачи облегченно вздохнули, когда после смерти Катсецкого неожиданно пропал Золотой. Сначала все думали, что он вернулся к себе в душегубку, но потом кто-то увидел его на городском кладбище рядом с могилой Никанора. От прежнего сытого и наглого Золотого не осталось и следа. Он похудел, стал вдвое меньше, рыжая шерсть потеряла свой медный отлив, и только обрубок хвоста, жизнеутверждающе торчащий вверх, напоминал прежнего Золотого. Попытки кладбищенского сторожа прикормить кота окончились неудачей. Он затащил Золотого в сторожку и пытался накормить остатками ужина. Неблагодарный кот расцарапал сторожу руку и вернулся к Катсецкому.

"Вот мы и квиты, фотограф. Так им спаться будет спокойнее",- подумал Золотой, сидя у Катовой могилы.

Под утро рыжий кот обернулся вокруг обрубка хвоста и внезапно растаял в предрассветном мареве.

Целый день Левша чувствовал себя не в своей тарелке. Ночью спал беспокойно, долго крутился с боку на бок, отыскивая удобное положение, а. когда под утро, мучимый давящей болью в затылке, выбрался в город, то, завидев одинокого прохожего, перешел на другую сторону. Свернув во двор, он немного переждал и выглянул на улицу. Не понравившийся пешеход бесследно исчез.

"Так и до мании преследования недалеко. Надо теряться с Архиереевой дачи",- подумал Левша, направляясь к трамвайной остановке.

Трамвайная кондукторша, отрывая билет, слишком долго и пристально смотрела на его руки, и, отправляя вагон, сильнее обычного дернула ремешок, связывающий её с вагоновожатым. Вагон дернулся и нехотя покатился под гору.

"Тут что-то не так",- подумалось Левше.

Расталкивая пассажиров, он стал пробираться к выходу, перевернул чью-то корзину, наступил на ногу подозрительному субъекту, обутому не по погоде, в белые, обшитые кожаным узором, валяные бурки и выслушал в свой адрес не совсем цензурное замечание. На задней площадке у самого выхода он лицом к лицу столкнулся с невысоким, коренастым пассажиром лет сорока с лишним, одетым в дорогой бостоновый костюм и лакированные туфли с рантом. Черный галстук туго сжимал воротник полосатой рубашки, отчего загорелая шея налилась и на ней пульсировала упругая жила. Пассажир рукой ухватился за стойку, перекрывая Левше дорогу.

– Не спеши в камыши, в репяхах будешь, фраерок, – свистящим шепотом прошипел он Левше на ухо.- Слишком большой для себя кусок откусил. Подавишься. Камушки тебе боком выйдут.

Его покрытое глубокими морщинами лицо расплылось в улыбке, и только левый стеклянный глаз оставался неподвижным.

"Только тебя, пиндеокий, сейчас мне и не хватало",- недовольно подумал Левша, оттесняя плечом пассажира в сторону. На секунду повиснув на холодных, скользких поручнях, он спрыгнул с подножки.

В момент полета, когда ноги уже оторвались от ступеньки, но еще не коснулись земли, он поднял глаза и в вагонном стекле увидел внимательно следившего за ним одноглазого. Тот поднял вверх большой палец, высказывая одобрение, и. выглянув в окно, крикнул:

– Скоро свидимся.

Эта встреча не сулила ничего хорошего. Левша узнал этого человека. Он видел одноглазого только один раз, на жиганской сходке, но хорошо его запомнил. Это был бежавший из лагеря вор в законе Васька Псих.

"Могу перескочить из огня да в полымя. Теперь самое время менять место жительства",- подумал Левша.

Поздно вечером, потолкавшись по пустеющему вокзалу, он стал в очередь к окошку билетной кассы. Через два человека за ним примостился тот подозрительный тип, обутый в белые бурки, которому он в трамвае наступил на ногу.

"Слишком много совпадений для одного дня", – с тревогой подумал Левша.

Поезд подали с задержкой. Левша показал билет сонному проводнику и, подымаясь в тамбур купейного вагона, обернулся. По перрону, в сопровождении владельца белых киргизских бурок, поблескивая лакированными туфлями, уверенной походкой шагал Псих.

За черным квадратом вагонного окна шел проливной дождь. Мокрый холодный ветер бросал крупные капли на запотевшее стекло и размазывал по диагонали сверху вниз. Псих захлопнул не плотно прилегавшую оконную раму, опустил штору, единственным здоровым глазом с укором посмотрел на Левшу и покачал головой.

– С огнем играешь, храерок. За смекалку хвалю. С галошами тогда ты красиво придумал. Лихо втерся к Кату в доверие и прибрал его к рукам. Умело, грамотно и чисто. Я тебя тогда на толковище сразу приметил, когда ты уркам за водкой мотался. Мало того, что ты сдачу тормозил, так ты еще и вместо настоящей "московской" какую-то "бодягу" таскал. А разницу в цене себе оставлял. Если б урки подмену учуяли, тебе не сладко пришлось бы. Ну, а я промолчал. Думаю: "Достойная будет смена. И смекалка есть. И душка не занимать". И сейчас ты маху не дал. Психологически переиграл Катюгу. Он сам к тебе в пасть залез. А матерый зверюган был. Тут не всякий взросляк потянул бы.

Псих белоснежным платком вынул из глазницы стеклянный глаз, внимательно осмотрел и опустил в стакан с водой.

– А вот, что камушки за собой притормозить удумал, тебе дорого будет стоить. Слишком большой для тебя кусок. Откусить-то откусил, а проглотить не сможешь. Подавишься.

Псих повесил на крючок двубортный бостоновый пиджак, отпустил на одну дырку ремень на идеально отглаженных брюках и уселся за откидной столик напротив Левши.

– Я за ним давно охоту вел. О том, что Кат самого царя ограбил во время расстрела, еще до войны по Северу слух прошел. Представляю, сколько там добра. И оно все моё по праву. Но раз ты вмешался и руку приложил. давай раскинем камни по жигански. Третья часть тебе за исполнение, третья мне, как идеологу воровского движения. И одна треть в воровской общак, На поддержание идейно-воровского террора в лагерях, и на воле. Ни за что не поверю твоим сказкам, что ты их не нашел. Ты свое не упустишь.

– Можешь верить, а можешь, и нет. Я рассказал, как было, а дальше тебе решать.

Левша снял с верхней полки матрас, застелил его байковым одеялом, предусмотрительно сунув под подушку кастет.

Псих взял в руки спелый гранат и разломил его пополам. Кроваво-красный сок стекал по его ладоням. Он выбирал красные прозрачные зерна, клал их в рот и жевал крупными золотыми зубами.

– Гемоглобит повышает, – пояснил он Левше. – Мне после Севера необходимо. – И как показалось собеседнику, совсем не к месту добавил:

– Кто знает, добавит ли Бог завтрашние времена к твоим прожитым дням?

"Добавит, – про себя недовольно подумал Левша, – и не берись, пиндеокий, за Бога решать. Опасное это дело".

Левша проснулся от того, что мешающая спать, дребезжащая в стакане чайная ложка, внезапно затихла. Поезд стоял на безлюдном ночном вокзале.

– "Кажется, я здесь залежался", – подумал путешественник, икоса глянув на отвернувшегося к стене Психа. Тот спал, как убитый.

– "Видать, гемоглобит на пользу пошел", – подумал Левша, зашнуровывая Психовы лакированые туфли.

"Засыпал он вор в законе, а проснулся, где же кони?", – Усмехнулся Левша.

Не долго раздумывая, он "прикинул" на себя двубортный бостоновый пиджак, оказавшийся коротковатым по росту, но немного свободным в плечах.

"Мне нравится все то, что пренадлежит другим", – вспомнил Левша слова Никанора, нащупывая, в боковом кармане пиджака, золотой швейцарський брегет, и подумал:

"Не глупый, все – таки, человек был этот Якшко Юровский. Хорошо в натуре людской разбирался. Не зря его сам Ленин чаем поил".

– Ах, какой я был дурак, одел ворованный пиджак,- тихо пропел себе под нос Левша, прислушиваясь к мерному сопению Психа. – "Сойдет пиджачек на вырост. Может, располнею с годами", – предположил он, и, тихо, как ночная птица, выскользнул в коридор.

Захлопывая тамбурную дверь Левша на секунду оглянуося и увидел бегущего в одних подштанниках босоногого Психа. На одном дыхании, проскочив несколько купейних вагонов, беглец оказался в плацкартном, прицепленом в конце поезда. Дальше бежать было некуда и нежелательная встреча с одноглазм казалась неизбежной. Но, тут ему улыбнулась удача.

В полумраке, освещенного тусклыми ночниками, вагона Левша увидел, как с боковой верхней полки поднялась не совсем трезвая на вид, молодая женщина. Деликаатно отвернувшись, она подтянул капроновые чулки, и, поправляя рыжие всклоченые волосы, нетвердой походкой направилась в сторону туалета. Несмотря на напряженность ситуации, Левша невольно обратил внимание на заманчивые округлости ее фигуры. Услышав сзади стук двери соседнего вагона, он, не раздумывая, лег на освободившуюся полку, и, вдыхая запах не очень дорогого одеколона и женского тепла, укрылся с головой одеялом, отвернулся к стенке и захрапел. Мимо, сначала в одну, а затем в другую сторону, недовольно прошлепали мозолистые психовы ступни.

– Подвягайся, Митя, – услышал Левша возле самого уха. – Чегой-то тебе не ляжится на своем месте?

Налицо была явная ошибка, но он не спешил разубеждать говорившую, плотнее придвинулся к стенке и засопел.

Рыжая улеглась с краю, потянула на себя одеяло, просунув теплую руку Левше под мышку, прижалась всем телом и поцеловала в затылок. От поцелую пахло портвейном и дешевой губной помадой.

– Мить, а Мить. А ты мяня любишь, Мить? – тихо, но настойчиво поинтересовалась неожиданная спутница и почесала Левшу в нижней части живота… Внутри у него стала нагреваться красная спираль Раскучиваясь, она наполняла все тело теплом.

"Эх, не успею. Значит не судьба. Не везет мне что-то с бабами, – подумал он с сожалением, справедливо завидуя счастливцу Митьке. – Сейчас поезд тронется. Да и Псих может вернуться. А если мужик ее проснется, тоже будет несладко. Наверняка где-то рядом почивает".

– Не бяряжешь ты вещи, Митька. Опеть в кустюме улегси, – недовольная безразличным поведением Левши, со слезой в голосе, прошептала незнакомка,- завтре снова сваха скажить, что тябе опеть как корова языком пожевала. Говорила я тябе, не пей больше. Ты даже раздетьси не силах. Куды тябе уж свои мужницкие обязанности справлять.

– Не перепил я, а переел. Мне на нужник приспичило. Счас мотонусь по быстрому, вернусь и ты у мине закряхтишь от удовольства, – шепотом соврал Левша, подстраиваясь под кацапский говорок российской глубинки, и воображая себя счастливчиком Митькой.

Он, цепляясь корягой, перевалился через свою несостоявшуюся пассию, на секунду задержавшись в верхней точке горизонтального положения, соскочил вниз и, минуя туалет, оказался в тамбуре. Вагон качнулся, глухо звякнули сцепки, поезд тронулся и стал медленно набирать ход. Левша до упора нажал ручку двери и спрыгнул на перрон. На соседнем пути, в ту же сторону, готовился к отправлению товарный состав, перевозивший стройтельную технику. Левша уцепился за поручни и очутился на открытой платформе, загруженой экскаватором. Кабина экскаватора оказалась закрытой и была опломбирована. " Не бережеш ты костюм, Митька",- подумал Левша, забрался в ковш, свернулся калачем и стал досматривать сны.

На незнакомом переезде, где товарняк замедлил ход, Левша спрыгнул с подножки платформы, зацепился психовой лакированной туфлей за шпалу и, подвернув ногу, покатился с насыпи.

Травмированная лодыжка опухла, и каждый шаг давался с трудом. В лесопосадке он вырезал толстую, изогнутую на конце орешину, и, опираясь на самодельную клюку, похромал по проселочной дороге.

Первая деревня, в которой Левша решил пережить трудное время, попалась на пути только через сутки.

"Представлюсь заготовителем, – подумал он, приглядываясь к избе, выходящей двором к березовому подлеску. – Скажу, что машина застряла на полдороги. А там буду действовать по обстоятельствам"

Подобравшись поближе, он внимательно осмотрел рубленое, крытое тесом строение. Холода еще наступали только по ночам, но из трубы поднимался дым, пахнувший березовой корой, соломой и домашним уютом. Подхваченный резким порывом ветра, дым-домашняк трусливо жался к земле и стелился к ногам угрюмого молчаливого вяза, окруженного обугленными, почерневшими от солнца, обезглавленными, но не сломленными до конца, стеблями подсолнечника. Дым просил о пощаде.

Левша открыл калитку и. слегка прихрамывая, поднялся на скрипучее крыльцо, собираясь постучать в настежь распахнутую дверь.

– Не бяряжеш ты вещи, Митька. Опять в кустюме за коровой на луки подался, – услышал он недовольный голос бережливой хозяйки. – Что ты там возишься? Переодевайся и давай сажу в дымоходе трусить. Видишь, как печка дымит? Спасу нет.

Левша заглянул в дверной проем и замер от удивления, увидев уже знакомую незнакомку. Она стояла лицом к печи и. нагнувшись, мыла полы.

" А, может и судьба, – подумал Левша, – хоть бы Митяй подольше не возвращался".

Зима запаздывала. Первый липкий снег в 90-м выпал только к Рождеству, а до той поры Город окутывал мокрый туман, пришедший на смену холодным осенним дождям.

Левша проснулся от крика неугомонных галок, шумно выражавших недовольство нежелательным, по их мнению, снежным покрывалом, затрудняющим добычу пропитания. Вставать не хотелось и, отвернувшись к стене, сделал еще одну попытку заснуть. Старая солдатская кровать противно заскрипела, как будто ей хотелось побыстрее избавиться от залежавшегося постояльца. Убедившись, что заснуть не удастся, Левша лег на спину, закинул руки за голову, потянулся всем своим жилистым, сухощавым телом и замер. Мысленно досчитав до шестидесяти, позволил себе расслабиться. Привычное упражнение прогнало сон. Это движение он перенял у просыпающихся котов. Животные никогда не делают резких движений после пробуждения, а долго и осторожно потягиваются. "Нам еще многому надо поучиться у наших молчаливых друзей", – вспоминая никогда не унывающего Золотого, подумал Левша. Он легко поднялся с кровати и, открыв форточку, стал наблюдать, как в старом саду Архиереевой дачи продолжали бесчинствовать пернатые. Долгие годы и для неё не прошли бесследно. Двор опустел, деревья поредели, покосились, и только прожор ливые вороны также по-хозяйски раскачивали ветки, как и в то далекое время, которое, к сожалению, нельзя вернуть. Оглядываясь на до боли знакомый рисунок на стене, на потрескавшуюся и кое-где обвалившуюся лепку на давно не беленом, покрытом паутиной мелких трещинок, потолке, на свое отражение в мутном пожелтевшем зеркале, Левша с грустью осознавал, что самый страшный грабитель – это время. Оно отнимает у нас молодость и иллюзии. Веками мучавшая людей мысль о необратимости каждой минуты пришла к нему именно сейчас, когда ход времени становился все быстрее, и сложнее было добиться перемены к лучшему. Короткая, как мимолетная улыбка, жизнь шла на убыль.

Его возвращение в Город совпало с развалом Союза, и в этом мутном безвременье нужно было найти свое место. Жизненный опыт, полученный за время отсидок и в промежутках между ними, подсказывал, что любое криминальное предприятие, повторяемое периодически, очень часто заканчивается плачевно. А это было не совсем желательно. Годы уходили, и он стал понимать, что страшнее старости может быть только нищая, одинокая, голодная старость. Наступало то критическое время, когда нужно было сделать единственный решающий бросок, поставив на карту все и, если улыбнется удача, обеспечить себе достойную жизнь. В этом случае спешка была недопустима. Нужно было мимикрировать, растворится в окружающей среде и, как охотник, ждать своего часа. Если быть терпеливым, то добыча рано или поздно окажется рядом.

После сорока пяти Левша начал замечать, что прозвище "Лошадиная голова", напоминавшее о далеком детстве, опять становится актуальным. С годами он стал чуть уже в плечах, от длительных ежедневных тренировок, занятий йогой и постов, тело стало сухим, гибким и уменьшилось в объеме и весе. Но прибавило в силе и ловкости.

Левша никогда не понимал людей, страдающих от избыточного веса. Обжоры, стараясь похудеть, следовали всевозможным диетам. И, как правило, безрезультатно. Хотя достаточно было повесить на стене церковный календарь и соблюдать все посты. Это поможет вернуть человеческий облик и, вдобавок, послужит лекарством от высокомерия и ненужной гордыни. Ничто так не смиряет дух и не прочищает мозги, как воздержание в пище.

Не лишним было бы соблюдение десяти заповедей. С годами они давались Левше все легче. Кроме двух – "не укради и не прелюбодействуй". "Но это тоже вопрос времени" – с сожалением думал он.

Большая голова у него осталась прежней, если не считать небольших лобных залысин. Детские надежды на то, что качество мозгов будет пропорционально количеству, не оправдались. Он не стал Альбертом Эйнштейном и за всю свою не совсем праведную жизнь не сделал ни одного научного открытия. Но это его не сильно огорчало. Видать, не судьба. Он ни о чем не жалел, кроме упущенного времени, которое нельзя повернуть вспять. Годы летели все быстрее, сквозили, как сухой песок между пальцев. Но цвет волос и хороший аппетит свидетельствовали, что седая старость еще очень далеко.

"Работа" на рулетке наладилась с приездом Самвела – влюбчивого, коротконогого, франтоватого, неунывающего армяшки, которого в действительности звали Исраел, а по батюшке Вагинакович. Но он считал, что в русской транскрипции его имя звучит не совсем благозвучно и при знакомстве, протягивал руку, склоняя на бок вихрастую, начинающую седеть голову, как будто к чему-то прислушивался, и застенчиво улыбаясь, представлялся Самвелом. По-русски он разговаривал с акцентом. И Витьку Муравья, юркого рыжеволосого проныру, привезшего Вагинаковича в Город, почему-то называл Муравел. Скорее всего, он делал это из большого уважения, считая, что Муравел должен рифмоваться с Самвелом. Муравел "откопал" кавказца на какой-то ярмарке в Воронеже, куда ездил по коммерческим делам. Пользуясь правовой и политической неразберихой, царившей в 90-е во всех бывших республиках, кавказец с успехом крутил рулетку, чем и зарабатывал себе на пропитание. Пластмассовая рулетка, побывав в умелых руках прохвоста Вагинаковича, вращалась с небольшим перекосом и "Колесо фортуны" склонялось в сторону двух-трех подставных игроков, которых Самвел подбирал из местных жителей, не слишком обремененных моральными принципами. Желающих было хоть отбавляй, и Вагинакович время от времени проводил отбор. Состав подставных менялся, и если в его число попадала молодая, более-менее привлекательная особа женского пола, то "крупье" в конце рабочего дня приглашал ее к себе в номер для "повышения квалификации", стараясь совместить выгодное с приятным. И потому, как человек он был веселый, по-кавказки вежливый, элегантный, обходительный и не жадный, то обе стороны оставались довольны. Зануда Муравел делал ему замечания, указывая на нарушение трудового законодательства и аморальное поведение в быту, на что Самвел, мягко улыбаясь, отвечал:

– Я же холостяк, – и после небольшой паузы добавил, – в этой республике.

Предприимчивый Муравел давно смекнул, что рулетка будет пользоваться спросом в Городе, и обещал закрыть глаза на его безобразия. При условии, что Вагинакович расскажет секрет кособокой рулетки. Армяшка отвечал решительным отказом. Когда Муравел понял, что все его старания бесполезны, он, наобещав золотые горы, сманил гастролера с насиженного места и уже через сутки, с рулеткой под мышкой, Самвел стоял на Городском вокзале.

Левша наскоро натянул камуфляжный костюм и, не обуваясь, вышел во двор. За всю жизнь он никогда не служил в армии, но военная камуфляжная форма, очень ноская, практичная, не требующая частой стирки и не сковывающая движений, была последние годы его любимой одеждой. Особенно английская или бундес. Скорее всего, он подсознательно следовал совету своего старого знакомого Никанора и всю жизнь готовился к войне. "Лучшей одежды для занятий прикладным спортом трудно подыскать", – подумал Левша. Утаптывая босыми ступнями рыхлый нетронутый снег, он выбрался на дорогу и побежал вдоль узкой полоски отживающих свой век кленов и акаций, которые отгораживали Архиерееву дачу от внешнего мира.

Бывшая окраина с годами застроилась однообразными пятиэтажками, и Архиерейский дом в ожидании сноса стал напоминать островок, затерянный в море новостроек. Основная часть жильцов, получив квартиры, разъехалась. Только одинокий, полупарализованый художник, горький пьяница по кличке Борода никуда не хотел уезжать и забаррикадировался у себя в каморке. Начальник ЖЭКа умышленно предлагал нетранспортабельному Бороде комнату в общежитии на пятом этаже, куда паралитик мог забраться только теоретически. Дальновидный жековец небезосновательно предполагал, что жить Бороде оставалось не долго и хотел "толкнуть" налево причитающуюся тому квартиру. Но, Борода тянул в таком состоянии уже несколько лет, испытывая терпение управдома, который обещал отключить газ и свет.

Пробежав километра три, Левша скинул куртку, сделал несколько подходов отжиманий на ладонях, на пальцах и кулаках, в промежутках растирая разгоряченное тело снегом. Струйки воды стекали с груди и рук, покрасневшие ступни горели, и откуда-то из глубины живота волной понималась энергия, разливаясь по всему телу. Кровь стала быстрей циркулировать по сосудам, в такт ударам сердца волнообразно приливая к голове и насыщая мозг кислородом. В этом состоянии он не чувствовал ни холода, ни усталости, ни тяжести прожитых лет. Душу наполняло успокоение. А тревоги, заботы и печали уходили на задний план. Хотелось только одного – жить. И жить как можно дольше и радостней. Левша очень ценил эти короткие промежутки, считая их озарением и моментом истины. В эти минуты он находил решения на, казалось бы, неразрешимые задачи. Единственное, чего ему не удавалось сделать на протяжении многих лет, это разгадать судьбу ускользнувших Катовых самоцветов.

Оглядывая, до боли знакомый, поредевший и ставший казаться меньше и запущеней сосновый бор, где он когда-то учился стрелять из пистолета, Левша вспомнил Катсецкого с Золотым, мать, до самой смерти возившую передачи, вспомнил Быкголову и конопатую медсестру, которая окончила мединститут и стала главврачом дальневосточной региональной тюремной больницы. Левше пришлось столкнуться с ней спустя пятнадцать лет в Краслаге во время эпидемии лагерной дизентерии. Лекарств катастрофически не хватало, и конопатая начальница медучреждения стала добавлять в рацион дизентерийных больных цемент. Эпидемия пошла на убыль. Двоих отнесли на погост. Зеки страдали запором и рвались обратно на зоны. В их числе был и Левша. Рыжая узнала старого знакомого и перед этапом приказала сделать ему клизму и дать слабительного. "Разцементированный" Левша вздохнул с облегчением и из этапного помещения, напоследок, послав ей воздушный поцелуй, прокричал:

– Ты пятнадцать лет прожила в моем сердце и ни разу не заплатила за квартиру. Это не справедливо.

Конопатая подошла поближе и поманила его пальцем.

– Значит не судьба. Помнишь, как он говорил: "Готовься к войне". Слишком мы разные. Думаю, что такие как мы обречены воевать между собой. И этому не будет конца.

– Лишь бы быть в ладу с самим собой. Главное – это мир в душе, – ответил Левша.

– А у тебя разве мир в душе? – Спросила главврач.

– Вы задали вопрос, на который ни один человек не ответил однозначно, – переходя на официальный тон, заметил зек. – Хочу поблагодарить за слабительное. Надеюсь, что больше не свидимся. И не забывайте об украшении.

– О каком украшении? – Удивленно поинтересовалась конопатая. – Ты их нашел?

– Вы и так здесь самая красивая и не нуждаетесь в сомнительных украшениях. Я говорю о самом главном украшении женщины. О молчании. Оно и не терялось.

"Память избирательна, – подумал Левша, мысленно сворачивая свиток воспоминаний, – она сохраняет только то, что хочет сохранить. Чаще всего это что-нибудь полезное или вызывающее положительные эмоции. Срабатывает защитный механизм, заставляющий забыть все негативное и бесполезное. Если бы этого не происходило, то часть мозга, отвечающая за сохранение информации, вышла бы из строя из-за перегрузки"…

Состояние эйфории, вызваное привычной физической нагрузкой, свежим морозным воздухом и мышечной радостью, неспроста извлекло из дальних уголков памяти старую знакомую по Архиереевой даче. Судя по всему. она знала о существовании бриллиантов и так же, как и Левша, интересовалась их судьбой.

Левша до сих пор в глубине души продолжал теплить бриллиантовую надежду, хотя и понимал, что шансы разбогатеть за счет Никанорового наследства ничтожно малы. Слишком много времени прошло с тех пор. Он видел камни только один раз, да и то при свете керосиновой лампы, но и сейчас мог с уверенностью сказать, что их было не меньше трех десятков. Бриллианты были не большие по величине, имели правильную форму, но несколько самых больших самоцветов были овальными и грушеобразными. По самой скромной оценке Никаноровы брилианты, даже при учете устаревшей огранки, тянули на крупную сумму, которой хватило бы Левше на несколько лет безбедной жизни. А если их рассматривать как историческую ценность, то стоимость увеличивалась на порядок.

По возвращении в Город он, уже не спеша, пядь за пядью обследовал пустующую комнату Катсецкого и, как и следовало ожидать, ничего не нашел. Левша знал наверняка, что в ту ночь Никанор никуда не отлучался и камни покоились на дне графина, а на следующий день, когда напуганные непрекращающимся хриплым мяуканьем Золотого, соседи почуяли неладное и вызвали участкового, комната была опечатана, и в ходе следствия в ней дважды проводили обыск. Как опытный оперативник, Кат это предвидел и, наверняка, принял меры предосторожности. Едва ли он хотел, что бы бриллианты достались ментам.

Остается последний вариант: Катсецкий передал камни в окно кому-то, кто зашел со двора. И этим человеком могла быть, скорее всего, конопатая. "Это только теоретические домыслы. Но в них есть какая-то логика", – размышлял Левша.

Он перешел на шаг, разгоряченное тело начало остывать, по спине снизу вверх мелкой волной прошел озноб и начала побаливать голова. Мысли, как крысы, выпущенные из клетки, натыкаясь друг на друга, стали разбегаться в разные стороны. В этой суматохе, из дальнего и темного уголка подсознания, начало прорисовываться что-то неимоверное и почти мистическое, пока не имеющее четких контуров и очертаний, но с каждой секундой становившееся определеннее.

Увлекшись воспоминаниями, он сбился с дороги, сделал крюк и, обогнув ельник, вышел к Архиереевой даче с другой стороны. Заснеженный двор пустовал и, казалось, что здесь уже многие годы не ступала нога человека. Левша снеговой лопатой расчистил дорожку, сгреб снег с крыльца и дернул на себя тяжелую, давно не крашеную входную дверь. Пружина натянулась, заскрипела радостно, и Левша не поверил своим глазам. На крыльцо вальяжной походкой вышел рыжий, упитанный котяра, точная копия Золотого. Левша подумал, что от долгого бега босиком он все-таки простудился и у него начался жар, но присмотревшись по внимательней, убедился, что все происходит в действительности. Кот важно прошествовал мимо Левши и, не уступая ему дорогу, тиронулся хвостом об покрасневшую ступню.

– Стоп, – одернул себя Левша, – этот котяра с хвостом. Значит, он ничего общего с Золотым не имеет. Это всего лишь совпадение. А, может, это маленькая генеалогическая веточка, оставленная жизнелюбивым Золотым? – Предположил Левша: слишком уж разительным было сходство.

Скорее всего, это был любимец Бороды. Как оказалось, кошак выбрался на двор недаром. Левша наблюдал, как он, спрятавшись между деревьев, раскопал передними лапами рыхлый снег, беззастенчиво уселся на выкопанное углубление, и для видимости отгородившись от внешнего мира пушистым хвостом и выпучив круглые золотистые глаза, стал справлять свою большущую кошачью нужду. Левша не стал ему мешать и снова потянул на себя скрипучую дверь.

Пружина мелодично скрипнула, старые ржавые петли запели восторженно, под их аккомпанемент в голове у Левши что-то щелкнуло, и цепь замкнулась. Он мысленно выстроил в одну линию рыжего хвостатого кота, справляющего котячью нужду, старую конопатую знакомую, избавившую его в свое время от запора, чем чуть было не оказала медвежью услугу, и бесследно исчезнувшие драгоценности. Все дело было в том, что когда ему ставили клизму, он уже собрался на этап и, опасаясь неминуемого в этом случае неоднократного обыска, проглотил запаянные в целлофан три сторублевки. Зеки называли это "торпедой", которая была самым проверенным способом перевозки денег у "хозяина". Прошедшая все циклы пищеварения "торпеда" через несколько дней опять оказывалась в руках у своего владельца. Самую конечную фазу этого мероприятия с трудом можно было рассматривать с точки зрения эстета. Но у "хозяина" на это не обращали внимания. Существовал и упрощенный способ "торпедирования", но он был рассчитан на одни сутки. Из скромности автор не станет посвящать в него взыскательного читателя.

Теперь все становилось на свои места. Знавший все зековские ухищрения, Катсецкий мог, запивая водой, поштучно проглотить царские бриллианты и унести их с собой в могилу.

"Камни потеряны навсегда,- решил Левша.- Тревожить покой Никанора было бы большим грехом".

Поразмыслив, Левша пришел к единственно правильному решению: "Бриллианты у Никанора. Пусть все сбудется, как задумал Кат".

С Самвелом Вагинаковичем Левша сошелся на "Магистрали", широком привокзальном тротуаре, усеянном магазинами, киосками и лотками. Большая часть уезжающих и приезжающих, так или иначе, проходила через "Магистраль", с утра до позднего вечера пассажиры экспрессов, скорых и электричек сновали взад-вперед, покупая все необходимое для дороги. В час пик "Магистраль" напоминала муравейник. На это "сладкое" место и притащил Вагинаковича Муравел. Подыскав парочку подставных, так называемых "верховых", Самвел "упал на низ", то есть стал выступать в роли ведущего, громко и с прибаутками зазывая прохожих. К ним сразу же подошел бригадир стоявших рядом наперсточников, отозвал Муравела в сторону и не совсем вежливо попросил сменить место работы.

– Здесь все забито, – объяснил он подошедшему Вагинаковичу, указывая рукой вдаль. – Все до самого Дома быта. Так что теряйтесь и не находитесь.

Муравел, Вагинакович и двое верховых понуро побрели вдоль "Магистрали" и примостились где-то на задворках, за Домом быта. Несмотря на это, рулетка под бойким руководством Самвела Вагинаковича, имела успех, возле нее постоянно толпились зеваки и игроки, делающие ставки. Первый рабочий день прошел удовлетворительно, и коллектив во главе с Муравелом зашел в соседний двор Литерного дома для подведения итогов. Но, видимо, это был не их день. Вслед за ними в Литерку зашли трое на лысо стриженых молодцов и, выпячивая на показ дутые бицепсы, стали в боевые стойки:

– От кого работаете? Кому долю носите? Сколько в общак даете? – Посыпались вопросы.

Самвел стал подальше прятать деньги и получил пинок чуть ниже копчика.

– Это вам что, Нагорный Карабах? – Запальчиво завопил крупье, двумя руками закрывая карман с деньгами. Но это не помогло. Непрошеные гости забрали большую часть денег и на прощанье сказали, что теперь они будут работать на них.

После повторного пересчета кассы оказалось, что бритоголовые прихватили не только выручку, но и часть денег, которые Самвел раздал для работы подставным. Такое распределение средств очень не понравилось Самвелу, и он три дня сидел в номере и пил горькую.

