Джуди Гилл

Испытание чувств

1

— Доктор Мартин, простите, что отвлекаю…

Джон оторвался от бланков, которые он решил заполнить, пока казавшийся нескончаемым поток пациентов временно иссяк. Вообще-то, в глубине души он был уверен, что все сегодняшние пациенты в действительности были лишь любопытными, которые пришли не проконсультироваться с врачом, а поглазеть на того, кто занял место доктора Блейна. Хотя Джон и просил, чтобы его не беспокоили, он вздохнул с облегчением, когда в дверях показалась голова дежурной медсестры. По правде говоря, он терпеть не мог возиться с бумагами.

Джон распрямил плечи и откинулся на спинку стула.

— В чем дело, Нора?

— Звонили из школы, где учится ваша дочь. Директор сообщил, что Энди пострадала в драке, у нее разбит нос и заплыл один глаз. Они просят вас приехать.

Джон тяжело вздохнул. Для него не было новостью, что Энди задира и драчунья, но он очень надеялся на то, что хотя бы первый день в новой школе пройдет без происшествий. Он отодвинул стул, встал и сбросил белый халат.

— Так, — произнес он. — Придется мне идти вызволять ее и заодно предложить свои услуги пострадавшему участнику драки.

— Доктор, но ведь это она пострадавшая, — нахмурившись, сказала Нора.

Джон рассмеялся. Нора еще не была знакома с его дочерью.

— Это вряд ли. Если уж у нее разбит нос, значит, второй ребенок нуждается в срочной помощи хирурга. Энди далеко не пай-девочка.

Он накинул пиджак, на всякий случай прихватил свой медицинский чемоданчик и большими шагами направился по аллее к школе, в которую его дочь пошла в первый раз каких-нибудь два часа назад. Заплывший глаз и разбитый нос — многовато для начала учебного года, но, может, в новой школе она наконец встретила достойного противника. Это могло бы послужить ей хорошим уроком. Джон очень на это надеялся, так как сам никак не мог на нее повлиять.

Мэгги рассмеялась в трубку.

— Джолин? Подралась? Ты шутишь, Лу!

— Стала бы я шутить такими вещами! — воскликнула Лу, школьный секретарь и давняя подруга Мэгги. — Она подбила девочке глаз и разбила нос.

— Что?! — Это была какая-то нелепая ошибка. Первый день во втором классе — и такие новости! Мэгги не верила своим ушам. — А ты не ошиблась? — Может, Лу вконец свихнулась, работая с этим придурком, Элмером Абернефи.

— Все, что я могу тебе посоветовать, это чтобы ты немедленно приехала, потому что мистер А. вне себя. Он совершенно взбешен, потому что… — Лу понизила голос, и Мэгги представила, как та отворачивается в сторону, прикрывая ладонью трубку, — потому что Джолин нанесла ему удар ниже пояса.

— Давно пора было это сделать! — Мэгги не смогла сдержать довольной улыбки. — А кого она поколотила? Уверена, что заслуженно.

Лу рассмеялась.

— Новенькую девочку по имени Андреа Мартин. Сейчас она в медкабинете, где ей обрабатывают ушибы. Как говорит дежурная учительница, — продолжала Лу, — Джолин обвинила Андреа в краже и тут же стукнула ее. Их разняли, но Джолин уже успела разукрасить новенькую. Сейчас Джолин заперта в пустом классе, куда я собственноручно отвела ее. Пусть посидит одна до тех пор, пока не успокоится и не поймет, что девочке не к лицу хулиганить.

— Хулиганить? — эхом откликнулась Мэгги. Это говорят о ком угодно, но только не о ее вежливой, кроткой, послушной малышке! Это звучало столь же невероятно, как то, что Джолин подралась — Джолин, которая горько плакала, если вдруг герой мультфильма расплющивался в лепешку!

— А как еще назвать то, что она сделала? — Лу снова фыркнула. — Ударила ногой мистера А., кричала на всех, сквернословила.

— Сквернословила?! — еще больше изумилась Мэгги.

— Именно. — Лу очень похоже изобразила директора: — «Необходимо тщательным образом разобраться в данном инциденте. Будьте добры, известите мисс Эдейр».

— Мисс Эдейр подтверждает, что ее известили. — Мэгги нахмурилась. У нее голова шла кругом, когда она пыталась представить себе дочь, вытворяющей все то, в чем ее обвиняли. — Когда я должна явиться?

— Чем скорее, тем лучше.

Мэгги тяжело вздохнула. Она бросила взгляд на компьютер, за которым провела последнюю пару часов, обрабатывая счета одного из своих клиентов.

— Ладно, сейчас выезжаю.

Через несколько минут она уже сменила шорты с футболкой на леггинсы и длинный джемпер и уселась в свой «чероки».

Преодолев на низкой скорости узкую подъездную дорожку, ведущую от дома, автомобиль резко выскочил на шоссе, заставив водителя встречного автобуса надавить на тормоза и возмущенно засигналить. Мэгги бросила сердитый взгляд в зеркальце заднего вида — водитель автобуса явно преувеличил опасность.

Мэгги неслась по шоссе, стремясь как можно быстрее преодолеть две мили, отделявшие ее от школы. Легкий летний ветерок трепал ее волосы. Ярко светило солнце, и Мэгги с удовольствием подставила лицо под его лучи. Обычно эти утренние часы она просиживала за компьютером и вот теперь, хотя и не привыкла, чтобы ее отвлекали, наслаждалась неожиданной возможностью побыть на свежем воздухе. К счастью, Джолин не принадлежала к тому типу детей, которые доставляют родителям беспокойство своим поведением. По крайней мере, до сегодняшнего дня.

Мэгги резко затормозила, когда прямо ей под колеса выскочил длинноногий мужчина. Он внезапно появился из-за деревьев и размашистыми шагами направился через школьный двор. Ветерок ерошил его темно-русые волосы, распахнул твидовый спортивный пиджак и обтянул брюками стройные ноги. Раз уж она сегодня нежданно-негаданно вкусила других прелестей природы, почему бы ей не полюбоваться этой быстрой, по-мужски твердой походкой? Но тут она увидела черный медицинский саквояж в его руках. У нее упало сердце.

Если девочке, которую побила Джолин, была необходима срочная помощь врача, то положение было куда серьезнее, чем Мэгги предполагала вначале.

Торопливо шагая по коридору к учительской, она снова увидела этого мужчину. Он склонился к девочке, лица которой не было видно, и осматривал ее глаз. Мэгги вздрогнула, ей стало нехорошо. И что это нашло на Джолин? Это так на нее не похоже!

— Босс в своей берлоге, Мэгги, — сказала Лу, махнув в сторону внутренней двери. — Он велел тебе сразу пройти к нему.

— Сначала я хочу увидеть Джолин, — отрезала Мэгги. — Где она?

Лу пожала плечами и указала на полуоткрытую дверь.

— Там. — Она ухмыльнулась. — Предполагалось, что твоя дочь будет смирно сидеть за партой и обдумывать свое плохое поведение. Но на самом деле она ни капельки не раскаивается и скачет по всей комнате. Когда пару минут назад я заглянула туда, чтобы сообщить ей, что ты выехала, она отправила меня в такое место, что я даже растерялась. Я и не думала, честно говоря, что она знакома с подобными выражениями. Кроме того, она заявила, что у нее вообще нет матери.

Мэгги раскрыла рот, не веря своим ушам.

— Ты шутишь!

— Мне очень жаль, но все так и было. Я никогда еще не видела Джолин в таком состоянии. Она очень изменилась за лето. Ну, удачи тебе!

Мэгги собралась с духом и толкнула дверь.

— Привет, крошка, — сказала она. — Кажется, у тебя неприятности?

— У меня? Вот еще! — живо откликнулась девочка, стоявшая за партой. Сжимая кулаки, она смотрела на Мэгги из-под шапки каштановых кудрей своими серо-голубыми глазами. — А вот та девчонка пусть в следующий раз ко мне не лезет. — Она вдруг нахмурилась. — А вы кто такая?

Мэгги отступила на полшага назад, продолжая вглядываться в лицо дочери. У нее в голове пронеслись сотни самых невероятных предположений, призванных объяснить происходящее. В мозгу зацепилась только одна сумасшедшая и маловероятная версия — раздвоение личности. Иначе что это за дерзкий чужой ребенок смотрел на нее глазами Джолин?

Мэгги произнесла первое, что пришло ей в голову:

— Доченька, кто тебя постриг?

Медкабинет находился напротив учительской. Джон тихонько постучался в матовую стеклянную дверь, стараясь не привлекать внимания никого из администрации. Он посчитал за лучшее сначала поговорить с Энди, прежде чем услышать всю историю из чужих уст. Джон всегда старался поддержать Энди, понять мотивы ее поступков, пытался посеять сомнение у тех, кто ее обвинял. Впрочем, на этот раз он практически не сомневался, что удар в глаз был заслуженным.

— О, вы, наверное, доктор Мартин! — воскликнула женщина, сидевшая на кушетке рядом с Энди, придерживая лед у глаза девочки. Когда Джон вошел, медсестра встала и улыбнулась, зорко оглядывая его, как все женщины во все времена оглядывали только что прибывших в город мужчин, оценивая: одинок ли он, доступен ли? Может быть, он уже успел ею заинтересоваться?

— Да, это я. — Джон вежливо кивнул. Только что прибывший или нет, одинокий или женатый, ею он не интересовался. Единственное существо женского пола, которое волновало его в этой жизни, сидело, не глядя на него, неестественно повернув голову. Ее белая блузка была закапана кровью.

Джон мгновенно пересек ярко освещенный кабинет и, поставив свой чемоданчик, наклонился к девочке.

— Привет, заяц! — Он провел рукой по ее вьющимся волосам, удивляясь, как это он не заметил, что они уже так отросли. Но еще больше его удивляло то, что Энди избегала его взгляда. Он ожидал, что она встретит его со сжатыми кулаками, выдвинутым вперед подбородком и потоком гневных слов в адрес противника.

Она вся съежилась, бросив на него испуганный взгляд. Ее нижняя губа задрожала:

— Мне будут делать укол?

— Делать тебе… — он в удивлении уставился на нее. — Конечно, нет, какой укол! Ты мне лучше скажи: ты сама расскажешь, как все было, или мне придется услышать это от директора? Я бы, честно говоря, предпочел узнать все от тебя.

Энди подняла голову, отложила завернутый в полотенце кусок льда и посмотрела на него. Один ее глаз так распух, что она не могла его открыть, в другом стояли слезы. Постаравшись взять себя в руки, Джон окинул ее лицо быстрым профессиональным взглядом. Не было заметно ни повреждений кожи, ни признаков серьезной травмы, но синяк намечался знатный.

Когда он попытался коснуться Энди, она, всхлипнув, увернулась.

— Эй, куда подевался мой отважный тигренок? — удивленно произнес Джон. — Сиди смирно, солнышко. Я не собираюсь делать тебе больно, я только хочу тебя осмотреть. Интересно мне знать, на что похожа вторая девочка!

Он осторожно ощупал кожу на ее лице. Осмотр подтвердил его первую оценку. Конечно, сильных повреждений детский кулачок нанести не мог, но в одной ноздре Энди была видна бурая корочка, свидетельствовавшая о недавнем кровотечении. Достав свой офтальмоскоп и направив свет в глаз Энди, Джон спросил:

— Так что же все-таки произошло, дочка?

— Какая-то плохая девочка ударила меня по лицу. — И тут она по-настоящему расплакалась. Джон нахмурился. Он не мог припомнить, чтобы Энди когда-нибудь раньше плакала.

— Понятно. Но, солнышко мое, ты, наверное, что-то такое сделала, из-за чего она тебя ударила, — мягко произнес он, присев рядом с дочерью и положив руку ей на плечо.

— Я вообще ничего не делала! Правда! — всхлипнула она. Джон сгреб ее в охапку и усадил к себе на колени. Она зарыдала еще громче. Это было невероятно! В свое время Энди вела себя мужественно даже при переломе ноги, который она заработала, пытаясь перелететь с одного балкона на другой. — Мы с Кэти крутили для Моники скакалку, а эта плохая девочка вдруг закричала и начала меня бить.

И тут она ошарашила его, произнеся сквозь слезы:

— Я хочу домой! Я… хочу… к моей… маме…

— Маленькая моя! — Джон сам чуть не расплакался от этого неожиданного признания. Он откинул ей волосы с лица и крепче обнял ее. Энди сжалась в комок и зарылась у него на груди, чего давно не делала. А он-то думал, что она уже забыла! Как она могла забыть! Ей было больно, страшно, она, конечно же, была расстроена переездом в новый город, чужой дом, переходом в новую школу, где она никого не знала — и она повела себя так, как любая другая маленькая девочка повела бы себя на ее месте: она хотела домой, хотела к маме.

Он тоже хотел к ее маме, но они потеряли Лауру навсегда. У Джона осталась только Энди, а у Энди — только он.

Он позволил ей плакать, наслаждаясь теплом ее тела и той доверчивостью, с которой она прижималась к нему, как бы ища защиты в его объятиях. Если на эти несколько драгоценных минут она хотела перестать быть тигренком, то он — именно тот, кто должен дать ей возможность немного побыть испуганной маленькой девочкой. Его девочкой.

— Радость моя, я тебя люблю, — прошептал он, зажмурившись. — И твоя мама тебя любит.

Откуда-то издалека Джон услышал истошный женский вопль: «Джули!», затем дверь медкабинета распахнулась с таким треском, что он подумал, что стекло разлетится на куски. В кабинет влетела высокая стройная женщина. Она вмиг очутилась перед ним, откинула назад гриву ярко-рыжих волос и уперла в него взгляд, в котором растерянность боролась с бешенством. Бешенство безоговорочно победило, и она рявкнула:

— Эй, ты! А ну отпусти немедленно мою дочь! Живо!

Джон разинул рот от изумления. При первых же словах, произнесенных женщиной, Энди соскользнула у него с колен и бросилась к ней.

— Мама! Эта новенькая ударила меня так больно, и у меня потекла кровь! Смотри, вся моя новая блузка испачкалась! — закричала она, показывая на пятна крови. — Она испорчена!

— Все хорошо, крошка, все хорошо. Мама с тобой. — Женщина опустилась на одно колено и обняла плачущую девочку. — Не плачь, моя хорошая. Не переживай из-за блузки, мы ее отстираем, лучше покажись-ка. Дай мне рассмотреть твое лицо.

Пока Джон стоял как громом пораженный, не веря своим глазам, за склонившейся женщиной возник директор, а рядом с ним в дверной проем вклинилась его секретарша, рот которой тоже был широко раскрыт. И тут между ними протиснулась… Энди.

В том, что это была его дочь, не могло быть никаких сомнений: короткие кудри, бунтарский взгляд, ни царапинки на лице. Он со стоном протер глаза. Джон мог поспорить на что угодно, что она отбила себе костяшки пальцев, нанося удары, следы которых он только что видел.

— Энди? — Он встал и протянул ей руку. Она быстро обогнула склонившуюся женщину и подошла к нему. Голова ее была высоко поднята, плечи расправлены, а глаза метали искры.

— Пап, ты это видел? — Она с негодованием указала на другую девочку. — Она стащила мое лицо!

— Боже мой! — произнес он медленно, снова опускаясь на кушетку. Джон перевел взгляд с Энди на ее всхлипывающую копию, которую крепко держала рыжеволосая женщина, осматривая заплывший глаз. — О Господи!

Женщина живо вскочила на ноги и накинулась на него:

— Молитесь получше, мистер! — Ее изумрудные глаза сверкнули. — Что за исчадие ада вы растите, какое чудовище могло так поступить! Вы что, не признаете элементарных норм поведения и не прививаете их своей дочери? Ваша дочь ударила Джолин! Она поранила ее! Взгляните!

Прежде чем он смог придумать достойный ответ, она снова опустилась на одно колено и приблизила свое лицо к лицу Энди.

— А что касается вас, юная леди, если вы еще когда-нибудь, слышите, когда-нибудь тронете Джолин, вы будете иметь дело со мной. Может быть, вам разрешают бить людей у вас дома, возможно, вам сойдет с рук то, что вы пнули директора и обругали школьного секретаря, но вам не разрешается трогать Джолин. — Она понизила голос и придвинула лицо еще ближе к Энди. — И я не тот человек, с которым приятно иметь дело, если кто-то обидит мою дочь. Я ясно выражаюсь?

К великому изумлению Джона, его отважная дочь вжалась ему в колени и произнесла слабым голосом:

— Да, мэм.

— Отлично. Посмотрим, запомнишь ли ты это.

Она снова вскочила на ноги и сгребла в охапку свой экземпляр Энди, затем резко повернулась на сто восемьдесят градусов, при этом ее ярко-рыжие волосы всколыхнулись, как подхваченное ветром пламя, и набросилась на директора.

— Мэгги… э-э… мисс Эдейр, — проговорил директор, — я настаиваю на том, чтобы вы не обижали мистера Мартина, который только что приехал в наш город. Я вижу, что допустил ошибку, и Джолин, по-видимому, не виновата, но, великий Боже, какое поразительное сходство! Девочки похожи, как близнецы!

— Он прав, Мэгги, — произнесла секретарша, — я тоже их спутала.

Переведя взгляд с одной девочки на другую, Джон понял, почему возникла эта путаница, хотя голова его шла кругом от тысячи вопросов, ни на один из которых он не мог придумать хоть сколько-нибудь правдоподобного ответа. Единственное, что лезло ему в голову в эту минуту, было то, как точно подходило рыжеволосой ее имя. Мэгги. Мэгги Эдейр. О, воистину ее должны были звать только Мэгги Эдейр и никак иначе.

«Похожи, как близнецы…» Мэгги и думать не хотела об этом сверхъестественном сходстве. Она метнула взгляд в сторону мужчины, все еще сидевшего на кушетке и сжимавшего коленями свою дочь. Казалось, он был так же ошеломлен, как и она.

— Они не близнецы! — крикнула она. Она обращалась не к директору и не к Лу, а к сероглазому мужчине, словно именно его было необходимо в этом убедить.

— Они вообще не имеют друг к другу никакого отношения! Если они и похожи, это не более чем случайное совпадение. Я… — Она умолкла, пытаясь побороть подступившую вдруг панику, но волна страхов и сомнений уже захлестнула ее. Мэгги отстранила руку директора. — Прочь с дороги. Я забираю Джолин домой.

— Послушай, Мэгги, прошу тебя, — произнес Элмер Абернефи, снова беря ее за локоть. — Мы — взрослые люди и могли бы спокойно все обсудить. Ведь Андреа тоже впервые у нас. Я уверен, что она сожалеет о своем поступке и очень скоро поймет, что мы не допускаем драк в нашей школе.

— Но вы допускаете их, Элмер Абернефи, — возразила Мэгги; паника быстро улетучилась, уступив место злости. Это вернуло ее к жизни, и она уцепилась за эту внезапно подступившую злость, позволила ей охватить себя целиком, зафиксировать все ее существо, как гипс фиксирует сломанную ногу. Посмотрев ему прямо в глаза, она дала выход тому огромному разочарованию, которое жизненные взгляды этого человека породили в ней за два года его директорства. — Конечно, вы допускаете драки. И не только допускаете, вы закрываете глаза на их последствия, вот почему стали возможны ситуации, подобные сегодняшней.

— Нет, нет. — Он попытался было увернуться от нее, но уперся в письменный стол. — Ты абсолютно оши…

Мэгги не дала ему договорить:

— Элмер, дорогуша, это не я ошибаюсь, а ты. Ты уехал учиться в какой-то модный колледж и вернулся оттуда, напичканный дурацкими идеями, которые мне совершенно не нравятся, вроде этой твоей установки, что ребенок не имеет права давать сдачи, если его ударили.

— Ответный удар лишь провоцирует драку, Мэгги, — мягко произнес директор таким тоном, как будто пытался объяснить некий основополагающий принцип тому, кто, вне всякого сомнения, легко смог бы его усвоить, если бы только директор имел возможность произносить его с достаточной частотой.

Джон очень не любил людей, говоривших с такими занудными интонациями. Когда он слышал, как кто-то начинает вещать подобным образом, у него сами собой сжимались кулаки, и ему хотелось немедленно «спровоцировать драку» с таким человеком. Мисс Эдейр, похоже, разделяла его чувства.

— По твоему настоянию, — упрямо продолжала она, — дети не имеют права просить помощи у взрослых, так как это, по твоему мнению, значит «ябедничать»; дети, мол, должны «сами выяснять свои отношения», но таким образом в школе создается такая атмосфера, в которой неизбежно господствуют хулиганы. Я настаиваю на смене таких порядков, Элмер, даже если для этого придется сместить тебя с директорского поста, так как их следствием являются частые драки в школе. И даже травмы!

— Прошу вас, мисс Эдейр. В школе ко мне обращаются «мистер Абернефи».

— Может, кто и обращается, но только не я, Элмер.

Джон зачарованно наблюдал, как директор, став пунцовым, отчаянно цеплялся за край письменного стола, пытаясь отодвинуться как можно дальше от своей обвинительницы. Но от этой женщины не было спасения, она продолжала наступать:

— Моя дочь пострадала от разгильдяйства, которое порождает и поддерживает твоя система. Что касается меня, так я хулиганов не боюсь и тебя не боюсь. Я отлично помню, каким хулиганом был ты сам, пока некая Мэгги Эдейр не вышибла из тебя всю дурь перед магазином твоего отца.

Мэгги на минуту смолкла, чтобы перевести дух.

— Ты после этого боялся меня, Элмер, и я советую тебе опасаться меня и сейчас, потому что я ведь могу выдвинуть себя в школьный совет. Если такое случится и если я при этом выиграю, тебе с твоими паршивыми идейками не поздоровится. Мне необходимы твердые гарантии, что в этой школе моей дочери не угрожает никакая опасность. Я требую каких-нибудь конкретных подтверждений того, что твоя «нетерпимость» к дракам действенна. Как ты собираешься наказать эту… девочку, — она метнула взгляд в сторону Энди, которая вновь поразила Джона, прижавшись еще теснее к нему, — которая причинила боль Джолин, ударила тебя и обругала Луизу?

— Мэгги, Мэгги, — успокаивающим тоном произнес директор, все еще елозя спиной о письменный стол. — Время не стоит на месте. С тех пор, как мы были детьми, многое изменилось. Мы многое узнали, мы знаем более эффективные способы борьбы с агрессией, чем ответная агрессия. Твоя беда в том, что тебя растили очень строгие бабушка с дедушкой, и ты впитала их методы воспитания; в результате ты на два поколения отстаешь от современных взглядов на вещи.

— Бред! При любом взгляде на вещи ребенок, ударивший другого ребенка, должен быть наказан.

— Школа — не место для наказания, — произнес Абернефи. — И тебе пришлось бы это понять, если бы жители этого города были настолько глупы, что выбрали бы тебя в школьный совет. Мы — педагоги, а не полицейские или судьи. Я уверен, что родители Андреа внушат ей, что она поступила плохо, то же сделает ее учительница, а если понадобится, и я, в свое время.

— Каким образом ей будут это внушать? — требовательно спросила Мэгги. — С помощью твоих знаменитых «разговорчиков по душам»?

Директор вспыхнул от обиды.

— Да, я полагаю, что это возымеет нужное действие.

— А я полагаю, что нет, — оборвала его рыжеволосая. — Если бы беседа могла образумить эту девочку, — она мотнула головой в сторону Энди, — не возникла бы ситуация, подобная сегодняшней. С этого момента предупреждаю тебя: если этот ребенок или какой-нибудь другой еще хоть раз обидит Джолин, ты, Элмер Абернефи, будешь нести передо мной личную ответственность. Уголовную ответственность. Ты меня понял?

— Мэгги… — директор явно не мог найти, что ответить. Он тяжело оперся об угол стола, его рот то открывался, то закрывался, как у рыбы. Джону стало почти жалко его, особенно когда он заметил школьников, столпившихся у открытой двери кабинета и наблюдающих, как из их директора делают котлету.

Мисс Эдейр с победной улыбкой быстрым шагом покинула кабинет, пробившись через толпу зачарованных школьников, не обращая никакого внимания на просьбу Элмера подождать. Она не собиралась ждать. Ни директора, ни чего бы то ни было еще. Она была сейчас женщиной, явившейся с конкретной миссией: извлечь своего ребенка из потенциально опасной среды.

Когда она хлопнула дверью в конце коридора, Джон почувствовал, что его губы растягиваются в непроизвольную и совершенно неуместную обстоятельствам улыбку. Ему хотелось громко смеяться от радости, от удовольствия, что он наблюдал эту рыжеволосую женщину во всем ее великолепии. Хотелось сорваться и догнать ее, снова взглянуть в эти сверкающие зеленые глаза, услышать этот ясный голос, так отчетливо произносивший каждое слово, когда она изливала свой гнев на каждого, кого она считала виновным в том, что ее дочь обидели. Ему захотелось дотронуться кончиками пальцев до теплой розовой кожи на ее щеках, чтобы узнать, горят ли они таким огнем, о каком говорит их цвет. Внутри у него все трепетало и рвалось наружу; он блаженствовал, ощущая слабость в коленях, как если бы он внезапно стал свидетелем необычайного события. Вполне возможно, что так оно и было. Львица, защищающая своего детеныша, не выглядела бы более грозной и прекрасной, чем разгневанная мисс Эдейр.

2

«О Господи, о Господи, о Господи…» — Мэгги казалось, что в мозгу у нее произошел взрыв и что потом клетки серого вещества сложились неверно, сделав ее взгляд на вещи каким-то линейным. Вот, в нескольких метрах от нее, ее автомобиль. Мостовая между ним и ней. Ручка дверцы, ее рука на ней, Джолин, прижимаемая другой рукой, синяк у нее под глазом, ремень безопасности, защелкнувшийся вокруг худого тельца ее дочери.

Кто-то внезапно дотронулся до ее руки, и она резко повернулась, готовая к бою, но это был всего лишь Родни Уотсон. Лицо его горело, на одном дыхании он произнес:

— Вот — мисс — Эдейр — простите — я — больше — не — буду — это — была — только — шутка — пожалуйста — не — сердитесь — на — меня.

С этими словами он всунул что-то ей в руку.

«О Господи, о Господи, о Господи…» — фраза все звучала, словно заевшая пластинка: молитва без конца и начала, слабая надежда на то, что все случившееся — это лишь дурной сон, и она скоро проснется, в поту, запутавшись в простынях, но в безопасности — и все будет, как раньше.

К несчастью, Мэгги прекрасно понимала, что это был не сон. Она чувствовала аромат свежескошенной травы, ощущала кожей теплый ветерок, слышала невдалеке пение птицы.

Она слишком ясно помнила прямую линию бровей доктора, четко очерченный рот и такой открытый взгляд его светлых серых глаз. Внезапно она снова почувствовала страх, заглушенный до этого справедливым гневом. Один сероглазый мужчина. Два сероглазых ребенка. Нет!!!

Она открыла дверцу и скользнула в машину. Ей было необходимо все хорошенько обдумать, во всем разобраться. Но для начала нужно было прийти в себя. В мозгу у нее стучало, в нем без конца повторялись все те же два слова, выражающие ужас и мольбу: «О Господи…»

Все еще не придя в себя, она разжала ладонь и посмотрела на предметы, которые сунул ей Родни. Это были резиновый человечек и тонкой работы кольцо со сверкающими безымянными камушками, оттенявшими синий камень, похожий на сапфир. Она бросила их в отделение для перчаток, села, пристегнулась и, взявшись за руль, почувствовала, что у нее трясутся руки. Мэгги понимала, что не сможет вести машину в таком состоянии. Она вообще вряд ли будет в состоянии водить машину в течение ближайших тридцати лет.

Мэгги бросила быстрый взгляд на милое, такое родное лицо Джолин. И как только она могла обмануться, пусть даже на один миг! В глубине души Мэгги сразу поняла тогда, что перед ней стоит не Джолин, но мозг ее отказывался принять то, что просто невозможно было принять. Как мог кто-то, выглядевший точь-в-точь как Джолин, быть кем-нибудь еще, кроме как ее дочерью? И тут то, что сначала казалось невероятным, при вопросе «кто вы?» вмиг стало кошмарной реальностью.

Мелькнувшее в зеркальце заднего вида отражение заставило ее поднять голову, и она увидела, что к ее машине приближается отец второй девочки. Он решительным шагом пересекал школьный двор: квадратный подбородок, губы образуют тонкую жесткую линию. Он тащил за руку свою дочь; она подпрыгивала и спотыкалась, не поспевая за ним.

Мэгги вставила ключ в зажигание, включила мотор и вырулила со стоянки, едва бросив взгляд через плечо. Мужчина еле успел хлопнуть рукой по багажнику:

— Подождите, нам нужно поговорить!

— К черту, — пробормотала она. Может, ему и нужно было поговорить. Ей же хотелось поскорее исчезнуть.

Взглянув в зеркальце заднего вида, Мэгги увидела, что мужчина вглядывается в номер ее машины. Похоже, он пытался запомнить его, чтобы узнать машину, если встретит ее еще раз. Насчет себя Мэгги не сомневалась: этого человека она узнает и в бухте Тимбухту через шестьдесят лет; и, так как она вообще не желала больше его видеть, она сосредоточила свой взгляд на дороге и дала газу. Она хотела уехать прочь от девочки, так сильно похожей на Джолин, от мужчины, которого эта девочка звала папой, уехать от мучивших вопросов, от ответов на них, уехать от собственного страха.

Она вздрогнула от внезапной мысли, что он, наверное, обманулся так же, как и она. Он принял девочку с заплывшим глазом за свою дочь. Как он называл ее? Энди. Он, должно быть, так же, как и она, недоумевал, спрашивая себя, как это на свете могло быть две Энди, как спрашивала себя Мэгги, каким образом на свете могло быть две Джолин. Возможно, им действительно нужно было поговорить. Но собиралась ли она возвращаться? Да ни за что на свете!

Каким образом в одном классе могли учиться две одинаковые девочки, когда еще в прошлом году в школе была только ее дочь — одна-единственная с такими огромными серыми глазами и непокорными кудряшками? Ответ был очевиден. Конечно, может, это и правда, что у каждого человека на Земле где-то есть двойник, однако гораздо более вероятным было то, что у Джолин, приемной дочери Мэгги, действительно была сестра-близнец. И эта сестра только что подбила ей глаз.

Но если двое одинаковых младенцев родились в один день, в одном роддоме, у одной матери, то почему они не были переданы для удочерения в одну семью? Тот, кто смог полюбить одну девочку, сделать ее своей дочерью, конечно же, смог бы полюбить и вторую! Лично она смогла бы. Смогла бы, если бы ей предложили…

Внезапно ее сознание прорезала простая и ясная мысль.

— Нет!!!

— Мама, что случилось?

— Ничего, доченька. Все в порядке. — На самом деле от былого порядка в голове Мэгги уже давно не осталось и следа, потому что раз пришедшая мысль уже не покидала ее. Она давала объяснение тем страхам, которые до этого казались Мэгги иррациональными. Должно быть, в ее подсознании это объяснение возникло уже давно, и она действовала, безотчетно руководимая им, в то время как ее сознание не постигло еще всех выводов, вытекающих из сложившейся ситуации. Действительно, факты сами подсказывали ответ — факт первый: родная мать Джолин вовсе не была испуганной пятнадцатилетней девочкой, которую бросил парень, не пожелав признать ребенка и помочь его воспитывать. Факт второй: родными родителями девочки были молодые безденежные студенты колледжа, которые сочли, что не могут позволить себе ребенка. Факт третий: они были глубоко эмоционально подавлены одной лишь мыслью об ужасающей ответственности за воспитание ребенка.

Но… что, если информация, которую раскрыли Мэгги, была неполной? Что, если на самом деле существовало двое младенцев? Что, если под «ужасающей ответственностью», о которой говорил ей служащий бюро по усыновлению, имелась в виду ответственность за воспитание не одного ребенка, а двух? И что, наконец, если тот мужчина был родным отцом обеих девочек и теперь, увидев Джолин, он захочет ее вернуть?

Она обернулась и посмотрела на Джолин, на ее серо-голубые глаза и вспомнила графитовый оттенок глаз мужчины. Ее нога скользнула на педаль газа, и «чероки» рванулся вперед, обогнав груженный гравием самосвал.

— Мам? — несмело произнесла Джолин. — Ты на меня сердишься?

— Джули! — Она резко снизила скорость и улыбнулась дочери. Она никогда не превышала скорость, если в машине была Джолин. — Нет, доченька, конечно, нет. Почему я должна на тебя сердиться?

— Я ведь разговаривала с незнакомым мужчиной. Я сидела у него на коленях.

— Да, м-м… — Мэгги не знала, что сказать. Вообще говоря, Джолин знала, что так делать нельзя, но ведь она была очень расстроена. Он утешал ее. Кроме того, это было в присутствии учительницы, поэтому…

— Я на тебя не сержусь, — произнесла она. — Это нормально, что ты позволила ему себя осмотреть, ведь он доктор, да и миссис Уайт была рядом.

— Он очень добрый, мам, правда. Я боялась, что он будет делать мне укол, но он не стал. Он только потрогал мое лицо и назвал меня «солнышком». И еще спрашивал всякие вещи.

Мэгги насторожилась.

— Какие вещи?

— Не пострадала ли другая девочка. Почему мы подрались.

— Вот оно что. — Она облегченно выдохнула. — И что ты ему сказала?

— Сказала, что мы с Кэти и Моникой прыгали через скакалку, а эта злая девочка подошла и ни за что ударила меня. — Она нахмурилась, ее светлые тоненькие брови сошлись на переносице, и Мэгги приготовилась к неминуемому вопросу о том, почему «злая девочка» была так похожа на Джолин. Но, к ее удивлению, вопроса не последовало.

— Потом я сказала, что хочу к тебе, — продолжала Джолин, — а он взял меня на руки и стал укачивать и говорить очень добрым голосом. Он сказал, что очень меня любит и что… — В ушах у Мэгги зазвучал сигнал тревоги, но она смогла разобрать через него окончание фразы, — … и что ты меня тоже любишь.

— О, — слабым голосом произнесла она. — Да, насчет этого он был абсолютно прав.

Джолин вздохнула, и Мэгги вновь посмотрела на нее. На лице девочки появилась мечтательная улыбка.

— Я бы хотела, чтобы он был моим доктором. Доктор Кляйн никогда меня не качает.

Мэгги тут же выставила вперед все аргументы, которые пришли ей в голову, как дикобраз выставляет иголки.