Деньги, как всегда, стали заканчиваться в самый неподходящий момент и, пересчитав остаток наличности, армяшка показался на свет Божий. Он заплатил за номер, и решил перекусить в "Экспрессе", рядом с вокзалом. Самвел был человеком общительным и хлебосольным, вдобавок ему надоело пить одному, поэтому он пригласил к себе за столик одиноко сидевшего за чашкой чая посетителя. Тот от угощения отказался, но внимательно выслушал собеседника и обещал помочь с трудоустройством.

– Завтра глянем на этих жуков навозных. И посмотрим, чей козырь старше. Сиди в номере и жди.

Так Самвел схлестнулся с Левшой.

Левша был уверен, что без особых усилий сможет отвоевать для Самвела место на "Магистрали". Всю свою сознательную жизнь он только и делал, что отвоевывал жизненное пространство. Тех, что на виду, в расчет он не брал. Это были работяги, "верхние" и "низовые", плюс бригадиры. Серьезное противостояние могли составить люди, организовавшие этот вид бизнеса. Те, кто делал "крышу" и кому, в конце дня, бригадиры возили долю.

Для начала они "упали" возле Дома быта. Место пустовало и, как Левша и предполагал, никто не пришел выяснять отношения. От Муравеловского коллектива остался один Самвел. Прежних подставных Левша уволил за неряшливый вид и запах алкоголя, а Муравел не вышел на роботу, сославшись на недомогание. В качестве "верхних" Левша пригласил двух старых проходимцев, живших по принципу "люблю блатную жизнь, но воровать боюсь". Они вполне подходили на эту роль. А бригадиром поставил своего старого кореша Кольку Генерала. В его обязанности входило "подымать" "станок" при появлении патруля и вести бухгалтерию.

Повеселевший Самвел уверенно руководил игрой. Ротозеи плотным кольцом окружили рулетку, от желающих проверить свое счастье не было отбоя. Самвел принимал ставки и сплавлял их верховым. Когда они пошли на перерыв и подсчитали прибыль, то оказалось, что заработок больше пятисот рублей.

Наперсточники искоса поглядывали на новый "станок", но подойти не решались. И только в конце смены, столкнувшись в дверях "Экспресса", один из бригадиров поинтересовался у Левши:

– Ты от кого работаешь, братан?

– Разбуй очи, земляк. Я могу работать только на себя. И авторитетнее себя лица не знаю.

На следующий день Самвел узнал одного из тех, кто отнял у них выручку. Левша поманил его пальцем, но смельчак предусмотрительно растворился в толпе.

Через неделю Левша объявил территорию Дома быта своей собственностью и, подобрав людей, поставил второй "станок". В качестве крупье в новом коллективе выступал отставной "комитетчик" по прозвищу Шифоньер. Братва считала, что кличка Шифоньер звучит слишком напыщенно, и его называли сокращенно Шифером. В свое время он закончил технический ВУЗ, работал мастером на военном заводе, где и был завербован в "комитет". На заводе был особый отдел, сотрудники которого отвечали за безопасность производства и следили за благонадежность рабочего коллектива. Они сразу приметили молодого, перспективного специалиста и настоятельно посоветовали сотрудничать. Шифер с радостью согласился, через год из внештатных сотрудников был переведен в штат и получил звание. Все шло как нельзя лучше, но подвела маленькая слабость. На производстве в обороте был чистый спирт. И Шифер время от времени "закладывал за воротник". Дармовое пилось легко и он не заметил, как втянулся. К его огорчению, на завод с проверкой особо важного государственного заказа приезжал член политбюро Пельше. От коллектива завода на вокзал для торжественной встречи была отправлена делегация, и Шифоньера, как человека благонадежного и проверенного, поставили руководить оцеплением. Поезд задержался на три часа, и не было ничего удивительного, что, простояв на лютом морозе, Шифоньер до дна опустошил плоскую флягу со спиртом, которую он предусмотрительно захватил с собой.

Когда грянул оркестр и из правительственного вагона на перрон важной поступью вышел сам Пельше, к нему, сняв шапку, кинулся первый секретарь обкома. Член политбюро медленно снял каракулевый "пирожок", они пожали руки и по брежневски троекратно расцеловались. Наспех обнявшись с немногочисленной свитой Первого, Пельше хотел как можно скорее закончить процедуру встречи. По перрону мела поземка, он застудил лысину и уже собирался надеть "пирожок", как вдруг из оцепления, сняв головной убор, к нему кинулся обниматься в дупель пьяный Шифоньер. Не добежав полметра, он споткнулся и, чтобы не упасть, схватился двумя руками за каракулевый воротник члена правительства. Пельше не был готов к такому горячему гостеприимству, вдобавок был в преклонных летах, а Шифер весил больше центнера. Они оба в обнимку оказались на асфальте и покатились. Через несколько мгновений охрана члена политбюро пришла в себя, и скрученного в бублик Шифера в наручниках волокли в здание вокзала. В момент падения у Шифа с головы слетела облезлая ондатровая шапка и он, что бы ни остаться внакладе, подхватил с асфальта правительственный, каракулевый пирожок и впопыхах надел его задом наперед. Раздосадованный потерей головного убора, Пельше со злостью глянул на Первого, после чего засмеялся, махнул рукой и далеко отфутболил Шифонерскую ондатру. Официальные лица облегченно вздохнули.

Сначала хотели завести дело о покушении, но Пельше сменил гнев на милость, и Шифера отпустили.

На следующий день его вызвали в особый отдел, забрали удостоверение и поперли с секретного производства. После того случая он катился по наклонной и оказался на Магистрали под началом кривоносого Кольки Генерала.

В работе станков большое значение имела расторопность бригадира. Назначая на этот ответственный пост тщедушного, сутулого, с перебитым, искривленным на бок носом Генерала, Левша осмотрел его критически.

"За что его только бабы любят?" – подумал он, вспоминая как Нелька-кондукторша, с которой когда-то у Генерала был роман, сказала Левше по секрету:

– Генерал такой обаятельный в отношениях. Когда я с ним занимаюсь любовью, закрываю глаза и кажется, что со мной Жерар Филипп, тот, который Фан-фан Тюльпан.

Левша перенял у Нельки этот прием и вскоре "переспал" со всеми голливудскими звездами, не выезжая из города. А с Мерилин Монро несколько раз.

Такова великая сила воображения, которой пользуется и автор, смешивая действительные события и реальных людей с Его Величеством Вымыслом.

Пустопорожнего Генерала всю жизнь любили бабы. И он с уверенностью мог сказать, что любят его самого. Бескорыстно. Какая с него корысть бабам? Только и знай, что передачки на тюрьму таскай.

Левша еще раз окинул взглядом Генерашу. Вытертое серое драповое пальто почти до пят, облезлая норковая шапка и старый мохеровый шарф не внушали особого доверия. Вдобавок, у правого ботинка отвалилась подошва, и на белый свет с любопытством смотрел большой генеральский палец, которому стало душно, и он острым черным ногтем сделал дырку в носке.

"У бедности есть только одно преимущество, – подумал Левша. – Пустопорожнего Генерала всю жизнь любили бабы. И он с уверенностью мог сказать, что любят его самого. Бескорыстно. Богатый никогда не сможет с уверенностью сказать, что любят именно его, а не прилагающиеся к нему деньги. И чем больше денег, тем сильнее сомнения".

– Генераша, – обратился он к кривоносому, – впервые за всю жизнь ты будешь занимать пост, соответствующий твоей кличке. Судя по внешнему виду, дела у тебя не очень.

– Осталась только выправка да честь, – щелкнул воображаемыми шпорами кривоносый и выпятил впалую грудь.

– Выправка, без сомнения, у тебя гвардейская, – усмехнулся Левша, – но тебе необходимо подтянуть форму одежды.

– Все будет Окей, но только с первых куражей, – отвечал Генераша.

Через неделю Генерал приобрел новые, на натуральном меху сапоги, и вместе с ними пришла уверенность в своих способностях. Он отвел Шифоньера к своей старой знакомой, работающей в сберкассе, и, по ее протекции, бывшего комитетчика определили распространителем лотерейных билетов. Шифоньер обклеил игральный столик плакатами "Спортлото" и на каждый джек-пот выдавал выигрыш вместе с лотерейным билетом. Работа кособокой рулетки сразу же приобрела официальный статус.

Так начиналась лотерейное движение, продлившееся несколько лет. И это дало возможность Левше передохнуть. Со временем работу "станков" начали зажимать менты, и первыми с Магистрали исчезли наперсточники. К тому времени под началом Генерала было уже шесть рулеток, которые приносили Левше небольшой, но стабильный доход.

Каждый крупье имел удостоверение распространителя лотерейных билетов. Сберкасса, выдававшая лотереи, увеличила продажу на триста процентов. Самвела пришлось перевести из крупье в подставные. У него не было местной прописки, и даже сам генерал не смог его трудоустроить. Армяшка не унывал, он был при деле и с деньгами. Сняв люкс в Южной гостинице, он водил туда баб и жил припеваючи.

Работу рулеток прервала досадная случайность. Председатель райисполкома в мае стал ездить к себе на дачу копать огород, и раз в неделю пересекал Магистраль. В дачной одежде вид он имел затрапезный, и слегка подвыпивший Самвел, приняв его за обычного лоха, затащил играть в рулетку. Райисполкомовец не успел опомниться, как, играя с Самвелом на одну руку, "засадил" всю наличность.

– А ты азартный, Парамошка, – хлопнул его по спине Вагинакович.

Исполкомовец потребовал вернуть деньги, но ему было вежливо отказано, и на прощанье крупье торжественно вручил одну лотерею.

– Пусть вам улыбнется удача, – пожелал ему Шифоньер. – Выиграете Волгу, покатаете.

Через полчаса председатель исполкома сидел в кабинете у замначальника уголовного розыска.

– Убрать всех немедленно, – вопил он. – И дело завести.

– Да не горячитесь вы, – прервал его розыскник. – Сотрудники четвертый месяц зарплату не получают. Машины без бензина стоят. Полчаса назад сигнализация на квартире сработала. Опера на велосипедах поехали на задержание. А эти хоть как-то выручают.

– Если рулетки не уберете, буду жаловаться руководству, – стоял на своем Обоз.

По команде сверху рулетки пришлось свернуть, и помрачневший Самвел без дела слонялся по привокзальной площади. Тут его и настигла большая и последняя любовь.

Движение на Магистрали возобновилось только в июне. Прогуливаясь по привокзальной площади, Самвел обратил внимание на солидного мужчину в галстуке, продававшего лотерейные билеты при помощи игры. "Солидол" важно восседал за переносным столом, на котором стояла деревянная коробка с плотно уложенными в вертикальном положении лотереями.

Собрав с пяти игроков по три рубля, распространитель дал возможность потянуть из коробки один лотерейный билет. Тот, у кого последняя цифра серии была больше, получал все собранные деньги, за вычетом стоимости одного лотерейного билета, который прилагался к выигрышу. Если у двух игроков цифры совпадали, то игра продолжалась, и каждый желающий мог принять участие в следующем туре, поставив половину собранных "солидолом" денег. Бывало, что свары повторялись, и в руках у "солидола" собиралась крупная сумма денег. Наблюдательный Самвел заметил, что выигрыш с завидным постоянством достается одним и тем же игрокам. Ему не нужно было объяснять, что это подставные. Армяшка сделал ставку, вытянул лотерею с семеркой в конце серии, трое остальных игроков вытянули билеты с небольшими цифрами, и Самвел уже предвкушал победу. Но последний игрок вытянул тоже семерку, и игра продолжилась. Трое участников доставили по половине банка, и в руках у распространителя собралась приличная сумма.

В следующем розыгрыше у Самвела была тройка, а двух других игроков по четверке. Теперь пришла очередь Самвела лезть в кошелек. Так повторилось несколько раз, и пачка денег в руках у ведущего увеличивалась в геометрической прогрессии. Самвел давно понял, что в этой игре он выступает в качестве лоха, но ему было важно узнать принцип работы. Он понимал, что эта игра намного совершенней рулетки. Азартный игрок, наблюдая за увеличивающейся на глазах суммой в руках распространителя, не мог оторваться и проигрывал все.

Как только Самвел сказал, что деньги закончились, один из игроков вытащил восьмерку и получил всю сумму, завернутую в лотерею.

– Себе оставляю только стоимость билета, – объяснил зевакам ведущий. – Начинаем следующий круг. Прошу делать ставки.

Самвел отозвал в сторону одного из игроков, и попросился на работу. Подставной сделал удивленное лицо и сказал, что не понимает по-армянски.

Вагинакович разыскал Левшу и объяснил ситуацию. Неделю они вместе с Генералом наблюдали игру, но так и не смогли разобраться, как подставным удается тянуть из пачки нужный билет. Помог в этом деле Перебежчик. Он полгода приходил на вокзал и играл в лотерею, не понимая, что играет против слаженного коллектива. Кроме настойчивости у Перебежчика было еще одно достоинство. Он имел стопроцентную лоховскую внешность. Лотерейщики обратили на это внимание и пригласили на работу в качестве подставного. Согласившись, Перебежчик стал в конце рабочего дня получать долю. Он проработал три месяца, не ужился в коллективе и написал заявление по собственному желанию. Общительный Генерал "разговорил" Перебежчика и тот выдал производственный секрет счастливой лотереи, согласившись работать под началом Генерала.

На следующий день генеральский картель в полном составе высыпал на Магистраль. В каждом "станке", на обклеенном лотерейными афишами столике, стояла прямоугольная коробка с уложенными в строгой последовательности билетами. В центре находились лотереи, на которых последняя цифра была от нуля до трех. Психология подсказывала, что обычно игрок чаще всего тянет из середины. По бокам с одной стороны расположились четверки, шестерки и восьмерки, а с другой пятерки, семерки и девятки. Верховые Генерала в "литейном" дворе складывали лотереи в боекомплект и тренировались на точность попадания. Каждый с закрытыми глазами мог вытащить нужный билет.

Перебежчика Генерал представил как бывшего инструктора райкома комсомола, присланного сверху. Самвел на лету схватил лотерейную грамоту, и вдвоем с инструктором они быстро наладили дело. У игры в лотерею было неоспоримое преимущество. Ее не замечал председатель райисполкома,и правоохранительные органы закрывали на распространителей глаза.

В конце августа, на стыке между летом и осенью, не дотянув трех месяцев до пенсии, умер Мирон. Капитан Миронов был участковым Привокзального района, куда входила и "Магистраль". Он был флегматом, тянул до пенсии и землю копытами не рыл. Все помянули Мирона добрым словом. На его место назначил молодого, спортивного, баскетбольного сложения лейтенанта, только что закончившего училище. Павел Николаевич внешность имел рязанскую, но Генерал почему-то окрестил нового участкового Пашей Казбеком, и это прозвище как нельзя лучше отражало его сущность. Лейтенант был человек принципиальный, честолюбивый и, скорее всего, хотел сделать карьеру. На контакт с Генералом не пошел и был у лотерейного картеля костью в горле.

Он изучил время работы "станков" и появлялся в самый неподходящий момент. Исключительно ради него Генерал с двух краев Магистрали выставил дозорных, но Павел Николаевич при своем росте умудрялся проскочить не замеченный. Растолкав ротозеев, хватал за шиворот "крупье" из крайнего "станка" и тащил в участок.

– Казбек, – с запозданием кричал Генерал.

Немного переждав, он шел в отделение, крупье отпускали и, спрятавшийся в "Экспрессе" гвардейцы Генерала, опять появлялись на манеже.

Казбек, скорее всего, понимал, что борется с ветряными мельницами, но упорно продолжал свое нелегкое дело. По утрам, когда в ЛОМе была пересменка, Генерал передвигал "станки" на привокзальную площадь, но неугомонный Казбек и там не давал покоя. Он посчитал, что задерживать одного "крупье" недостаточно, и решил захватить в плен станок в полном составе. Доставить в отделение сразу несколько человек можно было только при наличии патрульной машины. Дежурный в автотранспорте Павлу Николаевичу отказывал, ссылаясь на нехватку бензина. Но как-то раз Казбек на свой страх и риск приказал шоферу патрульной машины выехать с ним на задержание. Младший сержант всего неделю работал в отделении водителем, две лейтенантские звездочки Павла Николаевича сделали свое дело, и он не смог отказать.

Когда милицейский бобик выскочил на привокзальную площадь, Генерал, заметив на переднем сидении Казбека, скомандовал "подъем", и все бросились в рассыпную.

– Догоняй вон того, не русского – указывая на Самвела, приказал Казбек водителю.

Убегающий Самвел, чуя неладное, свернул к автостоянке и юркнул между двух легковушек.

– Ползешь, как черепаха. Гони быстрее, – благим матом заорал Павел Николаевич, разгорячившись погоней, – а то уйдет!

Шофер придавил на педаль, и "бобик" стрелой понесся по привокзальной площади. На беду водитель красной "девятки", за которой спрятался Самвел, включил заднюю передачу и начал движение. Младший сержант не успел среагировать, и дежурная машина слету врезалась в левый бок легковушки. Не обращая внимания на аварию, Казбек выскочил из кабины и бросился за Самвелом.

Армяшка шарахнулся в сторону и сбил с ног проходившую мимо худенькую, но с большой грудью, черноволосую, загорелую мамзель, лет двадцати трех, одетую в желтую футболку и короткие джинсовые шорты с бахромой. Мамзелька ойкнула, выронила из рук объемную спортивную сумку и, падая на асфальт, разбила до крови загорелое колено.

Вихрем налетевший Казбич, одной рукой ухватил за шиворот растерявшегося Самвела, а второй галантно помог пострадавшей подняться с асфальта. От волнения брызгая слюной, он стал объяснять ситуацию:

– На вас было совершено нападение. Прошу пройти в отделение для дачи показаний.

– Какие показания? – Упиралась мамзель, рассматривая ссадину на ноге, – у меня через полчаса поезд.

– Я посажу вас на следующий и перекомпостирую билет, – не унимался Казбек. – Задержан опасный преступник-террорист кавказской наружности. Ваши показания необходимы следствию. Это ваш гражданский долг.

Он поднял с асфальта сумку и повел преступника и пострадавшую в отделение. По дороге Самвел переглянулся, с хромающей по его вине, незнакомкой и между ними, как между плюсом и минусом, возникло взаимное, не подчиняющееся логике, тяготение.

Порой нас удивляет, когда почти мгновенно, только обменявшись взглядом, сходятся два незнакомых, ничего между собой не имеющих общего, человека. На первый взгляд, это воспринимается как нонсенс и не поддается объяснению. Но мы и не подозреваем, что присутствуем при великом эксперименте Природы, которая ведет постоянный генетический поиск. Природе совершенно безразлична судьба одной пары, этнической группы и даже нации. Она борется за сохранение вида, И, смешивая разнообразные оттенки кожи, старается избежать даже отдаленного инцеста. С той же целью высшие силы Природы многие века заставляли людей совершать путешествия, кочевать, завоевывать страны и континенты. Древнегреческие аргонавты и не догадывались, что золотое руно всего лишь приманка, влекущая их к далеким красавицам Колхиды. Для природы человек представляет интерес, только пока сохраняет репродуктивную функцию. Как только либидо угасает, он отработанный материал. Природа о нем забывает, иммунная система начинает давать сбой и наступает старость.

"Мы молоды на столько, насколько сохранили в себе влечение к противоположному полу", – думал Левша, наблюдая за неунывающим Самвелом.

В дежурке. отставшая от поезда, пассажирка наотрез отказалась давать показания на приглянувшегося ей Самвела Вагинаковича. Она потребовала зеленку и бинт, а когда "опасного преступника" увозили из суда на пятнадцать суток, передала ему "батон" вареной колбасы, буханку черного хлеба и пачку "Примы".

– Ваши действия противоправны и аморальны, – сделал замечание Казбек, – вы мешали следствию. Поэтому вам придется покупать новый билет.

– А это уже не ваша забота. Может, я ни куда и не поеду, – отвечала неудавшийся свидетель обвинения.

Растроганный заботой Самвел, на ходу, прожевывая колбасу, объяснялся незнакомке в любви и назначил свидание через пятнадцать дней.

– На том же месте, где познакомились и в тоже время, – прокричал он из "воронка".

"Вот и встретились два одиночества", – мысленно прокомментировал это событие наблюдавший за ними Левша.

Он договорился со знакомым администратором, и Света, так звали мамзель, поселилась в Южной гостинице в номере Самвела. На глаза ей попалась лежавшая на столе сберкнижка на имя Самвела Вагикаковича. Армяшка положил на счет сто рублей, а чуть ниже, в следующей графе дописал сто тысяч.

Когда Вагинакович приводил в номер очередную подругу, то на некоторое время уходил в буфет за ужином, давая гостье краем глаза заглянуть в сберкнижку и оценить его возможности. Пустив таким образом "пыль в глаза", изобретательный ловелас обещал золотые горы, чем вызывал восхищение и поклонение.

Мамзель также изучила финансовый документ и усмехнулась. В графе "дата" вместо "июня" стояло "июна". Но это ее не смутило.

Через две недели, наголо остриженный Самвел, забрал хранившиеся у Левши деньги и банку с золотыми изделиями. Вместе со Светой он надолго укатил в родной для неё Омск.

– Из этого рая не выйдет ничего, – оценил свадебное путешествие Генерал, – сильно она на клафилинщицу смахивает.

Умудренный жизнью Генераша, в какой-то мере, оказался прав, но не смог в этом убедиться воочию. Он умер, как солдат, не сходя с Магистрали, от сердечного приступа. Левша заказал по сходной цене памятник из бракованной гранитной плиты и установил на генеральской могиле.

Прошло три года, и Левша начал забывать о существовании Самвела, когда тот, не по годам постаревший, вернулся в Город. Как прожил это время, путешественник рассказывать наотрез отказался. И только один раз, крепко "набравшись", пожаловался:

– Знаешь, Левша-джан, то, что Свет ушла – не беда. Я уже сам хотел от нее убегать. Но. что мой подарок, золотые часы с браслетом оставила, пока я спал, ей простить не могу. И спичками на столе рядом с часами выложила одно только слово: "Дурак".

– Не расстраивайся, Самвел-джан, просто у нее не было ручки.

Самвел Вагинакович огорчился и ушел в запой. Платить за номер в гостинице было нечем, и Левша поселил его на пустующей Архиереевой даче. Квартирант сразу же нашел общий язык со своим соседом по коридору. Долгими вечерами он рассказывал художнику-самоучке Бороде о своей последней любви. Предпочитавший выражаться витиевато, раскачиваясь в кресле-качалке, Борода выслушал собеседника и сделал вывод:

– И хорошо, что расстались. Вы друг другу не пара. Ты ее любил бескорыстно, а она была присуща деньгам. Они все такие.

– Ты можешь нарисовать ее портрет? – Выливая в стакан Бороды остатки портвейна, поинтересовался Самвел.

– Для настоящего художника нет ничего невозможного, – ответствовал поселковый Пикассо, поглаживая рыжего пушистого кота. – Самое главное, что я составил ее психологический портрет. А остальное, дело техники. Для начала мы пойдем путем физиономиста итальяшки Чезаре Ломброзо и составим ее фоторобот.

На следующий день Самвел на последние деньги приобрел в киоске пачку открыток с киноактрисами и принес на Архиерееву дачу. Борода покрутил их в руках, откинул голову назад, большим и указательным пальцами потер то место на горле, где располагаются слюнные железы, и глубокомысленно вздохнул.

– Для создания настоящего шедевра не хватает всего нескольких капель эликсира молодости и вдохновения, – художник глазами указал на пустую бутылку.

После короткого ленча Борода обследовал снимки в увеличительное стекло и разрезал каждое фото на горизонтальные полосы, на которых находилась отдельная часть лица. После долгих консультаций с заказчиком Борода, методом подбора волос, лба, носа, глаз и губ, составил приблизительный портрет Самвеловой зазнобы.

Самвел отошел в сторону, прищурил припухшие глаза и долгим немигающим взглядом смотрел на дорогой сердцу образ.

– Завтра купишь холст и краски, а через месяц портрет будет готов, – резюмировал художник.

Для завершения работы Бороде не хватало времени. Допившийся до помутнения рассудка Самвел забыл выключить газ на кухне, и левое крыло Архиреевой дачи ночью взлетело на воздух. На счастье никто не пострадал. Самвел не ночевал дома, а каморка Бороды находилась далеко от эпицентра взрыва, и он отделался легким сотрясение мозга, которое пошло ему на пользу. От пережитого стресса Борода растормозился и стал свободнее перемещаться в пространстве.

Самвел долго копался в обломках Архиереевой дачи и успокоился, только разыскав фотомонтаж своей последней любви.

Лишившийся последнего крова, армяшка стал ночевать в отделении милиции. За две бутылки водки и "палку" колбасы сердобольный дежурняк закрывал его в отдельную камеру и держал до утра. Когда смена была "нелетная" и поселится в казенный готель не удавалось, Самвел коротал ночь на чердаке Литерного дома. Незваный постоялец устраивался возле трубы отопления, откупоривал водку, резал колбасу, выпивал первые сто пятьдесят и впадал в забытье. Когда хмель улетучивался, он выпивал следующую порцию и засыпал. Под утро он отключался и спал три часа. К десяти Самвел выходил на Магистраль и, пользуясь прошлой популярностью, просил взаймы. Погожим осенним днем судьба в последний раз свела двух старых знакомых. Рядом с Магистралью припарковалась новенькая иномарка с откидным верхом. Хлопнув дверцей, из машины важно выбрался Муравел и подошел к армяшке.

– Мне приятно видеть тебя процветающим и преуспевающим, – сладко улыбаясь, проворковал Муравел.

– А, это ты Муравел. Как долго мы не виделись и зачем мы встретились, – простужено прохрипел Самвел Вагинакович. – Ну, а если встретились, то займи рублей сто.

Муравел достал из бокового кармана кожаное портмоне, пересчитал пачку долларов и спрятал портмоне подальше. Из барсетки извлек "пресс" бундесмарок, внимательно осмотрел и затолкал обратно. Немного подумав, филантроп вывернул брючный карман, вытряхнул горсть мелочи, пошевелил ее безымянным пальцем, на котором красовалось кольцо с бриллиантом, и ссыпал в барсетку.

– Извини, Самвел. У меня нет мелких лишних денег.

В тот день. в обеденный перерыв Самвел опрокинул лишнюю стопку, присел на корточки и, прислонившись к стенке ларька, задремал на Магистрали. Порывом осеннего ветра, напоминавшим о приближении зимы и предвещавшим неминуемое окончание жизненного цикла, к ногам Самвела поднесло пустую коробку из-под торта и, пока он спал, прохожие бросали в нее мелкие монеты. Проснувшись, Самвел длинно выругался по-армянски, высыпал мелочь в урну, разорвал коробку и навсегда пропал с Магистрали.

Последний раз Левша встретил Самвела на оптовом строительном рынке, где тот работал "по отвертке". Армящка воровал краны, смесители, вентили и другую сантехническую дребедень.

Изобретательный "отворотчик" ремешками крепил к плечу найденный на свалке, сломанный протез правой руки, кисть которого была затянута в черную кожаную перчатку, а сверху этой хитроумной конструкции одевал брезентовый плащ пятьдесят второго размера. В этом наряде, когда-то элегантный, Самвел немного смахивал на ночного сторожа, а еще больше на огородное пугало. Но были и положительные стороны. У него появилась третья свободная, никем, не видимая рука, которую он прятал под плащом. И, которой он пользовался по своему усмотрению. Как и его земляк Акопян, Самвел создавал иллюзию. А иллюзия дарит надежду.

Подойдя к прилавку с сантехникой, иллюзионист левой рукой, также одетой в кожаную перчатку, указывал продавцу на китайский шаркран, а протез, продетый в правый рукав плаща, держал на виду. Создавалась видимость полной безопасности. Перебирая товар, придирчивый покупатель тянулся к дальнему ряду и ложился животом на прилавок. В этот момент правая цепкая кисть выныривала из-под полы, и заранее примеченный итальянский смеситель исчезал в недрах необъятного плаща.

Армяшка не наглел и больше одной "покупки" в день не делал. Добычу он тут же сплавлял за полцены, снимал протез и шел пировать. А завтра все начиналось сначала.

– Хочешь, возьму билет до Еревана и дам денег на дорогу? – Предложил бывшему сослуживцу Левша.

Армяшка тяжело вздохнул и наклонил на бок поседевшую, как лунь, голову. Как будто прислушиваясь к только для него одного звучавшей далекой мелодии, зовущей в неизведанное.

– Я уже никуда и ничего не хочу. Скорей бы туда, где нет конвоя и труда.

Он давно не мытой третьей рукой указал на небо, перекрестился и скрылся в базарной толчее.

– Чем меньше человеку нужно, тем ближе он к Богу, – подумал Левша.

Позже он узнал, что, напившись в очередной раз, Самвел попал под трамвай и лишился ноги. Умер он морозной лютой зимой в подземном переходе. Когда кавказские торговцы шаурмой, решившие его похоронить, с трудом разжали задубевшие от мороза и смерти руки, то в правой, спрятанной под плащом, ладони обнаружили ценность, которую Самвел не хотел отдавать даже после смерти.

На пыльный бетонный пол упала потрепанная сберкнижка, внутри которой притаилась смонтированная из отдельных частей потертая фотография, на которой ничего нельзя было разобрать.

Левша не был суеверным, но иногда ему казалось, что фарт был напрямую связан с неудачником-армяшкой. Не стало Самвела и работа пошла на убыль. По решению горисполкома с Магистрали убрали все киоски и ларьки. Кормушка опустела. Левша в последний раз собрал поредевший коллектив и объявил расход.

– Нет нам больше фарта в этом деле. Пора разбегаться по мастям, по областям.

Через полгода Левша работал в "обмене валют" швейцаром и охранником одновременно. Открывал двери с черного хода и запускал внутрь клиентуру. Посетителям он почему-то не очень нравился, они подсознательно чувствовали в нем чужака и старались его не замечать или посматривали свысока. Левшу меньше всего интересовало их мнение о его персоне и должности. Когда пахнущие дорогим одеколоном, наглаженные, жизнерадостные толстяки на правах старых знакомых при встрече панибратски улыбались и протягивали руку, Левша жал потные ладони и улыбался в ответ. Здесь было не до самолюбия. Главное, находиться рядом с денежным потоком, а там течение само поднесет все необходимое. Нужно только набраться выдержки и терпеливо ждать.

В тот вечер через приоткрытую дверь Левша наблюдал, как кассир "прокручивал" всю имеющуюся в кассе наличность. По обе стороны счетной машинки высились стопки банкнот, но он продолжал нагибаться к открытому сейфу и доставать новые пачки долларов, евро и отечественной валюты. Из-за груды банкнот на свет Божий выглядывал вспотевший от напряжения кассир и улыбался сидевшей напротив посетительнице. Кассир шел на маленькую хитрость. Он уже давно "сбил" кассу и крутил деньги по второму кругу. Создавалось впечатление, что деньгам не будет конца. Это была демонстрация финансового могущества. В кресле для клиентов сидела пышногрудая блондинка, затянутая в короткую кожаную куртку и облегающие лосины в ромбик, придающие ей удивительное сходство с курочкой Рябой. Поздняя посетительница торговала парфюмерией на соседнем рынке, и почти ежедневно захаживала к кассиру в конце рабочего дня.

Из-за шума счетной машинки Левша не слышал, о чем толковала эта парочка. Но, судя по выражению лица, курочка Ряба имела виды на кассира. И тот отвечал ей взаимностью.

"Ловко устроился, прохвост", – подумал о кассире Левша. На таком фоне самый неказистый мужичек покажется красавцем.

Кассир выключил счетную машинку, закрыл на два оборота сейф и собирался проводить курочку Рябу до двери.

– Ой, у меня шнурок развязался, – заметила парфюмерша. Поставив ногу на порожек и, нагнувшись, она стала поправлять обувь. Отставший на полшага кассир с интересом смотрел на открывшийся ему, далеко не последний аргумент курочки Рябы.

Левша посмотрел в глазок, неспешно отодвинул засов и впустил запоздалого клиента. Это был хорошо откормленный, розовощекий, слегка женоподобный джентльмен, юрист по профессии. На швейцара он посмотрел свысока, потому, как занимал важный пост при мэре города, чем очень гордился. Он долго и убежденно спорил с кассиром о курсе обмена, незаконно используя при этом свое профессиональное красноречие.

Выпуская постоянного клиента, Левша замешкался у двери, чем вызвал недовольство юриста.

– Вы не на своем месте, – сделал он замечание швейцару. – В вашем возрасте нужна работа побезопасней.

– Самая опасная профессия у банщика в Ереванских банях, – усмехнулся швейцар, – все остальное дорожная пыль.

Но, так или иначе, адвокатишка был прав. Эта работа была ему не по нутру, и пора было заняться чем-то другим.

Когда Левша все таки встретил черноглазую красавицу Мону -Лизу Джокондо, у неё отсутствовали два передних зуба, в улыбке не было ничего загадочного и только мушка на щеке оставалась прежней. Растолстевшая карманная воровка торговала пивом в привокзальном буфете, и клиенты постоянно жаловались на недолив.

"Лучше бы я ее так и не встретил, – подумал Левша, покидая пивной бар. – Оставалась хотя бы иллюзия. А иллюзия дарит надежду".

Часть вторая

И прости нам грехи наши…

Каким шальным ветром и как прибило к ним Стефа – тощего, безликого очкарика лет за тридцать, смахивающего на странствующего музыканта – шарманщика, у которого от тяжелой шарманки перекосило плечо, Левша затруднялся и припомнить. Личность это была неприметная, и было неудивительно, что он вначале не обратил на Стефана внимания.

По вечерам, на углу двух улиц, у привокзальной "Магистрали", в кафе "Экспресс", где ближе к вечеру собирались наперсточники, лотерейщики, подкидчики с переворотчиками и прочая шершавая аферистическая публика, Стеф скупал "рыжье". Обручалки, перстни, сережки и цепочки были желанной добычей аферистов и, ввиду не совсем благовидного происхождения, продавались ниже реальной стоимости. Золото Стеф взвешивал на маленьких весах с дужкой, на которых охотники отмеряют дробь. Подозрительный карманник Венька Шуфутинский, продавая ему, попавшиеся в краденом кошельке, золотые коронки, засомневался в их точности, но клиенты Стефа на это не обратили внимания. Скупщику было не по нутру замечание слишком внимательного щипача, но он ни как на него не отреагировал. Подняв вверх правое плечо, Стеф плотнее закутался в серое твидовое пальто, цветастым носовым платком протер очки и подальше спрятал перетянутое резинкой тугое портмоне. Левша часто наблюдал за новоявленным скупщиком и по старой лагерной привычке пытался, анализируя, отнести его к той или иной группе или категории проходимцев. Делалось это очень просто. Он мысленно перебирал в памяти бесчисленное множество самых характерных типажей, с которыми приходилось сталкиваться, и, проводя параллель, примерял к ним объемный портрет Стефа. Учитывалось не только внешнее сходство, но и мимика, одежда, характерные движения и другие мелочи, на которые чаще всего никто не обращает внимания. На удивление, многократно проверенный способ давал сбой. На Стефа так и не нашлось подходящего лекала.

В тот вечер дела у Стефа шли не очень успешно, и фарт был явно не на его стороне. Шел дождь со снегом, погода для аферистов была не летная, и за все время он принял только два кольца, из которых одно оказалось низкопробным, а второе, бочонок граммов на десять, было и вовсе сомнительной пробы. Стеф потер его ляписом, с сомнением покрутил в руках, но все-таки взял, соблазнившись низкой ценой. "Если не золото, толкану кому-нибудь в Высокополье",- подумал он.

Левша играл в волжский рамс с Шуфутинским за соседним столом и, поглядывая, время от времени, в сторону скупщика, наблюдал за манипуляциями Стефа. Как обычно, Венька вел себя в игре безобразно. Пока ему не везло, он сидел тихо, как мышь. Но как только ему пошла карта, старый жид заважничал, стал говорить прибаутками, а получив в прикупе двух черных вальтов и козырного туза в придачу, и вовсе ошалел от счастья. Отложив карты, щипач встал из-за стола, сделал поклон немногочисленной аудитории, послал воздушный поцелуй грудастой барменше и, поглядывая на Стефа, запел низким сипловатым баритоном:

"Не ходи на той конец,

Не водись с ворамы,

Рыжих не скупай колец

Скують кандаламы"

Карманник запустил обе руки под мышки и, сделав несколько телодвижений из "Хаванагивы", неожиданно побелев лицом, схватился за сердце и, цепляясь за Стефа, стал медленно оседать на пол. Скупщик от неожиданности шарахнулся в сторону, но движимый человеколюбием, бросился к умиравшему.

– Дышать печет. Воздуху не хватает, – чуть слышно прохрипел Венька, закатывая выпуклые глаза.

Не раздумывая, Стеф подхватил старого еврейского прохвоста под белые руки и повел к окну. Несколько глотков пропитанного автомобильными выхлопами свежего воздуха моментально вернули Вениамину прежнее хорошее самочувствие. Он освободился от не прошеной опеки Стефа, не доиграв партию, рассчитался с Левшой и жизнерадостно заторопился к выходу.

Моментально оценив ситуацию, Левша догнал его только в подземном переходе.

– Он скупает для меня. Придется сделать возврат, – шепотом соврал он на ухо карманнику, нащупывая в его рукаве толстое портмоне Стефа, с которого Венька уже успел сорвать резинку.

Когда Левша возвратил скупщику его казну и отказался от вознаграждения, Стеф накрыл стол, и они просидели в соседнем ресторане до утра.

При всем богатстве своего воображения, Левша никогда не смог бы и предположить, кем был его новый знакомый. Оказалось, что Стеф, он же Штефан Радзивилл, потомок древнего шляхетского рода, был художником-реставратором, специализирующимся на реставрации и росписи церквей. Родом он был из под Львова, но дома жил редко. Художник путешествовал по монастырям, изредка перебиваясь случайным заработком. В прошлом году ему улыбнулась удача. В старом глухом селе Высокополье он подрядился сделать ремонт в маленькой церкви, которую вернула себе епархия. Заказчики, в целях экономии, дали художнику двоих монахов на подмогу и за год работа была почти закончена. Все это время Стеф снимал комнату в доме по cоседству с Храмом, а мастерской ему служил старый, заброшенный флигель, стоявший в углу двора. Жилось художнику ладно и спокойно, пока к его квартирной хозяйке не вернулась из города, окончив медицинское училище, дочка Альбина, по прозвищу Карамель. При всей своей незавидной наружности, шляхтич имел душу глубоко романтическую, а так как он уже получил большую часть гонорара за реставрацию церкви и, вдобавок, женихов в селе было не так уж и много, то Стеф, недолго думая, покорил сердце красавицы Карамели. И дело шло к законному браку. Но, как часто бывает в подобных жизненных ситуациях, в ход событий вмешался казенный король. Альбина устроилась медсестрой в сельскую больницу и, не теряя времени на раздумья, закрутила роман с черноусым красавцем главврачом. Несостоявшийся жених не находил себе места. Он день и ночь напролет думал, как вернуть ускользающее счастье. И тут в его разгоряченную шляхетную голову пришла единственно правильная мысль. Он решил взять красавицу Карамель кушом. Но для этого надо было стать очень богатым человеком. Начальный капитал влюбчивый реставратор решил заработать на скупке краденого золота, а вырученные деньги умножить, прокрутив операцию с редкостными почтовыми марками, переправив их контрабандой в Польшу.

– Прысягаюсь, так или иначе, она будет моей, – заявил художник при очередной встрече с Левшой, – и, если эта пся крев эскулап будет мешать, я его убью.

И, демонстрируя серьезность своих намерений, очкарик откинул полу пальто и, не вынимая руки из кармана, через заранее сделанный разрез в подкладке, погладил обрез охотничьего ружья.

"А очкарь не такой уже и беззащитный", – подумалось новому знакомому Стефа.

Левша ни разу не был за границей, вдобавок не имел никакого отношения к почтовым маркам, но предложение принять участие в филателической контрабанде принял охотно, поставив единственное условие:

– Я ничего не вкладываю. Денег у меня нет.

Стеф недовольно блеснул линзами очков, но все-таки согласно кивнул головой.

Недостающие для закупки партии почтовых марок деньги контрабандисты заняли у негоцианта Виктора Апазида по прозвищу Грек. Заимодавец не стал вникать в суть дела, но предупредил Левшу:

– Я этого Птициана не знаю и знать не хочу. Ты за все в ответе. Расчет сразу по возвращении.

У Левши сразу же возникли сомнения в целесообразности его участия в этой авантюре, но его недоверие к деловым качествам Стефа реставратор развеял как дым. Он записал фамилию, имя, отчество, дату рождения и, получив на руки две фотокарточки, уехал в Москву, а через неделю, вернувшись, вручил Левше новенький, пахнувший типографской краской загранпаспорт с консульской печатью и дипломатической визой. В силу своей не совсем интеллигентной наружности, даже с таким документом, Левша вряд ли мог сойти за посла или хотя бы атташе, но на роль повара или шофера при посольстве мог претендовать не задумываясь. Такая скорость оформления дипломатического загранпаспорта немного настораживала, но в тоже время внушала уважение.

Закупив марки и надежно спрятав их под подкладкой новенького кожаного чемодана, дипломатические представители заехали в Высокополье.

– Нужно потолковать кое с кем по душам перед отъездом, – мрачно заявил Стеф.

День был будний, в только что отремонтированном Храме, пахнувшем свежей краской, лаком и ладаном не было ни души. Большая часть икон уже была развешена и с них печально и, как показалось Левше, с немым укором, внимательно смотрели лики святых. Пока Стеф, став на колени, молился у теплившейся в дальнем углу лампады, он обошел церковь, с удивлением рассматривая мастерски выполненные настенные росписи и рисунки из жизни святых.

"У этого замухрышки золотые руки,- подумал Левша,- зря он пускается в дальние странствия. Занимался бы своим делом и горя не знал".

Тихо скрипнула входная дверь, и на пороге появился много поживший и столько же повидавший священник со слезящимися глазами.

– Уезжаю от вас. Благословите на дорогу, пан отче, – обратился к нему Стеф.

– Езжай с Господом, – перекрестил реставратора святой отец, – но не забывай, нельзя служить и Богу, и мамоне. Роскошные одежды твои будут изъедены молью, а золото и серебро изоржавеет и ржавчина их будет свидетельствовать против тебя, и съест твою плоть, как огонь…

– Доверь дела твои Господу и все предприятия твои свершаться. Верую в Бога отца, Господа нашего Иисуса Христа и Святого духа, – перебил святого отца художник и перекрестился.

– Раздувальный мех обгорел, свинец истлел от огня; плавильщик плавил напрасно, -

чуть слышно произнес священник.- Злые не отделились. Отверженным серебром назовут их; ибо Господь отверг их.

Во дворе дома, где Стеф снимал комнату, вдоль кирпичного забора густо росли розовые кусты, и Левше вдруг показалось, что он спутал времена года. Последний куст, прижатый сородичами к забору, несмотря на начало декабря и выпавший первый снег, пламенел бутонами едва распустившихся алых роз.

"Большое чувство способно творить чудеса, – подумал Левша, – я, кажется, начинаю верить во всепобеждающую силу любви Стефа, от которой, вопреки законам природы, круглый год цветут розы".

Когда они подошли ближе, все оказалось не так романтично, но еще более впечатляюще. Последний куст, с непостижимой достоверностью, был нарисован на тщательно отштукатуренной части забора.

– Всё стало на свои места, – с сожалением вздохнул Левша. – и, как обычно, торжествует земное притяжение.

Но, всматриваясь внимательнее в необычное произведение, он на какую-то долю мгновения потерял нить, связывающую его с реальностью, ощутил головокружение и режущую боль в глазах. Такое уже случалось с ним после автомобильной аварии, когда он несколько часов был между жизнью и смертью. И, в промежутках, когда сознание к нему возвращалось, обращался за помощью к Господу. Краски начали смешиваться, растворяться, таять и исчезать, уступая место яркому сиянию. Только один красный цветок на правой стороне куста оставался нетронутым и Левша, по необъяснимой причине, не мог оторвать от него взгляд.

– Не задерживайся. Жду тебя в мастерской, – услышал он, звучащий как будто из другого измерения, голос Стефа.

Левша в последний раз прощальным взглядом окинул так поразивший его настенный рисунок, стараясь сохранить в памяти каждую деталь, и, взглянув на уходящего художника, поспешил за ним вслед.

Во флигеле, который Стеф арендовал под мастерскую, царил Его Величество беспорядок, который иногда, в счастливую минуту, успешно сочетаясь с творческой идеей, являл на свет Божий нечто непостижимое.

Крохотная мастерская, вперемежку с карандашными набросками, этюдами и гипсовыми слепками, была завалена странными предметами, непонятного происхождения и предназначения, и Левше показалось, что он попал в лабораторию средневекового алхимика. И только в дальнем углу было чисто, светло и тихо, как в раю.

– Посторонись, ты заслоняешь свет, – художник тронул за плечо замершего у подрамника гостя. На холсте высотой в человеческий рост было изображено распятие Христа.- Не могу понять почему, но у меня такое предчувствие, что это моя последняя работа. – И, немного помолчав, Стефан тихо добавил, – прежде всего, нам надо научиться у Него переносить страдания без жалоб, и прощать. От Него трижды отрекся апостол Петр, апостол Павел преследовал первых христиан, а Фома не поверил в Его воскресенье. Но Иисус смог все понять и простить. Нужно только покаяться в своих грехах. Для Него один раскаявшийся грешник был дороже девяносто девяти праведников. И прости нам грехи наши…

Всматриваясь в полотно, Левша обратил внимание, что некоторые детали картины выполнены только схематично, одним движением кисти.

– Но эта работа еще не закончена, – заметил он художнику.

– Это рабочий вариант. Оригинал в другом месте, – ответил Стеф. – придет время, и ты сможешь его увидеть. Трудно сказать, когда это произойдет, но я почему-то в этом почти уверен. Если сможешь, помяни тогда меня в своих молитвах. Молитва, это золотая нить, связывающая нас с Христом. Попроси, чтобы Он простил мне мои грехи. И сам, если что будет не так, не держи на меня зла и строго не суди.

Такой поворот событий заставил Левшу, в какой-то мере, изменить свое отношение к художнику. Несмотря ни на что, он и сам был глубоко и искренне верующим человеком. Прожив большую часть жизни, и, в одночасье, оглянувшись назад, он вдруг заметил, что рядом нет никого из тех, с кем сводила его судьба. Нет Никанора по прозвищу Кат, нет ни Генерала, ни Самвела и многих других. Всех унесла лихая година. А он, не один раз, заглянувший в небесное зеркало, почему-то был жив и здоров. Размышляя, он понял, что остался в живых только благодаря вере в Иисуса Христа. Просто Господь давал ему время покаяться и, по возможности, искупить свои грехи.

– Если когда-нибудь захочешь сделать мне подарок,- обратился Левша к художнику, – нарисуй мне икону Христа, нашего Спасителя, и я буду твоим должником.

– Я не пишу по дереву. Если Бог даст, то это будет работа на холсте. Но я ничего не обещаю.

Дома никого не оказалось, и Стеф, достав из-под крыльца связку ключей, наскоро собрал свои пожитки и решительно зашагал к сельской больнице.

– Чекай здесь, – остановил он Левшу у больничного крыльца, – дело идет о моей чести и я сам должен во всем разобраться.

Художник приосанился, застегнул верхнюю пуговицу пальто и исчез в глубине больничного коридора. Прошло более получаса томительного ожидания и, когда, решив вмешаться в ход событий, Левша потянул на себя больничную дверь, то столкнулся с реставратором, и краем глаза заметил удалявшуюся женскую фигуру в белом халате.

– Не получилось разговора с коновалом. Он, холера ясная, спрятался в кабинете и закрылся на ключ, – промолвил Стеф, стирая со щеки губную помаду.

Когда они покидали больничный двор, Левша обернулся и заметил, что из окна за ними внимательно наблюдает черноволосый упитанный медицинский работник.

Поезд Москва-Варшава прибыл около полуночи. Ночная столица горела огнями, как ад, в котором Стеф знал все входы и выходы. Сдав в камеру хранения новенький кожаный чемодан, в котором, под двойным дном были аккуратно уложены десять кляссеров с их филателическим богатством и, обменяв на злотые, оставшиеся после дорожных расходов доллары, дипломатические представители оказались на привокзальной площади.

– Холера ясная…, – дальше Стеф уверенно перешел на польский, категорически отвергая предложение двух квартирных хозяек, сильно смахивающих на проституток.

Он расправил плечи, придирчиво осматривая старенький, видавший виды "Мерседес", долго, и скорее всего, небезуспешно торговался с заспанным таксистом и, добившись значительной скидки, важно уселся на переднее сидение.

– На окраине города, рядом с аэропортом есть бывшая гостиница Аэрофлота, – пояснил он компаньону, – номера там не "Люкс", да и далековато. Но не очень дорого, долларов по тридцать на человека в сутки. И каждое утро бесплатный "Шведский стол".

Преимущество бесплатного "Шведского стола" Левша в полной мере оценил только через неделю, когда у них закончились деньги, а Стеф не продал ни одной марки. Оказалось, что покупатель, на которого он рассчитывал, умер за неделю до их приезда, а другие филателисты, как сговорившись, давали смехотворно низкую цену. Левша уже перестал сопровождать предприимчивого авантюриста Стефа в его ежедневных поисках потенциального покупателя. Во-первых, он разуверился в благоприятном исходе дела, а во-вторых, у него не было денег на автобусный билет. Он до неприличия долго засиживался на "Шведском столе" и, отягощенный перееденной пищей, возвращался к себе в номер и, как удав, целый день валялся на диване, переваривая съеденное, с тоской вспоминая "Магистраль" и "Экспресс".

– И чего мне не сиделось дома? – Корил он себя, переваливаясь с боку на бок. – Надо же быть таким дураком, что бы связаться с этим влюбленным неудачником.

В этот день Стеф вернулся позднее обычного. Наконец-то ему улыбнулась удача. Владелец частного филателического магазина выгодно купил у него несколько экземпляров и дал адрес своего компаньона в Венгрии. Окрыленный успехом, Стеф обложился газетами и до поздней ночи делал заметки в записной книжке.

– Завтра переезжаем в Будапешт, – уверенно сообщил он Левше, – там, наверняка, расторгуемся. А если нет, то я нашел несколько адресов в Австралии.

– Может в Австрии, – с надеждой переспросил Левша, подумав, что ослышался.

– Нет, в Австралии. Я по газете нашел покупателя в Мельбурне, – безумно блеснул стеклами очков Стеф.

– А как мы туда доберемся, – уныло поинтересовался собеседник. У нас не хватит денег заплатить за билеты на пароход.

Это замечание Стефа не обескуражило.

– Что-нибудь придумаем. Можно будет устроиться кочегарами на пароплав. Или, в крайнем случае, продадим твои золотые часы. Я знаю тут одного очень порядочного ювелира. Уверен, что он даст настоящую цену, и мы опять будем на коне. До речи, давно збираюсь запытать, откуда у тебя эти швейцарские часы с боем?

– Купил, нашел, еле ушёл, – усмехнулся Левша.

Ему ни под каким соусом не хотелось плыть к берегам далекой Австралии в пыльной и душной кочегарке, а тем более расставаться с Психовыми часами, чудом сохранившимися до сих пор.

Наутро он забрал у компаньона пачку злотых с множеством нулей и объявил о своем выходе из концессии.

– Сейчас едем на вокзал, берем билет до Москвы и меняем часть денег на российские рубли мне на проезд. Все, что останется, твое.

Когда подали поезд и Левша, мысленно попрощавшись с гостеприимной Варшавой, взялся за поручни, Стеф придержал его за рукав.

– Не гневись, отец родной. Может, передумаешь и залышышся. Все так файно складывается. Я майже певен в успиху. А на счет золотого годынныка я пожартував. И так прорвемся.

Где-то в глубине сознания у Левши на миг возникло недовольство собственным прагматизмом. "Может быть, правильно поступает этот настырный очкарик, ради любви пустившийся во все тяжкие, не думая о последствиях? – Спросил он себя. – Может все-таки стоит остаться и не жалеть это ничтожные часы? Тем более что Стеф знает одного очень порядочного ювелира, готового дать настоящую цену. После чего они опять будут на коне".

Но это чувство длилось только одно короткое мгновение. "Пусть мудрость будет твоей сестрой, а разум братом твоим", – вспомнил Левша слова из самой главной Книги, когда-либо написанной людьми. Он наружной стороной поднес запястье левой руки к губам, дохнул на часовое стекло, потер его о рукав шерстяной куртки и полюбовался золотыми часами.

– Все нормально было в бане, только не было воды. Ты извини, бродяга, но кажется, нам с тобой не по пути.

Левша пожал сухую, холодную ладонь Стефа и с удовольствием услышал, как прилично одетый, солидный господин в белых лайковых перчатках и с бабочкой, похожий на польского киноактера Збигнева Цибульского, поднимающийся впереди него, зацепившись толстым чемоданом, виртуозно выругался на русском языке и выплюнул на пол тамбура жевательную резинку.

– Шкандаль – с укоризной бросил ему вслед Стефан.

"Скорее всего, тоже дипломат", – подумал Левша и, следуя у незнакомого попутчика в кильватере, прошел в вагон.

Вернулся бродячий филателист, только когда стало тепло, давно отцвели вишни и, по вечерам, до головокружения пахло сиренью. Где и как провел несколько месяцев и доплыл ли до далекой Австралии, он благоразумно умолчал. Одет Стеф был по-европейски модно и дорого. Темно-коричневый замшевый пиджак, ослепительно белая батистовая рубашка, черные брюки из тонкой шерсти и туфли с золотистыми пряжками от "Чезаре Пачотти", делали его похожим на оперного певца первой величины. На носу, вместо роговых, красовались очки в золотой оправе, а правой рукой путешественник небрежно держал резную тросточку из сандалового дерева. Когда он протягивал барменше непомерные чаевые, то Левша обратил внимание на сжимавшие запястье левой руки швейцарские золотые часы с браслетом. "С таким франтом можно было и по афере поработать" – подумал он.

Несмотря на столь респектабельный вид, Стеф временно отказался возвратить занятые у Апазида деньги. Грек возмутился и согласился ждать три дня, а поле этого пообещал включить счетчик.

– Я сейчас без наличностей, – веско заявил Стеф негоцианту, поглядывая на часы. – Рассчитаюсь через неделю. Все вложил в дело.

Он стал в позу фехтовальщика, как шпагой прикоснулся тростью к левой стороне Апазидовой груди и небрежно добавил:

– Греческий Гобсек, як щё вы будьте таким жорстоким, я выклычу вас на дуэль. Вы маете дело со Стефаном Радзивиллом. Ваши никчемные деньги как в банке. За мной не заржавеет.

– А за мной тем более. – Белоснежным носовым платком Грек потер то место, к которому прикоснулся Стеф, бросил его в урну, отвел в сторону Левшу и недовольно проворчал:

– Что у тебя общего с этим полу сумаcшедшим дуэлянтом?

Вместе с внешним лоском Стеф приобрел уверенность в себе, говорил с расстановкой и даже плечи держал на одном уровне. Но с наличкой у него было туговато.

"Наверняка Альбина успела выпотрошить", – подумал Левша, примеряя кожаную куртку "Харли Девидсон", которую Стеф привез ему в подарок.

Реставратор ненадолго пропал, а дней через десять вернулся и привез полтора десятка игровых автоматов третьего поколения. "Одноруких бандитов" временно складировали у Левши в коридоре и в прихожей, и он каждое утро испытывал неудобство, протискиваясь к двери в их узком лабиринте.

Пристроить автоматы в дело так, чтоб они давали прибыль, не удалось, и было решено их продать. Покупателей подыскал Апазид, с условием, что после сделки Стеф погасит долг. Автоматы уплыли в неизвестном направлении, а вместо денег продавец получил чек, срок действия которого истекал через два дня. Дело было под вечер в пятницу, банки уже закрылись и Левша понял, что Стеф не получит ничего. После продолжительных переговоров, выступавший гарантом сделки, Грек, согласился принять чек, с условием, что в половину его стоимости войдет долг Стефа, а вторую половину негоциант обещал отдать через месяц.

Рассчитался Апазид только осенью. Вместо денег Стеф получил на руки целый грузовик подтаявших леденцов, петушков на палочках, "подушечек" и карамелек. Из разорванного картонного ящика Стеф недовольно выловил оплывшего розового петушка на палочке, и, как будто, он был причиной его неудачи, мысленно отождествив петушка с Апазидом, с ненавистью откусил ему голову, уронил под ноги и растоптал.

Реализовать конфеты в розничной сети не взялся никто и Стеф отвез их в Высокополье. Будущая теща замесила на них брагу и целую зиму гнала самогон на продажу. Процесс затянулся до весны, и потому, как на реализации стоял не просыхающий ни на минуту тещин кум, Стеф не получил ни копейки.

Левша полностью разуверился в деловых качествах Стефа и, когда реставратор предложил ехать в Среднюю Азию за ядами и затем переправлять их за кордон, благоразумно отказался.

Через полгода Стеф потерял свой заграничный лоск и артистический вид. Последними ушли золотые швейцарские часы и только, слегка подтоптанные, со сношенными каблуками, и потускневшими пряжками "Пачотти" и сандаловый стек свидетельствовали о его былом финансовом могуществе и процветании.

Но Стеф не упал духом, а только спустился на грешную землю и чуть сбавил обороты. На занятые у Левши деньги он привез из Невиномыска устройство по изготовлению сладкой сахарной ваты, снял на окраине гараж, закупил сахар, и ночи напролет колдовал над ее изготовлением. Злополучная вата упорно не хотела получаться съедобной на вид, сбивалась комками и напоминала клочья мыльной пены после стирки, но энтузиаст не делал и шагу назад. Несколько раз кулинар с коробком от телевизора через плечо, полным до отказа восточными сладостями, выходил на "Магистраль", но расторговаться так и не смог. Слегка разуверившись в успехе, новоявленный кондитер прекратил производство и стал раздавать вату даром, но дело все равно почему-то шло туго. Выручил коробейника одинокий бомж, слонявшийся в поисках пропитания. Стеф вручил ему злополучный ящик, тот радостно утащил его к себе под мост и пропировал с братвой целые сутки. Художник продал оставшийся сахар и у него на руках опять появились приличные деньги, а Левше вместо долга он доставил замысловатое устройство по изготовлению ваты. Заимодавец поставил его в прихожей на то место, где когда-то стояли "Однорукие бандиты" и каждое утро, спотыкаясь о бочкообразный цилиндр, вспоминал Стефа добрым словом.

Эта небольшая неудача Стефа не обескуражила. На вырученные от продажи сахара деньги художник дал объявление в газете и в опустевшем гараже открыл приемный пункт старых швейных машинок фирмы "Зингер". В объявлении указывалось, что принимаются машинки до 1917-го года выпуска, в любом состоянии.

– Наконец-то ты взялся за стоящее дело – похвалил его Левша, заглядывая в полутемный гараж – наверно, хочешь организовать швейный кооператив? Молодец. "Аляски" сейчас с руками отрывают.

– Сам шей свои "Аляски" – фыркнул Стеф – А я, если улыбнется удача, хватану куш не менее десяти тысяч долларов единоразово, поеду в Калининград и займусь поисками Янтарной комнаты. А, может, махну за Урал и отыщу пропавшее золото Колчака. Лишь бы сейчас хватило начального капитала. Если хочешь, могу взять в долю.

– Не вижу ничего общего между десяткой "зелени" и этим зингеровским хламом – указал Левша на груду швейных машинок и с сомнением покачал головой – поэтому тебе самому придется искать Янтарную комнату и откапывать Колчаковский клад.

– Ты всегда видел не дальше своего носа – усмехнулся Стеф и нехотя покрутил привод швейной машинки – поэтому, никогда не будешь по- настоящему богат. Нет у тебя полета мысли. Но, так уж и быть, открою тебе секрет моего теперешнего бизнеса. В своё время немецкий предприниматель Зингер, стремясь завоевать российский рынок, выпустил в России партию швейных машинок, в которых приводной вал был изготовлен из платины. На сегодняшний день цена этой детали десять штук баксов. Информация из самого достоверного источника. Мне уже понесли, потому что я не жадничаю, как некоторые, и даю хорошую цену. Я уверен в успехе. Это только вопрос времени.

Стеф продержался около месяца. Когда у него закончились деньги, гараж наполовину был завален разобранными швейными машинками. Но долгожданная удача ему так и не улыбнулась. В пасмурный, ненастный понедельник швейных дел мастер прекратил приём и отвез все свое богатство в металлолом.

После этого неудачливый предприниматель залег на дно и нигде не показывался. Хотя, изредка, его видели в центральном супермаркете у Благовещенского рынка, на рекламных акциях, пробующим рекламируемую дешевую продукцию. Бесплатная дегустация не пошла Стефану впрок. Как-то раз он отравился просроченным йогуртом, его долго тошнило и канудило в животе.

Левша уже начал о нем забывать, но не тут-то было. Как то под вечер, Стеф, одетый в комнатные тапочки на босую ногу, в майку навыворот и твидовое пальто, заявился без приглашения, недовольно оглядел сиротливо стоявшее в прихожей устройство по изготовлению сахарной ваты, уселся на кухне, поставил чайник и принялся за забытую в холодильнике половинку "киевского" торта.

– А, где же "Пачотти" и тросточка?- сухо поинтересовался Левша.

– Трость я в ломбард отнес. Кстати, дали неплохо. А "Пачотти" в ремонте. Подошвы протерлись. Разве макаронники могут что-нибудь путное сделать, кроме спагетти и пиццы? В "Пачотти" только мазурку на паркете танцевать. Не для наших они дорог. Дались тебе эти "Пачотти"- возмутился гость, доедая торт.

– Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал – философски заметил Левша и поинтересовался – а ты танцуешь мазурку?

– Приходилось – ответил Стефан – в нашем роду все хорошо танцевали. Моя бабушка умела танцевать двенадцать вальсов, мама всего три, а Альбина ни одного. Но для меня это не главное. Я её научу.

Стеф поднялся со стула, шаркая тапочками, вальсируя, приблизился к холодильнику, выудил из него пачку сливочного масла и литровую банку с медом.

– А, теперь, не перебивай и дай сказать по существу, старик – заявил танцор безапелляционно, разрезая вдоль белый батон – нужна твоя поддержка. У меня колоссальная идея. Если все срастется, будем сказочно богаты.

– Я по горло сыт твоими идеями, и не поеду ни за Урал, ни в Прибалтику. Ты можешь обойтись без меня? Что-то мы последнее время стали друг другу противеть – недовольно проворчал Левша.

Стеф толстым слоем намазал хлеб маслом и медом, откусил большой ломоть, не спеша прожевал и вторично поставил чайник.

– Когда дело выгорит, может, мы с тобой больше и не увидимся, если я так тебе не по душе. Поеду в Монте-Карло и рвану там куш посерьезнее. Я, кажется, разгадал секрет "Блек Джека".

– А что ты там будешь ставить? Очко, очки и тапочки?- усмехнулся Левша.

– Я же сказал, рванем куш совместно и в разные стороны. Я в Монте-Карло ловить за хвост птицу удачи, а ты мухоморничай тут в своем болоте. Да, не дрейфь, стариган, тебе и делать ничего не надо. Найди только золотой николаевский империал в идеальном состоянии, не старше 1898го года и хорошего домушника. А, дальше, моя забота.

– Давай по порядку, зачем тебе золотые двадцать пять рублей?

Стеф налил очередную чашку чая, сыпанул сахара без меры, добавил столовую ложку меда, размешал и, сделав большой глоток, поперхнулся.

– Ты реже трамбуй, земляк – порекомендовал Левша и постучал его по спине.

– Не попрекай куском, я же у тебя в гостях. Я после разгрузочного дня. Мог бы чего-нибудь и посвежее предложить, кроме просроченного торта. Хочешь, чтобы я еще раз отравился – гость с укором ткнул пальцем в синий штемпель на крышке пустой коробки от торта – я заметил, что с годами у людей портится характер, и они игнорируют правила хорошего тона. Если бы ты жил в девятнадцатом веке, тебя никогда бы не приняли в светское общество.

– Весьма возможно – усмехнулся Левша – но это меня не сильно бы и огорчило.

– Другого ответа я от тебя не ожидал. Ты же по рождению плебс.