— Доктор Кляйн лечит тебя с тех пор, как тебе исполнился год и мы переехали в Мейплс. Он хорошо о тебе заботится, и вообще, Джолин, у докторов другие обязанности — они лечат больных. Укачивают мамы, ну и, конечно, мистер Мишка.

Джолин кивнула, и Мэгги понадеялась, что на этом они навсегда закроют тему. Но вышло по-другому.

За обедом Мэгги вновь ожидала вопросов об Энди, но их не последовало. Она попыталась повернуть разговор в нужную сторону, но Джолин избегала этой темы. Пока Мэгги раскатывала тесто для яблочного пирога, находя это занятие успокаивающим и расслабляющим, Джолин стояла на коленях на табуретке и грызла кожицу от яблок. Она весело щебетала о том, как ей понравилось во втором классе у миссис Амберг, и переживала, что первый день в школе оказался таким коротким. В качестве компенсации Мэгги предложила, что после того как пирог будет извлечен из духовки, они возьмут своих лошадей и поедут кататься на озеро, просто для удовольствия, а не в качестве урока верховой езды. К ее удивлению, Джолин спросила, не может ли она вместо этого немного поспать, хотя она перестала спать днем с тех пор, как пошла в детский сад. Мгновенно вспомнив о возможных последствиях удара по голове, Мэгги бросила взгляд на дочь.

— Ты плохо себя чувствуешь? Голова болит?

— Нет. Я просто устала. Мы с мистером Мишкой ляжем спать.

Мэгги удалось отвлекать ее в течение получаса, пока они кормили цыплят яблочной кожурой, потом она принесла еще немного яблок и оставшиеся зеленые бобы. Однако Джолин продолжала игнорировать как раз ту тему, которую Мэгги больше всего хотела обсудить с ней. Когда пирог был извлечен из духовки, Джолин снова сказала, что хочет лечь спать. Мэгги согласилась, но при условии, что вечером Джолин ляжет спать вовремя. Устраиваясь поуютнее под легким одеялом, Джолин взглянула на мать.

— Знаешь, он был весь такой теплый и сильный. Я слышала, как бьется его сердце.

Мэгги прекрасно поняла, кого Джолин имела в виду, но она все же переспросила, чтобы поддержать разговор.

Девочка улыбнулась.

— Этот милый доктор. Он качал меня на коленях и гладил по спине, а голос у него ворчливый, прямо как у мистера Мишки. — Она ткнула мистера Мишку, и он заворчал в ответ. — И у него был приятный запах.

— Такой же приятный, как у мистера Мишки? — попыталась поддеть ее Мэгги. Мистер Мишка насквозь пропах дешевыми духами после того, как побывал в летнем лагере для девочек-скаутов.

Джолин поднесла большой палец ко рту — она никогда не сосала его в присутствии Мэгги. Она закрыла глаза и проговорила, засыпая:

— Так, наверное, чувствуешь себя, когда сидишь на папиных коленях.

Что же могла сказать Мэгги, когда до нее дошел смысл этих слов? Несколько минут она просто сидела, глядя на спящую девочку, а потом тихонько вышла из детской.

Она направилась к компьютеру и оставленным счетам, но в этот момент раздался привычно хрипловатый звук дверного звонка. Ей не нужно было гадать, кто бы это мог быть, как и не нужно было удивляться, что ему удалось узнать, где она живет. В городе Мейплс, Новая Шотландия, нетрудно было узнать любой адрес.

Она просто открыла дверь, смирившись с судьбой, и он действительно стоял там, выше шести футов росту, с жесткими вьющимися вокруг лба темно-каштановыми волосами и улыбающимися серыми глазами. Их цвет, лишь чуть темнее, чем у Джолин — или у Энди, — был ей как нож по сердцу.

Джон с удивлением смотрел на Мэгги. Этот дом совершенно не подходил ей. Несмотря на то, что он знал, что не ошибся, и предполагал, что она откроет ему дверь, он вдруг осознал, глядя на нее, что вовсе не ожидал такого чувства несовместимости. Она стояла на пороге, молодая, хорошо сложенная, волнующая — какой контраст с шелушащейся серой краской на досках и прогибающейся крышей, которую он заметил, пока пробирался на машине по рытвинам изъезженного, заросшего травой проселка. Крыльцо, казалось, готово было рассыпаться под ногами, а между верхними ступенями и порогом дома образовалась заметная щель.

Он нахмурился — даже как-то обидно, что она должна жить здесь. Неожиданно он почувствовал, что эта женщина нуждается в опеке, ему захотелось увезти ее отсюда. Нуждается в опеке? Он чуть не рассмеялся над собой — вряд ли он встречал когда-либо в жизни женщину, которая бы меньше нуждалась в защите, чем Мэгги Эдейр.

По ледяному выражению, застывшему на ее лице, он понял, что она тоже расстроена, и причиной этого было именно его присутствие. Он выпрямился. Ее белые пальцы застыли на дверном косяке, губы плотно сжаты — это вовсе не та дама, которая «совершенно остынет к вашему приезду», как сказала ему школьный секретарь.

— Привет. — Он попытался улыбнуться, надеясь, что выражение ее лица смягчится.

Оно не изменилось.

— Чем я могу вам помочь, доктор? — Тон был ледяным, она хорошо владела собой. Ее рука преграждала ему дорогу в дом.

— Я думаю, нам нужно поговорить, — сказал он. — Могу я, хм-м, войти?

Она смотрела на него с откровенной неприязнью.

— Нет.

Этот прямой отказ заставил его почувствовать себя глупым и неловким подростком, задающим дурацкие вопросы. Он моргнул.

— Я… знаете… — Он кашлянул. — О'кей, мы можем поговорить и здесь. С вашей дочерью все в порядке?

Ее идеально выточенный нос чуточку приподнялся.

— Это профессиональный вопрос, или вы интересуетесь этим как отец ребенка, нанесшего моей дочери травму?

Враждебность исходила от нее с такой силой, что даже, казалось, образовывала видимую ауру.

— Как вам будет угодно.

Она взмахнула рукой, пытаясь отогнать назойливую муху от двери, точно так же, как только что пыталась спровадить незваного гостя. И столь же безуспешно. Муха пролетела мимо нее прямо в дом.

— Мне было бы угодно, — сказала Мэгги, — чтобы вас здесь вообще не было.

Она увидела, как его глаза сузились, увидела, как на щеках проступили красные пятна, вызванные гневом после такой грубости. Очень хорошо! Может быть, теперь он уберется.

— Я бы тоже предпочел быть где-нибудь в другом месте, — ответил он. — Но обстоятельства сложились иначе. Нам необходимо поговорить, хотите вы этого или нет. Так что, мы можем продолжить разговор здесь, на пороге, пока мухи летят в дом, или же я войду внутрь, и мы сможем обсудить этот крайне серьезный вопрос цивилизованным образом… не говоря уж о том, что в доме мы сможем говорить конфиденциально, — добавил он, повышая голос, чтобы перекрыть шум трактора, который с трудом осиливал подъем в гору.

— Нам абсолютно нечего обсуждать! — Мэгги говорила негромко, чтобы не потревожить дочь. Чем меньше Джолин будет знать об этой свалившейся на них неприятности, тем лучше, и раз уж она пока не начала задавать вопросы, может быть, она решит, что ничего особенного и не случилось. Если они не станут вспоминать об этом, то им обеим будет гораздо проще жить.

— Если вас профессионально интересует состояние Джолин, — продолжила она, — то я могу заверить вас, что с ней все в порядке. Если бы я не была в этом уверена, мы бы обратились к ее врачу. Если вы находитесь здесь по какой-нибудь другой причине, я советую обратиться к моему адвокату.

— Адвокату? — Его глаза расширились. — Вы собираетесь возбудить дело против меня из-за того, что две семилетние девочки подрались на детской площадке?

— Что? — Теперь Мэгги уставилась на него. — Нет, конечно, я не собираюсь возбуждать дело. Как вам это могло прийти в голову?

— Тогда при чем здесь адвокат?

— При том… — она осеклась, отмахнулась от другой мухи, кружившей около ее лица, и закусила нижнюю губу.

Воспользовавшись паузой, он произнес:

— Мисс Эдейр, Мэгги, прошу вас, не бойтесь меня. Я здесь не для того, чтобы причинить вред. Вам. Или Джолин. Каким бы то ни было образом.

Быстрым движением она откинула волосы назад.

— Не бояться? Почему вы думаете, что я боюсь вас?

— Очень просто, — ответил он. — Вы выглядите испуганной. И ваши поступки говорят об этом. Агрессивность часто бывает просто защитной реакцией.

Мэгги отняла руку от двери, спрятав ее за спину, чтобы он не увидел, как она дрожит.

— Я надеюсь, что этот экспресс-анализ сделан бесплатно, потому что вы целиком и полностью ошибаетесь, а мне бы очень не хотелось получить счет за неправильный диагноз. Каким же нахальством надо обладать, чтобы сказать про кого-то, что он «выглядит испуганным», если абсолютно не знаешь этого человека и даже не можешь сказать, как он мог бы выглядеть, если бы был действительно испуган.

Он бросил еще один быстрый, оценивающий взгляд на нее.

— Однако есть общие симптомы: сильная бледность, дрожащие руки, влажная кожа.

Мэгги поймала себя на том, что как раз собиралась смахнуть пот с лица.

— В самом деле, что вам нужно, доктор? — спросила она с преувеличенным спокойствием. — Чего вы хотите от меня?

— Я же сказал. Нам необходимо поговорить. О Джолин и Энди. А меня зовут Джон.

— Мне нечего сказать вам о моей дочери.

— Может быть, она захочет спросить меня что-нибудь о ее сестре, — сказал он. — Моя дочь очень хотела приехать со мной, но по случаю сегодняшнего поведения ей придется в течение недели посидеть дома после школы.

— Джолин сейчас спит и, у нее нет ни малейшего желания узнавать что-либо о вас или о вашей дочери. Поймите это, доктор, раз и навсегда. Я удочерила Джолин на законных основаниях, и никто не имеет права отобрать ее у меня. Дело обстоит именно так, и нам больше не о чем говорить.

Он покачал головой.

— Это слишком важный вопрос для наших детей, чтобы мы могли не обращать на него внимания.

— Однако я не буду обращать на него внимания до тех пор, пока моя дочь не решит сделать это, — голос Мэгги сорвался. — А когда… если… она начнет задавать вопросы, я найду возможность объяснить ей все так, чтобы она была удовлетворена. А сейчас меня ждет работа, если позволите…

— Как? — спросил он, придерживая плечом дверь, которую она собиралась захлопнуть. — Как вы сможете объяснить своему ребенку, что у нее есть сестра-близнец, о которой она никогда не слышала — и вы тоже никогда не слышали до сегодняшнего дня?

Из-за его упрямого нежелания уезжать Мэгги очень хотелось закричать на него, ударить его чем-нибудь, заставить его услышать то, что она говорит. А она говорила — нет, никаких обсуждений, нет, нет, он не должен стоять здесь, на пороге, нет, не должно было случиться то, что привело его сюда. Она говорила «нет», но он действовал так, как будто бы она говорила «да». Мэгги понимала, что в нем было какое-то упрямство, которое делало тщетными все ее попытки, потому что она узнала в этом упрямстве одно из своих наименее привлекательных качеств. И если она была сейчас каменной стеной, то он был всесокрушающим тараном.

— Поверьте, — снова заговорил он, — моя дочь не может просто так позабыть эту ситуацию, и я не могу тоже. Она хочет получить объяснение. Они близнецы, понимаете, близнецы, Бога ради. Сестры. Они нуждаются друг в друге. Нам придется с этим считаться.

Мэгги потеряла остатки контроля над собой. Упершись кулаками в бока, она заговорила:

— Нет, черт возьми! С чем вам и вашей жене придется считаться, так это с тем, что вы бросили девочку! Теперь ее мать — я, и ничто не может изменить этого. Как вы смеете приходить ко мне и плакаться, что ваша дочь «нуждается» в сестре? Вы должны были подумать об этом семь лет назад и…

— Секундочку! — Он нахмурился, и глаза его потемнели. Джон сделал шаг по направлению к ней и остановился в нескольких сантиметрах от нее. — Неужели вы считаете, что я являюсь их биологическим отцом?

Мэгги стояла неподвижно, скрестив руки на груди.

— А разве нет?

— Боже мой, нет! Так вот откуда эта неприязнь! Я и моя покойная жена удочерили Энди, когда она была совсем маленькой. Мы… — Он оборвал свою речь на полуслове и провел рукой по лицу. На ней блеснуло обручальное кольцо. — Мы никогда не предполагали, что их могло быть двое… Если бы мы знали, мы бы постарались взять обеих, но… — Он безнадежно махнул рукой. — Я никогда не буду пытаться отобрать у вас вашу дочь.

У Мэгги подкосились колени от облегчения. Она отступила на шаг, чувствуя, что ее сердце колотится, как во время быстрого бега. Он не был отцом Джолин! Он ничего не требовал!

Джон переступил через порог и поддержал ее за плечи, увидев, что она пошатнулась. Мэгги заглянула в его глаза и увидела там беспокойство и заботу. У него были большие теплые руки, и она вздрогнула, почувствовав неожиданное и безрассудное желание шагнуть вперед и положить голову ему на грудь. В тишине она могла слышать, она была уверена, что слышала, как бьется его сердце — медленно, спокойно, и в такт ему на шее пульсировала жилка.

Неожиданно Мэгги поняла, как хорошо чувствовала себя ее дочь в объятиях этого человека. Он не произнес ни слова. Легкий ветерок проник через открытую дверь, всколыхнул прядь ее волос и опустил на лицо. Джон осторожно подхватил пальцем эту прядь и откинул ее. Пока они пристально вглядывались друг в друга, его ладони сжимали ее плечи, и на одно мгновение она с замиранием сердца подумала, что сейчас он заключит ее в объятия. Она удивилась самой себе, той части своего существа, которая хотела этого, хотела почувствовать радость от его близости.

Мэгги приказала себе отодвинуться от него, но чувствовала себя как марионетка в чьих-то неумелых руках. Возбуждение нарастало в ней как разгорающееся пламя. Если он крепко обнимет ее сейчас, она, наверное, растает или, может быть, вспыхнет?

Она поднесла дрожащую руку к его лицу, но Джон, совершенно непонятным для нее образом, очутился в метре от нее с непроницаемым, даже холодным выражением на лице. Это заставило ее вспыхнуть от неловкости. Мэгги постаралась взять себя в руки и резким движением откинула волосы и заправила их за уши.

— Косвенные улики, — сказала она, наконец обретя голос и опираясь на стену. — Не могу поверить, что попала в такую ловушку. — Ей удалось выдать естественный смешок. — Видите ли, это все ваши глаза. Они так похожи на глаза Джолин, что я не могла не сделать поспешных выводов… — Мэгги замолчала, успокоилась, бросила взгляд вниз, на его руки, опущенные вдоль тела. Они были сжаты в кулаки. Она посмотрела выше, на его широкую грудь, на открывающий шею ворот рубашки и на ту жилку на шее. Она по-прежнему дергалась, хотя уже не так часто. Мэгги выдавила улыбку, но он не улыбнулся в ответ.

— И вы, возможно, так же ошибаетесь, — быстро продолжила она. — Делаете поспешные выводы, опираясь на косвенные улики. — Она ухватилась за эту мысль, в которую ей так хотелось верить, в то время как ее руки беспокойно двигались. — Все ваши предположения построены на косвенных уликах. Возможно, они вовсе не разлученные в детстве близнецы, а просто две очень похожие девочки.

— Мэгги, — сказал Джон, и его голос дрогнул, когда он произносил ее имя. Он кашлянул и заговорил снова, думая, что если она так быстро пришла в себя после того пережитого ими обоими мгновения умопомешательства, то, может быть, она и не принимала все это близко к сердцу. Ведь она в мгновение ока стряхнула с себя наваждение, поправила прическу и вернулась к прежней теме как ни в чем не бывало.

Он почувствовал едва уловимый запах ее духов, и тело его налилось тяжестью, на него нахлынуло странное чувство — он подумал, что хотел бы быть похоронен вместе с Лаурой. Это удивило его, мгновенно вернуло к реальности и заставило отступить еще на один шаг от Мэгги Эдейр, незнакомой и непонятной женщины, не в его вкусе, ничуть не похожей на тихую и спокойную Лауру. Ему не приходилось раньше испытывать подобного ощущения — эта женщина была ему прямо-таки физически необходима.

— Мэгги, они близнецы.

— Вы не можете это знать наверняка.

— Послушайте, — ответил Джон, возвращаясь в спокойное состояние. — У меня нет ни тени сомнений, но если они есть у вас, то элементарный тест крови окончательно докажет это.

— Нет! — Ее зубы клацнули — она чуть ли не выплюнула это слово. — Джолин ненавидит уколы, и я не буду ее мучить ради каких-то анализов.

— Отлично, в любом случае в этом нет никакой необходимости. — Он удивился про себя — страх ли ее дочери перед уколом или ее собственная боязнь того, что может открыться в результате теста, заставили ее так резко отреагировать. — Однако если вы хотите быть абсолютно уверены, то тем или иным способом…

Джон оставил фразу неоконченной, чтобы решение осталось за ней.

— У нас есть двое детей, — продолжил он после паузы, — которым придется пройти все круги ада — их будут дразнить в школе — по крайней мере, какое-то время. Они нуждаются в нашей поддержке, мы должны объяснить им, как отвечать на неизбежные вопросы. И решать эту проблему нам с вами необходимо совместными усилиями.

— Что мы имеем, так это двоих детей, которые почему-то выглядят очень похожими, — возразила она. — Они привыкнут к этому, их одноклассники привыкнут, и мы привыкнем со временем. Это перестанет бросаться в глаза, если мы сами не будем специально обращать на это внимание.

— Черт побери, Мэгги. — Прежде чем он успел подумать, его рука коснулась ее розовой щеки, гладкой, как атлас. И холодной, как фарфор, несмотря на теплый цвет. Тепло, он чувствовал, ушло куда-то. Глубже. Он оторвал руку. — Что может убедить вас? Документы, факты, даты?

Она не сказала ни слова, продолжая смотреть на него с вызовом, как будто никакие документы, факты или даты не могли бы убедить ее. Джон назвал дату рождения своей дочери. Она закусила губу. Он увидел, как ее белые зубы оставили след на розовой нежной губе. Понимая, что невежливо пялить глаза, он заставил себя отвести взгляд.

Джон назвал больницу. Она вздрогнула, и он физически ощутил ее боль. Назвал фамилию врача, принимавшего роды, и увидел, как гамма переживаний отразилась на ее подвижном лице.

— Энди родилась в 12.15 дня.

Ее голос звучал тихо и тонко.

— А Джолин в 12.27. Роды принимала также доктор Ребекка Лонг.

Он кивнул, а Мэгги вздохнула и бессильно прислонилась к стене.

— Все в порядке? — спросил он, протягивая руку, чтобы снова обнять ее, но тут же отдернул ее.

— Конечно, все в порядке, — ответила она, отталкиваясь от стены.

— Это удар, я понимаю. — Джон не отрывал взгляда от ее побледневшего лица, опасаясь прикоснуться к ней снова, но в то же время собираясь это сделать при первой же возможности. — Я бы тоже усомнился, но в своей практике я часто встречал близнецов, поэтому сразу все понял.

— И все равно это не проблема, — не сдавалась она, — даже если они близнецы, э-т-о н-е п-р-о-б-л-е-м-а.

— Черт возьми! — Он пригладил волосы и даже слегка улыбнулся. — Как я могу заставить вас понять, что у нас на руках две ни в чем не повинные девочки, чье будущее благополучие находится под угрозой, и что именно мы — их родители? Мы должны взять на себя ответственность. Мы должны найти ответы на те вопросы, которые они захотят нам задать.

— Ответы, — прошептала она, снова прислоняясь к стене и качая головой. — Боже мой, ответы.

К своему удивлению, Мэгги почувствовала, что желание продолжать борьбу с Джоном Мартином пропало. Необходимость доказывать, что у них не может быть никаких общих проблем, которые надо решать совместными усилиями, теперь отпала. Их дочери являются сестрами, и он прав — это реальность, с которой теперь придется иметь дело.

— Могу я предложить вам чашку кофе и яблочный пирог, пока мы будем обдумывать наши ответы, Джон?

На мгновение ей показалось, что на его лице появилось загнанное выражение, настороженность, как будто он подозревал какой-то скрытый умысел в ее предложении. Однако он после краткого замешательства кивнул.

— Да, это хорошая идея. Спасибо!

3

Мэгги было не по себе от того, что Джон следовал за ней, пока они шли на кухню. Она думала: интересно, его взгляд гуляет по моей спине или же соскользнул вниз, по черным леггинсам, обтягивающим икры и бедра. Заметил ли он, что бедра у нее чуть широковаты? Не думает ли он, что она с ним заигрывает? Мэгги знала, что, сдерживая покачивание бедер, она делает их движение излишне подчеркнутым, но не могла с собой справиться. С удивлением и смущением она физически ощущала какую-то тревогу в своем теле. Давным-давно она в последний раз испытывала подобные ощущения и сейчас вовсе не была уверена, что это ей нравится.

К счастью, путь был недолгим.

Джон с любопытством оглядывался по сторонам, пока они проходили жилые комнаты. Они понравились ему, даже несмотря на то, что везде лежали неубранные книги и игрушки. Массивная мягкая мебель; на коричневом полу выцветший ковер — самый обыкновенный; лампы, создающие уют, развешанные так, чтобы удобнее было читать. Продолжая идти в глубь дома, она захлопнула приоткрытую дверь в комнату, но он успел заметить прозрачную розовую ночную рубашку на спинке кресла, бюстгальтер на туалетном столике и джинсы, из которых торчали трусики, на полу, в одном шаге от двери. Так. Убирать за собой вещи не входило в ее привычки. Как ни странно, это заставило его улыбнуться.

Желтый стол и стулья на кухне, изготовленные, наверное, еще в пятидесятые, выглядели так, как будто собирались ускользнуть через дверь заднего крыльца, но Джон не обратил на это внимания. Он только почувствовал аромат свежеиспеченного пирога из яблок. Джон с удовольствием втянул этот запах и собрался было сесть на один из стульев, но Мэгги отправила его прямо к двери черного хода, как будто он был мухой, залетевшей в дверь.

Ему нравилось находиться в ее кухне, пусть даже здесь не было идеального порядка, а мебель была старой. Запах яблок и корицы заставил его сглотнуть слюну. Джон стал рассматривать большой кувшин с пестрыми полевыми цветами, стоявший посреди стола. Синие занавески на окнах напомнили ему о тех, которые сшила мать для его спальни незадолго перед тем, как он пошел в школу. Они провисели тогда около недели, припомнилось ему, до тех пор, пока Джек, его приемный отец, не сорвал их во время очередного приступа ярости. Чем был вызван именно этот приступ, Джон не помнил — слишком много было этих приступов, слишком много несчастий они приносили. И слишком редко в его воспоминаниях мать была счастлива.

Мэгги провела его через дверь черного хода, и он увидел в глубине сада столик, установленный на зацементированной площадке.

— Пожалуйста, садитесь, располагайтесь как вам удобно. Как только кофе будет готов, я его принесу.

Джон неохотно повиновался. Он недоумевал — неужели Мэгги из тех женщин, что рукодельничают и пекут пироги? Неужели она собирает полевые цветы и ставит их на стол? Он не мог вспомнить — собирала ли хоть раз цветы мать, даже если для этого было время…

С легким вздохом нетерпения он оторвал взгляд от заднего двора, неожиданно оказавшегося очень просторным. Когда он подъезжал, ему показалось, что дом стоит на маленьком островке, со всех сторон плотно окруженном фермами. Сейчас Джон видел, что тут не только не было никакого намека на фермы, но задний двор раскинулся на площади по меньшей мере в акр и был обнесен деревянной изгородью. Часть этой площади была отведена под огород, а в дальнем углу цыплята носились вокруг петуха, стоявшего в боевой позиции на насесте и готовящегося защитить свой кудахтающий гарем. На оставшейся части росли фруктовые деревья и какие-то кустарники, которые Джон определил как ягодные.

Три белых кролика с подвижными ушами щипали траву, росшую вдоль проволочной изгороди вокруг овощных грядок, всем своим видом показывая, что им очень хочется туда попасть. Их носы подергивались, когда они прижимались к изгороди. Джон представил себе, какой клич восторга издала бы Энди, если бы увидела их. Она бы стремглав бросилась к ним, восхищенная и целеустремленная, и наверняка заставила бы их прыснуть в разные стороны.

Легкий ветерок прошелестел по листьям фасоли на жердях, моркови на грядках. Джон почувствовал запах помидоров. Цветы, названия которых он не помнил, но которые сразу узнал, потому что они росли у него на заднем дворе, оплетали решетку на высоте трех метров, их похожие на раструбы соцветия раскачивались, как маленькие танцовщицы в разноцветных платьях. Когда он сделал несколько шагов вперед по направлению к столику, шелест листьев заставил его поднять глаза. Крупные золотистые яблоки с розовеющими боками облепляли ветки. Их аромат наполнял воздух, смешиваясь с запахом кофе, доносившимся из кухни. Он обернулся, услышав ржание. Гнедая лошадь вытянула шею над изгородью, ее темная грива была сброшена вперед, на морду, она взмахивала черным хвостом, отгоняя мух. Лошадь, по-видимому, была убеждена, что трава в саду гораздо вкуснее, чем у нее под ногами. В лучах солнца ее шерсть казалась почти такой же красной, как волосы Мэгги. Вдалеке, рядом с белым зданием под красной крышей — конюшней, паслась изящная серая кобыла.

Трогательно… умиротворяюще… уютно. Все здесь, что окружало Мэгги, все нравилось ему — от обветшавшего дома до цыплят, кроликов и огорода, не говоря уж о заросших, но живописных клумбах и лошадях неподалеку. Непроизвольно вырвавшийся вздох вернул его к жизни, но не принес облегчения — он чувствовал себя одиноким и потерянным. Он завидовал Мэгги — ей удалось создать этот удивительный мирок при том, что она явно имела небольшой доход.

Даже странно, что вид старого дома так подействовал на него. Джон сейчас жил в подлинном викторианском здании, однако оно не стало домом ни для него, ни для его дочери. Возможно, это было одной из причин агрессивности Энди в последнее время. С другой стороны, место, где они жили в Гамильтоне, тоже не было для него настоящим домом — во всяком случае, с тех пор, как умерла Лаура.

Жизнерадостная миссис Виздом, экономка, жившая в их семье, всегда старалась изо всех сил в том доме, и так же она старалась и здесь, не раздумывая совершив переезд вместе с ними. Однако все было не совсем так. Конечно, не так. Ничего уже не будет так, как это было, когда была жива Лаура. Ему казалось, что это чувство будет преследовать его до конца дней. Он всегда думал, что примирится с этим, но сейчас внезапно охватившее его желание снова иметь настоящий дом было столь сильным, что у него заныло сердце. В горле пересохло, внутри все сжалось от ощущения, которому он не мог подобрать название. Это удушающее чувство еще сильнее сдавило грудь, когда он услышал звуки сельской жизни, уловил ее запахи, взглянул на ее спокойное течение.

Жить в доме с Мэгги Эдейр.

Что? Джон обернулся и стал вглядываться в ее окна, как будто она могла как-то оттуда внушить ему эту мысль. Она, конечно, этого не делала, но откуда же тогда, черт возьми, эта мысль взялась? Он мысленно стер свои размышления, уничтожил чувства, эти размышления вызвавшие; он был раздражен, смущен, обозлен на себя и, что было несправедливо, на нее. Он даже толком не знает эту женщину. Хорошо, пусть она сексуально привлекает его, но так привлекали его женщины и раньше, и будут привлекать в дальнейшем. Что касается остального, он не был готов к более серьезным отношениям. Во всяком случае, сейчас. А может быть, не будет готов никогда. Может быть, человек способен на любовь только раз в жизни. Но ему было нужно…

Стоп! — скомандовал он самому себе. То, что тебе нужно, это хороший кусок… Он покачал головой и сжал зубы. То, что ему нужно, он не сможет найти в Мейплс, Новая Шотландия. В этом крошечном городке даже самая осторожная любовная связь не могла бы пройти незамеченной, а у него была дочь, о которой надо заботиться, не говоря уж о профессиональной репутации. Все это значило, что, как бы ни привлекала его Мэгги Эдейр, ему придется удовлетворять свои физические потребности где-нибудь в другом месте.

Он прищурился, когда она вышла на порог — ее волосы как будто вспыхнули под солнечными лучами. Их прекрасный свет глубоко проник в его сердце и снова заставил звучать что-то в нем. Он постарался придать лицу непроницаемое выражение, но знал, что улыбается, глядя, как она плавно идет по неровной земле, с грацией, говорящей о близком родстве с окружающим миром. Она несла перед собой поднос без малейшего напряжения, несмотря на то, что на нем стояли сахарница, молочник, две коричневые керамические чашки и такие же тарелки с кусками яблочного пирога и тающим мороженым.

— Садитесь, — пригласила Мэгги, поставив поднос и отодвигая скамейки. Джон сел напротив и взял чашку, которую она подвинула к нему. Потом поднес чашку ко рту, торопясь занять его чем-нибудь, пока он не сболтнул какой-нибудь глупости. Кофе был слишком горячим, и он обжегся, но все равно сделал глоток, смакуя аромат. Она поставила перед ним тарелку, потом взяла вилку и приступила к еде. Он последовал ее примеру. Пирог был божественным, горячим, сладким, он был приправлен корицей и в нем были крупные сочные ломтики яблок. Крем таял во рту. Мороженое вместе с обжигающим кофе завершали волшебную картину.

— М-м… — Он украдкой взглянул на Мэгги. Она сидела, внимательно глядя на него, вилка застыла на полпути между тарелкой и ртом, и на секунду ему показалось, что она ждет его одобрения. — Невероятно, — сказал он, взяв еще один кусок. — Восхитительно!

— Я рада, что вам понравилось. — Мэгги пожала плечами, как бы показывая, что среди того, в чем она нуждалась, одобрение было едва ли не последней вещью. Однако появившаяся улыбка опровергала этот жест. Неожиданно сердце у него забилось в том же странном, головокружительном ритме, в каком оно уже билось сегодня утром, когда ему захотелось смеяться, наблюдая со стороны Мэгги Эдейр в действии. Этот восторг вызвал у него неприятное чувство — ему показалось, что, думая так, он ведет себя подло по отношению к памяти о Лауре, и тогда он сказал себе, что это всего лишь реакция кошки на мышь, нормальная реакция мужчины на очаровательную женскую улыбку. Так или иначе, ему пришлось задержать дыхание, чтобы успокоиться, прежде чем он снова приступил к пирогу.

— Это очень мило, — сказал Джон и сразу же пожалел, что не смог подобрать более подходящего слова, чем «мило». И тут же постарался исправить оплошность. — Это очень… здесь замечательно.

— Мне нравится, — ему показалось, что она защищается, и он подумал, что ей стыдно за свое жилище. — И моим друзьям тоже. В основном из-за них я и купила такой потрепанный старый дом, в котором практически невозможно согреться зимой и еще труднее спастись от жары летом. Это ужасное место открыто всем ветрам, но, имея двух лошадей, мне было необходимо иметь простор. И хотя вон там, — Мэгги показала рукой на паддок, расположенный за внешней изгородью, — я бы предпочла иметь побольше места. Здесь еще очень славная конюшня. — Она рассмеялась. — Иногда я думаю, что нам с Джолин нужно выгнать оттуда лошадей и поселиться там самим.

Она с нескрываемой симпатией еще раз взглянула на лошадей. Джон залюбовался ее профилем. Выше верхушки яблонь медленно качались под легким ветерком, и полосы тени и солнечного света пробегали по ее волосам, щекам, губам.

— Я сначала не понял, что они принадлежат вам.

— Они не принадлежат мне, — улыбнувшись, она быстро обернулась к нему. — Это я принадлежу им, но они позволяют мне и Джолин кататься на них. Кроме того, я даю уроки верховой езды нескольким местным ребятишкам.

— И таким образом лошади оплачивают свое содержание?

Мэгги снова рассмеялась.

— На самом деле нет. Мой папа был из Ирландии. Он тренировал лошадей и сажал меня с собой в седло еще тогда, когда мне не было и двух лет. У меня всегда была как минимум одна лошадь, хотя не во все времена я могла держать их у себя.

Джон увидел, как тень пробежала по ее лицу. Ему захотелось приблизиться к ней и взять за руку. Он хотел бы узнать о тех временах, понимая, что они были безрадостными. Ему неприятна была сама мысль о том, что Мэгги когда-то было плохо. К счастью, он не успел еще придумать подходящего вопроса, как она сама продолжила рассказ.

— Хорошо, что я имею такую возможность сейчас, даже если что-то приходится приносить в жертву.

Он кивнул, думая о наклонном полу на кухне, об ужасном переднем крыльце, которое он прошел так осторожно, о прогнувшейся кровле.

— Когда я была ребенком, — продолжила она, — мой пони всегда стоял в этой же самой конюшне вместе с двумя скаковыми лошадьми моего отца. Одно время все это принадлежало одному человеку, державшему конезавод. Мой отец работал на него. Я думаю, что, если бы мой отец был жив, благодаря его опыту конюшни бы процветали, но он умер, а после его смерти дела пошли на спад. Шаг за шагом все было продано. Первые владельцы давно уехали, а те люди, у которых я купила этот дом и три акра земли, владели примерно одной восьмой прежней территории. Они разбили яблоневый сад и устроили грядки для выращивания овощей на продажу, кроме того, они держали нескольких коров.

Джон подумал, что нужно сказать что-нибудь хорошее о доме — поначалу он полагал, что она его только снимает. Однако купить такой дом — ну что ж, это кое-что говорило о ее рассудительности.

— И вы получили возможность держать лошадей, — сказал он. — Я полагаю, вам повезло, что здесь столько места для них.

— Я тоже так считаю. — Она повернулась на скамейке и, перекинув через нее ноги, встала. — Вам нравятся лошади?

Это прозвучало как приглашение. Они вместе подошли к изгороди. Лошади приветствовали ее ржанием, настойчиво тыкаясь в лицо.

— Медальон, — Мэгги представила кобылу, — и Призрак. — Призрак потянул ее за ворот рубашки. Она высвободилась и, сорвав с яблони два яблока, протянула одно Джону. Он покормил кобылу, которая, явно неудовлетворенная этим, принюхалась к его одежде и ухватила подол его рубашки большими желтыми зубами. Осторожно, но твердо, что очень понравилось Мэгги, он ослабил хватку, извлек рубашку и оттолкнул лошадиную морду.