Стеф высокомерно отодвинул на середину стола недоеденный батон и чашку, горделиво поднялся со стула и, в протестующей тональности напевая полонез "Огинского", прошелся по кухне.

– Помнишь, я когда-то рыжьём промышлял?

– Ну и что из этого? – спросил плебс.

– А, дело в том, что я золото одному жирному гусю сплавлял. Он из судейских. Служит судьей в апелляционном суде. Такого не грех и пополоскать. По виду, матерый взяточник, руку по локоть откусит.

– А как фамилия этого борца за справедливость?- поинтересовался Левша.

– То ли Запорожец, а может и Запорожцев, точно не припомню – ответил Стеф.

– Знакомая личность – прокомментировал Левша – он, не так давно, рассматривал жалобу моей родственницы. Старухе было девяносто, она Отечественную прошла. Когда её на заседание на коляске привезли, он заорал.- Зачем этот цирк?- Тоже, нашел циркачку. И в жалобе отказал. Потому, что не подмазано было. Старая, когда узнала цены, чуть не рехнулась, заплакала и прокляла его во веки веков. Хотя дело было пустяковое, гражданское. Это про него в книге праведника Иова сказано: "Так опустеет дом нечестивого, и огонь пожрет шатры мздоимства. Он зачал зло, и родил ложь, и утроба его приготовляет обман".

– Да, по виду, живодер редкий. Туда ему и дорога – согласился Стеф. Но с деньгами сумасшедшими. И все в золото переводит. Золотые монеты собирает. У него мания на коллекцию из шести "николашек" золотых. Хочет собрать до кучи пятерку, семь с полтиной, червонец, двенадцать с полтиной, пятнадцать и четвертак. К такой коллекции, если монеты в идеальном состоянии, в Европе смело ноль пририсовать можно. У этого гуся четвертака не хватает, для полного счастья.

– Я достану тебе золотой империал, а дальше что? – спросил Левша.

– А, дальше все проще пареной репы. У меня знакомый в институте Низких температур. Мы эту монету облучаем изотопами, и она на счетчик Гейгера отзывается. Я её толкану этому Тяпкину-Ляпкину, а он её к своим добавит. Так мы на его тайник выйдем. А там добра не меряно. Не удивлюсь, если там окажется и царская золотая мясорубка с платиновыми ножами. Был слух о её существовании. Возможно, он её перехватил. Вот тут и понадобится домушник. Но, такой, чтобы при надобности, мог и сейф ковырнуть. Я этого гуся давно вычисляю. Живет один, на Набережной. В его отсутствие мы к нему с Гейгером и наведаемся.

– Лишь бы там не оказалось платиновой швейной машинки – заметил Левша – а, монету ты можешь у Апазида перехватить на время, но лучше купить или выменять. Потому, как комбинация эта не стопроцентная. Империал может уплыть из рук с концами.

– Да не каркай ты раньше времени – возмутился Стеф – от тебя доброго слова не дождешься. А к Апазидию я ни ногой. Этот жирный крокодил меня пригрел за автоматы, я его на дух не переношу. Ну, ничего, еще подавится. Не все коту масляная, будет Великий пост. В общем, монета это твоя забота.

– Ладно, я подумаю – согласился Левша – позвони через месяц.

– Месяц долго – отрубил Стеф – неделя тебе сроку.

Через десять дней Левша вручил Стефу золотую монету и свел с домушником Фимкой по кличке Чистодел.

– Послезавтра монетка будет готова и будет пищать, как резаный поросенок – радостно сказал Стеф и достал счетчик Гейгера.

Через три дня, после того, как Стеф продал монету в нужные руки, они с Фимкой, дождавшись, когда гусь-крючкотвор улетел по своим судебным делам, вскрыли три замка и оказались в квартире. Стеф сразу же включил счетчик и стал обследовать все комнаты, кухню, санузел, кладовки и антресоли, но Гейгер так и не сработал. Толи батарейки сели, а может, золото было в другом месте. Обстановка в квартире была спартанская и прихватить было нечего. Отсутствовала и золотая мясорубка. Стеф выдвинул ящик кухонного стола и с огорчением обнаружил отсутствие платиновых ножей.

– А ты, гнида судейская, оказалась хитрее, чем я думал – проворчал себе под нос Стефан – придется уходить порожняком.

Но неугомонный кладоискатель все-таки отыскал где-то в углу старинную напольную вазу, инкрустированную серебром. Но и тут его постигла неудача. Когда он спускался по лестнице, ваза выскользнула из потных Стефовых рук и разбилась вдребезги.

После этого шляхтич пропал больше чем на год и появился только в конце следующей осени.

– В Петербурге состоится полуофициальный слет воротил игорного бизнеса, – опять по сумасшедшему блеснул очками Стеф, – ты должен меня делегировать, как представителя криминального мира нашего города, – заявил он Левше. И, показал бейджик, со своей фотографией и длинным перечнем научных степеней, занимаемых должностей и наград.

– Если мне не изменяет память, ты уже собирался ловить птицу удачи в Монте-Карло, разгадав секрет Черного Джека. А меня, своего старого друга и партнера, бросал крохоборничать в этом болоте. Каким боком ты теперь относишься к игорному бизнесу? – с сомнением покачал головой Левша.

– Я тогда сказал "мухоморничать", а не "крохоборничать". Ты же не хочешь соответствовать обоим эпитетам одновременно? Не будь брюзгой и не придирайся к мелочам. А, сейчас я на ходу сориентируюсь, – не смутился Стеф. – Самое главное, завести побольше полезных знакомств среди этих самодовольных толстяков. А, там, я придумаю, как их попотрошить.

И, как показалось Левше, не совсем к месту, бодро добавил.

– Старик, ссуди на дорогу и на житье, бытье. У меня ни шеляга в кармане. Если что накручу, ты в доле в пол куша.

– Есть у меня в Питере один знакомец по кличке Фека. Полная его фамилия Феоктистов. Боксер бывший, а сейчас у братвы в авторитете. Найдешь его в "Энглетере" и передашь от меня привет. Мы с ним в Крестах пайку ломали. У него, правда, как у всех спортсменов, с соображением туговато, но душка не занимать. Он тебя втасует в питерскую жизнь, а будет туго, прикроет. А на всякий случай, запиши адрес, где сможешь отсидеться, если дров наломаешь. Это по трассе между Питером и Новгородом. Деревня называется Шушары. Но ты, брат лихой, смотри там не прошушарься*. А, то останутся от тебя только рожки да ножки. А мне тебя будет не хватать. Не возьму в толк, какая сила нас связывает. Ведь от тебя пока что только одни хлопоты, а пользы, как с козла молока. Мне грустно это осознавать, но ты все больше и больше напоминаешь мне Свирида Петровича Голохвастова – резюмировал Левша.

– Бардзо дзенькую за поэтическое сравнение, – Стеф взял двумя пальцами под козырек. – Я людына чести и в долгу не залышусь.

– Мой юный друг, – заметил Левша на прощанье – теперь я вижу, что ты на подъёме. Как только у тебя появляется кураж, ты сразу же начинаешь переходить на Закарпатское наречие. Я ни на минуту не сомневаюсь, что ты порядочный человек. Ведь ты тоже аристократ от рог до копыт. Но если опять накружишь леденцов или восточного рахат-лукума, ты мне долю не выделяй, у меня на сладкое аллергия. Да, и вот ещё что. Как только приедешь в Питер, прогуляйся по Невскому, загляни в парфюмерный магазин и купи туалетную воду. От тебя псом пахнет. Но, не вздумай брать "Шипр" или "Тройной", а то сразу спалишь хату. Возьми что-нибудь поприличнее.

Получив "добро" и финансовую поддержку, авантюрист укатил пытать счастье в Северную столицу.

В игорном бизнесе завязать нужные знакомства не пришлось, не помогли ни научная степень, ни правительственные награды, но в каком-то ночном ресторане Стеф, с подачи Феоктистова, сошелся с расторопным финном, приехавшим в Питер по торговым делам. Узнав, что его новый знакомый представляет преступный мир, чухонец предложил выгодное дело, в случае удачного исполнения которого, Стеф получает на руки восемьдесят тысяч зелени. Работа предстояла не пыльная. Недалеко от Апраксиного двора, в переулке доживала свой век престарелая парочка, у которой квартира напоминала исторический музей. Дедуган в блокадном Ленинграде служил в интендантской части и времени даром не терял. Финн показал Стефу десять фотоснимков самых ценных экземпляров и согласился ждать один месяц.

Стеф позвонил Левше и опять потребовал на подмогу домушника. Вдвоем с приехавшим скокарем Фимкой Чистоделом они сняли квартиру напротив, и день, и ночь вели наблюдение. Вскоре выяснилось, что старички не выходят из квартиры, а все необходимое им приносит домработница и, выкрасть антик в чистую не получится. Тогда в непутевую Стефову голову пришла бедовая мысль. Он облазил все барахолки, за бесценок скупил у старьевщиков с десяток предметов, хотя бы внешне, смахивающих на заказанный антиквариат, вымазал весь этот хлам темно-бурой жидкостью, напоминающей запекшуюся кровь, упаковал в старый баул и поздней ночью спрятал на чердаке, где жили старики.

В пасмурный, дождливый день он приказал финну ждать их в ста метрах на углу Апраксиного двора с двенадцати до часа. Без четверти час Стеф и домушник Фимка пулей вылетели из подъезда и, подбежав к машине заказчика, бросили на заднее сидение объемистый баул. Стеф плюхнулся рядом с побелевшим финном и, вытирая платком окровавленные руки, заорал истерическим фальцетом:

– Гони быстрее!!! Если спалимся, всем пожизненное. Хозяева на месте застукали. Пришлось замочить. А ты, голубе сызый, как организатор, пойдешь "паровозом".

– Каак этто пааровозом?- спросил финн.

– Пааровозом, этто пеервым по делу, – еще громче прокричал ему на ухо Стеф, – и уже не отвертишься.

Чистодел Ефим с осуждением посмотрел на Стефа.

– Не ори, не дома, и дома не ори, – угрюмо проскрипел Фимка. – если лягавые сцапают, всем нам гаплык. Надо быстрее делать расход и уносить ноги в разные стороны. Кажется, соседи по лестничной клетке нас срисовали на выходе. Наверняка, уже звонят в ментовскую.

Домушник решительно расстегнул злополучную сумку и, демонстрируя финну окровавленные ценности, зловеще заявил:

– За такую работу надо бы добавить за вредность, но я человек слова, пусть будет по-твоему. Забирай товар, раскошеливайся и теряйся на все четыре стороны.

Скокарь Фимка хлопнул по спине ошалевшего чухонца.

– Чтто значит – рааскошеливайся?- Заерзал на сиденье "пааровоз".

– Давай быстрее расчет и высади нас на Обводном канале, – скомандовал Стеф тоном, не терпящим возражений – А то, из- за нас и ты засветишься. А так, мы тебя не знаем, ты нас не знаешь. Мы на автовокзале на "частника" пересядем. Расход – вода, с деньгами горе не беда!

Домушнику Стефан выделил только восьмую часть от общей суммы.

– Твоя квалификация не пригодилась, – пояснил он, – это была уже не кража, а афера. Поэтому и доля твоя поменьше будет. А нашему другу передавай пламенный привет от Свирида Голохвостова. Ему и этого будет достаточно. Этот чистоплюй хочет дома сидеть в тепле, а по большой нужде сходить, и не надуться. Так нэ бувае. И вообще, у этого старого мерина на сладкое аллергия.

– По блатному ты, Стец, не прав, – заявил Стефу домушник Фимка и спрятал в боковой карман пачку новеньких долларов, – у Левого на таких стрикозлов как ты аллергия. И встречаться тебе с ним не советую.

– Если и сведет нас судьба – задумчиво произнес Стеф – еще неизвестно, чей козырь старше будет. Радзивиллы не перед кем не снимали шляпы. Девиз нашего рода "Нам советует Бог". Мы шляхтичи, хозяева шляха. И делаем на своей жизненной дороге, что хотим. Выше нас только Бог.

– От такого куша можно было и в общак малую толику положить. Повеселить и подогреть братву у хозяина – предложил Ефим – Левша так бы и поступил.

Стефан расстегнул кожаную cумку и не спеша сложил в нее пачки долларов.

– Левша мне больше не указ – высокомерно ответствовал шляхтич – вот, ты со своей доли и весели эту ботву. Без вас разберусь, кого мне веселить. А общаков я не признаю. Там, где колхоз, там голод.

– Ну, тебе из погреба виднее – ответил на прощанье скокарь Ефим.

Левшу Стеф обошел, не выделив ничего. Даже забыл отдать долг. И не отблагодарил Феоктистова.

В какой-то мере реставратора оправдывало только то, что он покидал Высокополье в очень непростых обстоятельствах, и, может быть, ему было не до этого.

Когда, как-то под вечер, Стеф вернулся из Питера и уже был готов осуществить свою мечту, то не застал Альбину ни дома, ни в больнице. Он поставил на комод коробку с французским подвенечным платьем, спрятал в шкатулку футляр с бриллиантовым кольцом, достал обрез, зарядил оба ствола волчьей дробью и постучался в окошко к главврачу. Тот, не подозревая лихого, вышел на крыльцо. Следом, кутаясь в пуховой платок, появилась и Альбина.

– Будем стреляться! – решительно заявил шляхтич и ткнул недруга обрезом в солидный живот. – Одному из нас не жить.

– У меня ствола нет, это не по правилам, – промямлил доктор, оттягивая время и стараясь увильнуть от сатисфакции.

"Зря я влез в эту халепу. И зачем только связался с этой вертихвосткой? – корил себя главврач – не приведи, дойдет до начальства, могут и с должности попереть за аморалку. Придется тогда проситься ветеринаром на свиноферму. А, может, и зоотехником возьмут, всё-таки, у меня диплом – успокоил он себя – там оклад больше. Опять же и от приплода барыш".

Ноги у него стали ватными, а перед глазами поплыли черные круги.

– Беги за участковым, – пересохшими губами прошептал он Альбине.

– Михалыч уже неделю как в запое, – холодно ответила красавица. В какой-то момент ей показалось, что доктор испортил воздух. Карамель поморщилась и, сделав шаг назад, предательски захлопнула дверь.

– Стреляться будем по очереди, как у Лермонтова, – взвел курки Стеф, – Кто будет первым – кинем монету. А вы, соколе ясный, рахуйте двадцать крокив. Да вы, никак, в штаны со страху наложили?- Брезгливо принюхался Радзевилл.

"Какое отношение я имею к Лермонтову? У меня по литературе всегда была двойка. Ревнивец, кажется, сошел с ума. Этому безумному Печорину место в психбольнице, в буйном отделении", – подумал ясный сокол и, для верности, сжимая верхние части ног, стал отсчитывать роковые шаги. Ему до безумия хотелось сделать шаги пошире, но это не получалось по техническим причинам, которые почти невозможно передать литературным слогом.

На десятом шаге главврач с огорченьем вспомнил, как сегодня в обед у себя в кабинете неосмотрительно уничтожил целую кастрюльку диетической больничной каши с молоком. "Можно было ограничиться одними тефтелями, тогда так бы не подпирало. Наверняка, обиженные прожеры – диетчики, оставшись без каши, эту лихоманку накаркали. Как бы ни обронить по дороге" – вихрем пронеслось у него в голове.

Поравнявшись с забором, он схватился за верхнюю планку и неожиданно для себя, легко подтянувшись, перебросил свое упитанное тело в соседский огород. Выскочив в калитку, дуэлянт пулей понесся вдоль улицы. Вслед прозвучал одинокий выстрел и протяжной вой бродячего пса. В горячке доктор почти не почувствовал боли, но что-то острой бритвой обожгло левое плече. Он упал под ракитовый куст и, затаив дыхание, замер.

"Не ко времени этот пьянчуга участковый в запой ушёл. Надо будет свозить его к белому колдуну Владимиру Коробутину" – подумал доктор и потерял сознание.

– Назад дороги нет, – крикнул Стефан появившейся на крыльце Альбине – быстро собирайся в дорогу.

Победитель подбросил вверх пачку долларов, пальнул в нее из второго ствола и радостно закричал:

– Сальва в твою честь. Я теперь богат, как Крез! Весь мир будет у наших ног!!!

К счастью, выстрел был неприцельным и ни одна купюра не пострадала.

– Немного пиано, мой великодушный рыцарь Эстебан. Взмах крыла испуганного мотылька может породить бурю и очень дорого обойтись.

Альбина расцеловала Стефа и, сорвав с плеч платок, стала сгребать в него хрустящие "вашингтоны". Одинокая зеленая купюра, упавшая в кадку с дождевой водой, даже на фоне плавающих кленовых листьев, не осталась незамеченной. Внимательная медсестра двумя пальчиками выловила ее из мутной тины и, протерев уголком платка, спрятала в лифчик. Эстебан прижал Карамель к груди и нежно прошептал на ушко.

– Я увезу тебя в далекую страну. Там всегда тепло. Там каждый год цветет папоротник, стрекочут цикады и большие розовые птахи стоят посреди озера на одной ноге. Я куплю там землю, разобью парк и назову его твоим именем. Такой же прекрасный, как Софиевка в Умани, который польский магнат Потоцкий посвятил своей возлюбленной. А, зараз, моя смерека, быстрее домой и переодягайся в подвенечное платье. Оно в коробке на комоде. А я птицей в церьковь, пусть нас пан отче до ранку обвенчает.

После этого случая провинция уже была Эстебану не по нутру, и он перекочевал в Москву.

"Большому кораблю – большое плавание!" – Подумалось Левше.

Когда, через время, Левша встретил Эстебана на Новом Арбате, на выходе из казино "Метелица", тот был не один и посмотрел на провинциала свысока.

– Пшепрошем пана, – пробормотал он скороговоркой, – то мы з паном майже не знайоми. Але я пану щось заборгував?

Аристократ расстегнул кожаное пальто с меховым воротником и достал уже знакомое портмоне. Но только уже без резинки.

– То я видшкодую с процентом.

– И оставь нам долги наши, как и мы оставляем должникам нашим, – остановил художника Левша, – ты мне ничего не должен. Единственная просьба – будешь в наших краях, забери сахарную центрифугу. Может еще сгодится. Тут, в Москве, дело пойдет веселее.

– Эстебан, мы опаздываем на вернисаж, – капризно топнула высоким каблуком и тронула за плечо счастливого неудачника Эстебана очаровательная спутница, слегка злоупотребившая французской косметикой и парфюмерией. Но даже это не смогло испортить природной красоты красавицы Карамели. От ее девятнадцати с половиной лет пахло весенней свежестью, как будто она очень долго работала продавщицей в магазине живых цветов.

– Не ровен час, закончатся деньги, – продолжил Левша, – накрутите вдвоем сладкой ваты где-нибудь в Мытищах, а подруга твоя красавица на вернисаже все и распродаст. Уверен, что ее сладости пойдут нарасхват. Я бы первый стал в очередь.

– Дзенькую бардзо! То не для моего гонору! – Эстепан смахнул с лица давшую легкую трещину беззаботность, приосанившись, выпятил грудь и замахнулся сандаловой тростью. Левша едва успел уклониться от удара. Стек просвистел в миллиметре от его виска. Два секьюрити очень солидной комплекции, стоявшие у входа в "Метелицу", сделали шаг вперед, готовые прийти Эстебану на помощь, но Радзивилл повелительно указал тростью их место.

Карамель пренебрежительно осмотрела Левшу с головы до ног и бросила свысока:

– Почтенный, о какой сладкой вате вы говорите? Вам выпала незаслуженная честь разговаривать с князем и княгиней Радзивиллами.

Красавица взмахнула тонкой холёной рукой с бриллиантовым кольцом на безымянном пальце, словно прикоснулась к струнам невидимой арфы, звуки которой напомнили Левше о чем-то уже недосягаемо прекрасном, произошедшем с ним в далеком таежном селении.

– Подбирайте соответствующую лексику, – продолжила княгиня,- не огорчайтесь, но у вас отвратительная дикция. Я не до конца разобрала ваш странный монолог, но замечание на счет первого места в очереди дает мне право сомневаться в вашем хорошем воспитании.

– Я тэбэ кохаю до бэзтямы, ясэнька моя, – князь Стефан на лету подхватил ладонь своей суженой и поцеловал с внутренней стороны.

– Прошу покорно меня извинить, пани княгиня, – попросил прощенья Левша, смиренно склонив голову, – я, кажется, обознался. Но, пусть вам это не покажется странным, их сиятельство князь, как две капли воды, похож на одного известного мне ранее прохвоста, который когда-то очень давно, собственной персоной, торговал сахарной ватой на привокзальной площади. Правда, не совсем успешно, и за мои деньги. А когда дело не пошло, их светлость великодушно раздавал сладости нищим. Это был благородный поступок. Насколько я знаком с историей Речи Посполитой, Радзивиллы всегда славились щедростью и благотворительностью. Присмотревшись внимательней к их сиятельству, я понял, что это не он бездарно облучал золотые царские монеты, охотился за золотой мясорубкой с платиновыми ножами. И не он уронил и разбил в дребезги ворованную вазу. И, даже не он отравился просроченным майонезом, выступая в роли дегустатора-любителя на распродаже уцененных продуктов питания. Прошу великодушно меня простить за это досадное недоразумение. Не смею вас больше задерживать.

– Эстебан рассказывал мне эту пикантную гастрономическую историю,- засмеялась Альбина и на щеках у неё появились ямочки, – но, если мне не изменяет память, это был не майонез, а простокваша. Как бы то ни было, это, ни в коей мере, не умаляет его основных мужских достоинств.

Стеф победно посмотрел по сторонам, танцевальным движением поставил правую ногу на носок, погладил себя по внутренней стороне бедра, как будто проверяя наличие вышеуказанной субстанции, щелкнул каблуками, слегка выдвинул подбородок и язвительно усмехнулся.

– Я выбачаю пану. Адже пан не дуже млодый и, мабуть, пидслипкуватый. Раджу пану прыдбаты окуляры, – его светлость прикоснулись к своим золотым очкам, – але, як я памъятаю, то була не простокваша, а ряженка. А, може, "Киевский" торт?

Аристократ подхватил Карамель под руку, потянул носом и небрежно заметил на прощанье:

– Дуже коштовный у пана парфум. Мабуть, "Красная Москва"?

– Это "Русский лес", – грустно ответил Левша проницательному дегустатору парфумов.

– Мне еще нравится все то, что принадлежит другим. Значит, не все потеряно, – тихо прошептал Левша, провожая долгим завистливым взглядом исчезающую в толпе княжескую чету. Он и сам бы не отказался измерить глубину Cтефанового счастья, которое шляхтичу дарила княгиня Карамель. Но только геометрическим путем. Даже, несмотря на то, что у него на сладкое была аллергия.

"Может быть, ты все делаешь правильно, неугомонный очкарик", – опять подумалось Левше. Ему такое "счастье" уже не угрожало. Он давно заметил, что в его сторону с интересом посматривают только представительницы бальзаковского периода. Возраст не тот, не романтик. А самое главное, не богат. Но он, ни о чем не жалел. Даже о золотых часах с боем, которые, проигравшись в карты, заложил своему старому приятелю и не смог вовремя выкупить. "Не дай мне, Господь, ни богатства, ни бедности, – подумал он, – потому что, если я стану богат, то могу возгордиться и сказать: "Кто Господь?". А если обеднею, то начну воровать и вспоминать имя Господа всуе".

Но, после этой встречи в душу все чаще и чаще черной крысой закрадывалось сомнение, а вместе с ним и злодейка зависть. Левше нелегко было признаться самому себе, что он, все-таки. завидовал этому замухрышке и неудачнику Стефу. Прежде всего, завидовал его таланту художника. Во – вторых, испытывал чувство щемящей зависти к его безусловному аристократизму. А самое главное, не мог простить Штефану Радзивиллу его молодости, неистребимого оптимизма и всепобеждающего тяготенья к женской красоте, которые у него самого, к глубокому сожаленью, давно шло на убыль, и бесследно исчезало, как звук.

Спустя год до Левши дошли слухи, что тонкого ценителя женской красоты Стефана Радзивилла застрелили кавказские торговцы наркотиками с Черемушкинского рынка. Он с непростительной халатностью отнесся к предложению Левши перевезти в Москву сахарную центрифугу и поставить Альбину на реализацию. Видимо, подозревал, что где-то на вернисаже найдутся покупатели, у которых денег гораздо больше, чем у него и нет аллергии на сладкое. И, вместе с сахарной ватой могут перекупить и самую княгиню Карамель. Неугомонный Стеф все-таки поехал в Таджикистан за ядами, где был в своем репертуаре. На ходу переключившись, он привез в Москву партию афганского героина, но не смог дать ему лад.

"Плавильщик плавил напрасно. Ибо злые не отделились", – всплыли в памяти, когда-то давно услышанные слова. Они живут среди нас, – подумал Левша. – Всё закономерно. Стеф откусил кусок, который не смог проглотить и подавился. Герыч шуток не любит. Как только люди научились добывать из мака опий-сырец, лукавый поселился в каждой маковой головке. И тому, кто попытается его перехитрить, остается только проклясть свой день рожденья и умереть. Нечистый дает правой рукой, а левой отбирает. И, вместе с тем, отнимает душу и жизнь. Кто, в любой роли, приблизился к наркотикам на расстояние вытянутой руки, тот вступил в сделку с нечистой силой. И, какой бы радужной не казалась перспектива, итог будет печальным". Если смысл этого абзаца до конца осознает хотя бы один человек, из тех, кому это необходимо, то, может быть, Господь простит автору частицу его грехов.

Проводив Эстебана в последний путь, Карамель недолго оставалась в одиночестве. Возвращаться в далекое Высокополье очень не хотелось и она, познакомившись на очередной выставке с престарелым сенегальским торговцем картинами, вышла за него замуж и уехала в те далекие края, куда не успел довезти, но о которых ей так красочно и поэтично рассказывал неисправимый идеалист и романтик преступного мира Стефан Радзивилл. Туда, где всегда тепло, где круглый год цветет папоротник, стрекочут цикады и розовые фламинго стоят на берегу озера на одной ноге, а босоногие бедуины и берберы бьют в бубен, белозубо улыбаются и пьют кокосовое молоко. Но это всего лишь слухи, за достоверность которых, нельзя поручиться.

Прошло немало времени и, как-то на Покрова, возвращаясь из глубинки, Левша на сутки задержался в Сергиевом Посаде. В привокзальном буфете шла пересменка и он с трудом выхлопотал курицу гриль, салат из вялой капусты и стакан холодного чая. Курица оказалась не совсем свежей, Левша отодвинул ее в сторону, допил чай и собирался уходить. Краем глаза он заметил, что за ним издали, наблюдает, одетый во все черное, пожилой, усталый человек, напоминающий монаха. У этого человека на лице было написано: "подайте нищим, не то обыщем". Левша давно приметил, что такие типы были здесь не редкость. Как только он стал отходить от стойки, бродяга сделал шаг вперед, ни на секунду не спуская глаз с заветной курицы. Он был в полуметре от цели, когда, словно из-под земли, появился тщедушный, с перекошенными плечами очкарик в твидовом пальто. Схватив птицу двумя руками, он скрылся в дверном проеме.

– Опеть пындеокий леставратор из монастыря деру дал. Теперя за ним не поспеешь,- махнул давно не мытой рукой бродяга и добавил не совсем лестное определение.

Эй, Стефан, постой! – Бросился за беглецом Левша, но того и след простыл. "Скорее всего, я обознался. Это всего лишь совпадение". – решил Левша.

Он оплатил еще одну полусъедобную курицу, поставил ее на стойку перед бродягой и вышел на перрон, подумав: "Неисследимы пути Господни и неизъяснимы Судьбы Его. Кто познал ум Господень? Или кто был советником Ему. Или кто дал Ему наперед, что бы Он должен был воздать?"

Как-то весной Левша вторично оказался в Высокополье. Прошел дождь и, несмотря на окончание мая, ржавые крыши домов почему-то пахли осенью. И только церковные купола радостно сияли, обогретые тихими лучами весеннего солнца. Было тихо, но где-то на краю села звенели колокольчиками коровы, возвращающиеся с пастбища.

Во дворе, где когда-то квартировал неугомонный романтик, подчиняясь, зову природы, зацвели розы. Но последний рукотворный куст, выполненный легкорастворимой гуашью, не выдержал испытания временем и непогодой. Розовый куст исчез навсегда, унесенный холодными проливными дождями. И открыл написанного под ним Спасителя Иисуса Христа. Только один цветок, по необъяснимой причине, остался нетронутым. Он превратился в рану на правом боку, у открывшегося свету Божьему, хранившегося под смытым кустом, Спасителя нашего Господа Иисуса Христа, своей кровью искупившего наши грехи.

"Прости Господь грехи мне и рабу твоему Стефану",- подумал Левша и перекрестился.

Часть третья

Самоубийца, который всё-таки решил жить долго

Удачливый неудачник Штефан Радзивилл исчез навсегда, оставив Левше в наследство, вместе с сахарной центрифугой, и все свои неудачи. На очередном жизненном вираже Левша не вписался в поворот и надолго осел в ПКТ колонии строгого режима.

Маленькая тюрьма на зоне, именовавшаяся помещением камерного типа, куда под Новый год, по оперативно-режимным соображениям, кум (*начальник оперчасти – жарг.) cпровадил злостного нарушителя режима содержания по кличке Левша, насчитывала всего шесть камер и находилась в полуподвальном крыле административного здания колонии строгого режима. Для кума так было спокойнее. В личном деле у него стояли красная и чёрная полосы, означавшие: склонен к побегу и к самоубийству, и такой неспокойный зек был на зоне персоной нон грата. На счету у Левши был всего один удачный побег из таежного лагеря и несколько попыток свести счеты с жизнью. К счастью, неудачных.

Когда-то, очень давно, Левше пришлось провести около года в Матросской Тишине, где было мало еды и свежего воздуха. Но много свободного времени и книг. В этой московской тюрьме находилась самая старая тюремная библиотека и ему попадались уникальные экземпляры с дореволюционными штампами и буквами "ять". На то время он сидел в экспертизной камере, в ожидании обследования в институте Сербского. Публика подобралась разношерстная, среди которой мало ценилась литература и, вследствие этого, большинство книг были в плачевном состоянии. Обложки были затерты временем и людьми так, что нельзя было прочитать название и автора. Корешки растрёпаны, а самое главное, не хватало страниц. Большинство сокамерников не были большими книголюбами и использовали книжные листы не по прямому назначению, указывать которое было бы сложно с точки зрения ценителя литературы.

Попавший в руки потрёпанный томик Левша внимательно осматривал, тюремным клейстером, предназначенным для изготовления игральных карт, ремонтировал переплет, а дальше, по своему обыкновению, шел на прямое преступление. Перечитывал книгу несколько раз, вживался в роль автора, дописывал недостающие страницы от руки на тетрадных листах, и вклеивал вместо недостающих. Если читал эту книгу раньше и помнил содержание, то придерживался официальной версии. Незнакомые произведения реставрировал на свой страх и риск. Вряд ли получалось лучше, чем у классиков, поэтому сокамерники подсмеивались над его "творчеством", считая это проявлением болезни, с признаками раздвоения личности.

Когда пришлось дописывать "Мартина Идена", Левша долго не мог войти в образ Джека Лондона и неверно описал самоубийство главного героя. Перечитав, остался недоволен, вырвал вклеенные страницы и переписал заново. На следующий день его не устроил и этот вариант. За неделю это произошло несколько раз и стало почти навязчивой идеей. Выручил розовощекий, жизнерадостный актер Владимир Долинский, привлекавшийся за какие-то валютные махинации. Левша хорошо помнил его по фильму "Барон Мюнхаузен", где Долинский играл священника. Но, видимо, Владимир плохо вжился в образ и нарушил одну из десяти заповедей "Не укради".

– Не суши голову, старик, – сказал он Левше на прогулке. – Мартин Иден утонул.

– Можешь поподробней? – Попросил Левша, – для меня это очень важно. Постоянно об этом думаю и не нахожу места. Не могу понять, кто виноват в его смерти.