— Вы умеете обращаться с лошадьми. — Она была приятно удивлена.

— Мне приходилось работать с ними. Я был…

Джон внезапно замолчал, как будто его схватили за горло, и заметно побледнел. Мэгги взглянула на поле — Джилгамеш, немецкая овчарка, принадлежавшая соседу, захлебываясь от лая, несся к ним от дальнего угла конюшни. Шерсть на нем встала дыбом, зубы были оскалены. Тем не менее, он вилял хвостом. Прежде чем Мэгги успела приказать собаке замолчать, Джон поднял ее на руки и с криком «Лезь!» подсадил на нижнюю ветку яблони.

— Джон! — Мэгги ухватилась за ветку, потому что у нее не было другого выбора, но тут же соскочила вниз, спокойно приказав Джилгамешу сидеть. Он послушно сел, высунув язык и насмешливо поглядывая вверх на Джона, полностью удовлетворенный эффектом, который произвело его появление.

— Все в порядке, — сказала она, глядя на побелевшее лицо Джона. — Джилгамеш — хороший пес. Шумный, но безопасный. Джилгамеш, как не стыдно! Какой ты все-таки бестолковый!

Пес наклонил голову, и Мэгги, смягчившись, потрепала его за уши.

Джон снова обрел дар речи.

— Я умею обращаться с лошадьми, но, как видите, не с собаками. Простите. Я не должен был переоценивать опасность.

— Все нормально, — сказала она. — Я не ушиблась. — Она улыбнулась, стараясь сгладить этот неприятный для него эпизод. — Вы сказали, что вам приходилось работать с лошадьми?

Он помедлил с ответом несколько секунд, в течение которых не спускал глаз с собаки, пока не убедился, что сейчас она не представляет непосредственной опасности.

— Да. Я работал на конюшне перед поступлением в колледж. Я пошел на эту работу, потому что у меня не было выбора — ничего другого не предлагалось. В чем я действительно нуждался, так это в квартире, которая предоставлялась по договору. — Он криво усмехнулся. — Я ничего не знал о лошадях, когда брался за эту работу. Я быстро научился ездить верхом и даже стал получать от этого удовольствие, но в последнее время как-то не было возможности.

Он немного помолчал, ритмично похлопывая Медальон по шее.

— Мне надо будет подумать о том, что, может быть, это совсем неплохо — иметь лошадей. Я знаю, что это очень понравится Энди, и теперь, раз уж я вернулся сюда… — он пожал плечами, — почему бы не иметь лошадей.

— Вы жили здесь раньше?

Неожиданный интерес Мэгги заставил его вспомнить о том, что разговор нужно вести очень аккуратно. С Мэгги было так легко разговаривать, что он позабыл о всякой осторожности. Но сейчас, во всяком случае, отступать было некуда.

— Да, — ответил он, — я вырос в этих местах.

— Правда? — Она повернула голову и взглянула на него. — Я тоже. Забавно, но я не помню вас. Я даже не могу припомнить, чтобы мне хоть раз встречалось ваше лицо.

Он внимательно посмотрел на нее, стараясь оценить ее возраст.

— Когда я заканчивал школу, вы, наверное, учились в младших классах. Шесть или семь лет разницы — это серьезно в детском возрасте. Разные компании, разные интересы.

Сам он никогда не был членом какой-то компании, и у него не было каких-то ярко выраженных интересов. Джона не очень удивляло, что его до сих пор здесь никто не узнал. На это он и рассчитывал. В то же время он уже несколько раз встречал людей, чьи лица казались ему знакомыми, а многих помнил по фамилии. У него самого была теперь другая фамилия, а внешность может сильно измениться за двадцать лет. Если бы кто-нибудь узнал его, он не стал бы открещиваться, но лучше быть просто новым врачом в городе и из этого исходить в дальнейшем.

— Да, — согласилась Мэгги, прервав его размышления. — Моим дедом был Док Монро, и, по-моему, все обитатели Мейплс в тот или иной момент побывали в нашем доме — наложить шов, получить микстуру от кашля или вылечить сенную лихорадку.

В течение некоторого времени он не мог вымолвить ни слова от изумления. Она была внучкой Дока Монро? Ее слова «в нашем доме» означали, что она росла в Мейплс, в доме доктора. Возможно, он видел ее в те редкие дни, когда ему удавалось выбраться в город. Джон не мог припомнить никакой маленькой рыжеволосой девочки, но ведь тогда он мог просто не обратить на нее внимания. Вдруг он понял, что, может быть, она была той самой девочкой, чей смех за окном кабинета Дока Монро он однажды услышал. Тогда этот восхитительный, счастливый смех заставил его почувствовать себя одновременно и очарованным, и печальным. В тринадцать лет он уже знал, что в жизни, похожей на его собственную, напрочь лишенной всякого веселья, что-то не так. Вот почему Джон пришел за помощью к ее деду — чтобы что-то исправить, за помощью, которой не последовало.

— То есть вы росли в доме Дока Монро, — сказал он наконец. — Я был там несколько раз, и это произвело на меня впечатление, — ему удалось выдавить улыбку. — Так вышло, что теперь я поселился в нем.

Ее глаза мгновенно расширились, и Джон уловил тень сожаления, промелькнувшую в них. По ее тону, однако, ничего нельзя было заметить.

— Правда? Это здорово. Предыдущий владелец был дантистом. Это хорошее место для доктора, который собирается расширять свою практику.

Она облокотилась на верхнюю перекладину изгороди, поставив ногу на нижнюю.

— Поэтому-то мой прадед и купил его.

— Когда я покупал его, это было одной из причин, — ответил Джон, имея в виду удачное расположение дома.

Одной из наименее важных причин. Главной же было то, что он, независимо от своего желания, все еще продолжал некое тайное соревнование, и покупка дома Дока Монро принесла ему чувство удовлетворения — еще один маленький успех за последние несколько лет. Это было частью того, что привело его обратно в Мейплс. Даже если никто, кроме него, не знал, какая пропасть лежала между ним, покинувшим это место, и тем, кем он вернулся сейчас — практикующим специалистом высокого класса, все равно — сам он прекрасно осознавал эту разницу и мог засчитать себе победные очки. Джон снова посмотрел на внучку Дока Монро — интересно, как она отреагирует, если узнает, что его отчимом был человек, известный когда-то всей округе как самый отъявленный контрабандист и торговец наркотиками. Он отлично знал, что тогда, если бы они были сверстниками, Док Монро сделал бы все от него зависящее, чтобы уберечь свою внучку от общения с детьми негодяев, подобных Джеку Портеру. Если предположить, конечно, что Джек Портер позволил бы своему ребенку с кем-то общаться.

— Одной из причин? — переспросила Мэгги.

Он усмехнулся:

— Другой причиной было то, что там очень много комнат, а я — коллекционер, мне нужна обширная площадь.

Ее глаза расширились:

— А что вы собираете?

Джон рассмеялся.

— Разный хлам по большей части — так считает моя экономка. Я ненавижу выбрасывать вещи. Это началось с хирургических инструментов, потом я переключился на старые лабораторные сосуды — реторты, мензурки, которые непонятным образом перешли в кувшины и вазы времен Великой депрессии. Теперь я собираю различные виды стекла той эпохи, и одному Богу известно, чем это может закончиться. Да, еще у меня есть мраморные шарики, очень много шариков.

Мэгги с интересом склонила голову набок.

— Остались с детства?

— По правде говоря, нет. Просто мне нравятся шарики, — и, не давая развить эту тему, он спросил: — Тот дом принадлежал нескольким поколениям вашей семьи, что же случилось потом?

— Да, — ответила она, — я принадлежала к четвертому поколению, жившему в том доме. После того как мой дед был убит, дом… продали.

— Убит? — Джон слышал упоминания о Доке Монро в разговорах, но ему никогда не приходило в голову, что Док мог умереть не своей смертью.

Мэгги не смотрела на него. Ее взгляд был устремлен вдаль — через раскинувшиеся вокруг поля, а может быть, через годы.

— Говорили, что он умер от сердечного приступа, как следствие перенесенного потрясения. В ту ночь я вернулась со школьной дискотеки и нашла его лежащим на полу в прихожей — он был еще жив. Кто-то перерыл все в его кабинете, и было ясно, во всяком случае мне, что он пытался помешать вторжению. «Их было двое», — сказал он. Они взломали дверь в лабораторию, где хранились наркотики, нашли несколько упаковок и шприцы, а потом убежали, успев накачаться морфием. Все это время дедушка лежал внизу — они не вызвали медицинскую помощь и не сделали ничего, чтобы помочь ему. Их так и не поймали.

Она повернулась и посмотрела на Джона.

— Меня не волнует, что они, возможно, были наркоманами и не контролировали своих действий. Я считаю, что они преступники, убившие самого лучшего человека, самого лучшего врача на Земле. Если бы они только попросили, дедушка как-нибудь помог бы им. Это я знаю точно. Он не относился к наркоманам с ненавистью и не осуждал их. Однако он, разумеется, ненавидел тех, кто наживался на изготовлении и торговле наркотиками. — Мэгги шумно втянула воздух, потом резко выдохнула. — И я ненавижу их тоже.

Джон коснулся ее руки.

— Я понимаю.

Она отвернулась, но он успел заметить, как ее подбородок дрогнул. На мгновение ее глаза блеснули, но через секунду она была снова предельно собранна.

— Извините. Все это произошло много лет назад, но и сейчас я не могу спокойно говорить об этом — злость выворачивает меня наизнанку.

Джон кивнул. Теперь он понял, почему ее семья продала этот добротный и просторный дом, который выглядел чуть более суровым, чем было нужно, — темная панельная обшивка и небольшие окна. Он стоял на одной из самых престижных улиц в городе, и все там было под рукой — школа, небольшая больница, разные магазины. Однако жить в нем, в этом доме с большими комнатами, в которых гуляли сквозняки, со скрипучими полами и неожиданными винтовыми лестницами, было и неудобно, и неуютно. И так же неуютно, Джон был совершенно в этом уверен, чувствовали бы себя в этом доме потомки Дока Монро.

— Если вы выросли в этом доме, — сказал он, — вы должны знать все его секреты. Существует ли какой-нибудь способ открыть дверь погреба во время дождя?

Джон обрадовался, услышав ее смех, обрадовался, что этот вопрос мгновенно стер морщинки у нее на переносице.

— Нет, нет, — ответила она. — Никакого способа, кроме как подложить динамит или крепко стукнуть ее с другой стороны. Сколько раз бабушка просовывала меня через отверстие для подачи угля, чтобы я могла нанести этот удар изнутри, когда ей нужно было достать что-то из запасов к обеду! — Мэгги улыбнулась. — Мне очень там нравилось. Этот лоток для угля был самой лучшей и самой грязной горкой в нашем городе. Моим друзьям запрещалось кататься на нем и мне тоже, кроме тех случаев, когда меня просила бабушка.

Джон рассмеялся. Он иногда рассматривал заброшенный лоток для угля, мысленно благодаря того, кто изобрел газовые обогреватели. В юности ему нередко приходилось работать не разгибая спины на разгрузке угля. И он не хотел бы когда-нибудь снова этим заняться.

— Я должен буду проследить, чтобы Энди до этого не додумалась. Боюсь, ей это может понравиться.

Мэгги улыбнулась еще шире.

— Только если ей захочется испачкаться.

— О, она обожает пачкаться! Чем грязнее, тем лучше.

— Правда? — В ее голосе Джону послышалось что-то похожее на зависть. — Точно так же, как я, когда я была ребенком. Моим любимым занятием, если не считать верховой езды, было выкапывать моллюсков на берегу моря во время отлива. Джолин в этом смысле — абсолютная противоположность мне. Я очень люблю свою дочь, но иногда я думаю, что она — человек совсем другой породы. Прошлой весной я подумала, что она уже достаточно подросла, чтобы поехать собирать лягушачью икру — потом можно было бы выращивать головастиков в банке. Но она наотрез отказалась возиться с чем-либо грязным и мокрым. Потом как-то предложила ей пойти выкапывать моллюсков — точно такая же реакция. Она не видит в таких вещах ничего привлекательного. Мне кажется, окружающая обстановка играет не столь большую роль в формировании ребенка, как это принято считать.

— Может быть, вы правы, — ответил он. — Мне иногда трудно понять настроение Энди, так же как и ее поступки. Я думал, что все это из-за того, что она существо другого пола, но, возможно, дело не только в этом.

Мэгги встретилась с ним взглядом. Его глаза показались ей задумчивыми и грустными. В любом случае, теперь было проще вести разговор об их девочках.

— Может быть, — сказала она, — вы когда-нибудь задумывались о ее происхождении — что за люди были ее родители, что они любили, о чем беспокоились, что было для них важным?

— Не раз. Я…

Медальон удачно выбрала момент, чтобы снова положить голову на перекладину изгороди, слегка подтолкнув Джона в сторону Мэгги. Их руки и плечи плотно прижались друг к другу, как будто они были склеены по всей длине до локтя. Она как будто почувствовала жжение в месте соприкосновения их рук, какое-то тревожное чувство сексуального влечения нахлынуло на нее, а в его глазах она увидела отблеск такого же пламени. Мэгги захотела вырваться, разрушить притягательную силу его взгляда, но он пленял и завораживал ее. Она попыталась потихоньку отстраниться, но с другой стороны ей мешала яблоня. Джон повернулся вполоборота к ней и положил руку на ствол дерева, не оставляя ей никаких шансов вырваться из угла, и ей оставалось только смотреть в его глаза и думать…

Думать, как это будет хорошо, если он обнимет ее. Думать, как их тела сольются вместе в единое целое, как сейчас это обещают его глаза, как для ее головы найдется уютное место на его плече, как ее руки обовьют его шею.

Она хотела, чтобы он обнял ее. Она хотела обнять его. Она хотела…

— Мам!

Мэгги вздрогнула при звуке детского голоса. Она почувствовала себя совершенно опустошенной, у нее подгибались колени.

— Мам! Ты где? — снова послышался голос Джолин, теперь уже ближе. На лице Джона отразились те же переживания, что только что испытывала Мэгги. Страстное желание, сожаление, разочарование. Он медленно отступил, их тела были теперь разделены, и она, получив опять возможность думать о чем-то другом, заметила мгновенно промелькнувшее чувство вины на его лице. Он так сильно сжал перекладину изгороди, что суставы на его пальцах побелели.

— Я здесь, Джули! — быстро сказала Мэгги, заставив себя отойти от огромного ствола, на который она опиралась, надеясь, что ноги не откажут.

— Ага, вот ты где! Почему ты не… — Джолин осеклась, хмурое выражение на ее лице сменилось широкой улыбкой, едва она заметила Джона. Она прижала ладони к подбородку. Ее лицо раскраснелось так, как будто Джон был Санта Клаусом и Питером Пэном одновременно.

— Ой! — выдохнула она. — Вы пришли посмотреть меня! — Девочка бросила на Мэгги обвиняющий взгляд. — Милый доктор пришел посмотреть меня!

— Я, ну… — Мэгги сжала губы, изумленная таким необычным поведением дочери.

У нее мелькнула нелепая мысль, что ей снова подсунули фальшивую дочь, но это было, конечно же, невозможно.

— Я не думала, что могу тебе понадобиться, — обратилась Мэгги к обычно застенчивой Джолин. В последние полчаса она совершенно позабыла о спящей в доме дочери. — Я думала, вы с мистером Мишкой уютно устроились.

— Я бы лучше устроилась вместе с этим милым доктором, — ответила Джолин, делая шаг по направлению к нему.

Мэгги уставилась на нее в изумлении.

— Привет! — сказала Джолин, взмахнув ресницами. Хорошие дела — ребенок кокетничает, только что не заигрывает с посторонним человеком! — Мой глаз больше не болит.

Джон нагнулся и, тщательно осмотрев глаз, осторожно коснулся синяка.

— Все в порядке, — произнес он торжественно. — Я думаю, что мне не нужно будет делать тебе укол.

Джолин широко улыбнулась, в ее голосе слышалась незыблемая уверенность.

— Вы же такой добрый доктор. Вы не делаете никому уколов. — Она вздохнула и произнесла задумчиво: — Мама говорит, что мы обидим доктора Кляйна, если попросим вас лечить меня, если я заболею, но вообще-то я хочу, чтобы вы были моим доктором.

Мэгги увидела, как улыбка осветила его лицо.

— Если бы все было по-другому, — проговорил Джон, проведя рукой по волосам девочки, — я бы был не против. Но, конечно, мне бы не хотелось обижать доктора Кляйна. Кроме того, я уверен, что он лечит тебя очень хорошо, и если и делает укол, то только в том случае, когда это абсолютно необходимо.

Джолин кивнула с глубокомысленным видом.

— Это правда. — Потом она нахмурилась. — Но, если вы не можете быть моим доктором, зачем вы приехали?

Мэгги мысленно поблагодарила Джона за то, что он не стал развеивать иллюзии Джолин насчет того, что именно ее он приехал повидать.

— Я приехал сюда, чтобы поговорить с тобой и с твоей мамой о… — Он взглянул на Мэгги. Она скривилась, но потом кивнула и сделала шаг, чтобы встать за спиной Джолин. Джон закончил фразу: —…о моей маленькой девочке.

Джолин плотно сжала губы.

— Зачем? — Она втянула голову в плечи. — Она — нехорошая девочка. Она ударила меня и сказала, что я украла ее лицо. Это глупо. Никто не может украсть чье-то лицо. Лица прикреплены.

— Я думаю, что она имела в виду, что ваши лица выглядят совершенно одинаково, — пояснил Джон. — Может быть, она была этим обескуражена, тем более что ей было трудно в первый день в новой школе. К тому же у нее выдалось очень неприятное утро еще до встречи с тобой.

Поскольку Джолин это, казалось, абсолютно не интересовало, Мэгги решила прийти на помощь. Она обратилась к Джону:

— А что же такое случилось с ней, что утро оказалось столь неприятным?

В его быстром взгляде на нее можно было прочитать благодарность, но обращался он к Джолин.

— Какой-то мальчишка стащил у нее фирменный ластик. Учительница, мисс Ларкин, не стала слушать, когда Энди попросила ее помочь вернуть ластик. Мисс Ларкин поверила остальным детям, которые говорили ей, что Джолин — это она, и дала ей нагоняй за то, что она настойчиво отрицала это. Видишь, Энди уже вся кипела в тот момент, когда обнаружила тебя во дворе, где ты с другими девочками прыгала через скакалку. Но она сожалеет, что ударила тебя и подбила глаз.

Джолин втянула голову еще глубже и стала похожа на маленькую черепашку.

— Мы не выглядим одинаково. — Она пропустила мимо ушей все, кроме того, что захотела услышать. — У меня длинные волосы.

— Вы выглядите очень похоже, — мягко настаивал Джон. — Твои волосы длиннее, но они вьются так же, как и у Энди. И цвет одинаковый. Глаза у вас тоже одного цвета, одинаковые носы пуговкой.

Он слегка надавил на ее нос указательным пальцем. Джолин потерла нос и посмотрела в сторону, стараясь поймать взгляд матери.

— Доктор Мартин прав, крошка, — сказала Мэгги, — вы с Энди очень похожи.

— Мне она не нравится.

— Я вижу, — снова обратился к ней Джон. — Но Энди очень сожалеет, что ударила тебя. Она хотела бы дружить с тобой.

Джолин опустила плечи, прижалась плотней к матери и настороженно спросила:

— Она здесь?

Он покачал головой и выпрямился.

— Нет. Она хотела приехать со мной и извиниться перед тобой лично, но она наказана. Я сказал ей, что, может быть, она сможет прийти со мной сюда в другой раз. Что ты об этом думаешь, Джолин? Она сможет прийти поиграть с тобой как-нибудь?

На секунду задумавшись, Джолин твердо сказала:

— Нет. Я не думаю, что стану к ней хорошо относиться, даже если она попросит прощения. — После этого она очаровательно улыбнулась — Джолин вовсе не хотела, чтобы доктор подумал, что ее нелюбовь распространяется и на него, и сказала: — Но вы мне нравитесь. Хотите, пойдем в дом, я познакомлю вас с мистером Мишкой? У него такой же ворчливый голос, как у вас.

Джон безнадежно посмотрел на Мэгги.

Мэгги взяла Джолин и посадила ее на верхнюю перекладину изгороди, придерживая за талию, пока та не уселась прочно. Глядя в глаза дочери, Мэгги произнесла без всякого выражения:

— Крошка, ты знаешь, что твой отец и я удочерили тебя, когда ты была совсем маленькой девочкой, так?

Джолин смотрела с подозрением, но кивнула.

Мэгги продолжила:

— Доктор Мартин и его жена удочерили маленькую девочку примерно в то же самое время, в том же самом месте, в Галифаксе. Помнишь, я рассказывала тебе, что ты родилась в Галифаксе?

Джолин снова кивнула.

— Теперь — что, если были две абсолютно одинаковые девочки и они были удочерены разными семьями? Разве это было бы не интересно? И они могли бы оставаться совершенно одинаковыми даже сейчас…

— Как они могут быть совершенно одинаковыми? — спросила Джолин. Тон ее стал более жестким, в глазах появилось загнанное выражение. Мэгги знала, что Джолин понимает, о чем идет речь. Она просто не хотела принимать это. — Все люди разные, — настаивала девочка. — Ты же так говорила, мама. Никто не выглядит так же, как кто-то еще.

— Да, это так, — согласилась Мэгги, — но, если две маленькие девочки родились в одно и то же время у одной и той же матери, они могут выглядеть совершенно одинаковыми, конечно, оставаясь при этом единственными и уникальными.

— Я поняла, мам. — Ее взгляд скользнул в сторону. — Могу я идти?

— Нет, — ответила Мэгги, стараясь сдержать волну нетерпения, чтобы не сорваться на более резкий тон.

Джон был абсолютно прав. Она должна была сообщить дочери все необходимые факты, чтобы Джолин могла отвечать на любые вопросы, которые в ближайшие дни непременно будут задавать ей в школе.

— Джули, это важно, — взяв дочь рукой за подбородок, Мэгги повернула лицо дочери к себе, пытаясь отыскать на нем следы переживаний. Но ничего, кроме безразличия, за которым могло прятаться все что угодно, она не обнаружила. Джолин хорошо умела скрывать свои чувства. Слишком даже хорошо.

— Энди тоже родилась в Галифаксе, — снова начала Мэгги. — И в тот же день, что и ты.

— Синди Элмор тоже родилась в тот же день, что и я.

— Да, но Синди Элмор родилась не в Галифаксе, и она совсем на тебя не похожа. Я говорю о другом, — Мэгги сделала глубокий вздох и сказала внушительно. — Доктор Мартин и я оба думаем, что вы с Энди — сестры.

Она не давала Джолин отвести взгляд и увидела, как мгновенно Джолин приготовилась к отпору, как ее губы дрогнули, складываясь, чтобы протестовать, и быстро продолжила:

— Двойняшки, близнецы-двойняшки. Вот почему вы так похожи друг на друга. И вот почему Энди хотела прийти сегодня сюда. Она хотела встретиться со своей сестрой.

— Это глупо, — вспыхнула Джолин и хотела было спрыгнуть с изгороди, но Мэгги держала ее. — Как мы можем быть сестрами? У нас даже не одни и те же родители!

Она повернулась и положила маленькую руку за ухом Призрака — своей любимой кобылы, которая тихо подошла сзади и теперь принюхивалась к ней.

— Вы любите лошадей, доктор Мартин?

Мэгги заметила, что он, прежде чем ответить, ласково посмотрел на нее.

— Я очень люблю лошадей, Джолин. И Энди тоже, но она не умеет ездить верхом. Она была бы рада научиться. Может быть, ты поможешь ей в этом? Ты-то умеешь ездить верхом?

Джолин одарила его широкой улыбкой.

— Конечно. Смотрите!

Так быстро, что у Мэгги не было ни малейшего шанса остановить дочь, Джолин высвободилась из ее рук и соскочила с перекладины на спину Призрака. Держась рукой за гриву лошади и слегка постукивая по бокам голыми пятками, она направила ее вперед. Они были уже вдалеке, пролетая по паддоку, — Джон не мог прийти в себя от удивления — перескочили изгородь в дальнем углу и поскакали через поле к видневшейся вдали ферме. Джилгамеш, спавший в тени дерева, вскочил и с лаем понесся за ними.

4

— Простите, — сказала Мэгги, хотя в глубине души не чувствовала особого сожаления. Она была рада, что дочь уклонилась от разговора. — Мы должны дать ей немного времени, чтобы она могла обдумать все это. Я уверена, что когда она будет готова к разговору, то сразу же скажет мне об этом. Мы не должны запихивать это в нее насильно, Джон. Я ее знаю. Применять силу тут бесполезно.

— Если бы это касалось только нас, — возразил он, — мы могли бы дать ей время на размышление, но другие дети в школе вовсе не собираются принимать это во внимание. Точно так же и все взрослое население города только обрадуется появлению новой темы для сплетен. Начнутся бесконечные разговоры о похожих девочках. И о нас. Мы должны все разъяснить девочкам, чтобы они могли давать правильные ответы, а не чувствовать себя потерянными и беспомощными, столкнувшись с вопросами, которые им будут задавать. Боюсь, бросить все в таком состоянии было бы не лучшим проявлением родительских чувств.

Мэгги знала, что он прав со всех точек зрения, но все же воскликнула:

— Им всего семь с половиной лет! Почему их просто нельзя оставить в покое?

— Потому что это не приведет ни к чему хорошему, — ответил он довольно резко. — Кроме того, если даже Джолин, похоже, ничего не хочет знать о том, как это все произошло, Энди хочет. Я знаю ее. Она ищет ответы на все вопросы. Мне хотелось бы, чтобы она нашла правильные ответы, а не те, к которым придут ее одноклассники, пересказывая вымыслы своих родителей. И дело не только в этом — она имеет право знать истину и иметь возможность отвечать исходя из нее.

Мэгги почувствовала злость и раздражение, потому что знала, что он прав, и еще потому, что ей это совершенно не нравилось. Она положила руку на ствол яблони.

— Хорошо же, послушайте, — сказала она. — Расскажите Энди, что мы с вами обсудили ситуацию и пока что пришли к выводу, что она и Джолин — близнецы и что они были удочерены разными семьями. Я согласна, что необходимо заставить и Джолин понять это как можно скорее, но, пожалуйста, объясните Энди, что нужно нечто большее, чем факт, что они — близнецы, чтобы они были настоящими сестрами. Общая кровь — это далеко не то же самое, что общие интересы, общие взгляды на что-либо, да и вообще что-нибудь общее. Даже родители.

Джон нахмурился, его темные брови сомкнулись над переносицей.

— Вы знаете это по собственному опыту, как я понимаю?

Мэгги отступила на шаг и неестественно улыбнулась.

— Конечно, нет. Так подсказывает здравый смысл.

Джон почувствовал фальшь в ее словах, браваду в ее голосе и еще заметил, что ее подбородок напрягся и мелко задрожал. Этот едва заметный знак того, как сильно его слова задели Мэгги, поразил его. Он даже слегка вздохнул, почувствовав порыв, который не в силах был удержать. Он наклонил голову и поцеловал Мэгги.

Это был легкий, почти воздушный поцелуй — Джон хотел растворить ту боль, которая, он видел, мучает ее и происхождения которой он не знал. И одновременно это был теплый поцелуй — в нем было успокоение, обещание дружбы, поддержка.

Вкус ее раскрывшихся в удивлении губ, их тепло, мягкость — все это произвело эффект удара в солнечное сплетение, от которого замерло дыхание. Он услышал тяжелые гулкие удары своего сердца, обхватил рукой ее затылок и запрокинул голову Мэгги, ощущая тепло ее согретых солнцем волос. Он чувствовал потребность сделать этот поцелуй глубже, попробовать вкус ее жаркого рта, выяснить, что она сделает в ответ. И она отвечала ему — руки ее поползли вверх по его груди и обвились вокруг шеи, тело ее прижалось плотнее к его телу. Она чувствовала, что это и правильно, и хорошо — что она так подходит ему. Он еще крепче притянул ее голову к себе, запрокидывая ее назад, — ему нужно было больше, гораздо больше…

Мэгги расслабилась в его руках, а он обнял ее за бедра, прижимая к себе все плотнее, чувствуя ее порыв, ее желание. Джон подумал, что она, наверное, слышит, в каком бешеном ритме, ритме скачущей галопом лошади, бьется его сердце. Внезапно ее тело напряглось, она оттолкнулась от его груди.

— Нет, — воскликнула Мэгги, отрывая свои губы от его. — Нет. Джо… Джолин возвращается.

— Что? — Он смотрел ей прямо в глаза. В зеленых и мягких, как молодая трава, в них светилось смущение, смешанное с удивлением и сожалением, в них можно было прочитать вопросы. Точно то же самое — он это знал — должна была прочесть Мэгги в его глазах. Через мгновение он осознал, что те тяжелые удары, которые он только что слышал, были не только ударами его сердца, но также и ударами копыт приближающейся лошади. Однако Джон все еще не мог оторвать взгляда от лица Мэгги. Ее губы, розовые и влажные, так возбуждали его, что он чуть не обнял ее снова. Краска смущения залила ее лицо, и снова он почувствовал непреодолимое желание коснуться ладонью ее кожи, чтобы согреть свою руку. До сих пор она оставалась холодной как мрамор, несмотря на то, что его запястье согревало горячее дыхание Мэгги.

— Однажды, — пообещал он вслух самому себе, стараясь задержать дыхание и успокоиться. — Вскоре.

Волнение вспыхнуло в ее глазах, она судорожно сглотнула, и Джон затаил дыхание.

— Однажды вскоре… Что? — спросила она почти вежливо. Ее взгляд был чист, но Джон знал, что она понимает, что он имел в виду. Легкий ветерок пошевелил ее волосы, медно-красный локон обвился вокруг его запястья. Это выглядело как наручники, шелковая нить, которая, если позволить ей оплести себя, будет держать его так, что он не сможет вырваться.

— Ничего, — проговорил он, высвобождая свою руку, практически возвращая ее на место.

Он знал, что произойдет, если он не сможет крепко держать себя в руках. Он поцелует ее, и они сгорят в пламени, пожирающем их обоих. Ему безумно хотелось ласкать ее тело, погрузиться в жгучий зной чувственности, но он понимал, что Мэгги была создана для другого. Он понимал это без всяких слов. Она была женщиной, заслуживающей большего, лучшего, чем он мог предложить. Во всяком случае, сейчас. Может быть, большего он не сможет предложить никогда. Он не мог сейчас этого сказать.

— Я лучше пойду. — Он резко повернулся.

Две девочки верхом на лошадях подъехали к ним. «Наверное, ученики явились на урок», — подумал он.

Мэгги еще раз встретилась с ним взглядом, кивнула, закинула волосы назад и отвернулась, чтобы поговорить с новоприбывшей парой. Джон пробормотал что-то на прощание и пошел к дому. Джолин в это время по другую сторону изгороди вела под уздцы кобылу. Прежде чем войти в дом, чтобы, пройдя через него, выйти с переднего крыльца, Джон обернулся. Мэгги была так поглощена девочками и лошадьми, что, он был уверен, уже забыла о его существовании.

Как и в прошлый раз, она вышла из состояния, вызванного их близостью, намного скорее, чем он, намного легче, и, конечно, это не так сильно затронуло ее, как его. Одним движением головы она отправила свои волосы на место и, похоже, так же легко привела в норму необычное сердцебиение. Он подумал, что она даже не заметила, как он ушел. И это задело его сильнее, чем ему хотелось бы.

— Мам, мы сегодня будем обедать?

Мэгги оторвалась от экрана компьютера и с удивлением обнаружила, что уже было почти полшестого. После того как ученики ушли, она собиралась сесть за компьютер на пару минут, но незаметно прошло уже больше часа.

— Привет, цыпленочек. Иди сюда. Сейчас я напечатаю это, и пойдем есть. Ты проголодалась?

Джолин кивнула и облокотилась на угол стола, за которым работала Мэгги. Принтер начал распечатывать ежемесячный финансовый отчет магазина «Беверли бутик». Джолин повертела в руках ручку, потом положила ее обратно на стол. Потом намотала на палец локон, выбивавшийся из-за уха. Когда принтер кончил работать, она наклонилась над ним, извлекла отпечатанную ленту, аккуратно разорвала по пунктирным линиям на отдельные листы и протянула их Мэгги.

— Спасибо, крошка.

— Мам!

Что-то в поведении Джолин подсказало Мэгги, о чем собирается говорить ее дочь.

— Да? — Она постаралась, чтобы ее голос звучал ровно.

— Ты думаешь, это может быть правдой? То, что милый… то, что доктор Мартин думает?

— Это не только то, что доктор Мартин думает. Это также и то, что я думаю, доченька. Доктор Мартин сказал, что тест на кровь так или иначе докажет это. Но только ты можешь решить, нужно ли это делать.

Джолин ничего не ответила, только нахмурилась и зацепила пальцем ручку чашки, из которой Мэгги пила кофе.

Мэгги решила потихоньку форсировать события.

— Джули? О чем ты думаешь?

Джолин крутила вертящийся стул Мэгги вперед-назад, вперед-назад.

— Ты не любишь свою сестру. И своего брата, — неожиданно заявила она.

Мэгги прищурилась — она думала, что Джолин обдумывает идею теста на кровь.

— Я не могу сказать, что не люблю их, Джули. Я просто их совсем не знаю. На самом деле наши жизни никогда… не имели ничего общего.

— Потому что они богатые, а мы нет, и потому что тетя Катрина смотрит на нас свысока?

— Нет, малышка. Это скорее связано с разными взглядами на жизнь, которые мы приобрели, воспитываясь в разных семьях.

Джолин тут же ухватилась за это.

— Значит, если эта девочка, Энди, действительно моя сестра, но мы не одна семья, то я не обязана любить ее, так?

Мэгги молча вздохнула и кивнула.

— Разумеется, ты не обязана любить ее, но, мне кажется, ты должна дать ей возможность понравиться тебе.

Джолин напряглась и даже выставила вперед плечо.

— Иногда, — сказала Мэгги, просовывая палец в один из локонов Джолин, — сестры могут быть лучшими друзьями.

Нижняя губа Джолин на секунду предательски задрожала, потом она протянула руки и обняла ее.

— Но ведь это ты мой лучший друг, а я твой. Нам же хорошо вдвоем, только я и ты, правда, мам? Мне не нужна сестра. Я не хочу иметь сестру. Если она будет моей сестрой, это будет значить, что ты должна будешь любить ее тоже?

В ее напряженном тонком голосе Мэгги слышался десяток других невысказанных вопросов, ее нужно было защитить, утешить, навсегда изгнать эту проблему из их жизни. Мэгги посадила Джолин к себе на колени и крепко прижала ее к себе, вспоминая слова, услышанные от дочери утром: «… когда сидишь на папиных коленях». Тогда слова Джолин вызвали приступ ревности у Мэгги, хотя она и пыталась не поддаться этому чувству. Сейчас казалось, что Джолин забыла, что говорила это, забыла те ощущения, которые заставили ее это сказать, но она вспомнит все, если Джону и Энди Мартин удастся стать частью их с Мэгги жизни.

— Конечно же, мы с тобой лучшие друзья, Джули, — сказала Мэгги. — Это прекрасно, когда мы вместе, и я никогда не буду любить кого-то сильнее, чем люблю тебя.

— И нам больше никто не нужен?

Снова Мэгги вспомнилось, с каким восхищением смотрела Джолин на Джона. Она коснулась щекой волос дочери.

— Мы ни в ком не нуждаемся, крошка, но, может быть, придет время, когда кто-то из нас или мы оба захотим, чтобы кто-то еще стал частью нашей жизни. И это будет хорошо, потому что вовсе не будет значить, что мы станем меньше любить друг друга.

Мэгги всей душой желала, чтобы это было правдой, чтобы ей самой не нужно было опасаться, что Джолин может ускользнуть от нее, бояться, что идеальный мир, который они создали вдвоем в последние шесть лет, будет разрушен. Ведь ей, похоже, придется разделить дочь с этой неожиданной сестрой-близнецом и, возможно, также с ее отцом.

Она еще крепче прижала к себе Джолин.

— Любовь — это не пирог, который уменьшается, когда его делишь, — сказала она, изо всех сил стараясь убедить в этом и себя тоже. — Она просто растет и становится все больше и больше, так что может вместить любого в твоем сердце.

Джолин высвободилась из ее объятий.

— Ты говоришь, что хочешь, чтобы я дружила с Энди?

Мэгги помедлила с ответом.

— Нет, крошка. Но я бы не удивилась, если бы узнала, что ты изменила свое мнение о ней после того, как познакомишься с ней поближе. И, если это случится, я не буду грустить, или чувствовать себя брошенной, или думать, что ты стала любить меня меньше прежнего.

«Во всяком случае, я изо всех сил постараюсь не чувствовать себя так», — прибавила она про себя.

Джолин опять обняла ее и глухо произнесла:

— Я не собираюсь менять своего мнения. Мне она абсолютно не нравится. — Она помолчала некоторое время, потом добавила уже мягче: — Но мне очень нравится ее отец.

Мэгги хотела было сказать, что нельзя любить одного из них, не любя другого, но потом раздумала. Для них обоих было бы лучше никого не любить, однако Мэгги подозревала, что выбор за них совершает рука судьбы. Оставалось только посмотреть, будет эта рука доброй или злой.

Злой! Именно так казалось Джолин, когда она пришла домой из школы в среду, мрачная, разобиженная, чуть ли не в слезах. Помогли только домашнее печенье и теплые мамины объятия. Четверг был точным повторением среды, если не считать некоторых новых подробностей.

— Я ненавижу эту Энди, — закричала она. — Вчера извинялась, а сегодня назвала меня дурой и сказала, что если бы кто стукнул в глаз ее, то она тут же бы дала сдачи, и напрасно я так не сделала. И потом, это ужасно — иметь сестру. Все дети только и говорят о нас. Они показывают пальцем и шепчутся. Они смеются над моим синяком. Полетта сказала, что Энди специально стукнула меня, чтобы все могли нас различать. Алисон сказала, что ее мама говорит, что ты и доктор Мартин были когда-то женаты, а потом развелись и каждый взял себе по ребенку прямо как в фильме, который она посмотрела. Она собирается взять этот фильм в бюро видеопроката сегодня вечером, потому что Алисон его еще не видела.

Мэгги посадила Джолин себе на колени и попыталась объяснить, что люди, как правило, считают что-то диковинным в течение одной-двух недель, а потом все улаживается. Это не очень помогло, но теперь Джолин уже не собиралась плакать.

— Эй, знаешь, в этом есть нечто забавное, — Мэгги улыбнулась, откидывая волосы со лба дочери.

По виду Джолин можно было подумать, что она не собирается видеть в этой жизни что-то забавное до конца своих дней, но все же она повернулась и спросила:

— Что забавное?

— В городе есть только одна копия этого фильма, так что маме Алисон не удастся ее взять. По крайней мере, сегодня. — Мэгги заговорщицки улыбнулась. — Потому что я взяла этот фильм, и мы сможем вместе посмотреть его вечером.

— Хотя завтра идти в школу? — Здоровый глаз Джолин расширился. Почти неслыханное послабление ужасно обрадовало ее.

После обеда они только успели устроиться на диване, чтобы смотреть фильм, как вдруг зазвенел дверной звонок. Снова какое-то внутреннее чувство подсказало Мэгги, кто стоял на пороге, еще прежде, чем она встала и выглянула в окно. Черный «форд» Джона стоял рядом с ее красно-кремовым «чероки». Потом она увидела высокую тень, рядом с которой вертелась волчком еще одна, маленькая. У Мэгги холодок пробежал по спине; повернув голову, она посмотрела через плечо на Джолин.

— Это доктор Мартин, — сказала она спокойно. — И Энди.

Джолин медленно встала и прижалась к ней, словно ища у матери защиты. Дверной звонок зазвенел снова.

— Наверное, лучше их впустить, — покорность судьбе звучала в голосе Джолин, но в глазах появилось какое-то новое выражение. Волнение, которое она не могла не чувствовать? А может быть, глубоко запрятанное любопытство?

Мэгги помедлила, занеся руку над щеколдой, запирающей входную дверь, — она вдруг поняла, что это касалось не только Джолин. Она вовсе не была уверена, что хочет снова видеть Джона, во всяком случае, так скоро. Она бы чувствовала себя чуть более защищенно, если бы у нее было время разложить по полочкам все те эмоции, которые он вызывал у нее при прошлой их встрече. И уж, конечно, она бы чувствовала себя куда более уверенно, если бы была одета во что-нибудь другое вместо поношенных и очень коротко обрезанных джинсов и майки, под которой ничего не было. Если бы не испуганное лицо Джолин и не убежденность в том, что для блага своей дочери она должна устроить эту по-настоящему первую встречу двух сестер, Мэгги предпочла бы оказаться сейчас где-нибудь в другом месте.

Она открыла дверь и сначала посмотрела вниз на Энди, потому что это было проще, чем смотреть на ее отца.

Проще? Как она ошиблась!

Ее взгляд натолкнулся на вызывающий и одновременно настороженный взгляд серых глаз близняшки ее дочери. Мэгги показалось, что этот взгляд разрезал ее пополам. Как будто чья-то рука сдавила сердце, когда она попыталась улыбнуться Энди. Она испытывала боль и сожаление. Какие-то смутные желания волновали ее душу. Эта маленькая девочка, так похожая на ее любимую дочь, не должна быть для нее чужой. Она была частью самой Мэгги. Инстинктивно ей хотелось обнять, прижать к себе и никогда не отпускать эту девочку, но здравый смысл подсказывал ей, что этого делать нельзя. Энди могла выглядеть в точности как Джолин, но при этом она, конечно, была самостоятельной личностью.

Настороженность и бравада во взгляде девочки сильно подействовали на Мэгги, напоминая, что нужно держаться мягко и приветливо. На ее приветствие Энди ответила пулеметной очередью слов без всяких знаков препинания.

— Здравствуйте — мисс — Эдейр — извините — что — я — ударила — Джолин — обещаю — так — никогда — больше — не — делать — пожалуйста — простите — меня.

Мэгги не смогла сдержать улыбки — она протянула руку и погладила Энди по голове.

— Спасибо, Энди, — ответила она, присаживаясь на корточки, чтобы смотреть ей прямо в глаза. — Джолин сказала мне, что ты извинилась перед ней, так что об этом можно больше не говорить. Я верю, что ты больше не будешь так поступать, и, конечно, прощаю тебя.

Невозможно было не простить Энди — это было все равно что не простить в какой-то ситуации Джолин. Потом, не видя возможности избежать этого, Мэгги встала и подняла глаза на Джона. И тут же ощутила словно физическое прикосновение его пристального взгляда.

— Здравствуй, Мэгги, — сказал он, и она непроизвольно сделала шаг назад.

— Я случайно узнал, что тебе удалось первой взять напрокат фильм, который сегодня нужен, кажется, всем в этом городе, — начал он.

Мэгги облегченно вздохнула и улыбнулась.

— Ну ничего себе! В этом городишке ничего невозможно удержать в секрете, не так ли?

— Нет, почему же. — Он покачал головой, его лицо было серьезным, но в глазах появились веселые искорки. — Там, в видеосалоне, сидит одна сильно озадаченная девушка, которая совершенно не может понять, почему всем вдруг понадобился этот фильм под названием «Ловушка для родителей». Когда я вошел туда, она, не дав мне произнести ни слова, заговорила как автомат: «Извините, Мэгги Эдейр взяла этот фильм сегодня утром, но должна вернуть его завтра, поэтому я могу занести ваше имя в лист ожидания».

— Бедная Шерил, — проговорила Мэгги, потом замолчала, продолжая смотреть ему в глаза. Что-то в их выражении, скрытое где-то в глубине, притягивало ее, что-то, что она хотела бы понять, хотела бы измерить, но не могла. Может быть, если бы она подошла чуть ближе, смотрела бы чуть дольше, чуть глубже, чуть…

Джон откашлялся, нарушая затянувшееся молчание, оторвал взгляд от ее лица, взглянул вначале на свою дочь, потом на Джолин и снова посмотрел на Мэгги. То неуловимое, необъяснимое выражение в его глазах пропало.

— Там было по меньшей мере восемь человек передо мной, на этом листе ожидания, — сказал он. — Я подумал… мы подумали… если уж обстоятельства так сложились, что нам так же важно посмотреть этот фильм, как и вам, да и к тому же… так…

Он смущенно улыбнулся и развел руками. Какие у него большие руки — c длинными сильными пальцами, руки, которые так приятно ощутить на своей коже; руки, которые могут проникнуть в твои волосы и повернуть твое лицо к своему лицу. Руки, которые…

Мэгги подавила вздох и еще на шаг отступила назад.

— Разумеется, — сказала она, чувствуя, как ледяная рука сжимает ее сердце. Она посмотрела на дочь: — Если Джолин не возражает.

Мэгги знала, что это нечестно — взваливать ответственность на хрупкие плечи Джолин. Также было нечестно, что три пары глаз уставились на нее — ожидая, возможно, даже прося, — на маленькую девочку с заплывшим глазом, но Джолин была сделана из хорошего материала и великолепно приняла вызов. Она сжала зубы и посмотрела вверх, на Джона.

— Вы можете войти. — Она сделала ударение на местоимении.

Он немного помедлил и спросил:

— И Энди тоже?

Мэгги почувствовала, как задрожала ее девочка, и сжала пальцами маленькую ручку.

— Да-а, она тоже, — неохотно проговорила Джолин, так и не взглянув ни разу на сестру.

Она повернулась и пошла в комнату, свернулась там в кресле и уставилась на мерцающий экран видеомагнитофона, который Мэгги оставила на паузе, когда прозвучал звонок в дверь.

Мэгги проводила гостей в комнату и усадила их на диван. Потом она взяла свою дочь за руку и выключила телевизор.

— Пошли, Джолин. Надо приготовить кукурузные хлопья и какие-нибудь напитки.

Они только что кончили обедать и не нуждались в кукурузных хлопьях, но им необходимо было на минутку остаться наедине. Hа кухне Мэгги быстро обняла дочь.

— Ты поступила очень мужественно, крошка. Я горжусь тобой, потому что ты пригласила Энди войти. Я думаю, что ей так же понравится фильм, как и тебе, и, может быть, она что-нибудь поймет, так же как и ты.

Джолин кивнула, не поднимая пушистых темных ресниц, но выглядела она очень печально.

Джон не мог спокойно сидеть на месте. В то время как Энди осматривала игрушки и детские книжки, он медленно ходил по комнате, разглядывая развешанные по стенам фотографии. Лошади. Много лошадей, украшенных венками и лентами. Разные призы, кубки, дипломы. На многих фотографиях вместе с лошадьми был запечатлен, верхом или рядом с ними, высокий человек с огненно-рыжими волосами и смеющимися глазами. Был снимок того же мужчины с длинноногим жеребенком на руках, которому, наверное, было несколько минут от роду, потом другой снимок, где он держал новорожденного ребенка в вязаном чепчике, завернутого в шерстяное одеяло. В его улыбке, в осторожности, с которой держали ребенка его большие руки, светилась благоговейная нежность. Еще там был снимок, где он стоял с маленькой рыжеволосой девочкой, в которой легко угадывалась Мэгги. На висящей рядом фотографии они опять были вместе — Мэгги, ей, наверное, около четырех лет, в костюме для верховой езды сидит в седле перед ним. Оба смеются, как будто весь мир — веселая игра, в которой участвуют только они одни. Следующий снимок был сделан, видимо, тогда же, что и предыдущий, только теперь Мэгги гордо сидит верхом на широкой спине пони, зажав поводья в кулаке, а ее отец стоит рядом, бережно поддерживая дочь.

Там было еще много фотографий Мэгги более старшего возраста, но ее отца на них больше не было. Джон внимательно осмотрел фотографию Мэгги с бабушкой и дедушкой, особо задержав взгляд на Доке Монро. Он помнил Дока высоким, представительным мужчиной, но здесь, на фотографии, где он стоял рядом с Мэгги, старый доктор явно не выглядел выше среднего роста. Когда-то четырнадцатилетнему мальчику он казался гигантом, а в последнее время это впечатление у Джона даже усилилось, потому что память о Доке Монро в Мейплс была очень сильна. У Джона не было ни одного пациента соответствующего возраста, который не мог бы сказать что-нибудь хорошее о старом Доке Монро.

Джон помедлил перед снимком, на котором Мэгги держала в руках Джолин точно так же, как на другой фотографии отец держал саму Мэгги. Начиная с этого места, все фотографии были в основном посвящены Джолин, и Джону казалось, что это детские фотографии его собственной дочери. Это было странное, сбивающее с толку ощущение — видеть, как бы выглядела Энди в непривычной одежде, в необычной для него обстановке, рядом с незнакомыми людьми.

— Можно мне посмотреть, пап? — Энди вскочила на кресло, чтобы лучше рассмотреть фотографии, скованность ее как рукой сняло.

— Ой, смотри! — Она показала на снимок, на котором Джолин скакала на Призраке. — У Джули есть своя лошадь? — Энди бросила на него чуть ли не обвиняющий взгляд, потом требовательно спросила: — Она даст мне покататься на ней, а, пап?

Прежде чем он успел ответить, она пересела на подлокотник кресла и принялась разглядывать другие фотографии.

— Ой, смотри, это, наверное, мисс Эдейр, когда была маленькой. А это ее папа? У него тоже рыжие волосы. И у нее тоже была своя лошадь, когда она была маленькой.

Зависть отчетливо звучала в ее голосе.

— А почему здесь больше нет снимков, где она сфотографирована вместе с папой?

— Я думаю, что он умер, — осторожно сказал Джон.

Энди взглянула на него, ее возбуждение пропало.

— Да? — сказала она. Энди никогда не говорила о смерти, даже в самых общих выражениях. Она не обращала на смерть внимания, считала, что это что-то непонятное, неизвестное, что-то такое, что никогда не должно ее, Энди, касаться. Она продолжила изучать фотографии, надолго замирая перед каждым изображением лошади, задавая время от времени вопросы о призах, на которые Джон не всегда мог ответить.

Перед фотографией, которую так долго рассматривал Джон, она задержалась.

— Это мисс Эдейр, а это ее бабушка и дедушка, правильно? Они совсем-совсем старые, да, пап?

Он кивнул, и Энди продолжила осмотр.

— Вот я чего не понимаю — а где ее мама?

Теперь, после вопроса Энди, Джон тоже обратил на это внимание. История жизни Мэгги имела весьма заметные пробелы. Очень странно.

— Ты думаешь, ее мама тоже умерла? — тихо спросила Энди.

— Я не знаю, доченька, — сказал он, опуская ее на пол. Взяв дочь за руку, он направился к дивану, на который Мэгги предложила им сесть прежде, чем пошла на кухню. Энди устроилась рядом с ним, не выпуская его пальцев из своей руки.

— Это, наверное, совсем плохо, — сказала она, — когда твои мама и папа умирают, а ты еще очень маленький ребенок.

— Да, это плохо, — согласился Джон, крайне удивленный ее словами, и стал ждать продолжения. Жаль, что она выбрала такое неподходящее время и место для обсуждения этой темы, но раз уж она начала этот разговор, лучше, видимо, ее не сбивать. Ясно, что она над чем-то размышляет.

— А если ты умрешь, то я должна буду жить вместе с бабушкой и дедушкой? — Под ее внешне беспечным голосом угадывалась неподдельная тревога.

— Да, — спокойно ответил он.

— А если потом и бабушка с дедушкой умрут, где я буду жить?

— В твоих вопросах слишком много если, дорогая, но, если даже это случится, ты никогда не останешься одна. Всегда найдется семья, которой нужна маленькая девочка, найдется кто-то, кто даст тебе кров и будет беречь тебя, пока ты не вырастешь.

— Может быть, кто-то, как мисс Эдейр, — сказала она — Потому что теперь у меня есть сестра, а она — мама моей сестры. Если я буду жить с ними, то ясно, что мне будет можно кататься на их лошадях сколько я захочу.

Джон посмотрел на нее не зная, то ли ему смеяться, то ли негодовать. Сколько в этом рассуждении было от искренних страхов, что случится, если все, кого она знает, умрут, и сколько от желания иметь лошадь?

— Как бы то ни было, — успокоил он дочь, — я не собираюсь умирать. Я сильный и здоровый человек и надеюсь прожить еще много лет.

Энди не выглядела полностью разубежденной, но промолчала. Когда послышались шаги Мэгги и Джолин, возвращавшихся с кухни, она не стала отпускать его руку. Джон мягко сжал ее пальцы — после этого неожиданного разговора им владели смешанные чувства.

5

Когда они вернулись в гостиную, Джон и Энди молча сидели, прижавшись друг к другу, на диване. Мэгги заметила, что они держались за руки, и поняла, что для них встреча была столь же сложной, как для нее и Джолин. Она поставила на стол поднос, на котором стояли высокие бокалы с лимонадом, а Джолин протянула гостям тарелку с кукурузными хлопьями и отошла в сторону, держа в руках еще одну, для себя и для матери.

Джон улыбнулся Мэгги, когда она ухаживала за ними, и пробормотал «спасибо», но она заметила, что его глаза темнели, когда он переводил взгляд с одного ребенка на другого. В серых глазах было и сожаление, и какие-то невысказанные вопросы, которые, как она уже видела раньше, тенью ложились на его лицо.

Мэгги удобно устроилась с Джолин в большом кресле рядом с диваном. Стараясь выглядеть непринужденно, она нажала кнопку на пульте видеомагнитофона, чтобы запустить фильм. Джолин поначалу застыла, упершись взглядом в тарелку с хлопьями, которую она держала на коленях, но начавшийся фильм заинтересовал ее, и она несколько расслабилась. Отдав тарелку Мэгги, Джолин уселась на подлокотник кресла, уперлась локтями в колени и, положив подбородок на руки, уставилась в экран.

Мэгги не очень интересовалась тем, что происходило на экране, а в основном делила свое внимание между двумя девочками, переводя взгляд с одной на другую. Энди сначала сидела в напряженной неудобной позе рядом с отцом, но потом быстро сползла на пол. Оказавшись примерно на полпути к экрану, она легла на живот, подложив руки под подбородок, и начала выстукивать ногой по краю дивана какой-то ритм. Так продолжалось до тех пор, пока Джон не поймал ее ногу и уже больше не отпускал.

Переводя взгляд с одного ребенка на другого, Мэгги периодически наблюдала за Джоном. Иногда их глаза встречались, но оба тут же отводили взгляд. А однажды, когда девочки абсолютно одновременно и совершенно одинаково громко засмеялись, Мэгги и Джон удивленно переглянулись и обменялись смущенными улыбками. «Стерео», — прошептал Джон, и Мэгги согласно кивнула.

Когда на экране показали сцену стрижки в парикмахерской, они одновременно обратились к своим дочерям.

— Не вздумай это делать! — сказала Мэгги, и одновременно Джон приказал: — Даже думать об этом не смей, Андреа Джейн!

Когда смех всех четверых стих, Энди одарила Джона нахальной улыбкой:

— А что, если я отращу такие же длинные волосы, как у Джолин? Тогда никто не сможет нас различать.

— Не беспокойся. — Он легонько постучал пальцем по ее носу. — Я узнаю тебя за пятьсот шагов.

— Мам? — Джолин посмотрела на свою маму. — А ты узнаешь меня за пятьсот шагов?

Мэгги улыбнулась:

— За шестьсот.

Тут они снова обменялись с Джоном сочувственными улыбками, одновременно вспомнив встречу в школе, когда каждый из них не смог сразу узнать своего ребенка. После этого они снова обратили свое внимание на экран, где действие развивалось в строгом соответствии с жанром фильма — отец и мать сильно любили друг друга, но не хотели в этом признаваться. В конце фильма все стало на свои места, и, в лучшем голливудском стиле, все зажили счастливо.

Мэгги надеялась, что никто не заметил тот легкий вздох удовлетворения и те жгучие слезы, которые у нее всегда вызывали подобные хэппи-энды. Это все чистая сентиментальность, строго выговорила она самой себе и смахнула набежавшую было слезу. Мэгги никогда не плакала.

— Хотите кофе? — спросила она у Джона, вскакивая с кресла.

Он кивнул.

— Джули, — Мэгги с улыбкой обратилась к своей дочери. — Когда доктор Мартин был здесь в прошлый раз, ты хотела познакомить его с мистером Мишкой. Ты можешь сделать это сейчас и заодно показать ему и Энди свою комнату.

Очень хорошо, что она как раз сегодня убрала в спальне Джолин и застелила свежее белье. Простыни и покрывала сохли перед этим на солнце, поэтому теперь аромат свежести переполнял комнату.

Джолин нахмурилась, но встала и с явной неохотой спросила:

— Вы хотите посмотреть мою комнату?

При этом она обращалась только к Джону, совершенно игнорируя сестру.

Энди никак не отреагировала, а Джон встал с кушетки.

— Ты покажи Энди, — сказал он, обращаясь к Джолин, — а я пока помогу твоей маме.

— Но мне не… — начала было Мэгги, но тут же осеклась, наткнувшись на предостерегающий взгляд Джона. Она собрала тарелки из-под хлопьев и пустые бокалы и поставила их на поднос.

— Позвольте мне. — Он взял поднос из рук Мэгги, едва она успела поставить на него последний бокал. По его резким движениям Мэгги догадалась, что Джон хочет, чтобы она скорее шла на кухню. Выходя из комнаты, Мэгги обернулась и некоторое время смотрела на девочек. Они стояли друг против друга, как два настороженных зверька, рассматривая друг друга со смешанным чувством любопытства и неприязни. Мэгги подумала, не будет ли Джолин чувствовать себя брошенной наедине с Энди. Она помедлила в дверях, но большая рука Джона, едва касаясь ее спины, подтолкнула ее по направлению к кухне. Вздрогнув, она обернулась и увидела, что Джон улыбается.

— Иногда, — сказал он, когда они пришли на кухню, — дети лучше находят общий язык в отсутствие взрослых.

— Я не уверена, что Джолин собирается находить общий язык с Энди в отсутствие или в присутствии взрослых, — ответила Мэгги, взяв в руки кофеварку. — Не проходит и дня, чтобы Джолин не жаловалась мне на новые беды, которые сваливаются на нее, как только она переступает школьный порог.

— Энди делает что-нибудь плохое? — Озабоченность сквозила в его голосе.

— Ничего. Ничего плохого не делает — просто существует. — Мэгги криво усмехнулась. — Это и так достаточно тяжело для Джолин — получить вдруг сестру-близнеца, но, как нарочно, Алисон, которая в прошлом году была ее лучшей подругой, теперь стала предпочитать Энди. Вообще-то, в этом году Джолин больше общается с Моникой, но по отношению к Алисон она — как собака на сене. Она ревнует. Поэтому она совершенно не расположена к общению, а Алисон у них — как мяч, которым они перекидываются.

— Судя по тому, что я читал в разных книгах, маленькие девочки всегда ведут себя подобным образом. Я подумал, что раз ты сама была когда-то маленькой девочкой, то должна быть готова к этому.

Мэгги засмеялась и подняла руки вверх.

— Ничто в жизни не могло подготовить меня к тому, что сейчас происходит.

Она взяла две чашки с полки, поставила их на стол рядом с сахарницей — аромат кофе уже начал заполнять комнату.

— Теперь я хорошо понимаю, почему моя бабушка так часто вздыхала, пока я росла, — сказала она, открывая холодильник, чтобы достать сливки, и улыбнулась ему через плечо. — Даже мне трудно справляться со всеми этими горестями и бедами, которые сваливаются на мою дочь, а моя бабушка была уже совсем старой. Мое детство, должно быть, превратило последние годы ее жизни в сущий ад. Он с минуту смотрел на нее.

— Ты рано лишилась родителей, Мэгги?

— Мой отец умер, когда мне было пять лет. — Она наполнила сливками маленький молочник и закрыла холодильник. — Моя мать снова вышла замуж и вскоре уехала отсюда.

Джон нахмурился.

— Без тебя?

Некоторое время она смотрела ему прямо в лицо, потом опустила глаза.

— Я не понравилась ее новому мужу. Так что бабушка и дедушка взяли меня к себе, — посмотрев на него, она слегка поежилась. — Вот и вся история.

— Нет, не вся. — Он взял ее руку и потянул Мэгги к себе. — Расскажи мне об этом, Мэгги.

— О чем рассказать? — Она высвободила руку, повернулась и взяла со стола апельсин, быстро очистила его, разделила на дольки и разложила на два блюдца. — Пойду отнесу это девочкам.

Он снова поймал ее руку и, уже не отпуская ее, посадил Мэгги на стул справа от себя. Тепло его больших рук с удивительной остротой напомнило Мэгги о его жарком поцелуе, о том, как одна из этих рук запрокидывала ее голову, а другая ласкала ее тело. Ее пронзило острое, как боль, желание. Она могла только надеяться, что это нельзя было прочитать в ее глазах, потому что его взгляд словно ощупывал ее лицо, заботливо и внимательно.

— Не уходи, — попросил он. Его мягкая улыбка согревала ее, создавала какое-то незнакомое, волнующее ощущение у нее внутри. — Сядь, поговори со мной.

Она села, потому что у нее подкашивались ноги. Боже мой! Если он так смотрит на своих пациентов — участливо, доброжелательно, сочувствующе, то его приемная, должно быть, переполнена двадцать четыре часа в сутки.

— Давай оставим девочек в покое, — продолжил он, проводя большим пальцем по ее руке. — Они не собираются умирать от недостатка витамина С в ближайшие десять-пятнадцать минут, да и вообще без нас они лучше узнают друг друга.

Взрыв хохота, донесшийся из комнаты Джолин, подтвердил его предположение. В отсутствие взрослых дела явно налаживались.

Джон встал, дотянулся до кофейника, наполнил обе чашки.

— Мне нужен твой совет, — проговорил он. — Я не совсем понимаю, что делать с одной проблемой, которая явно тревожит Энди.

— Что это? — спросила Мэгги.

— Она спросила меня, что будет с ней, если она потеряет и меня, и бабушку с дедушкой, как она когда-то потеряла маму. До сегодняшнего вечера я даже не предполагал, что она задумывается об этом. Я не уверен, что правильно разговаривал с ней. Как можно успокоить семилетнего ребенка, на собственном опыте знающего, что взрослые, которые его любят, могут умереть и умирают?

Мэгги покачала головой.

— Боюсь, мне нечем помочь. Я осталась одна, будучи еще совсем маленькой. Мне было четырнадцать, когда умерла бабушка, и семнадцать, когда я потеряла дедушку.

— Ты можешь помочь мне, — возразил он, — рассказав о том, какой была Мэгги Эдейр в детстве.

Она размешала сахар в чашке, толком не зная, с чего начать.

— Мэгги Эдейр — ребенок, — вслед за Джоном она назвала себя в третьем лице. — Для ее матери она была печальным напоминанием о несчастном замужестве. Для ее приемного отца — маленькая репродукция рыжеволосого ирландца, который, к сожалению, когда-то был частью жизни его жены и о котором он хотел поскорее забыть. Для бабушки с дедушкой, которым было за сорок, когда родилась их единственная дочь, Маргарет, и за шестьдесят, когда у Маргарет родилась дочь Мэгги, — тяжкой ношей и испытанием.

— Этому трудно поверить, — Джон покачал головой. Он снова взял ее руку и стал перебирать пальцы.

— Однако это правда, — ответила Мэгги, ее рука выскользнула из его ладоней. Она взяла чашку, сделала маленький глоток и поставила чашку на место, держа обе руки сомкнутыми вокруг нее. — Дедушке было почти пятьдесят, когда родилась моя мать, а бабушке — сорок три. Они давно уже не надеялись, что бабушка сможет выносить ребенка, поэтому появление на свет моей матери стало настоящим подарком судьбы. Они исполняли любой ее каприз, осыпали подарками и так испортили ее, что в конце концов потеряли контроль за ситуацией, и, когда осознали это, уже ничего нельзя было изменить.

Она снова заговорила о себе в третьем лице:

— Когда у них на руках оказалась Мэгги, плод крупной ошибки их дочери, которую она сделала в двадцать лет, они твердо решили учесть допущенные промахи. Никаких потаканий с малых лет. Даже ее любовь к лошадям все время использовалась в воспитательных целях — постоянно существовала угроза, что их отнимут, потому что катание на лошадях — привилегия, которую надо заслужить. — Она усмехнулась. — И эта угроза часто выполнялась.

Для Мэгги существовали правила, которые ей нельзя было нарушать, строгие рамки, которые определяли, за что она отвечает, а за что нет. Конечно, бабушка с дедушкой любили ее — она в этом никогда не сомневалась, — но они были строги к ней. Они должны были быть строги. Мэгги была, как бы это сказать мягче, трудным ребенком, строптивым и своенравным… — Она на секунду замолчала, уставившись в свою чашку, потом добавила: — Наверное, можно сказать, что Мэгги была злым ребенком.

— И у нее были к этому все основания, — сказал Джон, отнимая ее руку от чашки и задерживая в своей. Она не сопротивлялась. В его пожатии были тепло и сила, оно снова напомнило о том, как хорошо было опираться на его руку, как приятно было вдыхать аромат его кожи, его одежды. Как хорошо было в его объятиях.

— Отец Мэгги умер, когда она была совсем маленькой, мать оставила ее, как оставляют ненужный груз. Ее приемный отец тоже отказался от нее. Какие еще эмоции могли преобладать в ней, кроме злости? Что еще она могла делать, кроме как проверять — можно ли вынудить и бабушку с дедушкой выгнать ее из дому?

К ужасу Мэгги, ее глаза снова наполнились слезами точно так же, как в конце фильма. Быстро сморгнув, она выдернула руку и вскочила.

— Речи такого сорта любит произносить Элмер Абернефи. Мой дед не признавал популярной психологии, и я солидарна с ним. И мне абсолютно непонятно, что из всего того, о чем мы говорили здесь, может помочь вам подыскать слова, чтобы успокоить Энди.

Схватив приготовленные для девочек блюдца, Мэгги так резко повернулась, что дольки апельсина чуть не соскользнули на пол. Исправив оплошность, она пересекла кухню, уже контролируя себя и даже с некоторым достоинством — ей хотелось продемонстрировать, что она не спасается бегством. Хотя вообще-то ей было все равно, как это может быть им воспринято.

На пороге детской Мэгги остановилась как вкопанная, издав тихий возглас удивления. Девочки лежали на кровати Джули, отвернувшись друг от друга, каждая у своего края, и крепко спали. Две ноги — одна босая, это нога Энди, и одна в носке — Джолин, абсолютно одинаковые по размеру, касались друг друга. На свободном пространстве постели валялись куклы, какая-то кукольная одежда и другие игрушки. Обе девочки сжимали по Барби, причем куклы были одеты совершенно одинаково, только у одной из них были длинные волосы, а у другой короткие. На полу, неподалеку от края кровати, где лежала Энди, валялись тупые ножницы и клок отстриженных кукольных волос.

Мэгги поставила блюдца на тумбочку и некоторое время стояла, осматривая комнату. Потом, тяжело вздохнув, она шагнула из комнаты назад и сразу же попала в крепкие и теплые мужские объятия. Джон обхватил Мэгги за талию, поверх ее собственных рук, и притянул ее спиной к себе. К его удивлению, она не стала сопротивляться этому, так что они стояли как пара родителей, пришедших вместе посмотреть, как спят их дочери. Ее волосы показались ему шелковыми, когда он опустил голову и прижался щекой к ее голове. Джон глубоко вдохнул, втягивая в себя аромат, который, подобно восхитительной ауре, окружал ее.

— Пусть они поспят, — прошептал он. — Может быть, хоть это как-то сблизит их.

Мэгги кивнула, и чувство облегчения овладело Джоном. Она не прогоняет его! Отпустив ее и только придерживая правой рукой за плечи, он развернул ее и повел, но по направлению не к кухне, а к спальне.

— Я лучше приготовлю еще кофе, — Мэгги сделала движение в сторону кухни, но Джон покачал головой и крепче обнял ее.

— Не для меня. — Он положил руки ей на плечи. Они теперь стояли лицом к лицу, и их разделяло ничтожное расстояние. — Ты рассказывала мне о Мэгги Эдейр, — напомнил он. — Расскажи еще что-нибудь о себе.

Она рассмеялась и встряхнула головой, чтобы убрать волосы с лица.

— Нет уж. Теперь твоя очередь.

Улыбнувшись, Джон поймал прядь волос и пропустил ее между пальцами. Потом вдруг как ни в чем не бывало задал новый вопрос:

— А у твоей сестры тоже рыжие волосы?

— Нет, — автоматически ответила она, потом взглянула на него, мгновенно насторожившись. — Почему ты думаешь, что у меня есть сестра?