Долинский сбил пепел сигареты, и немного подумав, сообщил:

– Мартин Иден ночью, через иллюминатор выпрыгнул за борт корабля, который шел в океане. Он некоторое время плыл, провожая взглядом уходящие огни парохода, забыв о цели своего поступка. А вспомнив, принял вертикальное положение, и ногами вниз ушёл под воду. Первая попытка оказалась неудачной. Победила инстинктивная жажда жизни. Вторично Мартин стал погружаться головой вниз и шел ко дну так долго, что выплыть на поверхность уже не хватило бы сил. Он обрадовался ослепительно белому свету в голове, и эта радость была его последним чувством. И виновным в его смерти был Джек Лондон.

Долинский с сожалением посмотрел на помрачневшего Левшу и посоветовал:

– Но ты эту книгу допиши по-своему. Пусть, благодаря тебе, у Мартина появится шанс, и самоубийца, все – таки, решит жить долго. Уверен, что у тебя получится.

"Если учесть, что это произведение автобиографическое, то Джек Лондон поступил не справедливо,- подумал Левша, – Мартина заставил покончить с собой, а сам остался вживых.".

После прогулки тюремный библиотекарь открыл кормушку и прокричал:

– Смена книг.

"Странный человек был этот Джек Лондон", – подумал Левша и со смешанным чувством расстался с "Мартином Иденом".

С того времени Левша больше никогда не дописывал чужие книги. Решив, что, может быть, когда-то настанет и его час. Но, мысленно возвращаясь к поглотившей его идее, стал пристально изучать биографии писателей, взявших на душу смертный грех самоубийства, и читать их произведения. Полагая, что в каждом литературном герое есть частица судьбы автора.

Самыми яркими были Ромен Гари, Эрнест Хемингуэй и граф Антуан де Сент- Экзюпери. У этих разных людей было много общего. Все трое любили женщин, были военными летчиками и выдающимися писателями. Судьба наградила их талантом, и они были ее баловнями. И, тем не менее, свели счеты с жизнью самостоятельно.

Левша не мог понять, почему американец Хемингуэй, автор жизнеутверждающего произведения "Старик и море", застрелился на Кубе из ружья?

Почему красавец русско-еврейский француз Гари?, дипломат и близкий друг президента Франции генерала де Голя, написавший роман "Вся жизнь впереди", оделся в парадную форму, а чтобы кровь не испачкала орден Почетного легиона, натянул на голову купальную шапочку и выстрелил себе в рот? Так хладнокровно, обдуманно и артистично мог уйти из жизни только очень сильный человек с тонкой душой. Видимо, дала о себе знать генетическая смесь еврейской актрисы и русского киноактера Мозжухина.

"Никанор тоже предпочел умереть от пули в голову. Но вот духа не хватило самому застрелиться,- вспомнил Левша своего давнего знакомого.- Эти покрепче были"

– Почему француз Экзюпери вылетел в последний полет над Средиземным морем и сознательно прошел точку невозврата, с таким расчетом, чтобы вернуться на аэродром не хватило горючего?- Продолжал анализировать Левша.

– Были ли знакомы эти люди между собой? И, быть может, это какой-то чудовищный сговор или мистификация? Или просто совпадение? Хотя, такая смерть Экзюпери – это свойственный Левше плагиат, предположение, которое невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть.

С некоторой долей вероятности можно было допустить, что Экзюпери пошел тем же путем, что и Мартин Иден. Оба выбрали себе могилу на морском дне. Разница была лишь в том, что один рассчитал, что рано или поздно закончатся силы, а другой точно знал, что для спасенья не хватит топлива. Это туманное умозаключение давало возможность предположить, что Джек Лондон, написав автобиографическое произведение "Мартин Иден", тоже думал о преждевременной смерти, и между ним и Экзюпери можно провести параллель.

По своей сути Левша был жизнелюбом, но очень не хотел доживать век свой до глубокой старости и видеть, как некогда упругое, сильное и гибкое тело превращается в развалину. При тщательном анализе, пришёл к выводу, что самоубийство и побег – суть одно и то же. Только в очень высокой степени. Именно этот последний побег дает абсолютную независимость.

"В жизни каждого человека рано или поздно наступает момент, когда нужно перестать просить Господа о долголетии. Иначе, когда-то, придется просить об обратном", – думал он.

Помещение камерного типа раньше называлось бараком усиленного режима, в сокращении БУР. Но какому-то чиновнику из тюремной системы название показалось неблагозвучным и эта предпоследняя карательная инстанция, за которой маячила только крытая тюрьма, стала именоваться помещением камерного типа. На этом прогрессивное волеизъявление высокого тюремного начальства иссякло и в ПКТ Верхневартавской колонии строгого режима все осталось по-прежнему. Та же летняя духота, и холод зимой, та же скудная пайка, и те же два безликих прапорщика в каптерке на входе в узкий тюремный коридор. Этих вертухаев никто и никогда не называл по фамилии. Зеки прилепили им прозвища Суета и Маята. Псевдонимы настолько точно отражали их сущность, что даже сослуживцы не называли их иначе. Правда, бывало, что коллеги в слове Суета меняли первую букву, поставив вначале, вплотную к первой заглавной литере, зеркальное "С", и получалось не совсем благозвучно, но еще более образно, правдоподобно и убедительно. Низкорослые, кривоногие, с бульдожьими лицами, Суета и Маята, были похожи друг на друга, как голодные дни в штрафном изоляторе и были воплощением тюремного однообразия.

В подчинении прапорщиков числился косоглазый Нижне-Тагильский татарин, по кличке Небалютись, отбывающий срок за двойное заказное убийство. Татарин был шнырем*(дневальный – жарг.) и в его прямые обязанности входила уборка коридора, каптерки и подсобных помещений. А самое главное, он "сидел" на черпаке. Шнырь Небалютись три раза в день, с двумя бачками в руках, ходил на лагерный пищеблок за чаем и кашей, и доставлял продукты в каптерку. Первыми пробу снимали Суета и Маята. После них трамбовал Небалютись. Все, что оставалось, шнырь ставил на тележку, катил по коридору и раздавал зекам. Каша была сварена на воде, и ее полагалось по одному черпаку на брата. Зеков это не устраивало, и они срывали злость на шныре.

– Не коси черпак, косоглазый чертила из Нижнего Тагила, – кричали через кормушку постояльцы и требовали добавки, на что следовал ответ:

– Не балуйтись.

Татарин произносил это словосочетание быстро и слитно, отчего и получил кличку.

Левша краем уха уловил стук приближающейся шныревской тачанки, прислонил голову к кормушке и, как гончая, потянул носом запах перловки. Его камера находилась в самом конце коридора, и Небалютись подруливал к ней в самую последнюю очередь. В этом было свое преимущество и глубоки лагерный смысл взаимовыручки родственных душ. Шнырь и Левша были, в своем роде, коллеги. Оба мотали срок за заказное убийство. Поэтому, движимый профессиональной арестантской солидарностью, Небалютись начисто выскребал черпаком бачок и насыпал Левше полную миску перловки.

В этот раз случилось непредвиденное. От поворота ключа дважды щелкнул дверной замок. Вместо ожидаемой кормушки настежь открылась дверь камеры, и на пороге показался, никем не жданный, прапорщик Суета. У Левши сразу же испортилось настроение. С вертухаем у него с какого-то момента не заладились отношения. Дотошный Суета, зорким глазом матерого вертухая, заметил в бане, что на Левше две пары нательного белья. А, по режиму содержания, в ПТК полагалась только одна. Вторая пара шерстяного белья досталась Левше по наследству от, освобождающегося из ПКТ по концу срока, Витьки Лепешки и здорово выручала. Дело в том, что после шести утра Суета и Маята пристёгивали шконки*(нары – прим. авт.) к стене, а матрас, подушку и одеяло забирал в каптерку Небалютись. И до отбоя Левше приходилось топтаться по камере из угла в угол. А, при наличии второго белья, можно было, не опасаясь простуды, вытянутся во весь рост на холодном кафельном полу, и прислонившись к трубе отопления, сладко дремать и мечтать о свободе. Но неугомонный Суета отшманал*(отнял при обыске – жарг.) вторую пару и Левша затаил на него глухую обиду, как на человека, отнявшего мечту.

Суета сделал несколько жевательных движений, зычно отрыгнул, поковырялся спичкой в зубах и, не вынимая ее изо рта, процедил:

– Руки за спину. На выход. Без вещей.

– Я обед прозеваю, гражданин прапорщик. Это нарушение режима содержания, – обоснованно возмутился Левша.

Вертухай пожевал спичку, движением губ ловко перегнал ее из угла в угол и, немного сбавив обороты, недовольно проворчал:

– Пообедаешь, когда вернешься. Шнырь оставит тебе твою порцию. А сейчас вперед по колидору. В следственном кабинете тебя большое начальство требуют.

Левша остановился на пороге следственной камеры и скороговоркой выпалил фамилию, имя и отчество. Сидевший за столом, тучный человек среднего роста и возраста, одетый в темный костюм с галстуком, пахнул дорогой туалетной водой и, чем-то неуловимым, напоминал гоголевского Павла Ивановича Чичикова. Он не дал Левше договорить и указал на привинченный к полу табурет. Обращаясь к маячившему в дверном проеме Суете, отчеканил:

– Свободен. В коридоре не болтайся. Я его сам приведу.

Суету как ветром сдуло.

Толстяку понадобилась доля секунды, чтобы сменить выражение лица с начальственно-пренебрежительного на внимательно-доброжелательное.

Он приветливо улыбнулся, и, глядя Левше в переносицу, тихо произнес:

– Теперь вместо Волкова буду я. Разговаривай спокойно, прослушку сам отключил.

Новый знакомый, окинув Левшу внимательным взглядом, добавил:

– А ты похудел за эти шесть лет. Видать, на Лубянке кормежка получше, – усмехнулся он. – А как твоя правая рука? Береги указательный палец.

– С рукой все нормально, – не задумываясь, ответил Левша, сжимая и разжимая пальцы правой руки, – а похудел потому. что я уже месяц в ПКТ, а там, вообще почти не кормят.

Левша не был на Лубянке и никогда туда не собирался. То, что произошла ошибка и столичный гость принимает его за кого-то другого, понял мгновенно. В считанные секунды, взвесив все за и против, нужно было решить, оставить ли Чичикова в приятном неведении или прояснить ситуацию и вовремя выйти из игры. Терять было нечего.

"А что если это подарок судьбы?" – Подумал Левша.

– А Волков почему не приехал? – Спросил у собеседника.

– Его уже нет. Неделю не дотянул до пенсии. Земля ему пухом.

– Да, – согласно кивнул головой Левша, – душевный был человек. А про себя подумал. – "Одним гадом стало меньше".

Оба надолго замолчали, отдавая дань уважения безвременно усопшему.

– Ну, а теперь к делу, – прервал паузу Чичиков, достал из папки фотографию и положил перед Левшой. – Этот зек может стать нежелательным свидетелем при пересмотре дела нефтегазового олигарха. В свое время был губернатором, а после отставки руководил одной из дочерних компаний. Привлекался по первому процессу, но чудом проскочил за недоказанностью. А его руководителей упаковали надолго. Но они никак не успокоятся.

– А за что же он сейчас отбывает? – Поинтересовался Левша.

– Вдобавок ко всему, этот барбос еще и моральный урод, – усмехнулся Чичиков, – у него восемь лет срока за педофилию.

– Вот так номер, чтоб он помер, – хмыкнул Левша, – так ему же место на пятой бригаде, среди петухов.

– Так оно и есть, – гость порылся в бумагах, – экс-губернатор в бригаде "опущенных", и, судя по оперативным сводкам, ему живётся не сладко, опера включили "пресс". После ПКТ пару недель поваляешься на санчасти, а потом тебя переведут в пятую бригаду. Поближе к нашему аморальному подопечному.

– Я бы рад, но блатные меня не поймут. Век не отмоешься, – Левшу такая радужная перспектива радовала мало и он начал потихоньку включать заднюю передачу. – Никто руки не подаст.

– Определись, ты с нами или с блатными, – в голосе Чичикова впервые прозвучал металл. – войдешь к нему в доверие, и вместе уйдете в побег. А по дороге отправишь его в путь невозвратный. Сам решишь как, тебя не учить. Но это должно случиться за пределами колонии. И работа должна быть филигранная. Что бы комар носа не подточил. Этим делом заинтересовались на самом верху.

Левша понимающе кивнул и подумал "Кажется, я сел не в свои сани. После очередного этапа на республиканскую больницу, весть о том, что я на "петушатне", разлетится по всему краю и мне труба".

– Через месяц суд, – продолжал Чичиков, – и пересмотр дела. Эта пешка может превратиться в слона и наломать дров. А тебе назад уже дороги нет. Много знаешь.

Когда Левша вернулся в помещение камерного типа, то увидел на столе полную миску перловки, а рядом завернутое в пластиковый пакет шерстяное бельё. Нехотя ковырнул ложкой перловку, развернул пакет с бельём, и, вспомнив, как Суета и Маята силой сдирали с него кальсоны и рубашку, развернул пакет. При внимательном рассмотрении, обнаружил разорванный шов под мышкой рубахи.

После нескольких ударов в дверь кормушка открылась, и в камеру заглянул озадаченный Суета. Левша протянул через отверстие кормушки пакет с бельем, и тоном, не терпящим возражений, приказал:

– Постирай, погладь и заштопай. К утру, чтобы все было готово.

Вслед за бельем подал миску с кашей и добавил:

– Как управишься, посыплешь кашу моим завтрашним сахаром и перекусишь. Это, чтобы у тебя было легче на душе. Но жуй не спеша и смотри, не подавись.

И, немного помолчав, добавил:

– Свободен.

Левша не испытывал большого восторга от предстоящего перевода из ПКТ на санчасть. Хотя, с точки зрения "физики", Чичиков решил, как нельзя, кстати. На больничной диете перед набегом можно было быстро восстановиться и набрать вес. В дороге силы могли пригодиться. Но дело в том, что у него, с некоторых пор, были натянутые отношения с начальницей санчасти и Левша не ждал ничего хорошего от их встречи. Не хотелось вспоминать, но когда Суета и Маята потребовали сдать на склад вторую пару белья, отказался наотрез и показал руку выше локтя.

– Со шкурой сдерем, – мрачно пообещал Маята и побежал за подмогой в штрафной изолятор.

Вчетвером вертухаи кое-как содрали с Левши злополучное белье, уложили бунтовщика на пол и, во избежание осложнений, "закатали" в смирительную "рубашку", туго завязав длинные рукава узлом на груди. Прапорщик Маята так старательно затягивал рукава, что не удержался и, от натуги, мелким пунктиром, испортил воздух. А бдительный Суета полил прорезиненную "рубашку" водой и глянул на часы.

– Одиннадцать ноль пять, – засек он время, – через три часа пригласим врача, проверим твое самочувствие и решим, как нам жить дальше в этом преступном мире.

Через час "рубашка" стала высыхать, сжиматься, сдавливая грудь и перекрывая кислород. Казалось, что все тело зажали в огромный пыточный "испанский" сапог и потихоньку затягивали винт.

Вначале пятого дверь приоткрылась и, цокая по кафельному полу подковками хромовых сапог, в камеру вошла начальница санчасти. Левша и раньше издалека наблюдал за этой пышногрудой брюнеткой, но так близко, и в таком непредвиденном ракурсе, видел её впервые. Медичка остановилась возле лежачего на спине Левши настолько близко, что он, при всем своем воспитании, не мог не заглянуть под ее форменную юбку. И, к стыду и ужасу, обнаружил, что на докторше, полностью и всецело, отсутствует нижнее белье.

Постояв около минуты, она наклонилась, демонстрируя, стоявшему сзади, Суете пышные формы. Нащупав на горле Левши пульсирующую вену и, глядя на секундную стрелку часов, сосчитала пульс.

– Пульс в допустимой норме, – сделала она заключение, повернувшись бюстом к Суете, – можете оставить осужденного в рубашке до вечерней проверки.

То определение, которое она услышала в свой адрес, никогда, и ни под каким соусом, не мог себе позволить английский джентльмен.

– Сучка голозадая, – прохрипел Левша и плюнул в её сторону. К счастью, силы у него были на исходе, и плевком не достиг цели.

– Нет, я ошиблась, – поправилась врач, носовым платком брезгливо смахивая с рукава невидимые брызги – оставить в рубашке до утра.

– Будет исполнено, – радостно отчеканил вертухай, не отводя масленого взгляда от грудного барельефа медички.

При поступлении в санчасть, вопреки ожиданиям, начальница отнеслась к Левше доброжелательно.

– А, старый знакомый, – окинула его оценивающим взглядом, и добавила, – надеюсь, что у нас вы будете вести себя вежливее.

Левша в витиеватой форме принес извинения, и хотел было поцеловать ее руку, но вовремя передумал и ограничился наклоном головы.

– Вы будете лежать в инфекционном изоляторе, – продолжила врач – это единственная одноместная палата в медчасти. Я просматривала ваше личное дело и считаю, что вы не совсем здоровы психически, хотя отклонения незначительные. Такие заболевания здесь не редкость. Наша задача поправить ваше физическое состояние и это в наших силах. С сегодняшнего дня вам назначена диета шесть "Б" и общеукрепляющий курс медикаментов. Думаю, что через несколько недель будете в форме.

– Буду у вас в неоплатном долгу, – поблагодарил пациент, и хотел было добавить какой-то тонкий комплимент, но почему-то ничего не лезло в голову.

– Не стоит благодарности. Это наша работа, – опередила его медичка. И вот еще что. Вы к нам поступили с подозрением на болезнь Боткина. Так, что по коридору не расхаживать. И с персоналом не общаться. Все необходимое будете получать через заключенного-фельдшера. В современной медицине он разбирается туговато, и медицинского образования у него нет. Фельдшер человек своеобразный и знает много, чего не знаем мы. Все его зовут Шукун. Он эвенк по национальности и на гражданке был шаманом в отдаленном селении. Шукун уже срок досиживает. Когда-то давно он накурился грибов, вошел в транс и застрелил начальника геологической разведки. Сказал, что духи приказали. А вообще, он человек ведающий и нашего начальника колонии лечит от запоев. А тот ему разрешил держать черного кота. Так, что он вам может быть полезен. А еще Шукун твердит, что видит прошлое и будущее.

За две недели, которые Левша провалялся в инфекционном изоляторе, он сдружился с плосколицым, коротконогим Шукуном. Курение в санчасти было запрещено категорически, не говоря уже о чае. Фельдшер был единственным звеном, связывающим Левшу с лагерем, и потихоньку таскал сигареты и чай.

Заварить чифир не было возможности, поэтому Левша и шаман, закрывшись в изоляторе, жевали чай всухую и, проглотив слюну, напитанную кофеином, подолгу молча, курили и понимали друг друга без слов.

В последний вечер Шукун явился в сопровождении толстого, ленивого кота, принес в спичечном коробке какое-то зелье, свернул самокрутку, несколько раз глубоко затянулся и протянул "козью ножку" Левше.

– На, бачка, курни и сиди тихо-тихо. Буду камлать. О тебе с духами разговаривать.

Шаман уселся на корточки и, раскачиваясь из стороны в сторону, заунывно, пуская звук через нос, затянул тягучую мелодию.

Левша, послюнявил палец, помазал на самокрутке то место, которое выгорало быстрее, сделал пару затяжек и попросил Шукуна:

– Да не гундось так жалобно. А то конвойных собак распугаешь.

Шаман посмотрел невидящими, стеклянными глазами и ничего не ответил. После третьей затяжки тело у Левши стало тяжелым и невесомым одновременно, а сознание улетело куда-то в другое измерение. Шукун слегка толкнул его в плечо и вывел из этого состояния.

– А, ты бачка, счастливый, умирал много-много раз, но жить, однако, будешь долго-долго. Если эту ночь переживешь, однако.

Черный кот преданно потерся о ногу хозяина, выгнулся дугой, и, в подтверждение его слов, противно мяукнул. Шаман бережно взял на руки своего любимца, забрал у Левши самокрутку, глубоко затянулся и выпустил струю дыма в кошачью морду. Тот потянулся, закрыл глаза и блаженно заурчал.

– Совсем как человек, все понимает. Людей злых чует. Шибко умный, однако. Такой как я. Мой ученик, – погладил Шукун четвероногого.

Шаман докурил косяк до "пятки" и спрятал окурок в спичечный коробок.

– Скоро освобождаюсь, однако, возьмёшь адрес. Захочешь, приезжай. Будешь у нас жить. Нам ветеринар нужен шибко. Олешек лечить. Я тебя много-много научу. С духами разговаривать у тебя получится. Ты мало-мало сумасшедший, однако.

Шаманово зелье не пошло Левше впрок. Долго ворочался на скрипучей больничной койке и забылся тревожным сном только под утро. Как ни странно, предостережение Шукуна, в какой-то мере оказалось пророческим. К счастью, только в виртуальном смысле. Во сне Левше удалось совершить невозможное и, oн побывал на собственных похоронах. С поразительной достоверностью Левша видел самого себя, лежащего в грубой лагерной домовине, готового уйти последним этапом. Он растолкал зевак и вплотную приблизился к своему второму "Я". Черты лица не разобрал, но на робе с левой стороны была его фамилия, номер отряда и бригады. Левша плохо запомнил окончание сна, но ему показалось, что среди зевак, провожавших его в последний путь, мелькнуло самодовольное, сытое лицо Чичикова.

– Надо прекращать курить всякую отраву с этим полоумным тунгусом – сказал себе Левша, просыпаясь.- Шукуна надо потерять. Не то "крыша" поедет от его курева, общения с духами и умного кота. Да и не поеду к нему в далекую тундру и, не буду лечить оленей. Какой из меня ветеринар?

Как и все сумасброды, Шукун оказался легким на помине.

– Вставай бачка, хватит валяться. В соседней палате больной умер. Идем за носилками. Будешь помогать в морг относить.

Почти все полки в холодном прозекторском боксе пустовали, и только в дальнем углу, на первом ярусе одинокий постоялец занимал почетное нижнее место. Шукун и Левша поставили носилки со скорбным грузом в проходе и перевели дух.

– Кладем рядом, – предложил Левша, – что бы им не скучно было.

Они уложили вновь прибывшего по соседству со старожилом и осмотрелись. И тут, в какой-то момент, Левша потерял связь с реальностью и снова оказался во власти ночного сновиденья.

Так же как и во сне, начало казаться, что стоит рядом со своим вторым воплощением. Левша подошел вплотную к покойному и сдернул покрывало. Он был уверен, что увидит то же, что и во сне. Так и произошло. Перед ним лежал труп с раздутым, синюшным лицом, а на левой груди значилась его фамилия и инициалы. Совпадал номер отряда и бригады. У Левши было только одно объяснение этому феномену. Во всем виноват шаман со своими духами. Вернее, его зелье. А, скорее всего, и то и другое. А, может быть, черный кот?

– От чего он умер? – Спросил у Шукуна, указывая на своего двойника.

– Мал – мал отравился рыбной консервой и вчера помер. – ответил шаман задумчиво. – Кот его шибко не любил. На нюх не терпел. Прятался под кровать и кричал не своим голосом. Знак подавал. Чуял недоброе. Плохой был человек. Туда ему и дорога.

– Так ты его знал? – поинтересовался Левша.

– Знал мало-мало, – ответил Шаман неохотно, – лечился у нас. Лежал в твоей палате с желтухой месяц назад. За заведущей приударял, однако. Конфеты приносил, стишки читал, а она ему таблетки давала от желтухи, и витамины.

Левша склонился над лицом покойного и, морщась от трупного запаха, потянул носом.

– Горький миндаль, запах цианида. А рыбной консервой здесь и не пахнет. Консервы, это прикрытие. Работа мастера. А когда он последний раз приходил на санчасть? – Спросил Шукуна.

– За день до смерти, однако, – ответил шаман, – заведущей не было. Она через меня таблетки и порошки передала.

Левша еще раз внимательно осмотрел покойного и обнаружил небольшое различие надписей на их нагрудных бирках. У него самого стояло "7-й отр.71-бр", а у покойного была надпись "17-й отр.71-бр". На курточке у трупа единица в номере отряда немного затерлась и была почти невидима. Разница была в одну единственную полустертую цифру в номере отряда, и в глаза не бросалась. Этот почти одинаковый набор цифр, плюс полное совпадение фамилий и инициалов сыграли c покойным роковую шутку.

"Так вот за кого меня принял по ошибке Чичиков", – подумал Левша, возвращаясь в санчасть – и беда покойного была в том, что слишком много знал.

Такой поворот событий настораживал и наводил Левшу на тревожные размышления. Где-то, совсем рядом, находился опытный, скрытный убийца, и такая же участь могла постигнуть и самого Левшу. Как только станет им не нужен. И, самое неприятное было то, что неизвестно с какой стороны может оказаться противник.

"Нужно будет сходить на 17-й отряд, и разузнать, при каких обстоятельствах умер мой однофамилец – решил Левша.- А пока надо держаться подальше от шамана и его начальницы-вертихвостки. По какой причине кот не взлюбил этого бедолагу? Кажется, что у кого-то из них рыло в пуху".

Инстинкт самосохранения заставлял мозг работать на предельном режиме и в голове с калейдоскопической непоследовательностью менялись образы, события и сюжеты. Левша уже не управлял этим потоком информации, пустив его на самотек. Он себе напоминал автора, у которого сюжетная линия вышла из под контроля, и жила отдельной, самостоятельной жизнью. В какой-то момент, в голове что-то щелкнуло, и круг замкнулся. Вспомнил, как в Матросской Тишине дописывал "Леди Макбет Мценского уезда" Лескова и воображение сразу же нарисовало образ купчихи-отравительницы, поразительно напоминавший начальницу санчасти. "Ни каких таблеток, порошков и витаминов – решил Левша – и, кажется, я здесь засиделся. Это нонсенс, но мне пора на петушатню".

Левша лежал на верхней наре и смотрел, как помещение пятой бригады наполнялось самой разнообразной арестантской "обиженной" публикой. Среди них были молодые и пожившие, одетые в телогрейки и робы, поношенные ватники и черные милюстиновые костюмы, в стоптанных валенках и начищенных ботинках. Но всех объединял прямоугольник на левой груди, в котором красовалась надпись: "Пятый отряд, пятьдесят пятая бригада". Это был, своего рода, отпечаток копыта темной силы. С сегодняшнего дня такой же штамп украшал робу и телогрейку Левши. По сути, это было моральное самоубийство, и его тюремная судьба превращалась в пытку. Теперь он принадлежал к касте "неприкасаемых". Ни один уважающий себя зек не имел права поздороваться с ним за руку, взять сигарету или спичку. На всех зонах существовал, так называемый, принцип "контакта". Любой предмет, к которому прикоснулся обитатель бригады "опущенных", по зековским правилам, считался "законтаченым" и подлежал уничтожению. Нарушение каралось строго и неукоснительно. Вплоть до перевода в бригаду "отверженных".

Среди этой разношёрстной публики только половина была нетрадиционной ориентации. Некоторые были "опущены" в следственном изоляторе за доносы и крысятничество. Другие за не совсем благовидные статьи, вроде садизма, педофилии или изнасилования малолетних. Но были и откровенно голубые, которым все было нипочём. Они себя чувствовали, как рыба в воде.

В столовой пятая бригада ела за отдельным столом. На выходе в промзону шла последней и последней возвращалась. И даже видавшие виды, матерые вертухаи, подчиняясь неписаным лагерным законам, при личном досмотре, не хотели к ним прикасаться, а только заставляли расстегнуться и вывернуть карманы.

Левша перевернулся на бок и наблюдал, за мешковатым, небритым, неопрятным мужиком с двойным подбородком. Тот доставал из, служившей ему сумкой, наволочки, шпротные консервные банки, каких никогда не было в лагерном ларьке, кульки с конфетами, сухарями, маргарином, белым хлебом и складывал это богатство в стоявшую в проходе тумбочку, которая была мерилом зековского благосостояния. Сверху Левша не мог четко рассмотреть лицо этого человека, но был уверен, что это тот, кто ему нужен.

У мужика была характерная особенность и Левша не мог упустить её из виду. Лысая голова напоминала продолговатую тыкву. Макушка и лобная часть имели утолщение, над ушами были едва заметные впадины, а лысина была цвета перезревшей тыквы. Украшал физиономию темно лиловый синяк под глазом. Пока Левша изучал цвет его лысины, Губернатор нарезал белый хлеб, намазал маргарином, сверху дополнил толстым слоем яблочного джема, откусил большой кусок и, пережёвывая, ушёл в каптерку. Вернулся минут через десять и поставил на тумбочку кружку с дымящимся густым и крепким чаем.

– Я сегодня поймал чифириста, запишите меня в СВП*(совет воспитания порядка – прим. автора), – продекламировал сверху Левша. – Привет чифиристам и гомосексуалистам.

Тыквенная голова, снизу вверх, внимательно взглянул на Левшу и хрипло, простужено произнес:

– В этом месте и на это время ваша прибаутка не актуальна. Я не гомосексуалист и здесь нахожусь случайно. А чай продают в ларьке и вас никто никуда не запишет. Спускайтесь и давайте перекусим, чем Бог послал.

Предложение не пришлось повторять дважды.

В морозный воскресный день, градусник зашкалил за минус тридцать. На расчищенном, окружённом снежными терриконами, плацу, в ожидании начальника войскового наряда, производившего утреннюю проверку, уныло топталась пятая бригада. Левша и Губернатор сиротливо стояли на краю последней пятерки.

Пересчет начался минут сорок назад и должен был вот-вот подойти к концу. Как и положено, "обиженных" считали в последнюю очередь, и им дольше всех приходилось топтаться на морозе. Зеки притопывали, били ногой об ногу, дышали на окоченевшие ладони, пытаясь хоть как-то согреться, и в душе проклинали медлительного НВН-а. Но настроение у всех было приподнятое. После проверки в лагерном клубе "крутили" их любимый фильм "В джазе только девушки". И в зале они будут чувствовать себя в центре внимания.

Со скрипом отворилась калитка локального сектора и к бригаде, поскрипывая начищенными хромовыми сапогами, быстрым шагом направился подтянутый, розовощекий лейтенант.

– Подравнять пятерки, – скомандовал горилоподобный, золотозубый зек-бригадир по прозвищу Кинг-Конг, и доложил проверяющему:

– В бригаде номер пятьдесят пять сорок шесть человек.

Лейтенант быстро пересчитал зеков и махнул рукой.

– Можете разойтись.

Кинг-Конг сразу же перехватил инициативу.

– Через десять минут строем идем в клуб. На уборку лагерных туалетов остается последняя пятерка.

Бугор, стащил меховую рукавицу, пальцем величаво указал на Левшу и сверкнул золотыми фиксами.

– Ты за старшо?го. Параши должны сиять и пахнуть. Я проверю лично. Когда, после обеда, придавит на клапан и пойду на дальняк*. "дальняк- туалет. "лагерн. жарг.".

По бригаде прокатился громкий смех. "Опущенные", все как один, с интересом посмотрели на новичка и стали весело, и с притворной завистью, обсуждать его назначение на такой завидный государственный пост.

Тыквоголовый Губернатор, уже мысленно представлявший себя на скамейке в теплом лагерном клубе, засопел от возмущения, покрутил головой в разные стороны, тем самым выражая несогласие, и простужено промычал:

– Я четвертое воскресенье остаюсь на хозработы. Это несправедливо. Я буду жаловаться начальнику отряда, – проворчал педофил, задыхаясь от возмущения, и почему-то прикрыл ладонью подбитый глаз.

Стоявший в первой пятерке пожилой, вислозадый кореш бригадира по кличке Лисий Хвост, моментально отреагировал на жалобу педофила.

– Все претензии принимаются после отбоя. Но не забывай, что если счастье лезет сзади, не отталкивай ногой.

– Лисий Хвост заливисто захохотал и, размахивая над головой грязным носовым платком, пустился в пляс.

Кинг-Конг огромной пятерней одобрительно хлопнул приятеля чуть пониже спины и пробасил:

– Делай, делай, петух престарелый. Попадешь ко мне ты в лапы духовкой своей белой.

Хвост пронзительно, как пьяная деревенская баба на масляной неделе, взвизгнул, сделал несколько балетных "па" и глубоко поклонился публике. "Обиженные" дружно зааплодировали. Внимание аудитории переключилось на танцора и все забыли о недовольном Губернаторе и, о стремительно пошедшем вверх по служебной лестнице, Левше.

– Ну, что вы куры, раскудахтались, – негромко напомнил о себе Левша. – Забыли свой насест?