— В прошлый раз ты сказала, что требуется нечто большее, чем просто кровное родство, чтобы две девочки по-настоящему стали сестрами, и что общая кровь это вовсе не значит — общие интересы или что бы там ни было общее. Даже общие родители.

— Ты спросил — говорю ли я исходя из собственного опыта, и я ответила, что нет, — вызывающе сказала она, но Джон уловил тревогу в ее голосе.

— Ты сказала неправду. — Он не собирался оставлять открытым этот вопрос.

Мэгги пожала плечами.

— Я так делаю время от времени. В тех случаях, когда… — Она осеклась.

Джон присел на диван, увлекая ее за собой.

— В тех случаях, когда люди пытаются залезть тебе в душу чересчур глубоко? — подсказал он.

— Вот-вот, хотя это и не секрет, что у меня есть сестра. И единоутробный брат. — Мэгги улыбалась. — То есть в Мейплс все об этом знают. Моя мать уже была беременна Катриной, когда отец умер.

— Как я понял, ее второй муж с готовностью стал отцом для Катрины.

— Да, и для ее брата Кевина. Мне кажется, он хороший отец для них, но, если честно, я знаю больше о людях, с которыми езжу в автобусе, чем о своих родственниках.

— Почему так?

Мэгги устроилась в углу дивана, подтянув колени и обхватив их руками.

— Мне не довелось жить вместе с ними, когда я была ребенком, да и во время кратких визитов к ним мы общались совсем мало. Так продолжалось до тех пор, пока не умер дедушка. Тем не менее, после его смерти я прожила около восьми месяцев у них.

— А потом? — Он собирался дослушать историю до конца, несмотря на ее явное нежелание продолжать.

— Это был… ну, не очень удачный эксперимент, и никто из нас не был особенно счастлив в то время. Лично я думаю, что моя мать считала себя обязанной взять меня к себе, потому что они с мужем решили продать дом, в котором я до этого жила.

— То есть тот дом, в котором я сейчас живу?

Она кивнула.

— Считалось, что он должен перейти ко мне. Бабушка с дедушкой всегда об этом говорили, при этом дедушка, видимо, полагал, что никому не придет в голову продавать дом, так что не оставил никакого завещания. Все досталось моей матери, так как она была его «единственным законным наследником», как это принято называть.

Подбородок у Мэгги дрогнул — ясно было, что сильные чувства волновали ее. Джон не остался безучастным к ее состоянию — ему хотелось как-то успокоить, чем-то помочь Мэгги.

— Ей совершенно не нужен был этот дом, — продолжила она, и он услышал негодование в ее голосе. — У них у самих к тому времени было три дома.

Она расправила плечи и вздернула подбородок.

— Так или иначе, когда мне исполнилось восемнадцать, я получила деньги, которые мне оставила бабушка — не очень много, но достаточно, чтобы я могла учиться бухгалтерскому делу. Я уехала из дома моей матери и начала самостоятельную жизнь.

Мэгги замолчала и посмотрела в окно, на быстро темнеющее небо.

— И что потом?

Она взглянула на него, и Джону показалось, что Мэгги уже забыла о его присутствии.

— Я училась, танцевала на вечеринках, ходила на свидания — в общем, наслаждалась жизнью. Так продолжалось несколько лет, пока я не получила диплом и не пошла работать в банк. Тогда я была юной, наивной дурочкой и сразу совершила одну из самых распространенных ошибок всех времен и народов. Я вышла замуж за своего начальника — за первого «настоящего» мужчину в моей жизни, который был добр ко мне, в объятиях которого я чувствовала себя любимой и защищенной. Он был намного старше меня.

Она улыбнулась собственным воспоминаниям.

— Те люди, которые верят в популярную психологию, скажут, наверное, что мне нужен был мужчина, в котором я видела бы в первую очередь фигуру отца.

Джон посмотрел на нее.

— Тебе не кажется, что это так и было?

— Да-а, я думаю — да, особенно, если узнают, что он когда-то имел такую же рыжую шевелюру, как мой отец. Конечно, к моменту, когда я начала работать в этом банке, от нее уже мало что осталось. Я довольно быстро поняла, что то, что я считала любовью моей жизни, было чем-то совсем другим. Ну, раз уж я сама построила лодку, как сказала бы моя бабушка, то и продолжала плыть по течению. Я надеялась, что все изменится к лучшему, что в одно утро я проснусь и по-настоящему поверю, что он любит меня ради меня самой.

Мэгги помедлила, как будто сомневаясь, стоит ли рассказывать дальше, но продолжила:

— Он вел денежные дела моей матери, — в ее голосе явно звучало презрение, — и то, что он знал, что она и ее муж богаты, сделало меня гораздо привлекательнее в его глазах.

Джон дотянулся до нее и положил ладонь на ее сцепленные пальцы — прикосновение его руки заставило ее легонько вздрогнуть.

— Вряд ли это было единственной причиной.

Мэгги улыбнулась, чтобы скрыть внезапно появившееся напряжение, и подвинулась, высвободив свои руки. Когда-то, однажды, она уже попалась на эту удочку, ошибочно приняв за сочувствие и понимание нечто совсем иное, и не собиралась попадаться снова. Тем более сейчас, когда ее чувства находились в столь разобранном состоянии и когда она ощущала себя такой ранимой.

Спустив ноги на пол, она встала.

— Однако факты подтверждали эту гипотезу. Я оказалась страшным разочарованием для Барри и не только из-за того, что его финансовые ожидания были обмануты. Это-то он понял лишь через несколько месяцев после женитьбы. Но еще задолго до этого стало ясно, что я абсолютно не вписываюсь в тот образ жены, который он себе представлял. Это было постоянным источником конфликтов между нами, особенно, когда он пытался подчинить меня своей воле.

Мэгги взяла корзину с чистым бельем, стоящую рядом с диваном, и вытряхнула ее содержимое на покрывало.

— К несчастью, он никогда не встречался с моими бабушкой и дедушкой, — сказала она, тщательно складывая полотенце. — Они бы рассказали ему, что меня всегда было трудно заставлять делать что-либо против моей воли.

Она опустила сложенное полотенце на дно корзины.

— И хотя мое замужество тянулось почти четыре года, я подозреваю, что на деле все кончилось гораздо раньше, чем мы это осознали.

— А удочерение Джолин было одной из попыток спасти разваливающийся брак?

— Может быть, — ответила она, издав короткий безрадостный смешок. — Он с самого начала сказал мне, что мы никогда не сможем иметь детей. Барри вырастил детей вместе со своей первой женой и сделал операцию задолго до того, как встретился со мной. Мы уже были женаты около двух лет, когда я начала понимать, что все идет не так как надо, и с этого момента с каждым днем чувствовала себя все более несчастной. Потом я сказала ему, что нам нужно расстаться, и тут он крайне удивил меня, сказав, что думает, что я слишком нетерпелива. Он убеждал, что, когда у нас будет ребенок, все пойдет по-другому, и спросил — хочу ли я взять приемного ребенка. Я думаю, тогда он еще продолжал считать, что можно убедить мою мать и моего отчима предоставить какую-то часть их денег в мое, то есть в его, распоряжение.

Мэгги нервно засмеялась, скручивая в руках кухонное полотенце с белыми и синими полосами.

— Для меня было очень трудно решиться на это, но я говорила себе, что если я люблю его и хочу, чтобы он любил меня, то должна пойти ему навстречу. Ему достаточно было предложить свою идею, как я сразу поверила, что он любит меня и будет любить ребенка. В чем я нуждалась больше всего, так это в том, чтобы чувствовать себя любимой, быть частью счастливой и дружной семьи — так что мне легко было поверить. И я согласилась попробовать еще раз.

Она пожала плечами и встряхнула кухонное полотенце, перед тем как сложить его.

— Он практически не обращал на Джолин внимания, если не считать тех случаев, когда жаловался на то, что от нее слишком много шума, или на то, что моя мать и ее муж отказались передавать часть денег для Джолин в доверительное управление — он считал, что столь состоятельные бабушка с дедушкой должны сделать это для своей внучки.

Мэгги встряхнула еще одно полотенце — аромат свежего воздуха распространился по комнате, потом аккуратно сложила его.

— Джолин была моей с того самого дня, когда мы принесли ее домой. Барри ею не интересовался. Он начал жалеть об этой своей идее сразу же после того, как ее высказал, но все произошло так быстро… Нам не пришлось, как большинству родителей, годами ждать возможности получить ребенка, — Мэгги не отрываясь смотрела на его руки, когда он начал помогать ей. — Уже через три месяца после того, как ему пришла в голову эта идея, мы принесли Джолин домой. Если я не ошибаюсь, он использовал какие-то свои политические связи, чтобы ускорить этот процесс…

Джон положил полотенце в стопку, лежавшую в корзине, и взял следующее.

— Он был еще и политиком?

Мэгги покачала головой:

— Нет, но у него были друзья в достаточно высоких сферах.

Она на минутку замолчала, опустив руки.

— Теперь, — в ее голосе все еще звучало волнение, — теперь я думаю — может быть, как раз из-за этого обходного пути — из-за политических связей близняшки и были разлучены сразу после рождения.

Джон подумал, что в этом предположении не было ничего невозможного.

— Как бы то ни было, уж ты-то точно в этом не виновата, — сказал он, чувствуя, как гладкая ткань проскальзывает по его пальцам. Он опустил глаза и понял, что держит в руках черную кружевную ночную рубашку. Джон постарался избавиться от картин, которые рисовало ему воображение: он представлял себе, что будет чувствовать эта тонкая рубашка, когда будет облегать теплое, упругое женское тело.

Мэгги взяла в руки детскую футболку, но, взглянув на Джона, молча бросила ее обратно и, выхватив из его рук свою сорочку, положила ее сверху стопки белья.

— Извини, — сказал Джон, не поднимая взгляда. — Я не хотел…

— Все в порядке, — в ее голосе явственно слышалось раздражение, щеки слегка покраснели. — Я как раз собиралась…

Она встряхнула головой и наклонилась, чтобы взять с кушетки последнее полотенце, при этом волосы снова упали ей на лицо.

— Как раз собиралась что? — спросил он, чувствуя, что рука сама тянется, чтобы убрать волосы с ее лица. Мэгги выпрямилась и замерла, глядя перед собой в одну точку, но его рука ощутила дрожь, сотрясавшую ее тело. Мягко Джон повернул ее лицом к себе.

— Как раз… что, Мэгги? — спросил он снова.

— Ничего. Я… — Ее взгляд скользнул в сторону. — Растерялась, наверное.

Она смущенно рассмеялась и попыталась вывернуться из его объятий.

— Почему? — мягко спросил он осевшим от волнения голосом. — Потому что посторонний мужчина держал в руках твое белье?

Она повернула голову — их взгляды встретились.

— Нет, — сказала она едва слышно. — Потому что его держал ты…

— Мэгги… — эта откровенность, эта искренность спокойного взгляда зеленых глаз — точно так же, как шелковистая ткань в его руках минуту назад — заставили кипеть кровь в его жилах. Ему хотелось держать в руках нечто большее, чем ночная рубашка. Джон привлек ее к себе и скользнул рукой вниз по ее спине, не оставив без внимания, как запульсировала жилка, как взволнованно вздымалась и опускалась ее грудь.

— Мэгги, — повторил он, пропуская ее волосы сквозь пальцы.

— Что? — Она отступила на шаг.

— Нет, ничего. Просто… просто мне нравится твое имя. Оно тебе очень подходит. — Джон выпустил ее волосы, и они рассыпались по плечам. — Еще мне нравятся твои шелковистые, горящие волосы, которые кажутся такими прохладными.

— Горящий шелк кажется прохладным?

— А ты не веришь? Когда я держу их — у меня в руках словно пылающий костер, и я должен обжечься — но этого не происходит… — Он провел большим пальцем по ее щеке. — И точно так же — твоя кожа, такая гладкая, такая свежая — как будто редкий фарфор. Холодный, даже когда за ним скрывается огонь.

— Я не чувствую этого холода, — сказала она, теребя в руках полотенце.

Джон ощущал биение сердца во всем теле.

— Нет? А что же ты чувствуешь?

Мэгги сглотнула.

— Немножко страшно, — прошептала она. — Я будто вся горю. Что же будет, когда….

Джон увидел, как разгорается этот огонь, увидел его отблески в ее глазах, заметил, как потянулись ее губы к его губам. Он еще приблизил свое лицо к лицу Мэгги, их губы сомкнулись, и он почувствовал, как ее тело отвечает ему, как легкая дрожь пробегает по всему ее телу.

— Когда я сделаю что?

Кончиком языка он разжал ее губы в поисках прохода внутрь, вошел в него и снова вышел.

— Когда ты сделаешь это, — выдохнула она, ее ресницы трепетали. Его веки были полуопущены.

— Я хочу это сделать снова.

— Я тоже. Поцелуй меня, Джон.

6

Он поцеловал ее — и она стала совсем податливой, словно все ее мышцы расслабились. Мэгги покачнулась, и он еще плотнее прижал ее к себе, так что ее бедра теперь смыкались с его, ее грудь — с его грудью. Одна его рука скользнула на ее затылок, его пальцы перебирали ее волосы. В то же время их губы были слиты в глубоком поцелуе, он чутко реагировал на все ее движения. Другой рукой Джон обхватил ее за талию, потом за бедра, еще сильнее притягивая ее к себе, зажал ее ноги между своих. Ее соски прижались к его груди. Кровь стремительно побежала по его артериям, у него зашумело в ушах, ему не хватало воздуха — и он не мог вздохнуть. Ему необходимо было остановиться, сделать паузу, чтобы осознать, что происходит с ним, что происходит с ней, но и этого он не мог сделать. Его прежняя тревога исчезла как дым. Ее губы были такими мягкими, рот — таким горячим и влажным, и еще этот вкус — вкус корицы и кофе, вкус женщины.

Мэгги… Она ничего не скрывала, не боялась показать, как она хочет его, не боялась еще сильнее раздуть разгорающееся в нем пламя. Все еще крепко сжимая ее, он потянул Мэгги назад и сел на край дивана. Она опустилась на колени на пол, ее мягкий живот прижимался к его паху. Поддерживая ее рукой за ягодицы, Джон поднял ее вверх и посадил к себе на колени — еще ближе, еще теснее. Полотенце, которое Мэгги держала в руках, осталось между их телами, и Джон, оторвавшись от ее губ, чтобы глотнуть немного воздуха, нетерпеливо отбросил его в сторону.

Мэгги провела рукой по его волосам, ее руки сомкнулись у него на затылке и удерживали его голову, пока губы искали дорогу к его губам. Потом они слились в еще одном, еще более глубоком поцелуе. Ее рот приоткрылся, и он просунул свой язык внутрь, в глубину, навстречу ее языку, почувствовал ее ответ и снова услышал тихий стон.

Мэгги вся горела, физически ощущая это горение внутри себя. Она провела ногтями по его спине — ее руки скользнули вниз и обвили его талию. Он издал глухой звук, его язык проник еще глубже, их поцелуй стал еще чувственнее.

Боже, как он умел целоваться! Никто никогда не целовал ее так смело, так отчаянно, с такой страстью, так точно реагируя на малейшее ее движение. Его губы ласкали ее лицо, а язык вытворял неслыханные вещи. То его рот был жестким, захватывая ее губы словно капкан, то становился нежным, легко касаясь ее шеи, ушей, щек, и все менялось в мгновение ока, быстрее, чем она могла к чему-то приспособиться. Он дышал тяжело, как будто ему не хватало воздуха, но малейшее движение ее губ заставляло его снова и снова сливаться с нею в поцелуе, вызывая каждый раз тихий стон удовольствия.

Но Мэгги хотела большего. Ее грудь томилась желанием, ее тело сотрясала дрожь. Его пальцы блуждали по спине, задерживались на ее бедрах, ягодицах, но этого ей было мало. Она переложила одну его руку к себе на грудь — он прерывисто вздохнул и стал ласкать ее ставшие жесткими соски. Потом он опустил голову, целуя ее шею, покрывая поцелуями плечи.

— Мэгги, — прошептал он. — О Боже мой, Мэгги! Мне так хорошо с тобой, что я… — Его прерывистое дыхание обжигало ее лицо. — Ты такая…

— Молчи, — прошептала она ему прямо в губы, стараясь улыбкой погасить смущение, появившееся в его глазах. — Просто поцелуй меня.

Он подчинился и стал прикасаться к ее коже легкими, почти воздушными поцелуями, поднимаясь вверх по ее шее, не оставляя без внимания ни одной клеточки нежного лица, чуть дотрагиваясь до уголков ее рта. Мэгги подумала, что сейчас сойдет с ума от желания. Потом их губы сомкнулись в жарком неистовом поцелуе.

Господи, ее вкус! Джон упивался им. Какой восторг — ласкать ее губы своими губами, ощущать ее кожу своими ладонями, сжимать ее тело в своих руках. Он поднял на ладони рыжие волосы, которые огненной лавиной покрыли их сомкнувшиеся плечи. Потом нетерпеливо откинул их, снова сомкнув руки у нее за спиной. Джон почувствовал, как возбуждение охватывает его, когда она, изогнувшись, прильнула к нему, словно лиана. Кровь у нее прилила к шее, к грудям, налившимся тяжестью под тонкой майкой. Джон в порыве страсти сжимал Мэгги в объятиях, изгибая ее податливое тело, и целовал, оставляя влажные следы на майке.

Ее глаз не было видно из-под трепещущих ресниц, щеки порозовели. Ее кожа никогда прежде не излучала такого жара, такого желания. Это желание сквозило в каждой частичке ее тела, в сиянии ее лица, даже в кончиках ее дрожащих пальцев, которыми она гладила его щеки. Ему никогда не было так трудно сдерживать себя, никогда он не испытывал подобного желания. Джон наклонился вперед, подложив одну руку под ее спину, а другой обхватив бедра, и снова стал губами ласкать ее груди. Как бы отвечая ему, Мэгги сомкнула кольцо рук, удерживая его, а ее бедра двигались медленно и ритмично, еще сильнее возбуждая Джона. Он хотел бы одним поцелуем накрыть эти упругие груди с воинственно торчащими сосками, хотел, чтобы ее тело распласталось по его телу, хотел проникнуть в нее как можно глубже, и знал, что и она хочет того же. Он как раз собирался ответить на эту ее молчаливую просьбу, которая так совпадала с его невысказанным желанием, как вдруг где-то в доме хлопнула дверь.

Мэгги замерла у него в руках, глаза ее расширились, она вся напряглась.

— Джон! Прекрати! Девочки идут!

— Они спят, — выдохнул он, прижимая ее к себе, чувствуя прикосновение ее тугих грудей. Джон не находил в себе сил отпустить ее. — Это был ветер.

Как будто чтобы подтвердить его слова, легкий ветерок проник в комнату через открытое окно, распахнул занавески; волосы Мэгги, словно ароматное облако, окутали лицо Джона.

Хлопнула еще одна дверь, и Мэгги вскочила, пытаясь привести в порядок одежду. Он попробовал было удержать ее, словно не желая, чтобы ветерок унес с собой волшебное ощущение, но она вывернулась и, нагнувшись, подняла с пола смятое полотенце. Где-то рядом детский голос произнес:

— Папа! Ты где? — Джон остолбенел — в комнату вошла его дочь. Еще не совсем проснувшись, она щурилась от яркого света. — Что ты здесь делаешь, а, пап?

— Я, видишь… помогаю Мэгги, — быстро ответил он, потому что Мэгги поставила перед ним корзину со сложенным бельем. Он с секунду тупо смотрел на нее — сверху лежала черная ночная рубашка. Ночная рубашка Мэгги. Восхитительное тело Мэгги. Обжигающие поцелуи Мэгги. Если бы Энди не появилась сейчас… Нет, ему даже не хотелось думать об этом. Он почувствовал себя совершенно опустошенным и осторожно взглянул на Мэгги. В ее глазах смешались смех и тревога, но, как только взгляды встретились, выражение их мгновенно переменилось. Она моргнула и немного отступила назад, при этом у нее был такой ошеломленный вид, как будто он ударил ее.

— Что…

«Что случилось?» — хотел было спросить он, но тут Энди вклинилась между ним и Мэгги.

— Почему? — спросила она, поднимая брошенное Мэгги полотенце. — Ты никогда не помогаешь миссис Виздом складывать одежду.

— Я, ну… конечно, не помогаю. Я не думаю, чтобы ей бы это понравилось. Миссис Виздом — очень независимая особа.

— И я — тоже, — заявила Мэгги, словно напоминая об этом себе самой, и забрала полотенце у Энди, — Джули тоже проснулась?

Энди зевнула и покачала головой. Потом, без всякого вступления, она обратилась к Мэгги:

— Мисс Эдейр, ваша мама умерла, да? Моя мама умерла. Сначала она очень заболела, у нее выпали все волосы, а потом она умерла.

Мэгги присела на корточки и посмотрела на Энди, но еще раньше она успела заметить, как мгновенно застыло лицо Джона.

— Это очень печально, крошка. — Она притянула Энди к себе и пригладила взъерошенные волосы на голове девочки. — Я знаю, что тебе было очень грустно. Это так плохо, когда кто-то из родителей умирает.

Энди кивнула, не отводя взгляда от лица Мэгги, потом присела на колено Мэгги, и та обхватила ее руками, бережно прижимая к себе худенькое тельце.

— Моя мама жива, а вот мой папа умер, когда я была совсем маленькой девочкой. Он тоже тяжело болел.

— Да, — Энди кивнула — Там, на стене, больше нет его фотографий.

Она взглянула на Джона.

— Мой папа говорит, что он, может быть, тоже умрет. Но не очень скоро, «потому что у него крепкое здоровье».

Внимательно посмотрев на Джона, Мэгги серьезно, даже торжественно кивнула.

— Он выглядит вполне здоровым. Мне не кажется, что он собирается умирать.

Получив такое подтверждение, Энди просияла.

— А у твоей мамы крепкое здоровье?

Мэгги снова кивнула.

— Да. — Она улыбнулась и ласково погладила Энди по голове, и девочка инстинктивно прижалась к ее руке. — И, вероятно, она проживет еще много лет.

Энди снова взглянула на своего отца, пытаясь, видимо, на глаз оценить его возраст.

— Она, наверное, очень старая?

— Да, довольно старая, — ответила Мэгги, представляя с некоторым даже удовольствием — как бы взбесилась ее пятидесятидвухлетняя мать, услышав эти слова. — Она намного старше твоего папы.

Энди улыбнулась и встала с колена Мэгги.

— Это очень хорошо. — Потом она взяла Джона за руку и сказала: — Поехали домой, а, пап?

Джон нагнулся и, подняв дочь, прижал ее к себе. Сегодня она сказала о смерти матери больше, чем за все время, которое прошло с тех пор, как это случилось.

— Конечно, девочка моя, — сказал он, целуя ее в макушку.

Джон и Мэгги обменялись быстрыми взглядами, и он бережно понес сонную дочь к машине, а она шла впереди, открывая двери. На улице начинался дождь. Джон осторожно положил Энди в машину и удобно устроил ее на разложенном заднем сиденье, потом тихонько закрыл дверцу.

— Спасибо, Мэгги. — Он наклонился, чтобы поцеловать ее на прощание. К его удивлению, она повернула голову, подставив ему для поцелуя лишь щеку. Ее кожа пахла дождем и собственным, неповторимым запахом, который снова заставил его пожалеть о том, что Энди появилась в комнате так не вовремя.

— Спокойной ночи.

Прежде чем она успела ответить, он шагнул назад, сел за руль и захлопнул дверцу, торопясь, чтобы у него самого хватило силы воли уехать отсюда.

— Мне кажется, я не очень понравилась маме Джолин, папа, — сказала Андреа, когда Джон укладывал ее в постель.

— Напрасно ты так думаешь, девочка моя, она была приветлива с тобой.

Энди пожала плечами.

— Она очень странно смотрела на меня — ее глаза были как будто и злыми, и печальными одновременно.

Джон удивился проницательности дочери, хотя удивляться, наверное, не стоило.

— Я думаю, что Мэгги действительно была немного зла и немного печальна все это время. Но она была зла не на тебя, крошка, и огорчена не твоим поведением. Она была расстроена, что ты — не ее маленькая девочка, как Джолин.

Энди удивленно уставилась на него:

— Но я же твоя маленькая девочка!

Он засмеялся и взъерошил непослушные волосы.

— Конечно, ты моя, и всегда будешь моей маленькой девочкой.

— Разве это не смешно, а, пап? Ну, что мы с Джолин — сестры, а вы с Мэгги — не наши папа и мама. Прямо как в том фильме — там родители сначала были женаты, потом развелись, а потом снова встретились. Но вы с Мэгги никогда не были женаты. — Энди улыбнулась. — Она мне очень нравится, папа. А тебе?

— Да, — ответил он. — Мне тоже она очень нравится.

Когда он натянул на нее одеяло, Энди снова улыбнулась.

— Это хорошо, — тихо сказала она. — Может быть…

Она не докончила свою мысль и вопросительно посмотрела на него.

Джон хотел ответить ей: «Даже не думай об этом, Энди. Не трать время на глупости». Но он ничего не сказал, потому что она ничего не спросила. Джон не хотел подбрасывать ей мысли, которые, быть может, еще не скоро придут ей в голову.

Однако, как он ни старался вытравить эти мысли, они уже прочно обосновались в его собственной голове. Они приходили ему во сне этой ночью и разбудили задолго до рассвета — не столько сами мысли, сколько эмоции, которые они порождали. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и все время думал о Мэгги. Он вспоминал ни с чем не сравнимое чувство, которое он испытывал, сжимая в руках ее тело, вкус ее губ, когда он касался их своими губами, то, как она целовалась — искренно, беззаветно, ее разгоравшуюся, как костер на ветру, страсть, вспоминал, как он сам был этим штормовым ветром, как это столкновение стихий грозило раскидать их в разные стороны. Если бы ветер не хлопнул дверью… Но он хлопнул — и это было правильно.

Правильно? Как же это могло быть правильно, если он до сих пор чувствует себя совершенно измученным, как семнадцатилетний парень после объятий и поцелуев со своей одноклассницей. Что же было правильного в том, что ему так хочется ее сейчас, что он остался не удовлетворен, и практически нет никакой надежды на то, что когда-нибудь он получит желанное удовлетворение?

Она здесь! Удивление и радость заставили Джона вздохнуть, хотя через минуту он спросил себя — почему, собственно, он удивляется, что она здесь? Он сам пришел в церковь, как только появилась возможность, так почему же Мэгги не должна была сделать то же самое? Он заметил ее, только когда она прошла мимо него, и с этого момента не сводил с нее глаз. Она была одета в белую блузку и синюю юбку — как и все остальные женщины в церковном хоре. Джон видел, как она поднялась по винтовой лестнице на хоры и заняла свое место в первом ряду певчих левее алтаря.

Ее волосы были зачесаны назад и перехвачены на затылке лентой, но непослушные пряди все равно выбивались, и солнце, проникавшее через разноцветные витражи церкви, освещало их, так что казалось, будто голова Мэгги окружена чем-то, похожим на сияющий нимб. Джон изо всех сил старался не думать о запахе ее волос, о вкусе ее губ, об ощущениях, которые вызывало у него ее тело. О ее налитых сосках, просвечивавших тогда сквозь майку…

Джон заерзал на скамье и случайно — он надеялся, что со стороны казалось, что он сделал это случайно, положил раскрытый сборник гимнов на самую неуправляемую часть своего тела. Потом украдкой посмотрел на сидевшую рядом пожилую женщину, неправдоподобно тощую и благоухающую нафталином. Одета она была в какое-то совсем старое, темно-красного цвета платье с кружевами на шее и на манжетах. Соседка приветливо улыбнулась ему, по-видимому, ничего не заметив. Слава Богу! Мысли, которые полностью завладели им, не пристало иметь в церкви, и еще менее ему хотелось, чтобы пожилая дама увидела физический отклик на них его организма. С трудом ему все же удалось сосредоточить свое внимание на службе — в конце концов, именно за этим он сюда и пришел.

Когда служба кончилась, детей еще не отпустили с занятий в воскресной школе, поэтому Джон спустился на нижний этаж, где собрались родители, ожидающие своих детей. Там он взял из рук седой дамы, стоявшей за длинным столом, чашку кофе и тарелочку с домашним печеньем.

Мэгги небрежно кивнула ему из другого угла комнаты. Она стояла там и, весело смеясь, разговаривала со священником и еще каким-то мужчиной. Джон хотел было направиться к ней, но тут какая-то пожилая женщина тронула его за руку.

— Доктор Мартин? Я так хотела встретиться с вами. Пойдемте сядем, я давно хочу поболтать с вами. Меня зовут миссис Бейкер, я вдова последнего мэра Мейплс.

Она произнесла это так торжественно, что можно было подумать, что это какой-то важный титул.

— Должна вам сказать, — начала она, — мы все тут, в Мейплс, были страшно удивлены, когда появились вы со своей дочкой, как две капли воды похожей на девочку Мэгги Эдейр.

Она со вздохом опустила свое грузное тело на диван, который жалобно заскрипел под ней, и посмотрела Джону в глаза.

— Садитесь и расскажите мне об этом поподробнее, доктор.

Она взяла имбирное печенье с его тарелки и надкусила его.

— Это правда, — спросила она, понижая голос и наклоняясь к нему совсем близко, — что вы с Мэгги были… ну, как это сказать… — она перешла на шепот, — любовниками? И расстались, как только девочки родились?

— Миссис Бейкер!

— О, не беспокойтесь. — Она положила руку ему на бедро. — Вы можете мне довериться. Я уже слышала столько самых невероятных версий, что поняла, что мне необходимо поговорить с непосредственными участниками событий и узнать, как все было на самом деле.

Она положила в рот еще одно печенье.

— Я всегда говорю, что если ты в чем-то сомневаешься, то лучше спросить прямо, а не то рискуешь поверить глупой сплетне.

— А вы предпочитаете умные сплетни? — спросил Джон, но она пропустила его иронию мимо ушей.

— Сначала я хотела узнать все от Мэгги, — продолжила миссис Бейкер. — Но иногда говорить о чем-то с этой девчонкой невозможно. У нее словно стальной стержень внутри — если закусит удила, с ней невозможно общаться. Цвет волос и свой темперамент она унаследовала от того проходимца, который зачал ее, но упрямство у нее — явно от матери.

— Ого!

— Она нахамила мне, доктор Мартин, жутко нахамила. И это мне, старому другу ее бабушки, упокой, Господи, ее душу! Так что, когда Мэгги отказалась все рассказать мне, я сказала себе: Лотти — меня так зовут — Лотти, так вот, Лотти, ты должна подойти к этому молодому человеку — он расскажет тебе, как все было на самом деле. Я всегда так поступаю.

Джон молча пил кофе. Он был заинтригован и хотел узнать побольше о Мэгги — о ее происхождении, о том, как она жила потом, если, конечно, можно было извлечь из Лотти что-нибудь стоящее.

— Док Монро был человеком чистейшей души, — снова заговорила миссис Бейкер, — и никогда не сказал худого слова в адрес мужа своей дочери. А ведь все вокруг видели, что он за человек. Этого шумного ирландца ветром занесло в наш город, и никто его еще толком не знал, а Маргарет Монро уже нужно было расставлять свои платья в талии. На моей памяти это была одна из самых быстрых свадеб в графстве — в то время ей еще не было двадцати.

Однако Майкл Эдейр был хорошим отцом — вам это следует знать. Он обожал маленькую Мэгги, повсюду таскал ее за собой. Везде можно было встретить их вдвоем — две ярко-рыжих головы, пока в одну ужасную зиму он не схватил воспаление легких и не умер.

А его жена, если верить людям, в то время гуляла где-то в Галифаксе с этим богатым типом из Фредерикстона, Нью-Брунсвик, так что никто и по сей день не знает — чьего ребенка она носила, когда умер ее муж. Лично я уверена, что эта, вторая, девочка не была дочерью ирландца, потому что Маргарет снова вышла замуж и перебралась в Торонто через полгода после похорон несчастного Майкла. К тому же она бросила пятилетнюю дочь здесь, в Мейплс, на своих родителей, которые к тому времени были уже слишком старыми. Сколько раз я видела Джулию Монро на детской площадке, бедная — ей бы лежать дома в теплой постели, а не раскачивать качели, на которых сидела ее внучка.

Джон вспомнил фотографию, где бабушка Мэгги выглядела совершенно больной, и ему стало не по себе.

— Но хватит ворошить прошлое. — Миссис Бейкер начала новый заход. — Вот что я действительно хотела бы знать, так это — правда ли, что эти милые девочки и на самом деле близнецы? Надо сказать, что они гораздо больше похожи на вас, чем на их мать, но ведь это случается, не так ли? Ну, например, взять Мэгги — точная копия своего отца, вплоть до огромных зеленых глаз. Я…

— Джон! Так вот ты где!

Джон вздрогнул от неожиданности и, повернувшись, натолкнулся на смеющийся взгляд Мэгги. Он понял, что она протягивает ему спасательный круг, и схватился за него, а одновременно — за руку, которую она протянула ему. Он быстро оглядел ее, Мэгги…

Он с трудом оторвал взгляд от ее стройных ног, обтянутых колготками, перевел его на соблазнительные бедра под синей юбкой и посмотрел немного выше, на синий кожаный пояс вокруг ее талии, казавшейся невероятно тонкой по сравнению с округлыми бедрами. Джон никогда раньше не видел ее в юбке, и от этого зрелища у него перехватило дыхание. Обрезанные джинсы, в которых она была в тот памятный вечер как бы случайно, вызывающе обнажали ее, а юбка — заигрывала, дразнила, манила.

— Ты… — Он запнулся. — Искала меня?

— Конечно, ты же такой забывчивый. — Она потянула его за руку, увлекая с дивана. — Разве ты не просил меня представить тебя нашему хормейстеру после службы?

— Я? А, да. О, конечно, да! — быстро соврал он. — Прости, я забыл.

Джон поставил свою тарелку и пустую чашку на угол стола и вскочил.

— Миссис Бейкер, простите меня. Я был очень рад поболтать с вами. Извините.

— О, бегите, бегите. — Миссис Бейкер жеманно улыбнулась, выбирая еще одно печенье, которое ему так и не довелось попробовать. — Мне, конечно, трудно соперничать с юными девицами. Но я надеюсь, мы еще увидимся. Я принесу вам мой желчный пузырь в понедельник утром, в девять тридцать.

Джон постарался поскорее отвернуться, чтобы миссис Бейкер не заметила приступа смеха, который охватил его.

— Боже мой, — прошептал он. — Я надеюсь, она принесет его в бутылке! Благодарю за спасение, Мэгги.