– А этот наглый гусь откуда к нам залетел? – Возмущенно кивнул в сторону Левши бригадир.

– К тебе, Обезьян, идет счастье спереди, – недобро ухмыльнулся Левша, направляясь к бригадиру и одной рукoй поправляя промежность, а другой внутреннюю сторону бедра. – Прошу всех запомнить, когда я иду, все расступаются.

Левша сдернул с головы ушанку, растолкал поломавших пятерки, сгрудившихся зеков и вплотную приблизился к бригадиру. Привыкший к беспрекословному подчинению, Кинг-Конг от удивления открыл золотозубый рот и, почуяв неладное, попятился было назад, но Левша, захватив его двумя руками за ворот бушлата, несколько раз ударил коленом в пах, а когда противник согнулся от боли, резко дернул на себя и встретил ударом стриженой головы в переносицу. Обезьян, как-то боком и головой вперед, неуклюже раскинув в стороны руки, завалился на плац. Переносица у него провалилась, а белый снег вокруг головы окрасился красной рябью.

– На уборку параши остается первая пятерка. – Левша вплотную подошел к ошалевшему Хвосту, – расслабь булки, балерун дырявый. На этот раз тебя пронесло. Назначаю тебя смотрящим параши. До конца твоего тухлого, позорного срока.

Левша несколько раз ударил пытавшегося подняться бригадира ногой в живот, ребром ботинка наступил на горло и приказал Хвосту:

– Возьми пару человек покрупнее и волоките Обезьяна на санчасть. Сегодня выходной, и если лепилу (лепила*- врач (лагерный жаргон)) там не застанете, сбегай на первый отряд и спроси Шукуна. Он на воле шаманом был, а сейчас на зоне фельдшером срок добивает. Он быстро бугра на ноги поставит. А то, вы без него оборзеете и нюх потеряете. Скажи Шукуну, что я просил. Вечером зайду и отблагодарю. И прошу запомнить. Когда иду, все расступаются. Так было, есть и будет.

И, указывая на Тыквенного педофила, добавил:

– Это мой друг и семейник. Если какая-то падаль ещё раз прикоснется к нему, хотя бы мизинцем, обеспечу ему путевку на инвалидную зону с первой группой инвалидности. А первую группу получают только лежачие больные.

Левша зачерпнул горсть снега, и тщательно вытер попавшие на ботинок капли бригадирской крови.

– Да, и вот еще что, – обратился к "опущенным",- с сегодняшнего дня называете бригадира просто Конгом. На Кинга не тянет. А лучше, по-русски Обезяном.

Неделя прошла спокойно, а к субботе над Губернатором опять начали сгущаться тучи. В пятницу вечером пятая бригада, дождавшись своей очереди, отоваривалась в лагерном ларьке. "Обиженные" шли в магазин последними, и ассортимент продуктов был почти исчерпан. В продаже оставалась только баклажанная икра, маргарин, черный хлеб, зубной порошок, гуталин, шнурки и немного конфет "Раковая шейка". Конфет хватило только первой бригадирской пятерке, а остальным пришлось довольствоваться икрой, маргарином и гуталином.

Поздно вечером по бригаде прошел слух, что у одного из счастливцев, которому достались "Раковые шейки", пропал из тумбочки кулек с конфетами и губная гармошка. Всем было ясно, что в бригаде появилась "крыса" и ее надо найти. Первым ясность внес шнырь бригады, убиравший в этот день помещение барака и обнаруживший обёртки от конфет в проходе, где квартировал Тыквоголовый.

– Вот где собака зарыта, – возмущенно заорал уборщик и побежал докладывать "обиженным" о своей находке.

Когда Губернатор после вечерней проверки хотел, было улечься спать, то обнаружил под подушкой горсть злополучных конфет, а под одеялом разбитую на мелкие куски стеклянную банку. Ошарашенный Губернатор разыскал Левшу и хриплым голосом сообщил:

– Меня хотят обвинить в крысятничестве. Подложили "Раковые шейки" под подушку. А я ни сном, ни духом. Говорят, что пойдут к смотрящему зоны и, если тот даст "добро", мне сломают руку.

– Не падай духом, смотрящий сейчас на подвале, в "Шизо"* (штрафной изолятор) и выйдет только завтра под вечер – успокоил его Левша – догадываюсь, откуда ноги растут. И завтра найду настоящую "крысу". А пока не отходи от меня ни на шаг.

И, немного подумав, добавил:

– Самое главное, это что бы они ни читали Джека Лондона. Но если судить по их одухотворенным лицам, то бояться нечего. Думаю, что дальше букваря у них дело не пошло.

– Причем тут букварь и Джек Лондон? – простонал Губернатор – Я могу без руки остаться.

– Да, это так, к слову. А, если серьёзно, то нам помочь сможет только Шукун. Он твердо заявляет, что когда курнет, видит прошлое и будущее. Вот пусть скажет кто конфеты и гармошку "скрысил". Пойди в этот курятник и объяви, что завтра я приглашу шамана, и он уличит "шушару".

Поздно вечером следующего дня Левша собрал бригаду "обиженных" в узком барачном коридоре и выстроил вдоль стены у дверей умывальника.

– Я просил Шукуна помочь найти "крысу", но он сказал, что по таким мелочам духов тревожить опасно, и отказался. Духи могут рассердиться и наказать виновного слишком строго. Когда попросил вторично, шаман сказал, что найти виновного поможет его кот. Уже были случаи, когда он находил "крысу" на других отрядах. Дело верное. Коты крыс не любят.

Левша расстегнул бушлат, извлек из под полы толстого, черного, ленивого кота и незаметно придавил ему заднюю лапу. Коту это не понравилось, он недовольно зашипел и забил хвостом.

– Дело в шляпе, – веско заметил Левша. – Он уже учуял неладное. Осталось только уточнить паршивую овцу. И за этим дело не станет. В дальнем углу умывальника я поставил тумбочку, в которой на нижней полке, вверх дном стоит большая кастрюля. Сейчас выключу в умывальнике свет, посажу под кастрюлю кота, и каждый из вас, по очереди войдет в умывальник, откроет тумбочку и, положив руку на кастрюлю, сосчитает до пяти. И, только после этого, закроет тумбочку. Это, своего рода, детектор лжи в зоновском варианте. Если кот будет сидеть тихо, этот человек невиновен. Как только к кастрюле прикоснется "крыса", кот даст о себе знать. Гармошка и конфеты у этого человека. Вход в умывальник без билета, но по очереди, как на построении, Из умывальника не выходить. Последними заходят Губернатор, бригадир и я.

Публика недовольно завозмущалась.

– Обещал привести шамана, а приволок какого-то блохастого кота.

– За кота отвечаю головой, это лучший ученик Шукуна и любимец профессора Куклачева. – усмехнулся Левша и, заскочив в умывальник, закрыл за собой дверь, выключил свет, вытолкал упирающегося кота через форточку в сугроб, и опять оказался в коридоре.

А черный кот ловко выпрыгнул на протоптанную тропинку и. под покровом ночи, подгоняемый морозом, ошалело понесся на первый отряд.

Пошла первая пятерка, – скомандовал Левша. – И я гарантирую, что через полчаса будете пить чай, заедать конфетами и играть на губной гармошке.

Когда в коридоре оставалось всего несколько человек, а кот не подавал признаков жизни, Губернатор затоптался на месте, как будто наложил в штаны. А когда у дверей умывальника остались только бригадир, Левша и он, а кот так и не подал знака, педофил вытер пот с лысины, зажмурил глаза и шагнул в умывальник, как в прорубь. К всеобщему удивлению, кот-ясновидец оставил педофила без внимания. Не подал знака кот и на прикосновение бугра и Левши. И тогда все поняли, что эксперимент провалился.

– Факир был пьян и фокус не удался, – злобно хихикнул ехидным голосом из дальнего угла горбатый, активный гомосексуалист по погремухе Горбачев. – И я всё предвидел. Котяра энтот обнаковенный жулик и прохвост, А Куклачев никакой вовсе не профессор, а всего лишь дрессировщик вшивый и циркач кошачий. И ты, Левый, ни какими иллюзиями не отмажешь свово семейника. От него все неприятности. Пока Плешивого не было, у нас в бригаде, все было на месте. А карамельки в его проходе отыскались. Энто улика весомая. Cчас погоним гонца к смотрящему зоны. Пусть с вором в "законе" советуется и принимает решение. В нашу пользу.

"Обиженные", усмотрев в словах Горбачева глубокий смысл, начали выражать агрессивное нетерпение, и сходка могла закончиться для Плешивого плачевно.

Плешивый педофил, под тяжестью неопровержимых улик и веских горбачевских демагогических аргументов, потерял веру в Левшу и благополучный исход дела. Он начал сдавать психологически, побелел лицом и, пользуясь темнотой, стал незаметно пробираться к выходу. Но маневр не удался. Дверной проем наглухо перекрыл восприявший духом Лисий Хвост и многообещающе прошептал педофилу на ухо:

– Теперь не сорвешься. Мы тебе руку ломать не будем. Как только смотрящий лагеря даст "добро", мы тебя продырявим. И даже Левша тебя не спасет. Он на зоне теперь не в ролях. И за тебя с авторитетами воевать не потянет. Кишка тонкая. Cамому ноги уносить надо. Не зря же на "петушатню" законопатился. Кончилось его время. Он теперь "никто" и зовут его "никак". И бригадир еще старое припомнит, как он его прилюдно "офаршмачил".

– На вору и шапка горит, – громогласно заявил, почувствовавший поддержку, Горбачев, – держи его, Хвост. Плешь хотел стать на "лыжи" и уйти от ответа. Пора его раскупоривать. Давайте слать гонца к смотрящему.

Аудитория одобрительно загудела, требуя справедливого наказания.

Левша включил свет, поднял на уровень груди левую руку ладонью вверх и громко приказал:

– Хватит бакланить, животины! Забыли, кто перед вами? А ты, горбатый флагман перестройки, запомни, – для меня не существуют ни смотрящие, ни жужжащие. Авторитетнее себя никого не знаю. А сейчас все закрыли пасть, встали вдоль стены по периметру и показали левую ладонь. Когда я брал на кухне кастрюлю, то попросил, чтобы Небалютись намазал ее постным маслом и сажей. У кого левая рука в масле и саже, не виноваты. И могут быть свободны. А у кого ладонь чистая, тот побоялся прикоснуться к кастрюле и только подержал над ней руку. У него грязная совесть. Прошу человека с чистой левой рукой и черной душонкой выйти на середину.

Сорок пар глаз устремились к Губернатору, но тот оттолкнул прилипшего к нему Хвоста и гордо показал черную ладонь.

На середину умывальника, пряча руки в карманы, нехотя вышел тощий, прыщавый зек по кличке Шмыгла.

– Мой грех, – повинился он. – Не судите строго. Нечистый попутал.

– На этот раз братва тебя прощает, – махнул рукой Левша. – Но на эту ночь поменяешься постелью с Плешивым. И стекло с матраса не убирай. Будем считать, что ты йог Робиндранат Тагор. Можешь спать в робе. А тем, с чьей подачи стекло насыпал, передай, что я уже забыл то, что они только начинают понимать. А сейчас волоки гармошку и конфеты.

Шмыгла облегченно вздохнул и еле слышно произнес:

– Гармонику хоть счас доставлю. А за "Раковые шейки" хоть убейте. Их еще вчерась, после отбоя под одеялом умял насухо. До сих пор в горле комом стоят.

– Конфеты на гармошке отыграешь, – нашел решение Левша. – Будешь целую неделю веселить братву блатными напевами.

Шмыгла согласно кивнул головой и понуро поплелся в барак.

Из дальнего угла выдвинулся Горбачев, перевернул волшебную кастрюлю, внимательно обследовал изнутри и, ничего не обнаружив, вопросительно поднял вверх указательный палец.

– Ничего не ясно. А куда котяра запропастился? Тут что-то не так. Не обошлось без черного магнетизма.

– Кот ушел в гости к профессору Куклачеву, – ответил Левша, – и любопытных президентов, которые страну развалили, просил сегодня его не беспокоить по пустякам.

Сергеич не угомонился и продолжал выражать неудовлетворение.

– Любишь ты, Лев, образованных людей в неудобное положение ставить и компроментировать. А сам самоуправством занимаешься. Может, все – таки, зря самолично Шмыгле скощение сделал и с нами не посоветовался – недовольно и кровожадно прошипел Горбачев – мало того, что Шмыгла прошушарился, так он еще есть интригант гнусный. И заслуживает наказания. Хотел, было, прикуп на Плешивого сбагрить. А тут еще и кот, как в воду канул. Недоразумение.

– Тебе, Михал Сергеич, не угодишь Ты же сам кота обозвал прохиндеем. Вот он и не захотел с тобой общаться – упрекнул Горбачева Левша.

– А я был не прав в своих суждениях, – ловко вывернулся Горбачев, – видимо, кот действительно с образованием. Хорошо, что он не сплоховал и внес ясность в энтом вопросе. Ведь мы могли Плешь-Папье руку сломать безневинно. А то и чего похуже. Хорошо, что гонца в блаткомитет не успели послать. Может, стоило со Шмыглы спросить по всей строгости и отвинтить ему клешню по локоть? Что бы другим неповадно было.

– Не судите и не судимы будете. Прощайте, и вам простится, так сказано в Писании, – впервые за все время уверенно произнес Плешивый Губернатор.

Он, с видом победителя, снисходительно и миролюбиво потрепал своего защитника по горбу, расправил плечи и добавил:

– А кот мог превратиться в ворона и улететь.

Это было что-то новое, и Левша посмотрел на него другими глазами. "А педофил не такой уже и простой, как кажется",- подумал он.

Левша положил на тумбочку две пачки чая, сыпанул горсть мятных "Барбарисок" и кивнул Губернатору.

– Я смотаюсь по делам, а ты завари две трёхлитровки и угости эту ботву. Когда все улягутся, у меня к тебе будет серьёзный разговор.

В далекие сталинские времена зеки свободно могли передвигаться по лагерю и заходить в любой барак. В семидесятые, по режимным соображениям, территорию зоны разделили на локальные сектора и установили ограждения. А у каждого зека на груди появилась бирка, привязывающая его к определенному сектору, покидать который имели право только бригадиры и активисты.

Левша достал из каптерки свою старую телогрейку с биркой 7-го отряда, белой краской исправил несколько букв на фамилии, перед семеркой дорисовал единицу, а на рукаве сделал надпись "Бригадир". По меркам свободы такие действия можно было квалифицировать как подделку паспорта и служебного удостоверения. Теперь, нарядившись в эту телогрейку, он приобретал право беспрепятственно пересекать локальные сектора и мог добраться до 17-го барака.

Левше повезло. Зеки семнадцатого отряда почти все улеглись и только одинокий шнырь-уборщик лениво тер тряпкой полы. Левша повесил телогрейку на крючок в раздевалке и прошелся по коридору.

"Шнырь на зоне это все равно, что дворник на свободе и лучшего собеседника не сыскать", – обрадовался Левша.

– Привет всем, кто норму выполняет, – поздоровался со шнырем.

Уборщик выкрутил тряпку и недовольно посмотрел на незваного гостя.

– Привет в тумбочку не положишь. Что ты хотел?

– Бросай уборку. Надо поговорить, – предложил Левша.

– Об чем говорить, когда нечего заварить, – заважничал уборщик.

Левша достал стограммовую пачку индийского чая, пачку сигарет с фильтром, и вручил шнырю.

– Угощайся, сват приехал.

– "Индюха" это дело. – обрадовался уборщик.

Шнырь сразу же подобрел, и пригласил в каптерку.

Когда чифирнули, Левша нехотя поинтересовался:

– А, что это пару недель назад мой земляк у вас на отряде кони двинул? По болезни или как?

Шнырь докурил сигарету до самого фильтра и забычковал в, служившую пепельницей, банку из под "шпрот.".

– Вообще-то он был мужик крепкий. Со спортплощадки не вылазил. Но недавно переболел желтухой. И на санчисти лежал по этой причине. А потом враз прихватило, крякнул и заломил хвоста. И медицина не помогла.

Левша покрутил в руках "шпротную" пепельницу и сменил тему разговора.

– Кучеряво живется шнырям на 17-ом отряде. "Шпротами" питаются. Так живут жиганы в лагерях.

– Позавидовал барин холую, – возмутился уборщик, – эта жестянка как раз от покойного и досталась мне в наследство. Он с каким-то мухомором пировал в своем проходе, а я за ними мусор выносил. Тут его и скрутило в одночасье. Пикнуть не успел. А гостя как ветром сдуло. Даже опера не нашли. А может и не искали вовсе.

– Да, не повезло бедолаге. – посочувствовал Левша, – видать консерва была просроченная. Такое бывает. А как выглядел этот мухомор, и с какого он отряда?

– Отряд не скажу, потому, как гость в свитере был и без бирки. Как ты сейчас, – ответил шнырь, допивая чай, – а мужичек был так себе, неприметный и неказистый. Только плешь у него, как луна. На всю голову.

После отбоя, ближе к полуночи, Левша растолкал Губернатора и отвел в курилку. Протянув педофилу пачку сигарет, тихо пропел:

Закури, ты друг мой, закури.

А потом чифирку завари.

Мне сегодня бежать до зари.

Так давай же мой друг закури.

Тыквенная голова непонимающе потер лысину, откашлялся и спросил:

– Заварить чаю?

– Я уже заварил, – ответил Левша. – Пусть запарится.

Он указал на обвернутую полотенцем алюминиевую кружку.

– Хапнем по пару глотков на прощанье и расход по мастям и областям.

– Как расход? – Встревожился педофил. – Тебя на другую зону переводят?

– Мне не нужен их перевод, – усмехнулся Левша, – сам себя перевожу. Только мне пора не на другую зону, а на свободу. Надоела жизнь собачья. А впереди еще пятнадцать январей. Лучше рискнуть и быть вольным, чем среди этих курей чалиться. Ну, а застрелят, значит не судьба.

– А как же я? – Забеспокоился Тыквенная голова. – я же тут пропаду.

– За тем и разбудил. Если свободу любишь, цепляйся мне на хвост. У меня уже все на мази. К утру уйдем туда, где нет конвоя и труда. На наш фарт метель и снег нам в подмогу.

Левша сделал два больших глотка, затянулся сигаретой и спросил:

– У тебя на воле как с деньгами? Есть в тайничке что-нибудь на черный день? Или такой же пусто-порожний, как и я?

Губернатор радостно улыбнулся.

– Имеется столько, что тебе и не снилось. И не только в электронном варианте, но и наличкой зеленой. Вытащи из этого ада. В долгу не останусь. Не то удавлюсь.

– Самоубийство – это тоже побег. Но, в этом случае, мера преждевременная. Но, правильно мыслишь, тут тебе не место. Они тебя рано или поздно продырявят. Их сорок, а ты один на льдине.

Левша протянул педофилу кружку.

– На, хапни горячего и выполняй все, что скажу беспрекословно.

Губернатор согласно кивнул головой и большими глотками осушил кружку до дна.

– Возьмёшь в раздевалке четыре телогрейки, – продолжил Левша. – Уложишь по две на наши нары и с изгибами укутаешь одеялом. Чтобы до подъема нас не кинулись. Как управишься, мигом во двор. Буду ждать тебя в углу локального сектора, у угловой вышки. И прихватни из тумбочки пакет с халвой, так нам будет веселей в дороге. Но "шпроты" не бери. Вдруг протухли. Когда будем бежать, повторяй про себя: "Это сладкое слово – халва", и уже завтра ковырнем твой тайник и будем стоять выше Яшки Косого. А он был авторитет серьёзный, и с большими деньгами. Братва его уважала.

Снегопад усиливался, видимость была минимальной и только два прожектора с угловой вышки, бившие вдоль заваленного снегом предзонника, слегка разгоняли темноту и давали возможность ориентироваться в пространстве.

Левша откопал из сугроба вещмешок, быстро переоделся в белый комбинезон с капюшоном и жестом приказал сделать то же самое напарнику, выросшему из темноты. Тыквенная Голова согласно кивнул, подошел вплотную и протянул Левше пакет с халвой.

– Молодец, – похвалил Левша. – Быстро натягивай комбинезон и одевай рюкзак, в нем наша гражданская сменка. Как управишься, ползи за мной.

Левша упал в снег и пополз вдоль контрольно-следовой полосы, отделенной от зоны несколькими рядами колючей проволоки.

Сзади натужно сопел Губернатор.

Он дернул Левшу за ногу и поравнявшись, прошептал:

– Кажется, ползем не в тут сторону. Впереди, за забором промзона.

– Все нормально, – ответил Левша. – Пойдем через промзону. Это самый длинный и трудный путь, но нас там никто не ждет. По ночам промзона пустует и охраняется слабее.

Губернатор стащил рюкзак и начал разворачиваться вспять.

– Это все равно, что чесать левое ухо правой рукой. Так придётся дважды миновать ограждение. Чурка с вышки может застукать и срезать нас из "Калаша". Я возвращаюсь,- прошипел беглец.

Левша обхватил его за шею, слегка кольнул заточенным трёхгранным напильником в грудь и похолодел, почувствовав себя зверем, который вот – вот попадет в западню.

"Чему быть, того не миновать" – решил Левша и приказал напарнику:

– Ползи рядом, псятина троекуровская. При любом раскладе, ни тебе, ни мне назад дороги нет. Много знаем. И ты много стоишь.

Уткнувшись головой в колючую проволоку, Левша достал кусачки и перекусив несколько звеньев, сделал в заборе узкий проход.

– Лезь первым, – подтолкнул он напарника. – Я за тобой. И постараюсь поставить проволоку на место.

Промзона встретила беглецов неприветливо. Слепые окна пустующих цехов смотрели враждебно и подозрительно, а цеха напоминали заброшенные склепы.

– Сворачивай к тарному цеху, – скомандовал Левша. – Прихватим по паре ящиков.

Поравнявшись с бетонным забором, Левша прислонил ящики к ограждению, подтянулся и, обдирая руки в кровь, перекусил нижний ряд колючки и спрыгнул обратно.

– Вперед, – скомандовал педофилу. – За забором воля или смерть, что почти одно и то же.

Когда беглецы оказались в трех километрах от лагеря, Левша достал пакет с халвой, откусил большой кусок, прожевал вместе со снегом и протянул напарнику.

– Это сладкое слово свобода слаже самой сладкой халвы, – выдохнул он. – Воистину, кто не был лишен свободы, тот не знает ей цены. Быстро переодеваемся и в путь. Дорога каждая минута.

– Золотые слова, – согласился педофил.

Полтора года после побега все складывалось удачно. Получив от Губернатора обещанный гонорар, Левша сделал полный набор документов, осел в заштатном городке и больше года занимался плаванием. Хотелось понять, что почувствовал Мартин Иден в свои последние минуты. Почти ежедневные тренировки дали неожиданный и противоположный результат. Левша и думать забыл о самоубийстве. Тело стало сильным, упругим, гибким, как в молодости и пропала седина. Казалось, что таймер в его организме включил обратный отсчет. С удовольствием заметил, что когда проплывал пятикилометровую дистанцию, ему вслед с интересом смотрели молодые пловчихи. Левша со средней скоростью проплывал не меньше ста бассейнов в день, добавляя дистанцию и не чувствуя усталости.

"Если так пойдет, через полгода смогу переплыть ла Манш, – подумал он. – А на обратном пути можно будет ограбить банк в Германии. Надо только подтянуть немецкий".

Открывающиеся возможности радовали душу, и мысли о самоубийстве уходили куда-то далеко в будущее.

"Думаю, что самомокруху нужно перенести на сто первый год жизни. И ни на день раньше", – сказал он сам себе.

Когда стопка губернаторской "зелени" пошла на убыль, Левша зашевелился и начал искать работу. И тут, как из под земли, вынырнул Витька Лепешка и сделал заманчивое предложение, от которого нельзя было отказаться.

На следующий день отправились в загородный дом к заказчику. С этого момента все и закрутилось не в ту сторону. Вместо заказчика их встретила оперативная группа, и небо им показалось с овчинку. Через сутки старший группы отвел задержанных в подвал, и вручил каждому по листу бумаги.

– Двое мне не нужны. В город повезу только одного. Того, кто больше напишет явок с повинной. Второго "зачистим" при попытке к бегству. Вас разведут по отдельным комнатам и время пошло.

За свою беспокойную и не совсем праведную жизнь Левша побывал во многих передрягах, но, ни разу не попадался на такую мякину и ему уже давно так не доставалось. Разбитая голова ныла тупой саднящей болью, и казалось, что этому не будет конца. Распухшими пальцами левой руки пошатал зубы и подумал: "Если буду жить, буду заниматься только плаваньем. Всё остальное мне что-то не на фарт".

С трудом удерживая разбитыми пальцами ручку, Левша нарисовал на белом листе рисунок, который не решился бы напечатать самый откровенный порножурнал.

"Будем считать, что это одна из форм суицида", – подумал Левша. Может, мне взять кличку "Суицид".

Через час оперативник забрал рисунок и, не проронив ни слова, ушел.

"Зря занимался плаваньем. Видать, не плыть мне через ла Манш", – подумал Левша и задремал.

Минут через десять он пришёл в себя от звука открывающейся двери и воспринял происходящее как продолжение забытья. На пороге стоял Тыквоголовый. Левша с трудом узнал в этом подтянутом, самоуверенном человеке своего напарника по побегу. Куда-то подевалась сутулость и второй подбородок. Он казался выше ростом и шире в плечах. И только продолговатая желтая лысина напоминала прежнего лжепедофила и мнимого губернатора.

– Подожди за дверью, – скомандовал он оперативнику и протянул Левше руку.

– Рад видеть вас без петли на шее, – приветливо улыбнулся старый знакомый – пошли, потолкуем. Вы к нам в разработку попали случайно, но назад дороги нет. На прежнюю зону возвращаться не резон. Там ваше место на "петушатне", ближе к параше. И блатные вас не поймут. Но именно такой вы нам и нужен. Я наведу вас на такую цель, что мой предыдущий гонорар покажется дорожной пылью. И тогда весь мир будет у вас в тумбочке. Работа предстоит ответственная, и выполнить ее нужно на самом высоком уровне. Вас немного перелицуют и внедрят на зону, где отбывает срок нефтяной олигарх, а дальше все как в прошлый раз. Только с летальным исходом. Как это произойдет, оставляем на ваше усмотрение. Критерий истины – конечный результат. Считайте, что со мной была репетиция. Задача во много раз сложнее. Этого на "петушатню" не загонишь. За ним весь мир наблюдает. Поэтому и остановили выбор на вас. Вопрос стоял так: или вы или ваш однофамилец. Перевесила ваша лагерная смекалка и фантазия. А с тем пришлось распрощаться навечно. Не умел молчать. Но не вздумайте дать маху. Считайте, что это госзаказ. Этот олигарх личный враг очень влиятельного человека.

Тыквоголовый исподволь наблюдал за Левшой, стараясь угадать реакцию, и что-то его насторожило.

– И не думай, – сменив интонацию и переходя на "ты", опережающе предостерег он Левшу, – назад дороги нет. Слишком много знаешь. И ничего не стоишь. А на счет "шпротов" правильно подметил. Их не надо было брать с собой в побег.

– Я побывал на 17-ом отряде. Со "Шпротами" все понятно – угрюмо ухмыльнулся Левша – так же, как и с бронежилетом, о который я во время побега, чуть напильник не сломал. А в тот последний вечер в умывальнике, когда на кону стояла ваша мужская честь, вы надевали пояс "верности" или всё пустили на самотек?

– Ситуация у вас была под контролем и я это хорошо понимал – опять переходя на "вы", ответил Тыквоголовый – мы, по роду своей профессии, тоже много читаем классиков. И, в частности Джека Лондона. Постановка была разыграна идеально. Вы только заменили ворона черным котом. Но кот в той ситуации подходил еще лучше. Вам бы сценарии писать и снимать фильмы. У вас, наверняка, есть режиссерские данные. Обстановка немного обострилась, когда мы пошли через промзону. В мои планы это не входило, нас там не прикрывали и я не контролировал ситуацию. Риск имел место. Но, так или иначе, вы все правильно рассчитали. Погода была на нашей стороне.

"Мягко стелешь, сука комитетская – улыбнулся про себя Левша – пойди, расскажи это своей старенькой бабушке, а потом, спрячь свой вонючий гонорар туда, куда тебя, после отбоя, собирался осчастливить престарелый гомосексуалист Лисий Хвост. Только так затолкай, что бы ничего ни торчало. И пойди, расцелуйся с госзаказчиком. Эта компания всё больше напоминает пятую бригаду. А мне ты по этой жизни больше не попутчик. Ну, ничего. Я от бабушки ушел и от дедушки ушел. И от тебя, Плешь-Папье, тоже уйду. И не приведи тебе встретиться со мной на равных. Тогда посмотрим, чей козырь старше".

Теперь Левша до конца понял, что тогда, в ПКТ произошла ошибка.Его приняли за кого-то другого. но решили использовать как расходный материл в грязной игре. Понял, что ему определили роль пешки в длительной, многоходовой комбинации, а после этого его жизнь не будет стоить и ломаной копейки. Понял, что встречи с Витькой Лепешко, Чичиковым и Тыквоголовым – звенья одной цепи. Все стало на свои места. Его технично вывели из лагеря, снабдили деньгами на первое время и держали под "колпаком". А теперь, по их плану, настал его час. Но они просчитались.

Левша вспомнил Никанора Катсецкого, однажды сказавшего;

– Я раб Божий и никто мне не указ.

"При самом неудачном раскладе, есть шанс, которым воспользовался Мартин Иден – подумал Левша. – Возьму прозвище "Суицид", уйду в свой последний побег и уплыву в путь невозвратный. Той дорогой, которой ушел Никанор Катсецкий. Туда, где трусливый дым-домашняк молит о пощаде обезглавленных, но не сломленных стеблей подсолнуха. Но предварительно напишу рассказ под названием "Самоубийца, мир которого не смог поместиться в лагерной тумбочке".

P.S. Упражняясь в изучении немецкого языка, в газете "Die Zeit", Левша наткнулся на интервью немецкого летчика, сбившего в конце войны самолет, которым управлял Антуан де Сент Экзюпери.

"Если создатель "Маленького принца" не был самоубийцей – подумал он,- то самоубийство двух других талантливых писателей – военных летчиков не является системным. Скорее всего, сработал закон парности случаев. Или просто Хемингуэй и Гари слишком любили женщин. И не умели и не хотели стареть, хотя это единственный способ жить долго.

Наверное, они поняли, что по мере угасания либидо, не представляют интереса для Природы и, как вечные победители, не смогли с этим смириться?"

Часть четвертая

Откровение от Иоанна Богослова

Последние несколько дней Левша просыпался с таким же радостным чувством, как в детстве на Новый год, и с твердой верой в неизбежность, и неотвратимость перемены к лучшему. Давно забытое, почти неповторимое чувство, каким-то необъяснимым образом, сулило невероятную удачу и вселяло уверенность, что главный праздник его жизни еще впереди. Это ощущение появилось после того, как он, готовясь к соревнованиям по плаванью, нашел в парке, рядом с беговой дорожкой, в мокрой траве, растрепанную Книгу Святого Письма. Библия была без обложки, листы промокли, слиплись и текст почти не поддавался чтению. Скорее всего, Книга пролежала в траве много дней. Левша завернул Библию в курточку и принес домой. Когда Книга подсохла, и её можно было листать, он заметил, что не хватает последних страниц. Библия заканчивалась на Откровении Святого Иоанна Богослова, словами:

"И поклонялись зверю, говоря: кто подобен зверю сему и кто может сразиться с ним?"

Соревнования ветеранов спорта по плаванию памяти Баки, проходившие в бассейне "Акварена", неумолимо близились к окончанию и зрительские трибуны постепенно пустели. А счастливые победители, всем своим видом показывающие, что есть еще порох в пороховницах, украдкой поглядывая на блестевшие у них на груди медали, горделиво спускались по парадной лестнице и шли в буфет праздновать победу.

Левша подал заявку на самую длинную дистанцию, рассчитывая только на свою выносливость. В отличие от подавляющего большинства участников, он не был профессиональным пловцом, и техника у него была не очень. На короткой дистанции у него не было шансов на победу. А в состязании на полтора километра у него был, хотя и не большой, но шанс.