Хотя Мэгги ничего не ответила, Джон прочитал в ее глазах радость.

Когда Мэгги представляла его хормейстеру, он вдруг осознал, что все это время держал ее руку в своей, пока они шли через весь нижний этаж, и удивился, что его совсем не волнует мнение прихожан по этому поводу.

— Я вас пока оставлю, чтобы вы могли все обсудить, — сказала Мэгги, обращаясь к Джону и хормейстеру и собираясь уходить.

— Нет! — Джон сам удивился и растерялся от того, что восклицание прозвучало столь резко. — Я не могу долго разговаривать. Я жду Энди… — Голос у него дрогнул. — Дети придут сюда после школы?

— Разве что некоторые, — ответила Мэгги. — Большинство остается в холле, где для них специально накрывают стол. Я, пожалуй, могу забрать Энди после школы и отвести к тебе, — предложила она, и Джон с радостью согласился — ее предложение означало, что они еще увидятся сегодня. Причем скоро. — Встретимся позднее, — улыбнувшись Джону через плечо, Мэгги удалилась.

Он посмотрел ей вслед — юбка изящно облегала ее бедра, высокие каблуки делали ее походку очень сексуальной, а упругие завитки волос прямо-таки приковывали внимание к ее шее.

Джон словно загипнотизированный пошел бы за ней, но Элвин, хормейстер, вцепившись в него как клещ, стал подробно объяснять ему, как не хватает их хору мужского голоса.

«Встретимся позднее…»

Она встретит его, или, может быть, он должен будет встретить ее? Как будет правильнее? Как долго может продлиться их встреча — сегодня, завтра, в будущем…

Кивая в знак согласия и автоматически отвечая хормейстеру, Джон постарался припомнить, когда же еще он задумывался хотя бы о своем собственном будущем, не говоря уж о том будущем, которое он мог бы разделить с кем-нибудь еще. До сегодняшнего дня ему было достаточно просто жить настоящим, изо всех сил стараясь не думать о прошлом, и надеяться, что когда-нибудь его боль пройдет. Конечно, сейчас, через три года, он редко чувствует ее с такой остротой и горечью, но эта боль — глубокая и привычная — по-прежнему с ним, он даже почти готов полюбить ее. Однако сейчас, когда слово «будущее» звенело у него в ушах, он испытывал боль другого сорта. Так, бывает, болит затекшая рука или нога. Неприятное ощущение. Очень неприятное. Однако в то же время в его теперешнем состоянии было и много приятного. Очень даже много: столько, что он и перечислить бы сразу не смог. И, что самое удивительное, похоже, что приятного становится с каждым днем все больше.

А лучше всего на свете было — Джон понял это полтора часа спустя — смотреть на Мэгги Эдейр. Ему нравилось просто смотреть на нее почти так же, как нравилось держать ее в руках, прикасаться к ее коже, целовать ее губы, вдыхать ее запах, ощущать ее вкус…

— Ты ни за что не угадаешь, что только что случилось со мной, — быстро сказал он, обращаясь к Мэгги, после того как поприветствовал девочек. Удивительно, что Джон вообще обратил на них внимание. Он ни за что бы этого не сделал, если бы не Энди, которая первой увидела его и закричала, что они здесь. Как будто он мог их не заметить — волосы Мэгги, как маяк, приковали его взгляд, едва он вышел на церковное крыльцо и огляделся по сторонам.

Мэгги, широко расставив босые ноги, стояла в центре качелей, а две девочки сидели по краям. Мэгги скинула темно-синий пиджак, который так подходил к ее юбке, и, когда она раскачивалась в такт движению доски, край юбки то опускался, то поднимался, открывая бедра.

— Почему же, я наверняка угадаю. — Она перенесла тяжесть с одной ноги на другую, и он поразился изяществу ее фигуры. — Элвин пригласил тебя петь в нашем хоре.

Энди соскочила с качелей; Мэгги выпрямила правую ногу и согнула левую. Джон проглотил слюну.

— Ты будешь петь соло в воскресенье, — добавила Мэгги, раскачивая доску, при этом ее ноги продолжили свое волнующее движение.

Джон сжал руки в карманах — подальше от греха — дай им волю, они тут же схватят ее и стащат вниз. Стащат вниз и прижмут к нему, чтобы он мог ласкать ее, целовать, делать все, что только может делать мужчина с женщиной.

Не обращая внимания на то, что творилось с ним, Мэгги улыбнулась.

— Да? Я правильно угадала?

Он кивнул.

— А ты… — Ему вновь пришлось откашляться, — а ты придешь завтра вечером на репетицию?

— Конечно, приду, — и Мэгги обратилась к девочкам. — Теперь качайтесь без меня. Я спрыгиваю.

Джон выдернул руки из карманов и, обняв Мэгги, спустил на землю раньше, чем она успела спрыгнуть. Ухватившись руками за его запястья, она приземлилась прямо перед ним. Непонятно было — то ли она хочет защититься, оттолкнуть его, то ли, наоборот, хочет обнять. Ее глаза были расширены, в них плясали искорки смеха и… что-то еще, совсем иное. Сердце рвалось у него из груди, казалось, оно гонит кровь с такой силой, что та вот-вот хлынет у него из горла.

Он слегка потянул Мэгги к себе. Над ее ухом маленький завиток трепыхался от ветра. Джон попытался задержать дыхание на вдохе, но у него ничего не вышло и он выдохнул. Она тоже вздохнула, а потом облизала губы кончиком языка.

Ему хотелось поцеловать ее — никогда в жизни он ничего не желал так страстно. Он хотел прижать к себе ее тело, которое манило, звало, готово было принять его. И, глядя на ее раскрасневшиеся щеки, на разгорающееся пламя в ее глазах, Джон понял, что и она испытывает те же чувства — и столь же сильные, что и он.

Он может… Нет, он должен… Что, если… На секунду он прикрыл глаза. Нет, это слишком рискованно! Ему стало больно от этой мысли.

Когда он снова открыл глаза, Мэгги все еще смотрела ему прямо в лицо, но что-то в ее взгляде изменилось — теперь ему недоставало тепла. Некоторое время они смотрели друг на друга, испытывая все больший дискомфорт, потом она с тихим возгласом оторвала руки. Под его внимательным, пронизывающим взглядом она отвела глаза, но еще раньше Джон успел заметить, что в них не осталось ни следа от тех страстных эмоций, которые он видел в них всего лишь мгновением раньше.

— Нам пора идти, Джули, — сказала Мэгги, опираясь на плечо дочери и надевая свои туфли.

— Нет, — Джон все никак не мог совладать со своим голосом. — Я думал… Может быть, пообедаем где-нибудь вместе? Вчетвером.

Мэгги повернулась к нему. Улыбка ее была холодна. Ее длинные, словно позолоченные ресницы скрывали выражение ее глаз.

— Я думаю, не стоит, — ответила она и присела на корточки, чтобы попрощаться с Энди. Ветер трепал ее юбку. Она обняла Энди, и девочка крепко обняла ее в ответ.

— Пока, крошка, — сказала Мэгги. — До встречи!

Не произнеся больше ни слова и лишь мимоходом взглянув на Джона, она взяла за руку Джолин, перешагнула низкий заборчик, отделявший детскую площадку от дороги, и направилась к своему джипу, стоявшему неподалеку.

Ее шаги отдавались у Джона в ушах словно короткие злобные слова отказа. Они как стрелы били прямо в него. Что он такого сделал? Или сказал что-то не то? Или, может быть, наоборот, чего-то не сделал, не сказал. Женщины! Кто их поймет?

По дороге домой Джон твердо решил забыть, хотя бы до сегодняшнего вечера, о женщинах вообще и о Мэгги Эдейр, в частности. А если удастся, то не вспоминать о них и до конца жизни.

Тем не менее в этот же день после обеда Джону пришлось проехать мимо ее дома. У него была на это веская причина — ему нужно было посетить самого старого из пациентов, доставшихся Джону от доктора Блейна, жившего всего в миле от Мэгги. Так что Джон мог поехать по дороге, которая вела мимо дома Мэгги. Впрочем, с тем же успехом он мог выбрать какую-нибудь другую дорогу.

Он увидел ее — она скакала на гнедой лошади, ее волосы развевались по ветру. Сердце его замерло, он съехал с дороги и остановился на обочине. Джон еще долго сидел в машине, хотя гнедая лошадь и Мэгги на ней давно уже скрылись из виду. Ему было очень больно, но это была новая, совершенно незнакомая боль. От этой боли, он это знал, было лекарство — очень редкое лекарство, на котором крупными, жирными буквами было написано — «Мэгги Эдейр». Но если у него так кружится голова даже от малейшей капли этого лекарства, то большая доза, наверное, сделает его зависимым на всю жизнь?

Джон сидел в машине, откинувшись на спинку сиденья и положив руки на руль. В этот момент он снова увидел вдалеке Мэгги — Медальон перемахнула через изгородь, и она перевела ее на шаг. Джон проводил их взглядом до конюшни. Они скрылись в здании, и у Джона появилось чувство, словно его бросили, оставили здесь одного, отняли у него что-то очень хорошее и важное.

Будет ли Мэгги тем человеком, который станет неотъемлемой частью его самого, согреет его дом, наполнит теплом его жизнь, даст ему все то, чего не было у него так долго?

Есть ли у них будущее?

Он не был уверен, что может предложить ей это, не был уверен и в том, что она согласится разделить с ним будущее. Потому что у него было то, что она вряд ли захочет принять — прошлое, которое уже нельзя изменить.

7

В понедельник на вечерней репетиции хора Мэгги молила Бога о том, чтобы никто не заметил, как она возбуждена. Она совершенно не могла сосредоточиться — взгляд ее не отрывался от входной двери. Где же Джон? Может, он решил вообще не приходить? Элвина бы это ужасно расстроило. Накануне Мэгги заметила, как загорелись его глаза, когда густой голос Джона с такой мощью вознесся над прихожанами во время пения гимнов.

Она посмотрела на хормейстера, чье внимание в этот момент было приковано к Марджори Кларк и ее изумительному сопрано, которым она умело управляла, используя богатые акустические возможности высоких сводов. Элвин не выглядел расстроенным или даже хоть сколько-нибудь взволнованным отсутствием Джона. Но Элвин стареет. Может, он уже забыл, как Мэгги чуть не силком приволокла к нему Джона, делая вид, что хочет вызволить его из рук миссис Бейкер.

Ей-то лично до Джона, конечно, дела не было. Ни до него, ни до волнующих сигналов, которые исходили от него. Однако когда он влетел в комнату с капельками дождя, блестевшими у него в волосах, в ветровке с промокшими плечами, одного взгляда на него Мэгги оказалось достаточно, чтобы сбиться с такта. Элвин бросил на нее суровый взгляд, и она зарделась как школьница. Она заставила себя перестать думать о Джоне, но как раз в этот момент он быстрым шагом пронесся мимо нее.

Элвин взмахнул руками, делая знак хору вступать, и Джон своим богатым и сильным голосом вместе со всеми запел припев к «Прекрасной добродетели».

Если она с трудом могла сосредоточиться, пока ломала голову над тем, придет он или нет, то после его прихода Мэгги вообще и думать забыла о собранности. Его пение наполнило ее всю, завладело ее существом. Даже когда Джон замолкал, одно сознание того, что он стоял где-то у нее за спиной, заставляло ее трепетать. Женщина, стоявшая справа от нее, подтолкнула ее локтем, когда Мэгги в очередной раз пропустила знак Элвина, а ее соседка слева сердито посмотрела на нее и вопросительно вскинула брови, не понимая, что с ней происходит.

«Прекрати это! — приказала себе Мэгги. — Перестань думать о нем. Сосредоточься». На некоторое время ей это удалось, но потом Элвин подал знак баритонам, и среди всех мужских голосов Мэгги услышала только голос Джона. Все оставшееся время она практически не способна была петь хоть сколько-нибудь верно.

Она бы выскочила из зала в ту же секунду, когда закончилась репетиция, но ее успела перехватить одна из подруг, которая хотела обсудить свадьбу, намеченную на будущий четверг, и попросила ее испечь пирожные. За этим разговором она спустилась на первый этаж и уже готова была исчезнуть в дождливой мгле за дверью, когда на плечо ей легла рука. Мэгги похолодела.

— Привет! — Единственное слово, произнесенное им, теплым облаком окутало ее.

Мэгги обернулась.

— Привет!

Она попыталась держаться отстраненно или, по крайней мере, дружелюбно, но прохладно. Однако следующая же произнесенная ею фраза свела на нет эту попытку.

— Ты опоздал.

— Да, знаю. Принимал роды, — гордо улыбаясь, он добавил: — Мои первые роды в Мейплс.

Его восторг был таким заразительным, что Мэгги не смогла сдержать ответной улыбки.

— Поздравляю.

— Это был мальчик. — Он выглядел таким довольным, как будто рождение этого ребенка было полностью его заслугой. Она оторвала взгляд от глаз Джона и оглядела его. Он уже снял свою серую ветровку и держал ее на одном плече, просунув палец в петельку вешалки. Его ярко-синий свитер еще больше подчеркивал аспидный оттенок глаз.

— Ты не выглядишь измотанным.

Джон пожал плечами и улыбнулся.

— Я и не устал. Роды были легкими. Они только случились в неудобное для меня время. Я не хотел опаздывать на свою первую репетицию.

В его глазах вспыхнули огоньки, которые пронизали Мэгги. Она ощутила их воздействие — колени ее ослабли, все тело охватил жар.

— Я надеялся, что увижу тебя, — произнес он, дотронувшись пальцами до ее руки. — Как ты думаешь, мы могли бы пойти куда-нибудь выпить кофе или так и будем стоять здесь?

— Здесь? — Мэгги вздрогнула и огляделась, только сейчас осознав, что они стояли в небольшом помещении у выхода из церкви, где после репетиции хора Джеральдина, жена Элвина, всегда выставляла чай и домашнюю выпечку. Она медлила с ответом, твердо зная, что существует какая-то причина, почему она должна отказаться, но никак не могла вспомнить, что же это за причина. Прежде чем она успела ответить, к ним подошел Элвин. Он поблагодарил Джона за то, что тот пришел, и похвалил его, сказав, что тот был в этот вечер в отличной форме.

Лукаво улыбаясь, он перевел взгляд на Мэгги.

— Чего не скажешь о некоторых. Мне кажется, Джон, вы сегодня совершенно лишили ее голоса. Как только вы вошли, все таланты Мэгги выскочили через ту же дверь. Наверное, придется оставить ее репетировать после занятий, когда вокруг будет поменьше… того, что отвлекает внимание.

Только тут Мэгги догадалась высвободить ладонь из рук Джона. Она стала судорожно искать, что бы ответить, но тут ей на помощь пришла Джеральдина.

— Перестань мучить бедную Мэгги, Элвин. Каждый может на некоторое время потерять форму. — Обняв Мэгги одной рукой, она увлекла ее в сторону. — На вот, выпей-ка. — Джеральдина подала Мэгги кружку травяного чая. — Лимонный. Он смягчит тебе горло. Знаешь, Элвин прав. Даже я обратила внимание, что ты сегодня неважно пела. Может, тебе нездоровится, тебя что-то беспокоит?

— Любовное томление, к примеру, — хихикнула одна из хористок, подтолкнув Мэгги под локоть.

Мэгги едва не расплескала свой чай, но вовремя взяла себя в руки и с усилием рассмеялась.

— Только не меня, Шерли.

— А ты что, особенная? — подхватила Роза, органистка, старая дева лет под семьдесят, о которой в течение нескольких десятилетий постоянно ходили разные потрясающие слухи. — Ты думаешь, с тобой этого не может случиться? Со всяким может, особенно если в городе появляется новый доктор. — Она широко улыбнулась, не сомневаясь, что кто-нибудь спросит ее, откуда она об этом знает. Можно было не сомневаться: Роза повидала не один десяток новых докторов, приезжавших в город.

Ее так никто и не спросил, и Розе пришлось умолкнуть. Шерли опять вылезла вперед.

— Ты вовремя подыскала папу для своей малышки. Напрасно современная молодежь пытается растить детей в одиночку. Да и что может быть лучшим решением, чем если ты и твоя дочурка объединитесь с…

Послав ей взгляд, который заставил бы замолчать любого, кроме Шерли, Мэгги с шумом поставила кружку. Джеральдина ласково улыбнулась, взяв чайник; ее слова «Мэгги, дорогая, налить еще?» едва смогли заглушить Шерли, которая договорила свою фразу: «с доктором и его дочерью, особенно при сложившихся обстоятельствах».

— Нет. — Мэгги не могла больше выслушивать всякие бредни. — Спасибо, Джеральдина. Мне пора. До свида…

— Погоди, не убегай, — воскликнула Роза, подмигнув Джеральдине. — Мне кажется, ты выглядишь слишком разгоряченной. Доктор, пожалуйста, подойдите и осмотрите эту хористку. Может быть, Джери права, и она чем-то заболевает?

Мэгги попыталась увернуться:

— Нет, это неправда! Я…

Джон быстрым шагом подошел к ним, и по его взгляду Мэгги поняла, что он тревожился из-за насмешек, которые ей пришлось выслушивать.

— Дайте-ка мне посмотреть. — Он провел тыльной стороной ладони по ее щеке, медленно обведя плавную линию ее лица. — Гм, — пробормотал он, и интонация, с которой он это произнес, заставила ее почувствовать жар всей кожей; жар, отражение которого она увидела в его зрачках.

Когда его рука достигла ее подбородка, Мэгги отдернула голову. Она уже однажды видела это выражение в его глазах, и в тот раз оно поспешно сменилось холодом и отчуждением.

— Я отлично себя чувствую, — произнесла она отрывисто. — Если мне потребуется врач, я обращусь к своему собственному. Всем до свидания. Обещаю петь лучше через неделю.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и быстрым шагом вышла.

Джон догнал ее, когда она уже собиралась захлопнуть дверцу своего «чероки». Он успел поймать дверцу и сказал, придерживая ее:

— К чему такая спешка? — Свет фонаря, находившегося у него за головой, не позволил Мэгги разглядеть выражения его лица. — Я спросил, не выпьешь ли ты со мной кофе. Ты еще не ответила.

— Нет, — произнесла она, пытаясь завладеть дверцей. Когда Мэгги удостоверилась, что он не желает ее отпускать, она бросила на него неприязненный взгляд. — Джон, ты просил, чтобы я ответила. Я только что это сделала: нет. Теперь отпусти дверцу. Я уезжаю.

— Эй, успокойся. Нечего злиться на меня. Это ведь не я над тобой подшучивал.

— Старые сплетницы, — проворчала она. — Только и знают, что перемывать косточки всем знакомым и незнакомым. — Мэгги зло посмотрела на него. — А ты им подыгрываешь.

— Прости, пожалуйста. Я не понял, что ты действительно обиделась. Брось, Мэгги, это они любя. Они же твои друзья. Ты могла бы уже привыкнуть к их подтруниванию.

— Может, они и мои друзья, но…

— Но я — нет, поэтому я не имею права подтрунивать?

— Вот именно. До свидания, Джон.

Он не сдвинулся с места.

— Я думал, мы будем друзьями.

— Я тоже так думала.

Он всунул одну ногу в ее машину и оперся руками о колено.

— Так в чем же дело, Мэгги? Что нам мешает?

Мэгги глубоко вдохнула, подождала некоторое время и медленно выпустила воздух. Ей захотелось что-нибудь соврать. Или сделать вид, что у нее нет никакого ответа. Или быстро выскочить из машины через противоположную дверь и убежать. Но ни одно из этих действий не сдвинуло бы ситуацию с мертвой точки: она не стала бы лучше понимать этого человека, а он — ее. Неожиданно Мэгги почувствовала, что это — единственное, что было для нее важно.

— Хорошо, — произнесла она, — раз уж ты спросил, объясняю: я считаю, что нам нет смысла проводить время вместе. Да, ты мне понравился. Думаю, и я тебе приглянулась. Однако у тебя появляется виноватое выражение каждый раз, как ты меня целуешь, прикасаешься ко мне или… хочешь меня. И у меня все время возникает ощущение, что это я делаю что-то не то.

Он отступил назад и коротко сказал:

— Ясно. — Они помолчали. Затем Джон провел рукой по своим мокрым волосам. — Ладно, я ведь сам спросил, верно?

Мэгги кивнула.

— Верно. — Она заметила, что он не отпирался. — Насколько мне известно, мы оба — взрослые люди и вольны делать что угодно и с кем угодно. Лично я ничем не связана. Ты, Джон, по-видимому, связан, и это тебе все время мешает. Поэтому пока ты не освободишься, нам было бы, мне кажется, лучше оставаться просто знакомыми.

Мэгги повернула ключ зажигания, и машина завелась.

— Я понимаю, что мы вынуждены считаться с тем, как удивительно связаны между собой оказались наши дочери, но мы не должны позволить себе втянуться в то, чего мы сами не хотим.

— Но я хочу… — Он умолк и плотно сжал губы, мотнув головой, как бы не соглашаясь с самим собой.

— Я знаю, Джон, чего ты хочешь, — произнесла Мэгги спокойным голосом, нажав на сцепление. — Но я также прекрасно понимаю, что ты бы с большим удовольствием перестал этого хотеть, если бы мог. Спокойной ночи.

Джон почувствовал, что дальше разговаривать бесполезно.

— Спокойной ночи, Мэгги. — Он захлопнул за ней дверцу, и Мэгги уехала, включив «дворники», частые движения которых скрыли выражение ее лица.

Джон смотрел на удалявшийся джип, пока тот не скрылся за поворотом — он увидел лишь, как мигнули фары. Затем он отправился домой. Крупные капли дождя подпрыгивали на асфальте, мелкие капельки проникали сквозь листья деревьев, образуя волшебное сияние вокруг каждого фонаря на аллее.

Он не нашел нужных слов, не смог ей объяснить, а ведь хотел. Он ненавидел себя за то, что его мысли оказались такими прозрачными для Мэгги и его сомнения ранили ее. Это было несправедливо по отношению к ней. Он всей душой желал, чтобы у него нашлись какие-нибудь объяснения для нее, но как они могли найтись, если у него не было объяснений для себя самого?

И вдруг неизвестно откуда зазвучал вопрос: «Неужели ты думаешь, что Лаура была бы против?»

Нет! Ответ был мгновенным и очевидным.

Даже если бы он и верил в это, преданность умершей женщине — независимо от того, как сильно он ее любил и всегда будет любить за то, чем она для него была и что она ему давала, — просто не имела смысла. Пытаясь создать барьер между собой и Мэгги с помощью своей памяти, он попросту поступал несправедливо по отношению ко всем троим — к Лауре, к Мэгги, к себе. Кроме того, за эти годы после смерти Лауры у него были женщины. Значит, дело было в чем-то другом.

Тогда в чем? Вся эта ситуация с Мэгги ничем не была похожа на те мимолетные связи, которые возникали у него с другими женщинами.

Чем же это она была на них непохожа?

Он не просто желал ее как женщину, она нравилась ему как человек. Ему нравилось говорить с ней, нравилось слушать ее. Ему нравился ее открытый взгляд, прямота, с которой она высказывала свои чувства, обнаруживала свои физические и эмоциональные пристрастия. Его притягивал ее горячий темперамент и нравилась ее внешность. Ему по душе была и та нежность, которую Мэгги проявила к его дочери, естественность, с которой она обратилась к Энди, приласкала ее, ответила на ее вопросы, причем ответила на языке, понятном семилетнему ребенку.

К Мэгги нетрудно было проникнуться симпатией.

«Также нетрудно было бы в нее влюбиться».

Джон споткнулся о выступавший из земли корень и чуть не упал.

Он снова подумал о нежности, теплоте, об уюте домашнего очага — обо всем том, чего ему так недоставало, о чем он задумывался все чаще с тех пор, как в его жизни появилась Мэгги. Не он один нуждался во всем этом. Энди нужна была мать, и эти старушки из хора были правы: кто подошел бы для этой роли лучше, чем мать ее сестры? Но что, если то влечение, которое они испытывали друг к другу, было лишь следствием их внезапно обнаружившегося «родства»? Что, если он и Мэгги попытаются сблизиться, и у них что-нибудь не сложится?

Джон вздрогнул: ему не нравились все эти вопросы, а точнее, ощущения, которые они вызывали. По правде говоря, он действовал так, как будто был наполовину парализован от страха. Действовал? Да в него вселяла ужас одна только мысль о том, чтобы отдаться неизвестности. Он боялся все погубить. Если бы он позволил себе полюбить Мэгги, если бы они и их дочери создали бы одну семью, а потом бы все рухнуло… нет, риск был слишком велик. Он лучше многих понимал, как быстро, как непоправимо могло все разрушиться. То, что в эту историю оказались вовлечены двое детей, во сто крат усиливало страх Джона. Конечно, взрослые справятся со своей болью, если вдруг новые прочные связи рухнут, но дети — совсем другое дело. Энди и ее счастье целиком зависели от Джона. Он был обязан подумать о возможных последствиях. Если, не дай Бог, ужасная утрата постигнет их снова, и он этого не вынесет, то что будет с Энди? Она нуждается в матери, но она нуждается и в нем! Он еще долго будет ей необходим. Она ведь волновалась о том, что он может умереть. Она еще слишком мала, чтобы понимать, что у смерти не одно обличье.

Поеживаясь, но отнюдь не из-за осеннего дождя, насквозь промочившего его одежду, Джон незаметно для себя оказался на пороге своего дома. Он вставил ключ в замочную скважину, повернул его и вошел внутрь. На него вдруг навалилась страшная усталость, и он почувствовал, что ему просто необходимо немедленно уснуть. Как он сказал бы любому пациенту: утро вечера мудренее. Особо встревоженному пациенту он прописал бы снотворное.

Себе, однако, он его не прописал, и его сон в эту и в следующие ночи никак нельзя было назвать спокойным. У него все еще было гораздо больше вопросов, чем ответов. Один вопрос волновал его больше других: если Мэгги узнает о его прошлом, останутся ли у него какие-нибудь шансы? Он не хотел об этом думать.

Всю оставшуюся неделю Мэгги была вся в делах: добавились счета еще одного клиента, уроки верховой езды были почти каждый вечер, а все свободное время занимали домашние дела. В четверг Мэгги осознала, что в большинстве своем все эти дела были не более чем попытками занять время, которыми она старалась заглушить горечь от того, что Джон так легко выполнил ее просьбу — с того разговора в церкви она больше не видела его. И неудивительно, что эти попытки отвлечься не увенчались успехом: она все чаще думала о нем. Временами она была готова сказать ему, что они могли бы стать больше, чем просто знакомыми, а временами радовалась, что она так удачно все прекратила. Они не могли стать друзьями, пока не были откровенны друг с другом, и они не могли стать никем больше, — даже несмотря на те безрассудные поцелуи, — если он не мог забыть прошлого.

В субботу утром они с Джолин ходили по магазинам в поисках подарка ко дню рождения для ее одноклассницы, а вечером ужинали с друзьями. Наутро в воскресенье они встали рано, чтобы ехать в церковь, и сердце Мэгги забилось сильнее, когда они подъезжали к городу.

Она не могла сказать, что ей стало легче, когда выяснилось, что Джон так и не появился. Вместо желанного облегчения пришла пустота, ужасная пустота, заполнившая ее сердце.

Отвезя Джолин на день рождения, Мэгги много времени провела в саду, готовя его к зиме. Потом она позволила себе потратить час на себя. Такие минуты выдавались ей нечасто, и она уже собиралась покончить с солевой ванной, когда услышала звук открывающейся дверцы автомобиля, за которым последовал топот Джолин, взбежавшей по ступенькам на крыльцо и ворвавшейся на веранду.

— Мама! Иди скорей сюда, смотри, что я тебе привезла! — пронзительный голос расколол мирную тишину, и Мэгги неохотно вылезла из ванной и обмоталась полотенцем. — Мам! Где ты?

— Я здесь, доченька, — ответила она и вышла в коридор, роняя на пол хлопья пены. Она замерла, увидев Джона, который неподвижно стоял перед ней, глядя на нее темными голодными глазами. Мэгги хотела кинуться обратно, исчезнуть, но продолжала все также стоять, почти голая, не считая узкой полоски промокшей махровой ткани да мыльной пены, сползавшей по ногам. Неужели у него не хватит вежливости, чтобы отвернуться?

Нет. Он продолжал смотреть на нее. Открыто, жадно и ни капельки не смущаясь Джон смотрел, как Мэгги судорожно подтянула полотенце, чтобы побольше прикрыть грудь, не подумав о том, сколько открылось его взору из-под нижнего края. Они смотрели друг на друга целую вечность, пока она не пришла в себя и не кинулась обратно в ванную, захлопнула дверь и облокотилась на нее, тяжело дыша.

В следующее мгновение она услышала, как Джолин сказала:

— Пока, Джон. Спасибо, что вы отвезли меня домой.

Не успела захлопнуться входная дверь, как Джолин уже барабанила в дверь ванной: ей явно не терпелось показать маме, что она ей привезла.

— Сейчас, детка, — крикнула Мэгги, стараясь унять дрожь в голосе и радуясь, что никто не может видеть, как подрагивают ее пальцы. Ноги не слушались ее, и она бессильно опустилась на край ванны. Он ушел? Вот так, просто? Бог знает сколько времени пожирал ее глазами, а потом просто-напросто удрал? То, что она первая сбежала, не имело значения: у нее была на то веская причина! Неужели же он не мог подождать пять минут, пока она оденется? По всей видимости, нет.

Мэгги быстро оделась.

— Как прошел день рождения Лори? — спросила она, появившись в холле.

Голос Джолин доносился теперь из кухни:

— Хорошо.

Когда Мэгги вошла в кухню, Джолин метнулась к пластиковой коробке, лежавшей на столе.

— Смотри! Мама Лори прислала тебе здоровущий кусок торта!

Мэгги открыла коробку и, ткнув пальцем в шоколадную глазурь, с удовольствием его облизала.

— Очень мило с ее стороны. — Тут она строго посмотрела на дочь. — Я надеюсь, моя дорогая, что ты никак не намекнула ей, чтобы она послала мне кусочек? Воспитанные люди так не поступают. — Присланного куска хватило бы на двоих взрослых.

Джолин оскорбилась:

— Мама! Я воспитанная! Это Энди невоспитанная, — добавила она презрительно. — Это она сказала, что раз мама Лори дает кусок торта Джону, она должна дать и тебе, потому что если одинокие папы нуждаются в особом обращении, то и одинокие мамы тоже. Я считаю, что просить что-нибудь для чьей-нибудь чужой мамы точно так же невежливо.

Мэгги подняла брови и улыбнулась, глядя на неодобрительно сжатые губы дочери. Она совершенно не удивилась — ни что Энди оказалась такой феминисткой, ни что она заработала еще один минус в глазах Джолин.

— Это гораздо менее невежливо, — мягко произнесла Мэгги. Затем она спросила: — А кто тебе разрешил называть доктора Мартина по имени?

— Он меня попросил сам, мама. Он сказал, что при сложившихся обстоятельствах так будет лучше.

— При каких еще обстоятельствах?

Джолин фыркнула, как будто вопрос показался ей глупым:

— Ну, мы же с Энди — сестры.

— А, да-да, конечно. — Мэгги, вздохнув, замолчала. Разумеется, он имел в виду эти обстоятельства, какие же еще? Она что, ожидала, что он скажет: «Ты должна теперь называть меня по имени, потому что мы с твоей мамой пережили вместе несколько волнующих моментов, и я думаю, что в скором времени наши семьи навеки соединятся?»

Мэгги откашлялась.

— Надеюсь, вы с Энди не поссорились на празднике?

Джолин сморщилась.

— Она подарила Лори такую же блузку, что и мы, только другого цвета.

— Это показывает, доченька, что у нее хороший вкус; кроме того, в Мейплс не такой уж широкий выбор подарков. Я уверена, что Энди не хотела тебя этим разозлить.

В глазах Джолин ясно читалось сомнение. Прошло уже две недели, а она все никак не могла примириться с мыслью, что у нее есть сестра.

В понедельник Джолин пришла в бешенство, узнав, что Энди — старшая из них. Эти дополнительные двенадцать минут жгли ее сердце, она воспринимала их как личное оскорбление.

— Нечестно, что Энди приехала в наш город! — жаловалась Джолин со слезами на глазах. — Она хочет играть со мной все время, и теперь и Моника, и Алисон со мной не дружат из-за нее, и у меня совсем нет подруг! — И тут слезы ручьями потекли у нее по лицу. — Я ее ненавижу!

— Мне очень жаль, доченька, — проговорила Мэгги. — Я понимаю, что тебе нелегко. Но мне кажется, что Энди просто хочется тоже быть твоей подругой. Я уверена, что она не старалась специально поссорить тебя с другими девочками. — Мэгги обняла дочь и крепко прижала к груди. Не было смысла говорить сейчас Джолин, что зачастую дружба — вещь переменчивая, особенно в семилетнем возрасте.

— Она хочет со мной дружить только из-за того, что у нас есть лошади. Так Моника сказала. Энди хочет прийти к нам и поскакать на лошади, но ее папа сказал, что не повезет ее к нам, пока ты сама ее не пригласишь, потому что он больше не придет сюда без твоего приглашения. — Она высвободилась из объятий матери и с укором посмотрела на нее. — Я думаю, он смутился, когда ты вчера вышла из ванной совсем без одежды.

Мэгги внутренне вознегодовала: это он, видите ли, смутился!

Пока Мэгги после ужина собиралась на занятия хора, ее мысли были заняты Джоном. Что-то он не выглядел особенно смущенным, видя ее в одном полотенце. И вообще, зачем это он приезжал в воскресенье? Джон явно не намеревался поговорить с ней на важные темы, судя по тому, как он выскочил от нее, не сказав ни слова.

Мэгги нанесла на губы вызывающе яркую розовую помаду и оглядела свое отражение в зеркале. Она с удовольствием вспомнила, что он не выглядел ни капельки виноватым, когда смотрел на нее в воскресенье. В его взгляде не было ничего, кроме чистого вожделения. Ну, может, с примесью старомодного восхищения.

Может быть, он был слишком потрясен, чтобы чувствовать себя виноватым… а может, и нет.

Ее сердце забилось сильнее: а что, если ему удалось преодолеть в себе это что-то, что стояло на пути их взаимного притяжения? Закрывая помаду, Мэгги увидела, как ее отражение удивленно подняло брови: «что-то»?