Примостившись на лавочке в дальнем углу спортивного зала, где, в ожидании очередного заплыва, разминались пловцы, и внимательно наблюдая за ветеранами, он понял, что очень немногие смогли сохранить свою былую физическую форму. В основном, здесь собрались спортсмены, которым было далеко за тридцать пять, и неумолимый Хронос уже успел оставить на них отпечаток в виде нескольких лишних килограммов, что наверняка ухудшает гидродинамику и выносливость, и непременно скажется на тысяче пятистах метрах.

Для сухопарого Левши, который готовился переплыть Ла-Манш и за одну тренировку проплывал десять- двенадцать километров, это была не дистанция. Два первых километра он только разогревался. Но со скоростью у него дело шло туговато. Как ни крути, а он был самоучкой и, это были его первые соревнования по плаванию.

Улучив удобный момент, Левша обратился к одетому в униформу распорядителю, объявившему очередную дистанцию, и спросил время своего заплыва.

– Не волнуйтесь, уважаемый, – вежливо ответил жизнерадостный молодой человек, похожий на приказчика, – тысяча пятьсот последняя дистанция. Не прозеваете.

К трем часам спортзал почти опустел и Левша почти с полной уверенностью мог предположить, что оставшиеся спортсмены и есть его предполагаемые соперники. И если судить по их внешнему виду, то у него все-таки был шанс попасть в тройку призеров. К этим заслуженным пловцам как нельзя лучше подходило слово ветеран. В особенности, к странноватому типу, горделиво державшемуся в стороне от остальных.

Сухощавый, высокий дедуган был, старше Левши лет на семь. Одетый в расписной атласный халат, золоченые туфли с загнутыми вверх носками и пестрый шарф, закрывающий нижнюю часть лица, он скорее напоминал бы персидского шейха, решившего инкогнито тряхнуть стариной, если бы не венчавшая его голову старая буденовка со споротой звездой, оставившей на вылинявшем сукне неизгладимый след.

В отличие от остальных. Буденовец ни минуты не сидел на месте, а размахивая рукавами халата и, напоминая сказочную птицу, готовящуюся к взлету, чуть прихрамывая на левую ногу, нетерпеливо расхаживал из угла в угол.

"Каким ветром сюда занесло этого хромого старикана? Может он хочет таким необычным способом свести последние счеты с жизнью и умереть от перегрузки в конце дистанции? – подумалось Левше. – Что же, смерть, достойная настоящего мужчины. Гораздо лучше, чем на мокрой больничной койке, вдыхая запах пролежней, застарелой мочи и пота".

"Кажется, я это накаркал", – с легким укором совести подумал Левша.

Сквозь туманное марево, исходящее от зеркальной поверхности бассейна, он наблюдал, как коченеющее, скользкое тело старикана, не дотянувшего до финиша несколько метров, суетящиеся люди выловили из воды, уложили на мокрый резиновый коврик и безрезультатно делали искусственное дыхание. Картина была малопривлекательная.

Левше вдруг почему-то стало жаль этого непоседливого старика, как будто он потерял давно забытого, но, без сомнения. очень близко знакомого человека.

"Зря он решился плыть полторы тысячи, – вяло подумал Левша, – проплыл бы "полтинник" или "сотку", мог и медальку хапнуть за счет возрастной категории. Порадовал бы внуков, а может и правнуков. А умирать все-таки лучше было на поле для гольфа. Такое окончание жизненного пути смотрелось бы более эстетично. Но для этого надо было, как минимум, стать членом гольф клуба. А в буденовке его туда бы не пустил фейсконтроль".

– Не спите, а то замерзнете. Наш черед, – Буденовец толкнул задремавшего от долгого ожидания Левшу и тот не смог досмотреть мимолетное, несбывшееся сновидение.

И не помышляя о смерти, неугомонный старикан нетерпеливо и очень решительно направился к двери, соединяющей спортзал с бассейном. Левша и остальные пловцы поспешили за ним, и создавалось впечатление, что этот человек возглавил команду ветеранов.

Когда помощник судьи зачитал список, то оказалось, что по десяти дорожкам, должны плыть двадцать участников. По два пловца на дорожку. Левша ничуть не удивился, что около десятой стартовой тумбы, его уже ожидал Буденовец. Он был в полосатых плавках, золотых туфлях на босу ногу, а совершенно лысую голову украшал зеленый капустный лист, издали напоминавший купальную шапочку.

"Скорее всего, судейская коллегия объединила меня с этим вегетарианцем по возрастному признаку. В этой команде мы с ним самые пожилые. По паспортным данным. Но не по состоянию души", – решил Левша.

Он уложил спортивный костюм на лавочке рядом с расписным халатом, взял очки и выдвинулся на старт. Эти запоздалые соревнования по плаванью его сознание воспринимало как нечто отвлеченное, происходящее с кем-то другим. Волнения не было, мозг работал в автоматическом режиме, и ему не было дела ни до полусумасшедшего Буденовца, ни до остальных пловцов. Включился автопилот, и в этот момент Левша не видел ничего, кроме бирюзовой ленты десятой дорожки.

– Плывете вольным стилем тридцать бассейнов, в сумме это будет тысяча пятьсот метров, – пояснил Левше и Буденовцу судейский ассистент. – Все двадцать участников стартуют по свистку. Я закреплен за десятой дорожкой и считаю ваши бассейны. На двадцать восьмом, каждому из вас я дам отдельный свисток, Плывете еще стометровку и финишируете. Прошу на старт.

Буденовец снял с головы капустный лист, обнажил лысый череп и протянул овощ помощнику судьи.

– Не откажите в любезности, подержите, пожалуйста, мой головной убор.

Не дожидаясь согласия, он вручил капустный лист ошарашенному ассистенту, влез на тумбу и стал рядом с Левшой.

– Давайте поменяемся местами, – предложил он Левше, и помахал рукой кому-то на трибуне, – я почти не вижу левым глазом. Мы можем столкнуться на дорожке и потерять темп.

"Этого только не хватало", – недовольно подумал Левша.

Когда они с Буденовцем поменялись местами и Левша вскользь глянул на его лицо, то заметил длинный рваный шрам от края рта почти до уха. Создавалось впечатление, что этот человек, оскалив верхние зубы, забыл убрать усмешку с правой половины лица и всегда, и над всеми смеялся.

"Не хотелось, что бы этот человек приходил ко мне в сновидениях", – подумал Левша.

Нечто подобное за всю свою долгую жизнь он встречал только дважды. Первым был герой произведения Гюго "Человек, который смеется". А вторая встреча была гораздо прозаичнее и реальнее. Это было давно, в те далекие времена, когда Левша был молод и красив, как древнегреческий герой. И образ человека со шрамом выплывал из забытья размытым и нечетким. Память не могла, в одно короткое мгновение, вернуть Левшу в то далекое и непостижимо счастливое время, которое, к сожалению, ушло безвозвратно.

По свистку Левша стартовал чуть раньше Буденовца и, тело, почувствовав привычную упругость воды, стало послушным и скоординированным. Вытянувшись в струну, стараясь поймать инерционное скольжение и делать мощные редкие гребки, он начал набирать обороты. Первую половину дистанции Левша прошел на одном дыхании, почти не замечая плывущего по десятой дорожке человека. На очередном развороте он вспомнил мимолетное сновидение, с беспокойством окинул взглядом дорожку и, увидев мелькающий. как поплавок, лысый череп, успокоился. Жизни соперника ничего не угрожало.

Несмотря на плохое зрение Буденовца, столкновения, к счастью, не произошло. Левша отсчитал двадцать восемь дорожек, услышав свисток, стал дышать на каждый гребок и придавил изо всех сил. Он хорошо помнил, что начал дистанцию чуть раньше Буденовца. Какое же было его удивление, когда они финишировали одновременно. Но это было еще не всё. Оказалось, что Буденовец был туговат на ухо. Он не услышал предфинального свистка и проплыл лишнюю стометровку, обогнав Левшу на один круг. А на старте, из-за травмированной ноги. оступился и вместо нырка, мешком свалился в бассейн и поплыл, потеряв при этом несколько секунд.

Левша пристально оглядел растиравшегося полотенцем, успевшего скрыть лысину под капустным листом, своего визави и отметил, что если не видеть лысой головы и обезображенного шрамом лица, то Буденовца можно было принять за двадцатилетнего человека. На его покрытом ровным загаром теле не было ни одной складки или морщины. Только еще один рваный шрам на левой ноге бросался в глаза, из-за которого икроножная мышца была чуть тоньше обычной, и было удивительно. что это почти не сказывалось при ходьбе. Человека, с такими травмами Левша встречал много лет назад и уже не допускал мысли, что придется повстречаться вторично. Но, все-таки не терял надежды еще раз свидеться.

"Невероятное совпадение, – подумал он, – или, все-таки, судьба решила свести нас еще раз".

Случилось это много лет назад, когда Левша был молодым и беспокойным, а земля горела у него под ногами и жгла пятки с двух сторон. Находясь во всесоюзном розыске по подозрению в убийстве Никанора Катсецкого и избегая встречи с вором в законе Психом, он по чужому паспорту завербовался на строительство Дальневосточной железнодорожной ветки в тайге. Строительной специальности не имел, и в платежной ведомости значился как разнорабочий.

Перезимовав в таежном поселке грузчиком при пилораме, по весне переквалифицировался в сучкоруба-трелевщика, и в составе бригады, расчищавшей просеку для железной дороги, ушел в тайгу кормить комаров.

Короткое северное лето прошло для Левши быстро и без происшествий, а в середине осени монолит их коллектива дал трещину. Единственного в бригаде пильщика, кое-как управлявшегося с бензопилой "Дружба", свалил острый приступ аппендицита и его на мотодрезине срочно отправляли в поселок. Тракторист, вальщик и трелевщик-сучкоруб Левша оставались без работы.

– Никакой самодеятельности, – простужено прохрипел прораб, усаживаясь на дрезине рядом с белым, как полотно, пильщиком. – Поработаете пока подсобниками у геодезистов. Я договорился с их мастером. Он закроет на вас отдельный наряд. Заодно и передохнете. Рейку держать, не баланы катать. А пильщика ждите недели через две. Не раньше. Хороший пильщик в этих краях на вес золота. А за старшого остается Ерохин.

Выбор прораба пал на Ероху-тракториста не случайно. Это был необычайно сильный и немногословный двухметровый мужик из Вологды, отслуживший "срочную" в конвойных войсках, у которого ни одна телогрейка не сходилась на груди, а в словарном запасе преобладало словосочетание "Вологодский конвой".

Ероха многозначительно засопел и взял под козырек.

– Будя порядок. Вологодский конвой шутить ня любя. Шаг влево, шаг вправо…

– Дальше не надо, – не дал договорить трактористу прораб и махнул рукой, – окончание я уже знаю наизусть.

Дрезины из поселка еще не было, а новый пильщик объявился дней через пять, и взялся как будто ниоткуда, что-то невнятно пробурчав про вертолет геологоразведки. От этого, затянутого в полинявший парусиновый комбинезон, человека, которому на первый взгляд можно было дать и двадцать пять, и сорок, исходила такая сила и уверенность, что желание задавать вопросы пропадало само собой. Вдобавок, к особому любопытству не располагал рваный шрам на щеке, который был продолжением рта и превращал лицо в смеющуюся уродливую маску.

"Таких надо держать на своей стороне", – предусмотрительно подумал Левша, впервые увидев пришельца.

Новичок ногой распахнул дверь, чуть прихрамывая, вошёл в вагончик, бросил в угол туго набитый вещмешок и уселся на табурет.

– Север любит сильных, а сильные любят пожрать, – заявил он безапелляционно вместо приветствия и, недолго раздумывая, принялся за открытую и разогретую трактористом банку свиной тушенки. Сделав небольшую паузу, он бесцветными, ничего не выражающими глазами посмотрел на лежавшего, на топчане Левшу.

– Ты слышал что-нибудь про одноглазого тигра-людоеда.

Пока Левша собирался с мыслями и размышлял, что ответить пришельцу на этот неожиданный вопрос, на пороге скалой вырос Ероха и, увидев почти пустую банку тушенки, покрылся красными пятнами.

– Вологодский конвой таких шуток ня любя, и ня прощая. Шаг влево, шаг вправо это побег… – прорычал тракторист свою любимую присказку.

Он скрипнул зубами, сжал пудовые кулаки и прыгнул на любителя пожрать.

Когда летящий кулак почти коснулся головы пришельца, тот, не вставая с табурета, легко уклонился, с таким расчетом, что волосатый кулак прошел впритирку с его головой. Схватив одной рукой Ероху за запястье, он без видимых усилий, прижал руку вологодского конвоира к сосновой столешнице.

– Ты слышал что-нибудь об одноглазом тигре?- стеклянным взглядом глядя в глаза трактористу, спросил он тихим, бесцветным голосом.

Слабым на Севере было не место. Левша это понял давно. Он сам был от природы одаренным физически, и постоянными, ежедневными тренировками поддерживал и наращивал ловкость и силу, но такого экземпляра встречал впервые.

"Он опасный не потому, что невероятно сильный,- подумал Левша, лениво поднимаясь с топчана,- а потому, что, к тому же и сумасшедший, помешанный на одноглазых тиграх – людоедах. К такому надо подъехать издалека, на рябой козе".

– Зря, ты Ероха, из-за какой-то тухлой банки тушенки так окрысился на нашего дорогого гостя, – наставительно сделал Левша замечание трактористу, – не будь ты крахом. Среди вологодских мужиков жлобы не водятся.

Ероха, выпучив глаза, что-то промычал и безрезультатно попробовал освободиться от стального захвата.

– Отпусти ты этого мухомора, из-за уважения к Дальстрою,- Левша миролюбиво указал новичку на тракториста, – ты устал с дороги. Иди, ложись спать на топчане. Завтра рано вставать. Он ничего не слыхал об одноглазом тигре. Но, если что-то узнает, обязательно тебе сообщит.

Пришелец с благодарностью и пониманием посмотрел на Левшу, отпустил руку противника, согласно кивнул головой, растянулся на топчане и моментально заснул.

Появление в бригаде такого неуживчивого человека, с явным психическим отклонением, не сулило ничего хорошего.

"С этим типом надо держать ухо востро. Он непредсказуемый и в любую минуту может наломать дров", – решил про себя Левша.

На следующее утро, на удивление, вчерашний неприятный инцидент не имел продолжения, которого Левша ожидал со смутным чувством тревоги.

Новичок, которому бригадир шоферов уже успел прилепить кличку Страшной, встал раньше всех, подрегулировал и заправил бензопилу, и ушел на делянку. Дело свое он знал туго, и к обеду бригада выполнила дневную норму. А к вечеру удивленный нормировщик вывел их бригаде двести три процента.

– Ну, ты Страшной, видать, у "хозяина" на повале не один год пропахал, – одобрительно хлопнул новичка по плечу тракторист.- Вологодский конвой таких уважая. Шаг вправо, шаг влево, и с такими темпами выведешь нас в стахановцы. Если так дело пойдеть, будем висеть на доске почета. А с меня магарыч. Шаг влево, шаг вправо считаю побег. Стреляю без предупреждения.

– Ему нельзя на доску почета, – усмехнулся, работавший на подхвате у новичка, вальщик Федул, – он своей фоткой всех зверей в тайге распугает.

Страшной никак не отреагировал на это остроумное замечание, пропустив его мимо ушей.

Жизнь бригады опять вошла в прежнюю колею и Левша успокоился. И только срывающийся по ночам снег и замерзающие к утру лужи напоминали о приближающихся зимних холодах, и портили настроение.

В конце месяца, при выдаче зарплаты, старый, согнутый в дугу, длинноносый выездной кассир, невзлюбивший Левшу с первой встречи, злорадно ему сообщил:

– А тебя в ведомости нет. Будешь получать по депозиту. Главбух не пропустил на тебя платежку. На тебя сверху запрос пришел.

– И что же там за такой важный запрос? – ухмыльнувшись,небрежно полюбопытствовал Левша.

– Какая- то неразбериха с твоим паспортом,- протирая очки, неохотно ответил кассир. Нам запрещено об энтом распространяться, – и, понизив голос, тихо добавил,- главбуха обвиняють в "мертвых душах". Как у Гогола. По паспорту ты три года, как помре.

– Вы, уважаемый, что-то напутали, – усмехнулся Левша. – Энто Гогуль помре, а не я. И не три года назад, а еще в прошедшем веке. И энто его надо обвинять в "Мертвых душах", а не главбуха. Я главбуха знаю как честнейшего человека, а Миколай Васильевич своим длинным, острым носом всегда лез куда не надо, и никогда не внушал мне доверия. Видать, еще тонт был проходимец и лихоимец.

– Энто ты следаку объяснять будешь, когда за тобой прикатят, – зло, как гадюка-медянка, прошипел кассир, – кто из вас раньше преставился, Гогель или ты. А мне голову не морочь. Я здесь и не таких беглых повидывал.

Не оказалось в ведомости и Страшного.

– А ты, соколик, и месяца не проработал, – успокоил его кассир, – получишь все в конце квартала. Целее будуть.

"Соколик" потер ладонью шрам на лице, добродушно улыбнулся кассиру, которому от этой улыбки почему – то стало не по себе, и, кивнув Левше в сторону двери, вышел из прокуренного вагончика.

– Кажется, брат лихой, нам обоим нужно срочно становиться на лыжи. Иначе нам удачи не видать, – сказал он негромко вышедшему вслед за ним Левше. – Есть предложение. Пошли, потолкуем, как дальше жить в этом преступном мире.

– И что же это за предложение, которое подскажет как выжить в этом непростом мире? – Поинтересовался Левша.

– Расскажу по порядку, – не торопясь начал Страшной.- Год назад я прибился в этих краях к "черной" старательской артели и ушел вверх по Безымянной речке мыть золотой песок. Через месяц, когда нежданно пришла ранняя зима и речка стала замерзать, артель распалась. Получив свою долю фарта, вдвоем с местным старателем старовером, знавшим эти места, как свою ладонь, мы, через непролазную тайгу, ушли к подножью горного хребта за лучшей долей.

Проводник был там всего один раз. И то недолго. А бывалые люди ему говорили, что в тех местах, на ручье, золото почти на поверхности залегает. Но взять его трудно. А если и возьмешь, то долго не удержишь. И ничего, кроме беды это золото не приносит. Ходили слухи, что тамошние старатели нашли крупный самородок, но не смогли его поделить и сгинули все, ни за понюх табаку. Да и не подступишься к этому ручью. Летом болота размерзаются, и не пройдешь. Гнус ходит тучами и заедает, никакой накомарник не спасает. А зимой грунт не удолбишь. В общем, картинка вырисовывалась мрачноватая. Но мы, все-таки, решили рискнуть. Потому, как терять было нечего.

Добрались мы туда в конце ноября, когда лед на ручье был около полуметра, грунт промерз и того глубже, а снега местами навалило по пояс. Хорошо, что хоть избушка от прежних старателей сохранилась. Да и не избушка это была вовсе, а неказистое строение из двух десятков бревен. Толстые бревна, под косым углом, вкопанные в землю упирались в вертикальную стенку горного утеса, создавая под собой треугольник жилого пространства. Торцевые стены были завалены кусками горной породы, замазаны глиной и речным илом, а стыки между бревен прежние хозяева законопатили мхом. Окон не было. а дверью служил узкий, низкий лаз на уровне земли, который на ночь изнутри закрывали валуном, а днем завешивали мешковиной. В дальнем углу примостилось подобие русской печи, занимавшей треть жилой территории.

Дня три мы обживались и приводили эту нору в порядок. Печка долго не хотела разгораться и противно чадила, наполняя жильё гарью и дымом. Но, так или иначе, в норе было теплее, чем на улице.

Покончив с новосельем, мы с напарником принялись за старательское ремесло. Мороз придавил за тридцать, и это была каторжная работа. На берегу ручья утром мы складывали поленницу дров, обкладывали её хворостом и еловыми ветками, и поджигали. Костер горел до обеда, а грунт прогревался всего на один штык. Размороженную землю и гравий в мешке тащили в нору и, при свете керосинки, промывали в лотке. За день намывали граммов около десяти. Не больше. Но это было лучше, чем ничего.

За месяц мы прокопали одиннадцать полуметровых шурфов, но на жилу так и не наткнулись. Напарник как-то притих. сник и упал духом. Ночью у него поднялась температура, он ворочался, стонал и заснул далеко за полночь.

– И, вырастет на той ниве вместо пшеницы волчец, а вместо ячменя куколь,- поутру сонно пробормотал напарник и отказался заготавливать дрова для костра.- Проклятое здесь место. И золото проклятое. Сон мне нынче приснился. Рассказывать не хочу, что бы ни сбылся. Но, кажется, не выкарабкаться нам из этих краев. И золото не найти, а то, что найдем, не удержать, Продукты кончаются. Надо на дорогу оставить. Снегу навалило. Назад будем идти неделю.

– В сновиденья не верю, – ответил я компаньону, – полагаюсь только на себя, на удачу, и здравый ум, И в проклятое золото не верю. Золото, оно все одинаковое. А, как будем выбираться, с золотом или порожняком, зависит только от нас самих и больше ни от кого. И никто мне не указ.

– Богомерзкая гордыня обуяла тебя и затмила твой разум, – прохрипел мне в ответ старовер.- Сказано в "Откровении" от Иоанна Богослова: Зверь, которого видел я, был подобен барсу… И видел я, что одна из голов его, как бы смертельно ранена, но эта смертельная рана исцелела… И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно…

С того дня он из норы почти не вылазил. Укутавшись одеялом с головой и прислонившись к печке, сидел на корточках и заунывно подпевал гудевшему в дымоходе ветру.

"Как бы он и вовсе рассудка не лишился со своими сновидениями,- подумалось мне, – тогда мороки не оберешься".

Поздно вечером я пересчитал консервные банки, сухари, сахар, пачки с чаем, отлил ему из грелки во фляжку спирта, разделил все пополам и рассыпал по двум банкам из под кофе намытый золотой песок.

– Выбирай любую. Я тебя не держу. Назад сам найду дорогу.

Напарник взвесил золото на ладони и бросил в горящую печь.

– Дня три отлежусь и уйду, – пообещал он, – а ты зла не держи. Дальше невмоготу.

Через два дня я обнаружил, что дрова почти закончились и ближайшая сухая сосна, сваленная буреломом, была в трёхстах метрах, по другую сторону ручья. Таскать поленья и хворост по скользкому льду было трудно, и это все решило. Новый шурф я решил долбить на другом берегу.

Когда на глубине одного штыка началась попадаться слюда и кварцевая порода, у меня защемило сердце. Насыпая в мешок мерзлый грунт, взглядом наткнулся на продолговатый, грушеобразный осколок гранита. Форма осколка была необычной и, я не мог его пропустить мимо рук. Когда ударил по нему киркой и услышал, как металл бьёт об металл, понял, что нашел самородок. И это спасло мне жизнь. Но навсегда поселило в моей душе чувство тревоги и мимолетности удачи.

"Вот теперь можно и возвращаться, – подумал я, очищая и рассматривая драгоценную находку. Вовремя я с напарником разошелся и из доли его выделил. Лучше с умным потерять, чем с дураком найти. Но еще лучше, с умным найти. А лучше всего, найти самому. Самородок мой и делить мне его не с кем".

После тщательной обработки самородок заблестел во всей своей красе. Весил он, на мой взгляд, чуть больше килограмма и имел форму клина с сужающимся, слегка загнутым концом.

"А, с какой стати сейчас возвращаться, -подумал я, – продуктов хватит на пару недель. Если сейчас уйду, то вернусь только весной. А тогда грунт оттает и придется в шурфах ставить крепеж. Лишняя работа. Ну, а сегодня можно перекурить".

Когда я, зажав в руках самородок, подбежал к нашему логову, то увидел, что камень-валун отодвинут, а мешковина сорвана. Как только я наклонился к проходу, изнутри послышались звуки борьбы, стоны, звериный рык, и через мгновение передо мной, в проходе, показалась тигриная голова с оскаленной пастью. Мы с тигром столкнулись лоб в лоб, и я почувствовал его дух. Это был запах гнилых зубов, грязной кошачьей шерсти, свежей крови и смерти.

Подчиняясь инстинкту самосохранения, я рефлекторно ударил самородком тигра по голове и, каким-то чудом, попал в глаз. От внутреннего напряжения удар был настолько сильный, что острый конец драгоценной находки ушел в тигриную голову почти наполовину. Ответный удар я прозевал, но, тут же почувствовал острую, режущую боль на лице. Свитер и нательная рубаха стали мокрыми и теплыми, а во рту появился солоноватый привкус крови. От ужаса упал лицом вниз, обхватив руками голову и замер, а раненый зверь одним прыжком перемахнул через меня и исчез в тайге, унося в своей голове только что найденный самородок.

Когда я пришел в себя и, зажимая рану на лице, вполз в нору, оказалось, что ватные брюки на левой ноге разорваны и пропитаны кровью. Анестезирующее действие страха заканчивалось, и нога начала ныть тупой, саднящей болью. "Видимо, рана на ноге гораздо серьёзней, чем на лице. Ей займусь первой. Ноги сейчас важнее. Они, это передвижение. А лицо всего лишь косметика", – подсказывал инстинкт самосохранения.

Забравшись в берлогу, я с трудом задвинул камнем проход и, с надеждой окликнул напарника. Чуда не произошло и ответа не последовало. Даже при тусклом свете коптящей лампы было понятно, что лежащий в луже крови человек был мертв. Разбираться дальше у меня не было возможности. Если упустить время, мог потерять сознание от кровопотери и присоединиться к своему бывшему компаньону. Я наспех обмотал голову полотенцем, ремнем наложил жгут выше колена и промыл рану на ноге спиртом. Прокалив и согнув "цыганскую" иглу, продел в неё кусок рыболовной лески и, обрезая лесу "опасной" бритвой, наложил на рваную рану около десятка швов, еще раз полил спиртом и забинтовал. Кровотечение почти прекратилось. Я снял жгут, смочил спиртом пропитанное кровью полотенце на лице, и затянул его узлом потуже. На большее не хватило сил. Сделав несколько больших глотков спирта прямо из грелки, подполз к остывающей печке и отключился.

Через пару недель у меня уже хватило сил дотащить тело напарника до ближайшего шурфа и засыпать мерзлой землей. А когда окреп и собрался уходить, натаскал на могилу кучу камней. Чтобы росомахи не раскопали.

Перед уходом обошел окрестности, в надежде найти труп тигра и вернуть самородок. Но безрезультатно. Полосатый преступник, попробовавший человечины, разгуливал на свободе. Вдобавок, с моим самородком в голове. Насколько его хватит и как далеко он сможет уйти, трудно сказать. Но полноценно охотиться он не сможет, и будет искать слабую жертву. И первыми будут люди. Целый год он мне снился и не выходил из головы. Боялся закончить психушкой. Я и к вам прибился, что бы зимы дождаться. Иду на то проклятое место и почти уверен, что мне с этим тигром не разминуться. Тигры почти никогда не меняют место охоты и обитания. Лишь бы ни издох раньше времени. Ну, а там посмотрим, чей верх будет. Если ты со мной, то, в случае удачи, самородок пополам. И всё золото, что намоем, на двоих. Дождемся, когда наши улягутся, соберемся и в путь.

– Предложение заманчивое,- согласно кивнул Левша,- а, самое главное, своевременное. А за наших не переживай. Они, как только деньги получили, сразу же в соседнюю бытовку к шоферюгам отвалили. В "двадцать одно" играть с водилами. Здесь в конце месяца, в день зарплаты, до утра в карты играют. Так, что можно собраться не спеша.

– В двадцать одно, говоришь, играют, – переспросил Страшной заинтересованно.- А, сколько человек в компании?

– Рыл десять – двенадцать, меньше не бывает. А то и больше, когда работяги из геологоразведки подтянутся. Их "геологами" называют. Большинство из них черные старатели. Зиму здесь кантуются. А летом опять на вольные хлеба. Народ отчаянный. Вроде тебя. Они, когда деньги заканчиваются, бывает, что и золотой песок ставят на кон, – ответил Левша. – У каждого игрока не меньше трех тысяч наличкой. Так что сумма в банке собирается приличная.

– Мне деньги нужны, как воздух, хочу помочь одному человеку, который мне подсобил в трудную минуту, – заметил Страшной, – да и продуктов необходимо закупить в дорогу. А.если повезет, то и собаками обзаведемся. Ты пойдешь к нам, соберешь рюкзаки, лыжи и спрячешь на краю просеки у последнего штабеля. Когда управишься, иди к шоферам, и играй некрупно. Я уже там буду. Рядом не садись. И со мной не базарь. Ищи место ближе к выходу.

– А я крупно "бить" и не смогу. Я деньги не получил. Всего-то на кармане пять соток с мелочью. На них не разгуляешься.

– Для начала хватит. Мы туда идем выигрывать, а не проигрывать,- успокоил Левшу собеседник.- И вот еще что, прихвати из вагончика наволочку. Может, пригодится.

Страшной достал из бокового кармана пачку "Столичных" в жесткой упаковке, не спеша закурил и предложил Левше.

– А какие у нас на катране братва курит?- спросил он задумчиво.

– "Приму" или "Беломорканал". Но бывает и самокрутки крутят.

– То, что доктор прописал, – обрадовался Страх,- брошу пачку "Столичных" на общак. Пускай братва её раскурит, и пачка побывает у всех на руках. Тогда она ни у кого не вызовет подозрений. Когда в пачке останется всего две сигареты, ты возьмешь "Столичные", опустишь ниже стола на колени, достанешь предпоследнюю сигарету и, в этот момент, вложишь в крышку пачки полоску зеркала. Пачку закроешь и, со словами "там последняя", положишь рядом со мной. Последнюю даже менты не отбирают. Дальше дело техники. Сиди и жди готового. Когда будет мой черед банковать, игра пойдет крупная. Придет тебе на руки туз, бей не меньше пол банка и получишь от меня десятку или еще одного туза. И будет очко или золотое очко. Так я буду всех "колотить", а тебя "отпускать". Вот тогда и пригодиться наволочка.

Страшной протянул Левше пачку "Столичных" и узкую полоску зеркала.

– Потренируйся перед боем. Зеркало вырезано впритык по размеру крышки. А на тыльной стороне лейкопластырь. Когда будешь ставить его на место, придави и подержи пару секунд. Все проще простого. Зеркало оставляй у себя, а сигареты верни. Крупно играй только когда я банковать буду. За счет зеркала я буду видеть нижнюю карту, и регулировать движение. Когда сожму в кулак правую руку, иди ва-банк. А когда скажу фразу "Не спи, а то замерзнешь", собирайся, немедленно уходи и жди меня на лесосеке за крайним штабелем.

Ближе к полуночи, когда мелкие игроки отсеялись, и очередь держать банк подошла к Страшному, он прикурил у бородатого толстяка последнюю сигарету, положил колоду на пустую, наполовину приоткрытую пачку из – под "Столичных", глубоко затянулся и вместе с дымом выдохнул:

– Банкую последний раз и завязываю. Ставлю на кон пять кусков и сто граммов золотого песка.

Он бросил на середину стола несколько банковских упаковок, добавил к ним жмут мелких купюр, а рядом положил расшитый бисером кожаный кисет с золотым песком.

– Рыжье идет по полтиннику за грамм,- объявил банкир, и поставил на стол весы с разновесками.- Всего в банке больше десятки. Играю только наличные. Ни каких завтра или послезавтра. Представка не катит. Меньше пятихатки ставки не принимаю.

И, немного помолчав, Страх веско добавил:

– Прошу всех запомнить. Плачу, как граф. А получаю, как разбойник.

Игроки удивленно переглянулись. Трое молча, встали из-за стола. Желающих продолжить игру, осталось пятеро. Левша пересел на освободившееся место и оказался рядом с выходом.

Бригадир шоферов достал из тумбочки рюкзак, выложил на стол рядом с собой толстую стопку сиреневых четвертаков, и простужено запел:

– Сиреневый туман, похож на обман,

Похож на обман, синий туман, синий туман…

Бугор, отсидевший длительный срок за убийство, не так давно освободился по "звонку" с "особого" режима, и был самым авторитетным из игроков. Все затихли, ожидая окончания высокого вокала.

Оборвав песню, бригадир с размаху воткнул в стол, рядом с деньгами, охотничий нож "Козью ножку", и с легким присвистом произнес:

– Игра сурьезная. Если фуфел засеку, насверлю столько дырок, что не будешь знать, через какие мочиться. А по большой нужде будешь ходить стоя. И ни какая экспедиция не заштопает.

Бугор обвел игроков недобрым взглядом и остановился на банкире.

– Раздавай Страшило. Бью на косарь.

Первый круг Страшной проиграл всем, кроме Левши. Тот бросил в банк последние деньги и подумал "Видать, что-то у него не заладилось. Может, зеркало запотело".

Повеселевший бригадир с первого выигрыша погнал гонца за спиртом и закуской. Опрокинув граненый стакан, он поморщился и сменил гнев на милость.

– А, ты Страшенный, не такой уже и страшный, как кажешься. Конешно, не Ален Делон какой, но, в обчем, терпеть тебя можно. А, если все-таки надумаешь в кино сниматься, то только в фильме ужасов. Роль графа Дракула ты бы запросто осилил. Потому, что платишь, как граф, а получаешь, как разбойник. И гримироваться тебе без надобности. А на нас больше жути не нагоняй. А то у нас колени трясутся от смеха, и мы со страху разбежимся. И тебе играть будет не с кем. Давай карту за полтора косаря, красавец ты наш ненаглядный.

– В игре языком хоть горячую сковородку лижи,- оскалился Страх,- только рукам воли не давай.

Он невозмутимо стасовал колоду, дал "срезать" последней руке и продолжил игру.

Второй круг Страх "прибил" всех, кроме Левши и у того отлегло от сердца. Дело было уже не в деньгах. Проиграв, Левша не смог бы рассчитаться, и попадал в неприятную ситуацию.

Следующие пол часа игра шла с переменным успехом, и гора купюр и золотого песка в банке, то увеличивалась, то уменьшалась. Страшной вел игру и расчёт хладнокровно, не спеша, отсчитывая деньги и отвешивая золото. На столе возле Левши уже лежали несколько тугих пачек, стопка мятых купюр и горка золотого песка. А у рябого "геолога" наличка закончилась, и он делал ставки мелкими самородками.

Страшной "подбил" содержимое банка, глянул на часы, потянулся и небрежно произнес:

– Я почти при своих. Без обиды. Банкую три круга и, независимо от результата, завязываю игру. Завтра рано вставать.

Первые два круга он не проиграл никому, кроме Левши, и тот начал складывать выигрыш в застиранную наволочку. У двоих игроков закончились деньги, и они недовольно встали из-за стола. Перед последним кругом Страх, сжал правый кулак, толкнул в бок задремавшего гонца и вручил ему сторублевку.

– Не спи, бродяга, а то замерзнешь. Смотайся лучше за водкой.

Предложение не пришлось повторять дважды.

Когда подошла очередь Левши, у него от денег и золотого песка в банке рябило в глазах. Он и сам, с подачи Ката, знал толк в карточной игре, но такой крупно играть ему не приходилось. В его наволочке было столько денег, что Левша уже давно потерял им счет. Он поднял свою карту и. увидел червонного туза.

– Иду ва-банк, – скомандовал Левша.- Играю в открытую. Свети карту мне, – и открыл своего туза.

Все замерли. Страшной спрятал пачку из под "Столичных" в карман, потер руки, дернул из колоды нижнюю карту и засветил трефового туза.

– Золотое очко, – завистливо выдохнул бригадир, – дуракам счастье.

Левша, не торопясь, ссыпал в наволочку золотой песок и самородки, уложил банковские упаковки, сверху засыпал мятыми купюрами, завязал узлом и двинулся к выходу.

– Я за водкой, – промолвил он небрежно, – обмоем выигрыш, Одна нога здесь, а другая тоже здесь.

– Такого договора не было, – преградил ему дорогу бригадир, помахивая охотничьим ножом, – играй дальше. Пока мы руки не подымем. Такие у нас правила игры. Твой черед банковать.

Недовольные крупным проигрышем игроки одобрительно загудели и начали обступать Левшу тесным кольцом, перекрывая путь к выходу.

– Ты должен дать нам возможность отмазаться или обыгрывай всех подчистую,- громогласно заявил рябой "геолог", проигравший граммов сто пятьдесят золота. Он высыпал на стол горсть самородков.- У нас до дна еще далеко. Играй дальше. Иначе живым отсюда не выйдешь.

У проигравшихся шоферов в руках блеснули железные монтировки.

В бытовке, поверх едкого табачного дыма, как грозовое облако, повисла звенящая тишина.

– Он честно выиграл, пусть уходит, – с расстановкой, негромко проговорил Страшной.

Он гранитной глыбой навис над столом и, опираясь локтями, держал в руках ракетницу, переделанную под охотничий патрон.- Его никто не предупреждал, что нужно играть до вашего поноса. Я и сам в проигрыше. Но, игра есть игра. И это не любовь, где удовольствие получают обе стороны. Игра – война, а деньги – бумага. А ты, бугорок, ножичек – то спрячь, а то, не ровен час, я тебе его про меж ляжек затасую. Ножка-то козья. Мне это не по масти.

Бригадир спрятал нож за спину, сделал шаг назад, но вида бойцовского не потерял, и,с нескрываемой ненавистью, исподлобья посмотрел на Страшного.

– Ты, шлепнога, видать, с этой гнидой заодно. С обоих и спрос. Кажись, счас и на вторую лапу шкутыльгать начнешь. Давно, видать, в чужих руках штаны не пачкал.

– Да не смотри ты на меня ясным соколом, – небрежно посоветовал ему Страх. – У тебя еще спрашивалка не отросла. Парок приспусти и иди дальше крути баранку, здоровей будешь,- левой рукой Страшной любовно погладил ствол ракетницы.

Он, чуть прихрамывая, не спеша вышел из-за стола, взвел курок и, сделав шаг навстречу бригадиру, оттеснил Левшу к выходу.

– Двенадцатый калибр, – холодно пояснил Страх игрокам, – двойной заряд пороха и картечи. Ствол гладкий, без нарезки и бьёт веером. Сам проверял, Одним выстрелом насверлю всем столько дыр, что не будете знать, через какие в подштанники мочиться. А по большой нужде будете выдавливать пластилин на "утку", лежа в больничной постели. И это в самом лучшем случае.

Пожелтевшими, стеклянными глазами Страшной посмотрел на бунтовщиков и несколько раз прикоснулся пальцем к спусковому крючку, – мне ни привыкать. Дело знакомое. А, может кто-нибудь из вас встречал одноглазого тигра и остался живой?

На первом привале "подбили" выигрыш.

– Сорок семь тысяч налички и двести девяносто три грамма золота,- подвел итог Страшной,- многообещающее начало.

Последнюю остановку Левша и Страшной сделали в поселке хлыстов-староверов.

– Осталось километров сто пятьдесят по таежному бездорожью, – пояснил Страх, – но я тропу напрямик до ручья помню. А там пойдем по накатанному. Может, удастся у местных хоть пару собак прикупить и нарты. Запаслись бы продуктами месяца на три-четыре. Больше двух псин не надо. Не прокормим.

Впереди замаячили крыши деревянных строений, и Страх направился к крайней избе, обнесенной высоким частоколом.

– Остановимся у здешнего охотника. Я у него отлеживался после возвращения. Он мне прошлой зимой капканы на тигра обещал продать недорого. По старости почти не выходит на охоту, и они ему без надобности.

Когда Левша и Страх, оставив лыжи и огромные рюкзаки в сенях, прошли в жарко натопленную избу, гостеприимный хозяин встретил их приветливо и поставил на стол огромную кастрюлю, из которой шел запах вареного мяса и кислой капусты.

– Мне бы щей покислей, да с девчонкой подружиться потесней, – жизнерадостно заметил Страх.

– Не ерничай перед Святыми образами,- недобро произнес, изменившийся в лице, охотник и двумя длинными пальцами перекрестился на Красный угол, увешанный иконами в старинных окладах. – А кастрюлю с мясными щами надо до завтряшнего вечера опустошить. Завтря заговление на Рождественский пост. И твои мирские прибаутки тут не к месту.

– За кастрюлей дело не станет. Давно мы не ели настоящих русских щей,- миролюбиво улыбнулся Страх,- а, если что сказал невпопад, прости великодушно.

– Бог простит, – нехотя ответил хозяин.

"Что-то тут не так,- подумал Левша, настороженный резкой сменой настроения охотника,- не простые у них отношения".

Гости и хозяин надолго замолчали.

– Как же, помню, обещал в прошлый раз ловушки на тигра, – ответил на вопрос Страшного охотник, – но сей момент дать не в силах. Самому требуются. В деле они. Поживете у меня неделю- другую, может, даст Бог, и освободятся. Тогда и заберете.

– И что же у тебя за дело неотложное, – спросил Страх, переменившись в лице.

– Дело серьезное и общественное. Стал наши дворы тигр обхаживать. Двух собак порвал в клочки, и теленка – двухлетку. До людей пока не дошло, Бог миловал, – старик перекрестился на иконы, – но ждать можно всякого. Односельчане по ночам не выходят. Боятся. Вот я и расставил капаны на подходных тропах. И проверяю утром и вечером.

– А у этого тигра ничего особенного не приметили?- поинтересовался Страх задумчиво и отодвинул едва начатую миску со щами.

– Да его-то и видели всего один раз. И то под утро. А так всё по следам определяем. Матерый хищник. Но, видать, старый. Или подранок. Охотится не в силах и ищет кого послабее.

От съеденных щей Левшу разморило и начало клонить в сон.

– Не спи, а то замерзнешь, – толкнул напарника Страшной.

Он встал из-за стола и стал ходить из угла в угол.

– Хорошо, дедушка, мы поживем у тебя, пока всё не прояснится. И заплатим за постой. Но ты бери одного из нас на дежурство. И тебе спокойнее и мы скучать не будем.

– Платы мне от вас не надо. А за предложение помощи скажу спасибо, но вы оба без ружей. А у меня второго нету. Какая мне с вас польза. Тигр, хотя и старый или раненый, шуток не спустит.

Страх вышел в сени, вернулся с рюкзаком, достал ракетницу образца 45-того года, переделанную под охотничий патрон и полный патронташ патронов.

– Втулка в ствол впрессована под двенадцатый калибр,- пояснил он, – а, патроны сам набивал. Двойной заряд пороха и картечи. А три патрона со свинцовыми жаканами.

– Ладно,- хозяин впервые улыбнулся, – живите у меня, сколько придется. Хоть будет с кем потолковать. У меня места много. А живу бобылем. Только племянница иногда наведывается. Но с ней не поговоришь. Уже восьмой год, как рта не открывает. В двенадцать, как онемела от переполоха на пожаре, так и молчит, по сей день.

– Лучшее украшение женщины, это молчание, – заметил Левша вполголоса, вспомнив конопатую Никанорову подругу.

– А её и украшать не надо, – так же тихо ответил Страх, – настоящая красавица. Я её видел прошлой зимой. Но уже на обратном пути. Выглядел ещё хуже, чем сейчас и не рискнул с ней потолковать по душам. Хотя она мне помогла на ноги встать. Тайком ото всех таскала продукты и антибиотики, пока я здесь отлёживался. Но дед что-то нюхом учуял и, как только я на ноги встал, сразу меня и наладил в путь-дорогу. Как разбогатею по настоящему, вернусь к ней и помогу, чем смогу. Её к столичным докторам надо свозить на Большую землю. Может и заговорит. А, там, глядишь, что и сложится. Ну, а сейчас давай укладываться. Завтра пойду с дедом капканы проверять. Надеюсь, повезет и встречу того, из-за которого уже год не сплю спокойно. Ствол у нас один. Поэтому ты сиди дома. отъедайся и набирайся сил перед дорогой. И вот еще что, когда пойдешь по нужде, смотри не свались вниз. Нужники здесь в холодных чуланах, а внизу, в подклети они свинью держат. Так, что ничего даром не пропадает. Я первый раз испугался, потому что пришлось балансировать на двух жердочках, а у меня еще нога болела. А потом привык.

Неделя пролетела незаметно. Страшной и охотник рано утром, еще затемно уходили проверять капканы, а возвращались ни с чем только к обеду.

В тот день Левша, под мерное тиканье ходиков, спал дольше обычного. Проснувшись около десяти, вступил в валенки, накинул телогрейку и ушел за водой на другой конец деревни. Возвращаясь, в темных сенях он неожиданно столкнулся с хозяйской племянницей, и произошла ошибка, которая, изменила ход событий. Немая красавица, в темноте, очевидно, приняв его за другого человека, прижалась всем телом и обвила руками за шею. Левша осторожно поставил ведра с водой и обнял немую за талию. В этот миг у него было такое ощущение, как будто он, наконец-то, поймал сказочную жар-птицу. Время остановилось и, Левша так и не понял, сколько они простояли, прижавшись, друг к другу. Мгновение или целую вечность? Он боялся пошевелиться, что бы ни спугнуть свое нежданное счастье.

– А, ты не такой уже и простой, как кажешься, – входная дверь распахнулась, и на пороге показался Страх, – времени даром не теряешь.

Немая гортанно крикнула, с укором глянула Левше в глаза, вырвалась и убежала.

– Не честно играешь,- нехотя, мимоходом выдавил Страх. – с моим лицом у тебя все старшие козыри на руках, а у меня шестерки вшивые. Ладно, завтра потолкуем, как жить в этом непростом мире.

Левша остался стоять на крыльце и смотрел вслед убежавшей немой, которая унесла с собой его душевное спокойствие и мимолетное счастье. У него было состояние, как будто он попал под многотонный грузовик. Оправдываться перед Страхом не было ни сил, ни желания. Где-то очень глубоко, в тайных закоулках сознания, тугим, темным клубком гнездилась беспричинная злоба и зависть. Но это было еще полбеды. Гораздо хуже было то, что понимая превосходство этого человека, он не мог решиться на открытое противостояние.

Левша занес ведра, оделся теплее и ушел в тайгу.

Поздно вечером Страшной подался проверять капканы один, и не вернулся. В ту ночь густыми хлопьями безостановочно валил снег, и вышедшим на его поиски охотникам ничего не удалось отыскать. Капканы стояли на месте, со взведенными пружинами, и звериных следов вокруг не было. Страх пропал бесследно. А, с ним и наволочка с выигрышем. Но и тигр, беспокоивший селение, больше не появлялся. Не показывалась и немая дедова племянница.

Погостевав еще дней десять. Левша стал собираться в дорогу. Старик попытался было удержать.

– Поживи до весны, пока все не прояснится, – предложил он гостю.

– Пойду своей дорогой, – ответил Левша, – ничего я здесь не высижу. Да и туалеты у вас опасные. Боюсь вниз глянуть и свалиться. Боров затопчет.

– Вольному воля, спасенному рай,- проворчал охотник.

Когда Левша вышел за околицу, в памяти всплыло очередное возвращение Страшного из обхода капканов. От него пахло стреляным порохом, а днем он почему – то зашивал рукав телогрейки.

– Ты стрелял? – Поинтересовался Левша.

– Было дело, – ответил Страх неохотно, – проверял оружие. Как бы порох не слежался.

"Может, вместе с дедом завалили тигра из двух стволов втихую, а самородок к рукам прибрали. А теперь, вместе с немой подались мыть золото. А меня по боку. С него станется. Он ненасытный. Всегда своего добьется. А, может, Страшного и в живых нет. Найдется весной, когда снег растает. Но куда тогда наволочка подевалась? Тут не угадаешь. Нашел попутчика – не радуйся. А потерял – не плачь. И выиграл в карты, тоже не радуйся",- решил Левша и ускорил шаг.

Судья объявил призеров, и оказалось, что Левша занял второе место. В его возрастной категории выступали всего два участника, и медаль была неизбежна. А человек, с капустным листом на голове, занявший первое место, за наградой не подошел. Видимо, не было времени. А, может и по другой причине.

Счастливый Левша, украдкой поглядывая на украшавшую его грудь медаль, гордо спустился по парадной лестнице и. оказавшись в просторном и почти безлюдном фойе, услышал первое и единственное поздравление.

– Поздравляю, вы плыли отлично,- к нему навстречу шла стройная фотомодель, в которой, как показалось Левше, через даль времени просвечивался образ немой таежной красавицы.- Но мой папа был быстрее. Он Енисей в самом широком месте переплывает. Он мне поручил вас поздравить и передать этот конверт. В нем какие-то бумаги и приглашение на мою свадьбу. Которая, однако, может и не состояться. В какой- то мере это будет зависеть и от вас.

Протягивая Левше букет цветов и толстый бумажный пакет, красавица окинула его внимательным, оценивающим взглядом.

– А я вас таким и представляла. Только на деле вы оказались гораздо моложе и стройнее. И, судя по медали, вы в отличной форме и полны сил.

Начавший приходить в себя от нежданной встречи Левша поцеловал её руку и, на одно короткое мгновение окунулся в то далекое и неповторимое время, которое ушло безвозвратно.

– Если бы я был моложе хотя бы лет на десять, я застрелил бы на дуэли вашего жениха, и через неделю мы бы с вами отправились в свадебное путешествие на остров Святого Маврикия, где большие розовые фламинго стоят посреди озера на одной ноге. Но сейчас мне остается только грустить, что не пошел по скользкому пути героя картины "Неравный брак". Завидую вашему будущему мужу.

– Это он должен вам завидовать. Я уже была замужем. И, скорее всего, этот брак тоже надолго бы не затянулся. Может показаться странным, но и по вашей вине. Вы мне снитесь уже несколько лет. После того, как о вас рассказал самый близкий мне человек. Так, что свадьба отменяется. Я уезжаю с вами. А до героя картины Пукирева вам еще очень далеко. Но едем мы не на далекие, экзотические острова любоваться поджавшими ногу страусами, а на таежный ручей. Где золото лежит почти на поверхности.

Новая знакомая протянула Левше визитную карточку.

– Если мое предложение не покажется абсурдным, жду вашего звонка не позднее двенадцати завтрашнего дня. У вас почти сутки на размышления. И еще маленькая деталь. В прошлом году я закончила Щепкинское, режиссерский факультет. Хочу написать сценарий и снять фильм о моем отце. Фильм будет называться "Откровение от Иоанна". В 21-й главе "Откровения" сказано: "Побеждающий наследует все…, Боязливых же и неверных… и всех лжецов – участь в озере, горящем огнем, и серою; Я есьм Алфа и Омега; Начало и конец". Это лейтмотив будущей киноленты. Этот фильм заказал мне отец. Все расходы он берет на себя. Последнее время он, правда, немного не здоров, но, надеюсь, скоро поправится.

– И в чем же выразилось его недомогание? – спросил Левша заинтересованно, – на мой взгляд, он выглядит превосходно.

– Мой отец, к глубокому сожалению, не совсем здоров психологически, а, может быть и психически. У него прогрессирующий комплекс вины. Все началось после международного форума по защите тигров, который проходил в прошлом году в Санкт-Петербурге. Обеспокоенный уменьшением количества тигров на планете, отец впал в депрессию и несколько месяцев лечился у психоаналитика в Индии. А потом сделал крупный взнос в фонд защиты и сохранения тигров. С какого-то момента он начал верить в реинкарнацию, и твердо уверен, что в предыдущей жизни его душа жила в тигре. Сейчас, слава Богу, его состояние улучшается. Но я все равно тревожусь о его здоровье.

– Но какое я имею к этому отношение и чем могу быть вам полезен? – Поинтересовался Левша.

– Вы, как участник тех далеких событий, многое можете рассказать. Изначально я хотела пригласить вас только в качестве консультанта. Но, увидев поближе, решила, что вы вполне можете сыграть роль главного героя. То есть, моего отца. Гримеры, порой, творят чудеса. Когда папа узнал, что Леонардо ди Каприо большой поклонник тигров, то хотел было пригласить его на главную роль, и вел переговоры. Но эти голливудские знаменитости себе цены не сложат. Это и к лучшему. Вы одинакового роста с моим отцом и даже немного похожи на его ранние снимки. А самое главное, никто, кроме вас не сможет передать дух того времени и тех событий. Очень рассчитываю на ваше согласие. А моего несостоявшегося супруга прихватим на какую-нибудь эпизодическую роль. На ваш выбор. Он мой бывший сокурсник и ему это будет интересно. Думаю, он согласится.

Удивленный неожиданным предложением Левша, на какое-то время потерял дар речи и, после короткого раздумья, произнес:

– Я соглашусь только в том случае, если вы возьмете на себя главную женскую роль. Никита Михалков довольно часто совмещает режиссерскую и актерскую деятельность.

– Я подумаю, – ответила собеседница. – На этом разрешите откланяться.

Осматривая конверт, на обратной стороне Левша обнаружил мелкий, рукописный текст, который гласил:

"Жаль, что ты меня не дождался. Тогда, в деревне я все-таки встретил тигра, который унес самородок. Но на него было жалко смотреть. Левая половина была парализована, и передвигался зверь с большим трудом. Скорее всего, он уже не мог охотиться, и ему грозила голодная смерть. Странно, но я почувствовал себя виноватым.

Самородка в глазу не было. Думаю, что он вырвал его лапой, и вместо глаза зияла черная впадина. Мне кажется, он меня узнал, и мы вместе ушли в тайгу. Дорогу выбирал тигр и я понял, что он ведет меня на тот ручей, где встретились впервые. По пути мне приходилось охотиться и подкармливать своего, когда-то хищного, спутника. У тигра начала отказывать левая передняя лапа и мы, оба хромая, с трудом добрались до ручья. Два последних дня он отказывался от еды и только жадно лизал снег. От обессилевшего хищника осталась половина, и последние метры я легко тащил его на себе.

Уложив умиравшего зверя у печки, на то место, где когда-то спал проводник, я стал разводить огонь. Тигр положил голову на передние лапы, тоскливо посмотрел здоровым глазом в сторону выхода и уснул.

Все это время я не отходил от него ни на шаг, но меня так и не покинуло чувство вины.

Неделю мы прожили в нашей берлоге, а, как-то под утро, он издох. Я закрыл тигру единственный глаз, вложил на место, покрытый белым налетом, вывалившийся шершавый язык, разгладил сбившуюся клочками шерсть и завернул хищника в шерстяное одеяло. Я закопал его рядом моим былым напарником и засыпал камнями. Что бы росомахи ни растащили.

Для меня он был больше, чем обычное животное и не должен был послужить кому-то пищей. У меня было такое ощущение, как будто я похоронил своего старшего брата.

После смерти тигра я вернулся в селение, купил собачью упряжку, и с племянницей охотника, прожил на ручье около года. На добычу не жаловался. А когда Союз развалился, набрал артель старателей и оформил все законно.

Деньги и золото, которые мы выиграли, были спрятаны на чердаке. Я пустил их в оборот и возвращаю с процентами. В пакете акции нашего холдинга "Росзолото", и немного наличных, тебе на первое время".

"Спортивный праздник подошел к концу, – подумал Левша, – но главный праздник жизни еще впереди. Моя жизнь, это уже праздник".

Через открытое окно он увидел, как его соперник и спутник по десятой жизненной дорожке подал руку дочери, уселся на заднее сиденье серебристого "Бентли", а сопровождающие его люди быстро садились в черный, отполированный "Хаммер".

В какое-то мгновение Левше показалось, что этот странный человек ему усмехнулся. Но, может Левша и ошибался. Ведь этот человек улыбался двадцать четыре часа в сутки.

"Этого господина, наверняка, пропустят на поле для гольфа, и умрет он на нем, судя по всему, еще нескоро. А, может статься, что он закончит свои дни в очень дорогой психиатрической больнице", – предположил Левша.

Он вышел на крыльцо и увидел как оба автомобиля, рванув с места, скрылись в потоке машин.

"Эксцентричный нувориш хочет откупиться от судьбы мелкой монетой и сгрузить на меня свой душевный груз,- сделал он вывод.- Вот он меня и разыскал. Видать, проклятый Аурум начал разъедать сознание, Такой дешевый номер у него не пройдет. Мне и без его подачки живется неплохо. Лишь бы "педофилы" не часто попадались на пути. А на главную роль я не гожусь. Долго гримироваться. Пусть лучше ди Каприо за меня отдувается. Ему не привыкать. И на дуэль никого вызывать не стану. Она его сама заездит. В папашу, видать, характером. Да и на остров Маврикия вряд ли её повезу. Возраст не тот. Пора и о душе подумать. Мне уже разонравилось всё то, что принадлежит другим. Слишком высокую цену Богу приходиться за него платить".

Поравнявшись с урной для мусора, Левша приостановился и бросил в нее нераспечатанный пакет.

Поздно вечером, перечитывая Откровение от Иоанна, Левша в 3-й главе наткнулся на строки: "Ибо ты говоришь; я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды: а не знаешь, что ты несчастен и жалок, и нищ и слеп, и наг". В одночасье, он понял, что большие деньги не самый короткий и верный путь к счастью. А богатые люди не самые благословенные Богом на земле. Не зря же Создатель послал Сына своего единородного в семью простого плотника. А в ученики Иисусу дал бедных рыбаков, мытарей и грешников. И эта мысль стала для Левши самым великим откровением Христа, переданным нам через Священное Писание.

"Напрямую об этом не сказано и пусть Господь меня простит, если я понял что-то не так", – подумал Левша, закрывая Библию.

"Странно, но мы с ней даже не познакомились, – мелькнуло в голове, – но это и к лучшему". Левша достал визитную карточку, и, не читая, поднес к огню.

Эпилог

Левша давно собирался сходить на могилу своего учителя Никанора Катсецкого. На следующий день наступила оттепель, и он воспринял это как указание свыше. Ближе к вечеру Левша прихватил кирку с короткой ручкой, заехал на базар и купил букет роз.

Пока он плутал по заснеженному погосту, наступили ранние январские сумерки, и он с чудом разыскал последнее пристанище Никанора. Кто-то заботливый положил на могилу плиту из мраморной крошки.

" Скорее всего, конопатая медичка руку приложила по старой памяти",- подумал Левша.

От времени, жары, холода и ветров бронзовая надпись потемнела и выветрилась, а мраморная крошка начала осыпаться. Плита дала трещину, из которой, вопреки времени года вырвался и ушел в побег тонкий кленовый росток. Левша положил в трещину букет цветов, на глаз рассчитал расстояние до изголовья и стал подкапываться под плиту. Земля промерзла не глубоко и через полчаса кирка ударилась в проржавевшую жесть.

Разобрав дома жестяную упаковку, он отбросил свои опасения. Дальше жести ржавчина не пошла. От коррозии парабеллум спас трехсантиметровый слой солидола. Консервация не подвела. Левша разобрал пистолет, протер ветошью каждую деталь, смастерил из стальной проволоки шомпол и до блеска прочистил ствол. Разобрав обойму, взвесил на ладони девять патронов.

"Надо будет проверить их на боеспособность. Столько лет прошло. Порох мог слежаться и потерять воспламеняемость. Да и капсюль мог послужить причиной осечки",- подумал Левша. Он собрал пистолет, и не вставляя обоймы, проверил спусковой механизм. Парабеллум действовал безотказно. Левша вставил обойму и дослал патрон. Смертельная машина была готова к бою.

На следующий день он выехал за город и прихватил пистолет, Левша решил проверить боеготовность парабеллума, а, заодно, и поупражняться в стрельбе. Он оставил машину на обочине, углубился в посадку и на краю ложбины, на опоре высоковольтной вышки закрепил, одетый на "плечики" мешок из под сахара. Отсчитав шагами пятьдесят метров, стал к мишени спиной, дослал патрон, резко повернулся и, почти не целясь, коснулся пальцем спускового крючка. С такого расстояния Левша не ставил перед собой задачу попасть точно в начерченный черной краской круг в левой части мешка. Это упражнение называлось " Стрельба по контуру". Стрелок не тратил времени на прицеливание, и если с первого выстрела попадал в корпус противника, то на некоторое время выводил его из строя и получал шанс на победу.

Поймав глазом мишень, Левша плавно нажал на спуск. Кисть приготовилась погасить отдачу и, не получив ожидаемой нагрузки, непроизвольно расслабилась. Непривычно сухо щелкнул боек, и выстрела не последовало. Парабеллум дал осечку.

" Перехвалил его Никанор,- подумал Левша,- а. может порох слежался или капсюлю срок вышел", Он вынул из рукояти обойму, потянул на себя затворную рамку и на траву упал давший осечку патрон. Стрелок вставил обойму, дослал очередной заряд и еще раз нажал на спусковой крючок. Результат был тот же самый. После третьей неудачной попытки Левша положил на ладонь не выстрелившие патроны и стал внимательно их изучать.

Может это был облегченный вариант " Русской рулетки" с долей вероятности один к десяти?- подумал Левша.- Он представил, как Катсецкий высыпал из девяти патронов порох, добавил к ним один боевой и. смешав, зарядил парабеллум. Но, в таком случае вероятность того, что в стволе окажется боевой патрон, была не велика. Эта версия не выдерживала критики.

" Вот так подготовка к войне,- подумал Левша,- это больше похоже на саботаж".

Концы не сходились с концами, и это наводило на размышления. Левша вставил бесполезные патроны в обойму, загнал её в рукоятку парабеллума и, свернув мишень, пошел к машине.

Как-то, в долгий зимний вечер в учебнике по римскому праву Левше встретилось выражение "Беллюм цивиле", что в переводе означало "Война гражданская". Латинское "Беллюм" почти буква в букву совпадало со второй половинкой названия никанорового пистолета, – "Захочешь получить камни – готовься к войне", – были последние слова Ката. Когда Левша в словаре нашел перевод слова "пара" и это оказалась "подготовка". Все стало на свои места. "Захочешь получить камни – они в пара беллюме", – завещал Никанор своему кату.

Поздно вечером Левша закрепил на кухонном столе ювелирные тиски, зажал в них патрон, пассатижами осторожно повернул и выдернул пулю.

Как он и предполагал, Катсецкий оказался человеком слова. В гильзе вместо пороха находились три некрупных бриллианта. Всего в девяти патронах было двадцать шесть самоцветов. Немного настораживало, что все камни были мелкие и правильной формы, а Левша помнил, что в тот вечер в руках у Никанора было несколько крупных овальных бриллиантов.

"Просто они были крупнее, чем девятый калибр гильзы, и Кат, проглотив, все-таки прихватил их с собою, – решил он. – А мелкие камни принадлежат мне по праву. Это плата за тот выстрел, который Никанор не решился сделать сам. И так обманул судьбу", – подумал Левша.

К полуночи дождь закончился, но где-то далеко за лесом гремела гроза. Левша наблюдал, как в распахнутое настежь окно влетел жук-рогач. Непрошеный гость покружил под потолком, смахивая тонкими прозрачными подкрылками пыль с пожелтевшей лепки, слету ткнувшись рогами в зеркало, как шарик на резинке, вылетел на волю. Скорее всего, он по ошибке, принял отливающую серебром зеркальную поверхность за окно в тот далекий и прекрасный мир, где нет болезней и нет места тревоге и печали, где не гремят грозы и не льют холодные ливни, где круглый год цветет под окном сирень. Где всегда тепло и белые березы роняют тихий дождь своих бриллиантовых слез.

От автора

В свете этого повествования не покажется странным, что я советовал бы Вам никогда не искать исчезнувшие бриллианты, не облучать золотые монеты, не торговать фальшивым антиквариатом и героином, не находить проклятое золото. И не играть в "двадцать одно", подглядывая в зеркале нижнюю карту и складывая выигрыш в грязную наволочку. А, лучше вообще не играть. Это не принесет ничего, кроме душевного беспокойства и сознания мимолетности удачи. За ней охотятся тысячи, а прорываются единицы, что бы, в итоге, пожалеть о случившемся. Остальные исчезают бесследно, растворяясь в соляной кислоте времени, не пройдя и половины пути.

Поверьте моему жизненному опыту, и живите тихо и размеренно. В поте лица добывая хлеб свой насущный. Все остальное прах и суета, и томление духа.

Но, в любом случае, буду уважать Ваш выбор.

Раб Божий Ал. Войнов.

Content

Александр Войнов
Мне нравится все то, что принадлежит другим
(художественно – исторический детектив)

Часть первая Готовься к войне

Часть вторая И прости нам грехи наши…

Часть третья Самоубийца, который всё-таки решил жить долго

Часть четвертая Откровение от Иоанна Богослова

Эпилог

От автора