Кого она пыталась обмануть? Она аккуратно провела кисточкой с тушью по ресницам. Учитывая тот факт, что он до сих пор продолжал носить обручальное кольцо, не требовалось быть семи пядей во лбу, чтобы разгадать, что за препятствие стояло между ними.

Она слегка нахмурила брови. Означали ли его слова о том, что он больше не придет в ее дом без приглашения, что Джон хотел бы таковое получить? И если да, то в каком качестве он бы хотел прийти? Как отец Энди или как мужчина, интересующийся женщиной?

А какая, собственно, разница? Может, ему и хотелось верить, что им руководило лишь первое, но разве того невольного интереса, который он к ней выказал, не было достаточно для того, чтобы при благоприятных обстоятельствах могло проявиться и второе? Она слегка надушилась, чего обычно не делала, собираясь всего лишь на занятия хора.

— Может, пригласим как-нибудь Энди и ее папу поужинать с нами? — предложила она Джолин, выходя из ванной.

«Как-нибудь». Вот именно. Казалось бы, формулировка была достаточно расплывчатой, чтобы при этой мысли у нее не подскочил пульс и не взыграли гормоны. Однако это случилось. Все внутри ее затрепетало, жадно вопрошая: «В какой день? Во сколько? Скорее решай, Мэгги! Сделай это сейчас! Не оставляй ему возможности отвертеться. Пригласи его сегодня же на занятиях хора».

Внезапно пришедшая в голову мысль заставила ее вздрогнуть. Ведь он же приглашал ее и Джолин пообедать с ними — она отказалась. Он предлагал выпить с ним кофе — она не приняла и этого приглашения и объяснила почему. И откуда у нее уверенность, что после всего он не отплатит ей той же монетой?

Спокойно, не надо рисковать…

— Как ты считаешь, Джули? Пригласить их?

— Я не знаю, мама. — Джолин не проявила ни малейшего энтузиазма.

Нежелание дочери еще больше подстегнуло Мэгги:

— Может быть, тебе понравится Энди, если ты будешь больше встречаться с ней не в школе, где вам мешают другие девочки. Помнишь, Энди с папой к нам приходили смотреть фильм, кажется, вы тогда хорошо провели время вместе? Я слышала, как вы смеялись.

Они с Джоном тогда тоже хорошо провели время вместе. По крайней мере, до тех пор, пока в комнате не возникло его чувство вины, которое принесла с собой его дочь. И точно так же было на следующий день, в воскресенье, когда он практически раздел ее взглядом и стащил с качелей.

Джолин ничего не ответила, и разговор пришлось на этом закончить, потому что в этот момент появилась Стефани, няня Джолин.

Подъезжая к городу, Мэгги тяжело вздохнула. Если бы только она смогла забыть Джона Мартина, а Джолин примирилась бы с существованием Энди! Может, тогда Мэгги смогла бы вернуться в то прежнее тихое и спокойное состояние душевной летаргии, в котором она пребывала до этого злосчастного первого сентября…

Джон приехал на занятие хора пораньше и с плохо скрываемым нетерпением ждал, пока соберутся остальные. Где же Мэгги? Приедет ли она вообще? Покраснеет ли она при виде его? Отвернется ли сконфуженно, вспомнив, как она вышла из ванны почти обнаженная и застала его в коридоре? Он улыбнулся: нет. Кто угодно, только не Мэгги. Может, он при виде ее и замрет, как замирает каждый раз, вспоминая эти хлопья пены, сползающие по гладкой мокрой коже, но Мэгги встретит его открытым взглядом, смело ожидая его реплики. Сможет ли он вообще когда-нибудь отделаться от мысли о ее сексуальности? И что он будет делать на занятиях хора, если его язык станет сухим, как старая перчатка?

Он услышал ее голос еще до того, как она появилась перед ним, но даже такое предупреждение не помогло. Все равно, лишь только он увидел, как свет играет в ее ярких волосах, во рту у него пересохло.

— Мне тягаться с Мастерсоном?! — скептически произнесла она, обращаясь к своему спутнику, высокому седовласому мужчине, обнимавшему ее одной рукой.

Мэр. Точно он. Джон вспомнил, что уже видел его раньше на занятиях хора. Пятьдесят лет, вдов, детей нет, порядочный счет в банке и несколько городских предприятий в собственности.

— Вы, должно быть, шутите, Чарли, — продолжала Мэгги. Она лишь мельком взглянула на Джона, настолько она была занята разговором со своим спутником.

— Я не шучу, и вы это знаете, — сказал мэр. — И я знаю, что вы и сами об этом думали. Мы все слышали, как вы угрожали Элмеру в тот день, когда вашу дочку побили.

— Я ему не угрожала. Я просто сказала, что если бы я стала выдвигаться и если бы я выиграла, то многие его порядки были бы изменены.

— Из чего следует, что вы хотя бы немного об этом думали.

— Немного. Но теперь, когда я знаю, что Мастерсон снова выдвигается? Чарли, у меня нет никаких шансов. Я бы не смогла у него выиграть.

— Поверьте мне, вы смогли бы. И вы сможете. — Мэр, который, если Джон правильно помнил, был тенором, сжал Мэгги плечи и затем отпустил ее. Только тут Джон смог ослабить кулаки и разжать стиснутые зубы, находившиеся в этом состоянии все время с момента появления парочки.

Появился Элвин с прической Альберта Эйнштейна.

— Мы договорим об этом после занятий, — произнес Чарли, прежде чем отойти от Мэгги. Она кивнула головой, но уже больше не спорила. Элвин собрал всех и стал рассказывать о планах хора на рождественский церковный концерт.

В ту же минуту, когда хормейстер распустил всех, Чарли подошел к Мэгги и с этого момента сопровождал ее по лестнице до самого низа. Там к ним присоединились другие хористы и органистка Роза, и казалось, все они разделяли мнение Чарли о том, что Мэгги должна выдвинуть свою кандидатуру в школьный совет.

Джон налил себе чашку кофе, затем наполнил еще одну, бросил в нее четыре кусочка сахара и понес ее Мэгги. Он старался выглядеть естественно и непринужденно, хотя его внутреннее состояние было далеко от этого. Когда он протягивал ей чашку, их взгляды на мгновение встретились, и, пока она не опустила глаза, он успел разглядеть в них тысячи незаданных вопросов.

— Спасибо, — пробормотала она.

— Ах, это вы, доктор, — произнес Чарли. Джон почувствовал, что тот не очень-то был рад его появлению, однако решил попробовать использовать новое лицо на благо их общего дела. — Многие из нас, кто знает Мэгги с самого ее рождения, считают, что она должна выдвигаться в школьный совет. Может быть, ваши убеждения подействуют на нее лучше? Пожалуйста, поговорите с Мэгги. Она такая упрямая.

Глубоко вдыхая аромат, который она источала, Джон подошел к ней почти вплотную.

— Мэгги производит на меня впечатление самостоятельно мыслящего человека. Зачем мне убеждать ее делать то, что она сама делать не хочет? Я уверен, что те из вас, кто знает ее с самого ее рождения, понимают лучше моего, что и пытаться не стоит.

Одна из хористок ответила Джону:

— Нам необходима Мэгги и люди, подобные ей, — родители, искренне интересующиеся проблемами образования, — если мы хотим наконец восстановить то, что изымалось из нашей школьной системы год за годом поколениями школьных советов. Ведь в результате нововведений мы имеем учащихся, которые после окончания седьмого класса едва умеют читать!

— Ты слегка преувеличиваешь, Этель, — со смехом сказала Мэгги. — Но в главном ты права. Нам действительно необходимо многое изменить в системе образования. Однако это не значит, что я хочу выдвигаться. — Она повернулась к полному мужчине, красное лицо которого было наполовину скрыто густой светлой бородой. — А как насчет вас, Свен? Вы хорошо выступаете перед большой аудиторией, и у вас шестеро детей разного возраста. Вы, безусловно, обладаете еще большим правом интересоваться образовательным процессом, чем я.

— Но Мэгги, — начал Чарли, однако его голос был заглушен кем-то, кто начал уговаривать Свена.

Джон улыбнулся, восхищаясь тем, как ловко Мэгги покинула группу беседовавших, когда разговор перешел на другое. Ему это так просто не удалось. Он был вынужден задержаться и договорить с тремя людьми, которые одновременно обратились к нему, когда он попытался уйти вслед за Мэгги, и ему удалось нагнать ее только на стоянке автомобилей.

— Мэгги, подожди. Я должен перед тобой извиниться.

Ее брови были приподняты, когда она обернулась и посмотрела на него:

— За что? За то, что ты принялся меня защищать? Конечно, в этом не было никакой нужды, но мне было приятно узнать, что ты считаешь меня самостоятельно мыслящей женщиной.

— Нет, не за это. За то, что было вчера. За то, что я явился не вовремя и смутил тебя.

Мэгги высвободила локоть, который он пытался придержать.

— Я нисколько не была смущена, Джон, — сказала она, но покрасневшие щеки ясно указывали на то, что она сказала неправду. — Джолин, наоборот, считает, что смутился ты.

Он покачал головой.

— Джолин ошибается. Я был очарован, пленен. — Он улыбнулся. — Да все, что угодно. — Они подошли к ее машине. — Я был возбужден, но никак не смущен.

— Ну и отлично. — Она пожала плечами. — Я и не думала, что ты можешь смутиться. Тебе, должно быть, каждый день приходится наблюдать такое количество женщин в различной степени раздетости, что такой маленький инцидент никак не должен был тебя смутить.

— Да, — согласно кивнул он. В это время очередная машина проехала мимо них, покидая стоянку. — Я действительно вижу множество женщин в различной, как ты выразилась, степени раздетости, но никто из них не волнует меня, Мэгги. А ты взволновала.

— Ты не должен этого говорить. — Она сморщила нос и сощурилась, когда фары проезжавшей машины осветили ее. — Я тоже, наверное, должна извиниться за те слова, которые я произнесла на прошлой неделе.

— Нет, ты была абсолютно права. Я иногда чувствую вину из-за тех чувств, которые к тебе испытываю, потому что… — Он не договорил. — Все дело во мне, и я не хочу, чтобы тебе казалось, что ты делала что-нибудь не то.

— Но тебе кажется, что ты делал что-то не то?

Еще несколько машин выехало со стоянки. Кто-то, проезжая, пожелал им спокойной ночи. Мэгги помахала рукой, не отрывая взгляда от его лица. Джон тяжело вздохнул, глядя на нее.

— Пока ты не сказала, что я выгляжу виноватым, я не думал, что это заметно.

— Это заметно. — Она не добавила: «и мне это не нравится», но Джон почти услышал, как она это произнесла.

Мэгги жалела, что он не отрицал того, что чувствовал себя виноватым. Она жалела, что этот разговор вообще возник. Ей хотелось, чтобы Джон ушел. На стоянке не осталось никого, кроме них.

Он все молчал, и она села в машину. И тут она обнаружила, что зажигание не работает. Не раздалось даже щелчка. Мэгги подергала ключ, пошевелила руль и попыталась снова завести, но ничего не вышло. Нахмурившись, она еще раз нажала на газ, но все было тщетно.

— Черт, — произнесла она расстроенно. — Хорошо, хоть гарантия еще действует, ведь машина только что из ремонта.

— Ничего страшного, — произнес Джон натянуто. — Я отвезу тебя домой, и ты сможешь утром позвонить в мастерскую.

Насколько она понимала, особого выбора не было. Ни для кого из них.

Когда они шли к его дому, Джон вдруг замедлил шаг под сенью стоявшего у дороги дерева, жестом приглашая ее остановиться. Свет фонаря едва достигал их, рассеиваясь и исчезая в листве.

— Мэгги…

Он нежно взял ее руки в свои и больше ничего не добавил, только коснулся пальцами ее подбородка, пригладил ее растрепавшиеся на ветру волосы.

— Как ты думаешь, мы с тобой могли бы быть друзьями? — Он слегка улыбался, задумчиво глядя на нее. Нежность, которой были исполнены движения его пальцев, заставила ее всю затрепетать, ей захотелось тесно прижаться к нему.

Не двигаясь с места, она окинула его изучающим взглядом.

— Я думаю, Джон, что могли бы. Если мы оба этого хотим.

Он кивнул, затем через какое-то мгновение перевел взгляд на проезжающую машину. Мэгги продолжала смотреть на него, когда он слегка повернул голову, провожая взглядом автомобиль. У него был четкий профиль: уверенный квадратный подбородок, нос с легкой горбинкой. Он не был писаным красавцем, но какая-то сила и твердость в его лице притягивала ее. Его нижняя губа немного выдавалась вперед. Он облизнул ее, словно почувствовав взгляд Мэгги, возможно смущенный им. Да, он действительно был смущен. Один лишь взгляд на ее губы, воспоминание о том, как он касался их своими губами, бросали его в дрожь.

Они продолжили путь и скоро добрались до его дома. Когда они уселись в его машину, Джон завел мотор, сжал руль и уставился взглядом в лобовое стекло. Некоторое время они сидели молча. Наконец он произнес:

— Я не уверен, что смог бы тебе объяснить, что со мной происходит, потому что я и сам толком этого не знаю. — Он повернулся и посмотрел на нее. В полумраке она не могла рассмотреть выражение его лица, но голос его звучал неуверенно: — Я редко анализирую свои чувства. Я просто их испытываю. Их следует принимать и жить с ними, только… Некоторым своим чувствам я рад всем сердцем и хочу, чтобы они были со мною всегда, но некоторые я стремлюсь забыть и не могу. Вторые… противоречат первым.

Он смущенно пожал плечами, как будто не зная, что сказать дальше.

— Ты очень любил свою жену, — произнесла Мэгги, помогая ему. — Почему ты не расскажешь мне о ней?

8

— Это поэтому ты… — Джон прикусил губу, не решившись произнести фразу до конца: он сам не знал, рад ли он тому, что Мэгги связала его нерешительность с его браком и с потерей жены.

Сам он считал, что такая зависимость имелась, по крайней мере частичная. Он думал, что давно уже смирился с происшедшим, но, может, это было не так?

Джон вывел машину на дорогу и переключил скорость. Покрышки мерно шуршали по мостовой, жалобно взвыли на мосту с металлическим покрытием и с глухим шумом проехали по неровной заплате на асфальте. Из радиоприемника слышался негромкий голос Майкла Болтона: он пел о тоскующем разбитом сердце. Джону стало казаться, что в мире остались только эта темнота, задушевный голос, его собственные печальные мысли и Мэгги.

— То, что я испытывал к Лауре, было особенным, ни на что не похожим, — произнес он наконец, заставив Мэгги вздрогнуть от неожиданности. — Первая любовь, — продолжал он. — Я все время спрашиваю себя: возможно ли испытать такое сильное, всепоглощающее чувство дважды за свою жизнь? И если нет, то разве честно было бы предлагать другой женщине меньшее, чем такая любовь?

Он вдруг почувствовал, что говорит совсем не то. Почему он не сказал «предлагать тебе»? Струсил. Гораздо легче, безопаснее было говорить в безличной форме, гипотетически.

— Я не знаю, Джон, — проговорила она. — Возможно, с другой женщиной это и должно быть как-то иначе…

— Может быть, — произнес он, хотя был уверен, что так оно и есть. То, что он чувствовал к Лауре, и то, что испытывал сейчас, были разные чувства. Сейчас все было совсем по-другому — острее и гораздо опаснее, потому что было задействовано больше людей. Он знал Лауру еще задолго до того, как понял, что влюблен в нее, и она полюбила его, зная о нем все, что только можно было о нем знать, — его прошлое, в общем, все. А Мэгги не знала, и нечестно было с его стороны скрывать это от нее.

«Так расскажи ей, идиот».

«А если я все расскажу, пока ее чувство ко мне — не более, чем увлечение, я рискую убить его в зародыше».

Ее голос прервал его тяжелые сомнения, заставив на время отключиться от них:

— Как ты познакомился с Лаурой?

Он уже открыл было рот для ответа, потом закашлялся и наконец заговорил:

— Ее родители были владельцами конюшни, в которой я работал. Кажется, я говорил, что вместе с работой мне была предложена и квартира. Но за исключением нескольких самых необходимых предметов мебели, это было абсолютно пустое помещение, и я не представлял себе, что с этим делать.

Он вдруг негромко рассмеялся.

— И тут появилась Лаура. Светловолосая и голубоглазая, она была похожа на сказочную принцессу. Ей было всего четырнадцать, и она пожалела меня. Она взвалила на себя заботы обо мне и о моей жизни и перетаскала кучу вещей с чердака своих родителей, чтобы устроить мне удобное жилье. Родители ее, посмеиваясь, говорили: «Лаура играет в домик».

Он снова улыбнулся. Этот рассказ был для него не таким тяжелым, как могло бы стать повествование о его более раннем прошлом. Он был безумно рад, что Мэгги не попросила его рассказать о своих родителях.

— Но Лаура все время говорила, что она вовсе не играет, — продолжил он. — Она строила для меня дом потому, что у меня его не было, а я… я позволял ей, потому что не хотел ее обидеть.

Он включил сигнал поворота и въехал на подъездную дорожку перед домом Мэгги. У дома уже стояла машина, и он понял, что это — нянина.

— Никому никогда не хотелось обидеть Лауру. Даже когда я делал вид, что она — докучливый, приставучий ребенок, не заслуживающий внимания меня — восемнадцатилетнего, я бы скорей убил себя, чем оскорбил ее чувства. Каждый, кто был с ней знаком, хотел сделать ее счастливой, потому что она излучала столько света! Все просто обожали ее.

Он оперся рукой о руль и повернулся к Мэгги.

— А потом она стала взрослой. Практически в одночасье. Но ничего не изменилось. Она была высокой, — он оценивающе взглянул на Мэгги, — почти такой же высокой, как ты, но… хрупкой. По крайней мере, она выглядела хрупкой, как будто не была создана для долгого пребывания в нашем мире. — Его голос сорвался. Мэгги взяла его ладонь в свою и сжала.

Некоторое время он смотрел на их руки, затем сплел свои пальцы с ее, снова откашлялся и продолжил:

— Мне пришлось ждать, пока она вырастет. Я женился на ней через десять лет после того, как познакомился с ней. Я был тогда в интернатуре. Мы прожили в браке всего несколько месяцев и тут узнали о ее болезни.

Он отвернулся и уставился в окно невидящим взглядом.

— Это был рак, и необходимо было удаление матки. Потрясение было ужасным и для нее, и для меня, ведь мы так мечтали о большой семье! Преодолев шок и получив заверения врачей, что вся опухоль удалена, мы подали заявление с просьбой об усыновлении, и через некоторое время у нас появилась Энди. Жизнь снова была прекрасна.

И тут рак возобновился. Необходимо было с самого начала удалить яичники, но она была так молода, и ее случай выглядел таким простым. Опухоль была очень маленькой, говорили врачи, абсолютно изолированной. Она никак не могла развиться, и тем не менее это случилось.

Мэгги стиснула зубы, слушая, как Джон продолжал:

— Они пробовали тамоксифин, но… — ощущение резкой боли мелькнуло на его лице. — По крайней мере, все кончилось быстро. Рецидив протекал три месяца, и она… ее не стало. Она умерла почти три года назад.

Ее сердце сжалось от горя, читавшегося на его лице.

— Мне очень жаль.

— Да, мне тоже. Я… — Джон умолк, и, когда он зажег в машине свет, он уже выглядел успокоенным.

— Зайди в дом, если тебе что-нибудь нужно, — предложила Мэгги. — Позвонить, например.

— Спасибо, у меня есть телефон в машине.

Только тут Мэгги заметила трубку, которую Джон как раз взял в этот момент.

— Хорошо, не буду задерживать. Спасибо за то, что отвез меня домой, Джон. — Она потянулась к дверной ручке. Прежде чем она успела вылезти из машины, он придвинулся к ней и, коснувшись ладонью затылка, заставил ее повернуться к нему.

— Мэгги… спасибо за дружбу.

— Пожалуйста. — Под влиянием импульса она наклонилась ближе к нему и поцеловала его. Это был легкий дружеский поцелуй, но, прежде чем она успела отстраниться, он издал хриплый звук, и с этого момента от нее уже ничего не зависело. Его губы медленно двигались по ее губам, упругим и теплым, а пальцы старались удержать ее голову.

Еще не поняв, что происходит, Мэгги уже добровольно подчинилась его натиску, и он притянул ее к своей груди. Она почувствовала себя необыкновенно хорошо. Все должно было быть именно так. Она нежно провела рукой по его щеке, и его поцелуи стали еще жарче и неистовее. Ее пальцы проникли в его волосы, и его ладони повторяли ее движения. Он пожирал ее губы своими, пытаясь вобрать ее всю; свободная его рука проникла под блузку и жадно ласкала грудь.

Она глухо застонала, ощущая, как тело перестает подчиняться ей, соски набухли до боли. Он передвинулся так, чтобы руль перестал ему мешать, затащил ее на себя и сжал бедрами. Оба они дышали часто и неровно и теперь смотрели друг другу в глаза.

— Мэгги… Мэгги, — повторял он. Джон обвил руками ее голову и на этот раз поцелуй его был таким глубоким, таким опустошающим, какого никогда не было в жизни Мэгги. У него не было ни начала, ни конца, только обоим было ясно, что он должен перерасти во что-то новое, еще более совершенное.

Мэгги двигалась, подчиняясь ему, вместе с ним, он взял ее за плечи, стараясь повернуть ее в более удобное положение, она приподнялась, и тут вдруг неожиданный громкий звук прорезал темноту вокруг и заставил их обоих застыть в оцепенении. Звук все не смолкал, он продолжался и тогда, когда они заморгали от неожиданного яркого света, который зажгла на крыльце Стефани, няня Джолин.

Мгновенно, с застывшим лицом, Джон усадил Мэгги на сиденье, отодвинув ее от себя, и тем самым убрал ее локоть с сигнальной кнопки. Во внезапно наступившей тишине он открыл было рот, потом закрыл его и затем снова открыл, уставившись на Стефани, которая продолжала смотреть на них. Казалось, прошла вечность, прежде чем она снова вернулась в дом, закрыла дверь и потушила свет.

Мэгги почувствовала, что ее разбирает смех. Она попыталась было сдержать его, но ее подбородок уже задергался, в горле что-то всхлипнуло, и она захохотала.

— Ох, Джон, если бы ты видел свое лицо! — задыхаясь, произнесла она. — Ты выглядел как… — Она закусила губу и зажала рот рукой, но это не помогло, она не могла удержаться. — Ты выглядел точно так же, как Джилгамеш, когда я как-то раз поймала его с одной из моих куриц в зубах. — Согнувшись пополам, Мэгги уже раскачивалась от новых приступов смеха.

Через мгновение она увидела, что Джон присоединился к ней, и его смех, вторивший, словно эхо, ее собственному, заставил ее хохотать еще сильнее. Она схватилась за живот, откинулась назад и продолжала смеяться, пока не выдохлась. Понадобилось некоторое время, чтобы Мэгги смогла успокоиться. Она откинула с глаз прядь волос и стала вытирать ладонью взмокшее от смеха лицо. Мэгги увидела, что Джон делает то же самое и что он так же прерывисто дышит, как и она.

— Это было… — смех все еще душил его, он едва смог с ним справиться, — это было форменное сумасшествие. Но было весело! — Джон посмотрел на нее, наклонив голову: — Послушай, это… это действительно было так смешно?

— Ну, нет, но… — Она закусила губу, снова встретилась с ним взглядом, и вот они уже опять хохотали, смеялись как сумасшедшие, со стонами, всхлипами и подвываниями, пока не затихли в изнеможении.

— Ох! — произнесла наконец Мэгги, ткнув кончиком пальца себе в живот, который болел от смеха. — Ох! У меня все болит. Со мной такого не было уже лет сто. Не помню, когда я последний раз так смеялась.

— Я тоже. — Джон коснулся ее щеки кончиками пальцев. — Мэгги?

Она ничего не сказала, только взглянула на него, и не только недавний смех был причиной тому, что дыхание ее сбилось.

— Я выглядел виноватым? — спросил он.

— Нет… — «Не так, как в прошлый раз» — хотела сказать она, но Джон улыбнулся и зарылся ладонями в ее волосах, заставив ее замереть. — Я этого не ощущал, — произнес он, — мне было…

— Как тебе было? — спросила она наконец, не услышав продолжения фразы.

Он не отвечал, стараясь подыскать нужные слова.

— Хорошо, — произнес наконец Джон, потом быстро наклонился к ней и поцеловал в губы. — Чертовски хорошо. Мне ужасно понравилось смеяться с тобой. — Он нажал пальцем ей на нос, как нажал бы своей маленькой дочери. — Я тебе позвоню.

«Лучше, чем ничего», — подумала Мэгги, выйдя из его машины. Стоя на крыльце, она смотрела на автомобиль Джона, пока тот не скрылся из виду.

«Я тебе позвоню». Когда? Все следующие дни она повторяла про себя этот вопрос.

Он не позвонил на другой день, как она того ожидала, ни в среду.

В четверг Мэгги без всякой охоты взяла для подарка корзиночку печенья собственного приготовления и шелковую ночную рубашку и отправилась на свадьбу. Оттуда она вернулась слишком поздно и влетела в дом, на ходу рассыпаясь в извинениях перед Стефани, у которой уже закрывалось общежитие. Стефани убежала так быстро, что Мэгги забыла спросить ее, звонил ли кто-нибудь.

Впрочем, она все равно не думала, что «кто-нибудь» звонил.

В пятницу днем на уроке верховой езды Джолин рассказала, что Энди ударила ногой Рудни Уотсона, а мисс Ларкин это видела.

Восседая на спине Призрака, Джолин очень серьезно взглянула вниз на мать, которая держала поводья.

— Рудни заплакал и повалился на землю, и еще схватился за колени. Он катался по земле и орал ужасно громко. Я думаю, что он притворялся.

Мэгги в ответ сказала, что очень может быть, потому что хулиганы часто кричат громче других, даже когда им не так уж и больно.

Джолин выглядела встревоженной.

— У Энди из-за этого крупные неприятности.

— А что сделал Рудни? — поинтересовалась Мэгги.

— Он дергал меня за волосы и хотел связать меня скакалками, а потом пришла Энди и ударила его ногой, и он перестал. Она сказала, что, если он еще раз попробует обидеть ее сестру, ему будет гораздо хуже.

— Ну-ка! — Мэгги несильным ударом кнутовища заставила Призрака пойти помедленнее. — Понятно. Может, теперь, когда Рудни узнал, что у тебя есть сестра, готовая за тебя заступиться, он оставит тебя в покое?

Резко сменив тему разговора, она произнесла:

— Но сейчас я советую тебе сосредоточиться, если вы с Призраком хотите быть в форме на юношеских соревнованиях следующей весной.

— Да, хорошо.

Следующий круг они шли молча, потом Джолин вновь заговорила:

— Мам? — Джолин приподняла одну бровь. — А это нормально, ударить мальчика по яйцам, если он тебя обижает?

Мэгги, шедшая сзади, оступилась и со всего маху села на землю. «Выходит, — подумала она, — Рудни мог и не притворяться, когда он катался по земле и орал». Тем не менее она была уверена, что он заслужил это за то, что обижал Джолин. На лице Мэгги появилась совершенно неуместная улыбка, выдавшая ее одобрение поступка Энди. Она едва удерживалась от смеха, и все же, встав на ноги, она сказала строгим голосом:

— Эта часть тела называется «гениталии», Джолин, но мне бы не хотелось, чтобы ты часто употребляла это слово. Оно предназначено для наших личных разговоров с тобой, а не для болтовни с подружками.

После тренировки, когда они занимались уборкой, эта тема вновь была поднята:

— Это нечестно, — упрямо произнесла Джолин, и голос ее был в этот момент удивительно похож на голос сестры.

— Что нечестно?

— Что Энди должна теперь три дня оставаться после уроков за то, что она ударила Рудни, а ему ничего не было, когда он украл у нее совсем новый фирменный ластик и обручальное кольцо ее мамы. Если ее папа когда-нибудь узнает, что кольцо исчезло, ей крышка! Ей не разрешалось трогать его. Ей нельзя брать это кольцо, пока она не станет совсем взрослой, но Энди взяла его на счастье в первый день, а Рудни стащил его у нее из пенала.

— Обручальное кольцо?

— Да. Энди говорит, оно голубое и все в брильянтах, и ужасно красивое.

Мэгги с открытым ртом уставилась на Джолин, вспомнив резинового человечка и изящное кольцо, которые Рудни Уотсон всунул ей в руку первого сентября.

— О Боже мой! — воскликнула она и кинулась к машине. Мэгги перебрала фантики, палочки от мороженого и прочее барахло в отделении для перчаток, пока не нашла ластик и кольцо. Слава Богу, что она все это время ленилась выкинуть мусор!

Джолин подбежала к ней:

— Что случилось?

— Смотри, — Мэгги раскрыла ладонь. — Они с того дня лежали у нас в машине.

Глаза Джолин округлились:

— Ничего себе! Мы должны отнести их Энди! Сейчас же! Представляю, как она удивится!

Мэгги не подала виду, что удивилась такому пылу дочери, и постаралась остановить волну сходных чувств, всколыхнувшихся в ее собственной груди.

— Мы можем это сделать, если ты хочешь, — небрежно произнесла она. Джолин широко улыбнулась и нетерпеливо кивнула головой в знак согласия.

Когда они выходили из дома, Мэгги предложила поужинать в городе. Джолин высказалась за рыбу с чипсами, и она согласилась. Почему бы и нет? Тот факт, что ее дочь смирилась с появлением в ее жизни сестры, безусловно, стоило отметить.

По дороге они вместе подпевали радиоприемнику, и Мэгги решила, что на такой веселый лад их настроила перспектива не готовить самим и не убирать потом посуду. Она подумала, что им стоило бы почаще куда-нибудь выезжать. Джолин редко выглядела такой возбужденной. Да, честно говоря, и она сама тоже.

Сердце Джона замерло, когда он увидел машину Мэгги позади своего автомобиля — Джон в этот момент как раз собирался съехать с дороги. Не успел он открыть дверцу, как Мэгги уже выскочила из своего «чероки».

«Отлично! Мы могли бы поужинать все вместе!» — мелькнуло у него в голове. Еще не выяснив, согласится ли она, Джон уже рисовал в своем воображении, как они вчетвером сидят за одним столом. Он уже собирался произнести свое приглашение вслух, когда вдруг заметил, какое серьезное выражение лица было у Мэгги. Она лишь слегка улыбнулась ему, бросив на ходу слова приветствия. После этого она обратилась к Энди:

— Я что-то принесла тебе. — Она протянула девочке сжатый кулак. Заинтригованная Энди не сразу подставила ладонь.

Мэгги вложила в нее свои дары, и Джону на мгновение показалось, что Энди сейчас расплачется. Она зажмурила глаза, лицо ее сморщилось, затем она вновь открыла глаза и уставилась на свою полураскрытую ладонь.

— Где вы это взяли? — воскликнула она, быстро сжав кулак, так что все еще ничего не понимающий Джон успел только заметить, как что-то блеснуло в ладошке девочки.

— Мне это дал Рудни Уотсон в первый день занятий, — объяснила Мэгги. — Я думаю, он принял тебя за Джолин и испугался, что будет следующим в моем черном списке.

Энди кивнула, продолжая во все глаза смотреть на Мэгги.

Та продолжила:

— Дело в том, что, когда Рудни передал мне твои вещи, я не обратила на них внимания и даже толком не рассмотрела их. И вспомнила о них только сегодня, когда Джолин рассказала мне, что у тебя неприятности из-за того, что ты ударила Рудни по гениталиям.

Джон почувствовал, как у него отвисает челюсть.

— Что она сделала? — переспросил Джон, переводя взгляд с дочери на Мэгги.

— Она ударила Рудни, потому что он обижал меня, — поспешила добавить Джолин, но Джон, похоже, этого уже не слышал. Он не мигая смотрел на Энди: когда же она наконец задумается о том, что делает? Она должна прекратить драться в школе!

— Я собиралась тебе все рассказать, папа, — произнесла она робко.

— Когда, интересно знать? — спросил он, не сводя с нее взгляда. — После того, как мы поели бы гамбургеры? Неужели ты, Андреа Джейн, всерьез полагаешь, что я разрешил бы тебе выходить из дому, если бы узнал, что ты сегодня подралась в школе?

Она вызывающе выдвинула подбородок:

— Но меня уже наказали там. Я должна три перемены просидеть за партой одна в пустом классе и не могу ни с кем разговаривать, поэтому я не понимаю, почему я должна быть наказана еще и дома за то же самое! Это нечестно, папа, и вообще, Рудни первый начал. Он меня так разозлил! Он все утро пихал меня ногами под партой, пока учительница не видела, а когда я хотела ей пожаловаться, она не стала меня слушать. Потом, во время завтрака, когда я увидела, что он мучает Джули, я почувствовала, как будто он мучил меня, и я снова ужасно разозлилась и ударила его ногой. Сильно. Как раз туда, где больнее всего.

Джон провел рукой по волосам.

— Ладно, — произнес он голосом, не предвещавшим ничего хорошего. — Иди обратно в дом. Нам нужно это обсудить. — Повернувшись к Мэгги, он натянуто улыбнулся и удрученно склонил голову: — Простите меня, но это дело, мне кажется, не может ждать.

— Я понимаю, — ответила она. — Мы заехали только, чтобы передать Энди ее вещи. — Она бросила на Энди взгляд, полный раскаяния, затем снова заговорила, обращаясь к Джону: — Я бы не стала ничего говорить, но я была уверена, что Элм… что директор позвонил тебе через минуту после, э-э, происшествия.

— Может быть, он и звонил, но у меня было столько дел, что на автоответчике скопился вот такой, — Джон широко развел руки, — список срочных звонков.

— Мы идем есть рыбу с чипсами, — произнесла Джолин в наступившей тишине, снова подняв на Джона свои большие серьезные глаза. Она протянула ему руку. — Мы хотели, чтобы и вы с нами пошли, Джон. — По удивленному взгляду, который Мэгги бросила на дочь, Джон понял, что для нее слова дочери стали новостью. У него внезапно возникло сильное желание наплевать на воспитательные меры, но он смог побороть его.

— Я… м-м, нет, боюсь, Джули, ничего не выйдет.

— А-а. — Разочарование, читавшееся в ее глазах, заставило его сердце сжаться. Он был рад, когда она опустила огромные серые глаза. — Понятно, — протянула Джолин и снова подняла на него взгляд, так по-женски взмахнув ресницами, что Джон поразился и чуть не растаял. — Но мама говорила, что нам нужно когда-нибудь пригласить вас с Энди с нами поужинать. Поймите, Энди просто заступилась за меня сегодня. Рудни все время задирается, и его никогда не наказывают, потому что он такой подлый. Все ребята обрадовались, что Энди ударила его по… — Она метнула взгляд на мать и не докончила фразы. — Мне нельзя говорить это слово. Он ужасный хулиган, но у него богатый папа, и его не трогают, потому что мистер Абернефи играет с ним в гольф.

Джон догадался, что это «с ним» относилось к богатому отцу Рудни. Пожалуй, можно стать богатым, если владеть магазином подгузников, похоронной конторой и лавкой «Товары для дома».

Джолин вдохнула побольше воздуху и продолжила:

— Вот поэтому моя мама выдвигается в школьный совет. Потому что мистер Абернефи — хлыщ.

Джон прыснул от смеха, а Мэгги уставилась на свою дочь:

— Джолин! Это слово тоже нельзя произносить, и я никогда его не говорила! Точно так же я ни разу не говорила твердо, что собираюсь выдвигаться в школьный совет. Я рассматривала такую возможность, но, по-видимому, я не буду этим заниматься. Но если даже и буду, то только потому, что меня волнует наше школьное образование, и я хочу проконтролировать, что деньги налогоплательщиков расходуются на полезные нужды и что каждый ребенок получает все необходимое. Это не имеет ничего общего с какой бы то ни было личной враждой.

Она взглянула на Джона, который издавал какие-то сдавленные звуки. Мэгги ни капельки не сомневалась, что он давится от смеха.

— А теперь пошли, — произнесла она, беря Джолин за руку. — Если мы не поспешим, мистер Литл распродаст всю рыбу и чипсы, и нам придется лечь спать голодными.

Энди жалобно протянула:

— Папа? А мы собираемся лечь спать голодными? Ведь миссис Виздом ушла на целый вечер, потому что ты сказал, что мы собираемся съесть по гамбургеру, и она ничего нам не приготовила.

По лицу Джона легко было понять, как он разозлен:

— Энди, мы никогда еще не ложились спать…

— Я оставлю тебе немного жареной картошки и кусочек рыбы, — быстро проговорила Джолин, неожиданно придвинувшись к Энди. — Мистер Литл всегда накладывает мне слишком много. Мы сможем завезти тебе это по дороге домой. Правда, мама?

Мэгги прикрыла глаза и прикусила губу:

— Джули, мне кажется, у Джона и Энди могут быть свои планы.

— Но мама! — решительно возразила Джолин, и в глазах у нее заблестели слезы. — Она же моя сестра! Я не могу допустить, чтобы Энди легла спать голодной!

Джон медленно провел рукой по лицу.

— О Боже мой! И почему только я уехал из Гамильтона!

— Потому что ты как лосось, папа, — ответила ему Энди. — Инстинкт заставил тебя вернуться в родные края. Ты сам так сказал. — Она быстро посвятила Джолин в то, что лосось возвращается домой нереститься.

— Папочка, ты уже понерестился?

Тут Мэгги не выдержала и громко расхохоталась, с удовольствием отметив растерянное выражение лица Джона. Она радовалась, что может отомстить ему за его фырканье в тот момент, когда сама сгорала от смущения.

— У меня нет абсолютно никакого желания нереститься, — ответил он Энди, но она его уже не слушала. Она обращалась к Джолин:

— Принеси мне треску или палтуса, ладно, Джо? Я не люблю лосося.

Джолин презрительно наморщила нос:

— Ты что, дурочка? С чипсами никогда не дают лосося. Ты ничего не знаешь, что ли?

Энди расправила плечи:

— Я знаю много такого, чего ты не знаешь. Это ты дурочка. Ты даже не знала, как бить мальчишек по… — она метнула взгляд на Мэгги и важно докончила, — … по гениталиям.

Мэгги не могла больше сдерживаться. Она сгребла обеих девочек в охапку и расхохоталась, успев заметить, что Энди, воспользовавшись общим весельем, постаралась как можно глубже засунуть кольцо в карман джинсов.

— Я уверена, что вы можете научить друг друга куче полезных вещей, но только в другой раз, — проговорила Мэгги, опуская девочек на землю, но продолжая держать их за руки. — Сегодня Энди останется дома, и заслуженно: за нечестное ведение боя.

Она повернулась к Энди: — Я уверена, что папа объяснял тебе, какой большой вред ты можешь нанести мальчику таким ударом. Его можно применять, только если ты уверена, что твоя жизнь в опасности, или в случае изн… — Мэгги осеклась. — В случае, если твоя жизнь действительно в опасности, — докончила она наконец. — Вот тогда это пригодится. Тогда и нужно использовать такой удар.

Она с большой неохотой выпустила руку Энди.

— Пошли, доченька, — сказала она Джолин и вдруг почувствовала, что в горле у нее застрял комок. Ей ужасно не хотелось уходить. По крайней мере, без Энди. Она уже предвкушала, как проведет время с обеими девочками… и с Джоном, еще даже не осознавая этого, прежде чем Джолин высказала эту идею вслух. Но у нее не было выбора. Энди — дочь Джона, и он отвечает за ее воспитание. Да и сам Джон — приходилось это констатировать — если и хотел быть с ней, то удачно скрывал это.

— Подождите. — Голос Джона заставил ее встрепенуться. — Я не объяснял Энди, какой большой вред она может нанести мальчику таким ударом, поэтому, в некотором смысле, это отчасти и моя вина. Кроме того, Энди действительно защищала свою сестру. Меня бы устроили рыба с чипсами. Я так понимаю, что вы знаете лучшее по этой части заведение в городе?

При взгляде на два сияющих детских личика и на их сплетенные руки Мэгги почувствовала, что ее сердце подпрыгнуло как воздушный шарик от дуновения ветерка.

— Не в городе, — сообщила она. — За городом. Подсаживайтесь. Мы едем в Дигбай.

Джон колебался всего мгновение, прежде чем протянуть руку к дверце джипа и открыть ее для Мэгги.

— Отлично, — произнес он. — Я уже несколько лет там не был.

Усевшись на пассажирское место, Джон закрыл глаза и провел ладонью по лицу.

— Ты выглядишь усталым, — заметила Мэгги.

— Я как выжатый лимон. Эта неделя была ужасной. За все эти дни у меня едва ли выдался один свободный час, не говоря уж о времени на воспитание Энди. Не удивительно, что она снова распустилась. А ты как?

— У меня тоже были дела. — Мэгги попыталась сдержать распиравший ее восторг, но он продолжал медленно вскипать в ней и рваться наружу. Похоже, то, что Джон не звонил ей все это время, вовсе не означало разрыва, как она думала раньше.

— Итак, ты все еще обдумываешь идею выдвижения в школьный совет?

Она пожала плечами и покосилась на него:

— А что, ты бы за меня проголосовал?

Джон сделал вид, что обдумывает ответ, и задумчиво насупил брови:

— Мне необходимо получше тебя узнать.

С заднего сиденья послышался голосок Энди:

— Я буду за вас голосовать, мисс Эдейр. Когда вы победите, вы уволите мистера Абернефи? Джули права. Он хлыщ.

Джон быстро обернулся:

— Андреа Джейн, тебе тоже не разрешается произносить это слово.

Мэгги повернула зеркало заднего вида так, чтобы видеть девочек.

— Если я выставлю свою кандидатуру и если меня выберут, то я стану лишь одним из членов школьного совета, и скорее всего вопроса о том, чтобы кого-нибудь увольнять, не встанет. Мистер Абернефи во многих отношениях прекрасно выполняет свою работу, и широкий круг родителей и учащихся его поддерживает.

— Только не я, — произнесла одна из сестер.

— И не я, — абсолютно таким же голосом произнесла другая.

Чтобы сменить тему разговора, Мэгги обратилась к Джону, вернув зеркало в прежнее положение:

— Что сделало эту неделю такой ужасной?

— Андреа Джейн, — немедленно ответил он, чем вызвал бурю протеста на заднем сиденье.

С этого момента разговор стал общим, и все четверо вдоволь насмеялись. Мэгги с удовольствием отметила про себя, что Джолин держится уверенно, а не подчиняется во всем Энди и не сидит тихонько в углу, как это обычно бывает с ней в обществе других девочек. Только один раз за все время разговора возникла некоторая неловкость, когда во время случайно возникшей паузы Джон неожиданно спросил:

— А что ты передала Энди тогда, около дома?

Мэгги на мгновение задумалась и потом произнесла со спокойной улыбкой:

— Просто вещицу, которая Энди очень дорога. Она взяла ее как талисман в первый день в школу на счастье, а может, чтобы чувствовать себя увереннее. Я думаю, что в будущем она будет обращаться с этим предметом осторожнее. Надеюсь, эта тема исчерпана? — Она поймала в зеркале благодарный взгляд Энди и подмигнула ей.

Джон обернулся и посмотрел, сощурившись, на дочь:

— Энди? Это что-то, о чем я должен знать?

На этот раз настала очередь Энди обдумывать свой ответ. Наконец она произнесла:

— Нет, папа. Мисс Эдейр права. Я буду теперь осторожнее. Я обещаю, мисс Эдейр!

Снова улыбнувшись и подмигнув отражению Энди, Мэгги сказала:

— Если хочешь, любовь моя, можешь тоже называть меня просто по имени.

Джон тут же вмешался с улыбкой:

— О, любовь моя, спасибо! Сочту за честь.

Мэгги весело рассмеялась, но внутренне вся затрепетала, когда он так обратился к ней, пусть даже и в шутку.

Казалось, прошло всего несколько минут, а они уже выходили из машины на самом краю пирса, где рыба и чипсы мистера Литла подавались все то время, что Мэгги себя помнила.

— Как я рад, что приехал сюда, — произнес Джон, когда они покончили с ужином. Он действительно был рад. Очень. Он наслаждался легким, приятным разговором, который они вели с Мэгги во время ужина, тем, что причудливой формы жареную картошку полагалось делить с настырными морскими чайками, наслаждался, слушая, как сестры разговаривают, спорят и дружно смеются вместе.

Они с Мэгги выбрали местечко на одном краю пирса и сидели там, свесив ноги. Девочки забрали свои порции на другой край и устроились со своими пакетами так, чтобы родители могли их видеть, но чтобы у обеих пар была возможность спокойно обсуждать свои дела.

— Мне очень приятно, — ответила Мэгги на восторженное признание Джона. Ее глаза были сейчас ярко-зелеными и излучали мягкий блеск. На щеках у нее играли розовые блики, которые отбрасывало заходящее солнце. Джон не мог себе представить, где бы ему сейчас могло быть лучше и с кем было бы приятнее делить этот ужин. Все причины, почему это неправильно — проводить время с Мэгги Эдейр, которые он в свое время выдвигал, казались какими-то нереальными.

— Согласись, очень технично организовано, — добавила она, — ведь это Джолин вас пригласила.

— Но она сказала, что ты подумывала о том, чтобы пригласить нас поужинать вместе, — напомнил он.

Мэгги пожала плечами.

— Подумывала. Но она не была в восторге от этой идеи, и я не стала настаивать.

— Ясно.

Они некоторое время продолжали смотреть друг другу в глаза. Джон первым отвел взгляд.

Когда он снова посмотрел на нее, она вытряхивала из своего пакета остатки хрустящего картофеля и скармливала их чайкам. Подняв на него взгляд, она произнесла:

— Ты не представляешь, как я рада перелому в отношении Джолин к Энди. Мне кажется, она уже больше не жалеет, что все так получилось.

— А ты?

— Я? — Ее глаза округлились.

— Вначале ты не очень-то обрадовалась.

Она вновь пожала плечами.

— Наверное, я просто очень испугалась. Ведь Джолин — это все, что у меня есть. Я была… эгоисткой. Мне не хотелось ни с кем ее делить, даже с ее собственной сестрой, да к тому же она с самого начала так тянулась к тебе. Я ревновала ее. Теперь я сожалею об этом. Ведь я же сама пыталась внушить ей, что любовь — не пирог, который становится все меньше и меньше от того, что его делят, а, наоборот, она растет, охватывая всех, кого мы храним в сердце.

Что-то в его молчании заставило Мэгги снова взглянуть на него. Его темный профиль застыл над водой, подбородок выдавался вперед, губы были плотно сжаты, брови сдвинуты, он не отрываясь смотрел куда-то вдаль. Она закусила губу. Черт! Джон наверняка подумал, что этой фразой она намекала на него самого и на то ощущение вины, от которого он все еще не может избавиться! Не подумал ли он, что она предлагает ему попытаться отыскать место для нее у себя в сердце, рядом с Лаурой?

Мэгги рассеянно обвела вокруг себя взглядом, пытаясь найти подходящие слова, но, прежде чем ей что-нибудь пришло в голову, он уже поднялся и стоял, отвернувшись от нее.

— Мне хочется еще лимонада, — проговорил он. — Тебе принести? — И он быстро зашагал вперед, не дожидаясь ее ответа.

Мэгги смотрела ему вслед и вдруг осознала, что уже давно не проверяла, как там их дети. Она повернулась и увидела, что они… исчезли.

9

Мэгги вскочила и тревожно огляделась в наступающих сумерках. Перебежав на другую сторону пирса, она стала внимательно изучать темнеющую водную поверхность, миллиметр за миллиметром. Сердце ее сжалось от страха, во рту пересохло, ладони вспотели, она едва держалась на подкашивающихся ногах. Никаких следов! Она кинулась на другой край и сразу же увидела их. Взявшись за руки, девочки медленно брели вдоль плавучего дока, все ниже спускаясь по крутым сходням, разглядывая пришвартованные яхты и их ярко освещенные палубы.

Прямо у нее на глазах какой-то человек с одной из яхт что-то сказал девочкам, потом протянул руку и помог Джолин забраться на борт. Мэгги узнала свою дочь по развевающимся на ветру волосам. Человек на мгновение скрылся в кабине, затем появился снова и протянул что-то девочке. Она взяла предложенное мужчиной и обернулась к сестре. Энди решительно мотнула головой и спрятала руки за спину.

Неизвестный снова исчез в кабине, и следующее, что увидела Мэгги, были манящая из-за двери рука и Энди, взбирающаяся на борт яхты. С истошным криком бросилась Мэгги вниз по сходням, подошвы ее глухо стучали по деревянному настилу, сердце бешено колотилось, когда она неслась по доку и все выкрикивала имена девочек, борясь с заглушающим ее крик ветром.

Когда Мэгги добежала до яхты, Джолин обернулась, и на лице ее появилось виноватое выражение, изо рта ее торчал леденец. Энди подпрыгнула от неожиданности и быстро схватила сестру за руку.

— Джолин Эдейр! — рявкнула Мэгги, схватив обеих девочек и поставив их перед собой; каждую она теперь крепко держала за плечо. — Какого черта ты здесь делаешь? Сколько раз я тебе говорила… — Она выдернула у дочери леденец и отшвырнула его прочь.

— Простите, уважаемая, послушайте, — произнес мужчина с яхты, — не сердитесь на детей. Это я виноват. Я только хотел с ними пообщаться. Я люблю детей, у меня у самого есть внуки, я вовсе не хотел…

Мэгги полностью проигнорировала слова незнакомца и продолжала отчитывать девочек:

— Как можно быть такой глупой! Такой безответственной, такой… Сколько раз тебе говорили! Зачем только тратить попусту силы, когда ты все пропускаешь мимо ушей!

Она схватила две ладошки и поволокла девочек за собой.

— Мы сейчас же едем домой, и ты будешь сидеть там до конца выходных. Никаких развлечений, больше ни одного ужина вместе с сестрой, пока я не буду уверена, что ты усвоила, как следует себя вести, и что ты не станешь в другой раз подвергать свою жизнь опасности глупым, беспечным поведением.

— И я тоже? — спросила та из девочек, что находилась справа. Мэгги взглянула в глаза Энди, и вызывающее выражение сменилось в них благоговейным страхом.

— Да, и ты тоже, — не задумываясь ответила Мэгги, но, даже если бы она и задумалась, вряд ли ответ был бы другим. — Вы обе прекрасно знали, что так поступать нельзя, и тем не менее поднялись на яхту, так что совершенно ясно, что вам обеим необходимо время, чтобы обдумать свое поведение. И мне все равно, согласен ли твой отец с моим мнением. Если понадобится, я приеду и буду сидеть под твоей дверью, чтобы проконтролировать, что ты выполняешь мой наказ. Я понятно выразилась?

Энди кивнула, глаза ее расширились.

— Да, мэм.

— Ее отец с этим согласен, — произнес Джон, заставив Мэгги вздрогнуть.

Она настолько была поглощена разговором с девочками, что не заметила, как он догнал их и теперь шел, тяжело дыша, и лицо его горело, ясно показывая, что он также пробежал весь путь до яхты.

— Он согласен со всем, что ты сказала. Это действительно была глупая, безответственная выходка, Андреа Джейн, и я от тебя такого не ожидал. А теперь, Мэгги права, пора ехать домой.

Они взяли за руку каждый свою дочь и зашагали обратно к пирсу.

— Подумать только, ведь я уехал из большого города главным образом из-за того, что начал тревожиться за Энди, — произнес Джон через пятнадцать минут, когда они уже ехали домой. Девочки сначала просто молчали на заднем сиденье, а потом уснули, склонившись друг к другу. — Я подумал, что таившиеся там опасности слишком велики, чтобы не обращать на них внимания. Но ведь опасности есть везде, правда?

Мэгги сочла вопрос риторическим.

— Так ты поэтому вернулся в Мейплс?

Он кивнул, затем пожал плечами.

— Мне в любом случае хотелось иметь практику в маленьком городе. То, что это оказался Мейплс, было скорее случайностью. Прошлым летом я навещал родителей жены в Галифаксе и там услышал, что один из врачей где-то в этих местах уходит на пенсию. Он печально склонил голову. — Возможно, это было не так случайно, как мне хотелось бы думать. На самом деле, это моя теща рассказала мне об этом. Наш переезд в Гамильтон, штат Онтарио, когда Энди не было и месяца, разбил ей сердце. Она уже давно уговаривала меня вернуться в Новую Шотландию. Когда теща сообщила мне о месте в Мейплс и заметила, что это не так далеко от Галифакса, я не задумываясь позвонил доктору Блейну и договорился о встрече. Он принял меня, побеседовал со мной и счел подходящей заменой себе. И вот я здесь.

— Я подумал тогда, что переезд пойдет Энди на пользу, ведь я смогу больше времени проводить с ней. Конечно, последняя неделя выдалась не особенно свободной, но в общем-то времени у меня стало побольше. Энди ведь растет без матери, поэтому отец должен быть для нее всем. Какой бы ценой это ни достигалось, — добавил он с грустной улыбкой. — Порой мне кажется, что я барахтаюсь на месте, и если и делаю что-нибудь правильно, то происходит это скорее случайно, чем намеренно, и что ошибаюсь я больше, чем мне на роду написано.

— Вот в чем ты точно не ошибся, так это в том, что эти двое нужны друг другу. Я рада, что ты заставил меня это признать. И я довольна, что Джолин тоже поняла это.

Он улыбнулся:

— Я тоже этому рад.

Несколько миль они проехали молча, затем Джон спросил вдруг:

— Джолин много времени проводит со своим отцом?

Мэгги покачала головой:

— Они вообще не видятся. Когда мы разошлись, он ясно дал понять, что не хочет с ней общаться. Он выплачивает алименты, но большую часть из них я откладываю ей на будущее.

— А как она сама относится к тому, что они не видятся?

Мэгги нахмурилась.

— Она его почти не знала. Ей был год, когда я осталась с ней на руках и мы вернулись в Мейплс. Не думаю, чтобы ей недоставало лично его, хотя она завидует детям, у которых есть отцы. И тем не менее мы всегда отлично жили с ней вдвоем.

— Да, — Джон судорожно сглотнул, — вижу.

Остаток пути они проехали молча, и когда Мэгги доставила Джона и Энди домой, они обменялись всего парой слов. Наклонившись к окну машины, он коснулся рукой ее щеки и нежно произнес:

— Эй, Мэгги? — Когда она подняла голову, он докончил: — Огромное спасибо. Спокойной ночи. До встречи!

Осторожно опустив спящую дочь на кровать, Джон, стараясь не разбудить ее, снял с нее джинсы. Свитер он трогать не стал, чтобы не тревожить ее лишний раз. Накрыв Энди одеялом, он подобрал ее джинсы, собираясь отнести их в бак с грязной одеждой. Автоматически проверяя карманы, он наткнулся на что-то холодное и металлическое и вспомнил, что, собственно, было причиной сегодняшнего появления Мэгги.

Еще не достав кольца из кармана, он уже знал, что это оно. Пробивавшийся из коридора свет коснулся камня, и голубое сияние озарило руки Джона. Он судорожно сжал кулак, затем осторожно положил кольцо обратно в карман. Разгладив джинсы Энди, он положил брюки на край кровати, чтобы утром она их сразу увидела. Он вспомнил слова Мэгги: «…на счастье, а может, чтобы чувствовать себя увереннее». Он нагнулся и убрал прядь волос с лица Энди. Бедная девочка, ей, наверное, в первый школьный день казалось, что он бросил ее в чужом месте, среди чужих людей. Ей недоставало уверенности, не хватало матери, и она взяла кольцо Лауры в качестве талисмана.

Он осторожно поцеловал ее и вышел из комнаты. Этот большой пустой дом давил на него, и Джон вышел на заднее крыльцо. Он сел на ступеньки, и тишина ночи поразила его слух, а нос защекотал аромат цветов и запах зреющих слив с дерева в углу сада.

«Дерева Мэгги», — подумал он, вспомнив, что кто-то из пациентов рассказывал ему об этом. Мэгги… Она — самая бойкая, самая сексуальная, самая несносная и одновременно самая волнующая женщина, которую он когда-либо встречал, и она совершенно не шла у него из головы. «Мне не хотелось ни с кем ее делить, — она сказала это сегодня вечером, — даже с ее собственной сестрой». Была ли Мэгги рада, что ее бывший муж не захотел видеться с Джолин? Понравится ли ей, если ее дочь направит часть своей любви и привязанности на кого-нибудь еще? «Она с самого начала так тянулась к тебе. Я ревновала ее».

Он вернулся в дом, лег в кровать и уснул было, но почти сразу же проснулся от страшного сна: Мэгги скользила вниз по длинному крутому склону прямо в бушующий океан, который пенился вокруг острых скал. Как ни пытался он ее догнать, она продолжала скользить все дальше вниз, и Джон знал, что теряет ее…

Он лежал на кровати весь в холодном поту, сердце его бешено стучало, во рту был какой-то неприятный привкус. Ужас не покидал его, и он резким движением вскочил с постели, натянул майку и шорты на свое пышущее жаром тело, понимая, что все равно не заснет теперь до утра, так уж лучше не лежать тут, когда всякие мысли лезут в голову.

Джон надел носки и свои самые прочные кроссовки, вышел из дома и побежал трусцой по обочине дороги, твердо решив убежать от мучивших его мыслей.

Потом сменил темп, свернув на холмистую дорогу, и чем дальше он бежал, тем яснее становилось ему, что было конечной точкой его пути. Возможно, он уже двигался к этой цели с того момента, как вернулся в Мейплс. Может быть, как он когда-то в шутку сказал дочери, действительно был вроде лосося, безрассудно плывущего против течения?

Рассвет уже окрасил горизонт, когда Джон наконец сошел с обочины дороги и остановился. Широко расставив ноги, он стоял, упершись руками в колени, и пот стекал у него по лицу. Он дышал глубоко и медленно до тех пор, пока его пульс не пришел в норму. Затем Джон присел на выступавший из земли кусок скалы и, разминая руки и плечи, огляделся. И в этот момент ему открылась та маленькая часть долины Аннаполис, которую он и не думал уже увидеть снова.

Отсюда она была видна как на ладони.

Дом все еще стоял, и был он гораздо более ветхим, чем Джону помнилось, но ведь с тех пор прошло уже двадцать лет. Заднее крыльцо заметно осело, почти все окна были разбиты. От печной трубы отвалилось несколько кирпичей, и они лежали на крыше, отчего сама труба походила на голову мертвеца с гнилыми зубами.

Все так и должно было быть.

Среди заросшего сорной травой сада Джон искал глазами деревянный крест, который он сам установил там в один печальный день, но не смог его найти. Должно быть, он давно уже сгнил и обвалился, как гнило и обваливалось все здесь, включая дом. В той части, которая была видна Джону, изгородь обрушилась в нескольких местах, а ведь еще большой ее участок был скрыт в лесу, где проходила граница Киджимкуджикского национального парка.

Дорожка для сторожевой собаки, окружавшая дом как крепостной ров, была пуста. Конечно же, она была пуста.

И все-таки он вздрогнул и коснулся кончиками пальцев шрамов на бедре, где все еще были заметны следы того шва, который ему наложили, когда он был девятилетним мальчиком.

Док Монро тогда зашил его, исколол антибиотиками и еще дал с собой полную банку таблеток. Похоже, он тогда без слов понял, что не стоит звонить матери Джона или привлекать к ответственности его отчима за содержание опасных животных. И еще он почувствовал, как боялся Джон, что, несмотря на обещания учителя хранить все в тайне, Джек Портер все-таки как-нибудь узнает о том, что тот отвел Джона к врачу.

Надолго запомнилось ему его первое впечатление от дома доктора. Витражное стекло в окне над высокими двойными дверями окрашивало солнечные лучи во множество цветов, и они яркими бликами играли на полированном полу. Ему показалось тогда, что он вступил во дворец или в храм. Запах дома, когда он шел через него в кабинеты, расположенные в его дальней части, долго еще хранился в памяти у Джона. Как он теперь понимал, это были запах воска и ароматы чистоты и хорошей еды, то есть того, чего у него самого не было.

Он вспомнил, как добр был к нему тогда старик, а потом в его памяти всплыли картины того, что происходило через четыре года, когда Джон ощутил все ужасные последствия безрассудного замужества своей матери. Той помощи, о которой он просил Дока Монро во второй свой визит, не последовало. Не потому, что доктору не было дела до его проблем, а потому, что, как он сам объяснил тогда, он смог бы помочь матери Джона только в том случае, если бы она сама его об этом попросила. Пока она этого не сделает, руки его будут оставаться связанными.

Но он постарался помочь Джону. Он предложил ему выход, место, куда тот смог бы уехать, предложил другую жизнь. Вселил в него надежду. Через несколько минут все было решено. Он сидел за большим полированным письменным столом доктора и смотрел на отражение люстры в лакированной поверхности, завороженно наблюдая за легким мерцанием и колыханием, возникавшим от малейшего его движения. Он постарался сдержать слезы, которые были ему не к лицу в его тринадцать лет. Доктор сказал, что он может уехать, и Джон знал, что это правда. Он может.

Но он также знал, что у его матери такой возможности нет.

Тут он встряхнул головой, желая отвлечься от переживаний того времени, и встал с камня, собираясь уйти.

Легкий туман поднимался над прудом, открывая мерцающую водную гладь. Ива склонила над водой свои ветви, листва на них уже начинала желтеть. Отчего-то Джону вдруг стало очень легко, когда он увидел утку, медленно скользящую по неподвижной поверхности воды. Жизнь продолжалась.

Это мог бы быть красивейший уголок, если бы кто-нибудь заботился о нем. Однако за всю жизнь Джона этим никто не занимался.

Пока он жив, этим никто не займется.

Он регулярно платил налоги, в остальном же полностью забросил этот дом и участок земли вокруг него.

Возможно, когда-нибудь Энди захочет его продать. Возможно, когда-нибудь она получит за него кучу денег. Но не он. Какие бы деньги ни принес этот дом, они будут для него грязными, неприкасаемыми. Может быть, с его смертью этот позор будет смыт.

Он не думал, что когда-нибудь снова вернется сюда.

Медленной трусцой пустился он в долгий обратный путь, и перед глазами его стояли пустые поля, по которым проскакала вдруг женщина на красном коне. Его черная грива и хвост развевались на ветру, а ее длинные рыжие волосы вихрем взмыли над ее головой, когда она стрелой пустилась к дому, над которым поднималась струйка дыма из невредимой трубы.

Джон тряхнул головой. Наваждение. Такого не могло быть. Такого никогда не будет.

Мэгги тоже не спалось в эту ночь.

Лицо Джона стояло у нее перед глазами, а в ушах звучал его голос. Она проснулась гораздо раньше обычного, и его образ все еще был с ней.

Она сказала себе твердо, что у нее нет времени на такую ерунду, и все субботнее утро занималась уборкой и сажала луковицы, чтобы они расцвели весной. Днем у нее были уроки верховой езды. Ночью же повторилось то, что было накануне: бессонница долго мучила ее, а когда ей удалось задремать, ей снова приснился Джон.

Но вот в воскресенье она стояла восхищенная и слушала, как возносился к церковным сводам его сильный баритон. Она едва дышала. Даже когда его соло закончилось, и она вместе со всеми подхватила припев, единственный голос, который она слышала, был его. Но его вызвали к пациенту посреди службы, и без его голоса пение звучало пресно для Мэгги.

Они с Джолин ушли из церкви сразу же после службы, а в понедельник, когда она уже собралась было ехать на занятия хора, ее подлая машина снова не завелась! Мэгги ничего не оставалось, как, сжав зубы, звонить в мастерскую. Это не было первое пропущенное ею занятие, но Мэгги ужасно разозлилась, потому что, хотя она не до конца отдавала себе отчет в силе этого желания, ей до боли, безумно хотелось увидеть Джона, услышать, как он поет.

Всю следующую неделю единственный голос, звучавший в ее ушах, был голос Джона, во сне и наяву. Она подсознательно слышала его всякий раз, как Джолин упоминала Энди, что она последнее время делала через слово. Похоже, девочек теперь водой не разольешь.

Она слышала его в звуке ветра, когда бешено скакала на Медальоне, надеясь оставить голос позади. Он слышался ей в одиноком крике гагары на Рыбацком озере, когда на него опускался ночной туман. Наконец она сказала себе: «Позвони ему! Не строй из себя недотрогу. Просто возьми и позвони ему».

Она уже потянулась было к телефонной трубке, но потом решительно отдернула руку. Никогда в жизни не гонялась она за мужчиной и в этот раз не станет. С какой стати, ведь он сказал, что позвонит, и не позвонил. Сказал: «Увидимся», — но этого не случилось. Было совершенно ясно, что он не испытывал такой болезненной потребности в ней, какую она испытывала в нем.

Наутро, в субботу, она сдалась на просьбы Джули, чтобы сестрам позволили поужинать вместе и чтобы Энди осталась у них с ночевкой.

— Ладно, — сказала Мэгги. — Если ее папа не против, то и я согласна.

Джолин сообщила, что он не против и может завезти ее в любое время днем и потом забрать в воскресенье в церкви.

Отличное решение. Впредь она будет обращаться к нему — да и думать о нем — как к «папе Энди». Так она сможет скорее выкинуть его из головы. За шесть лет, прошедших со времени ее развода, у нее были романы, но ни один мужчина не пробудил у нее такого сильного чувства. Может, поэтому эти связи и были такими непродолжительными. Похоже, от нынешней истории она так скоро не оправится. И тем не менее ей предстоит это сделать. «С этим покончено», — решила она.

Джон привез Энди примерно в два, когда Мэгги чистила Призрака. Она махнула ему рукой, и он уехал. Мэгги не показалось, чтобы он был разочарован так же, как она. Они могли бы перекинуться хотя бы парой слов! Энди еще подлила масла в огонь, сказав, что ее папа едет играть в гольф с другим доктором. Зная, что миссис Виздом обычно отпрашивается на выходные, Мэгги была совершенно уверена, что Джон рад был сегодня переложить на кого-нибудь заботу о дочери. Однако ближе к вечеру, когда она готовила угли для жарки мяса, Джон приехал снова.

Мэгги прервала свое занятие и подняла на него глаза. Похоже, он недавно принимал душ. Она могла поклясться, хотя он и стоял от нее на некотором расстоянии, что волосы его были еще влажными, а лицо — свежевыбрито. Она еле удержалась, чтобы не погладить его по щеке. Ей пришло в голову, что если бы он пользовался лосьоном после бритья, то его запах так же волновал бы ее. Все в этом мужчине сводило ее с ума!

Вот такого парня представлял себе, должно быть, Леви Страус, когда изобретал джинсы: темно-синий джемпер от «Майами Долфинс» с закатанными рукавами, открывающими тугие мышцы, коричневая вставка, подчеркивающая ширину плеч. В руке он держал большой коричневый пакет, а другой пакет, поменьше, торчал у него под мышкой. На лице же у него блуждала загадочная улыбка.

— Привет, — крикнул Джон из-за калитки.

Мэгги с трудом смогла произнести ответное «привет». Решетка для жарки мяса и остальные приборы, которые она собиралась внести в дом, чтобы отмыть, болтались теперь у нее в руке.

В ее ответе Джону послышался скорее вопрос, чем приглашение войти.

Он подошел ближе и отпер калитку. Затем, оставив ее болтаться открытой, вошел внутрь. Мэгги продолжала стоять неподвижно, глядя на него и как будто чего-то ожидая. Чего?

— Где девочки? — спросил он.

Она медленно приблизилась к нему, не меняя выражения лица.

— Гоняются за кроликами, гремят мисками из-под корма, надеясь загнать их в клетку. — Она положила длинную вилку и щипцы на стол, что показалось Джону лишним, если учесть, в каком они были виде — покрытые сажей и жиром.

Сама она выглядела не лучше: волосы небрежно стянуты в хвост, шорты измазаны углем, в волосах застряли яблоневые листья, на белой футболке дырочка, дорожка петель от которой ползла прямо по левой груди. Она притянула его взгляд как магнит. Сквозь нее проглядывал бюстгальтер и розовая кожа над ним. Джон попытался сглотнуть, но во рту у него пересохло. Он лихорадочно стал думать, что бы такое сказать.

Мэгги выручила его:

— А я думала, что ты играешь в гольф.

С появлением темы для разговора у него словно гора с плеч свалилась:

— Да, играл. Но потом моего партнера срочно вызвали в больницу.

— А-а. Не повезло.

Было не ясно, рада ли она его видеть. С Мэгги никогда не знаешь, чего ожидать. Он был с нею знаком уже месяц: они виделись в церкви, на занятиях хора, один раз вместе ужинали, и еще он провел несколько прекрасных мгновений в ее объятиях. И тем не менее Джон все еще недостаточно знал ее, чтобы сказать, о чем она думает.

Вот поэтому он и появился здесь сегодня. Он решил, что должен узнать Мэгги поближе, к чему бы это ни привело. Сейчас это казалось ему самым важным во всей его жизни. Он собирался делать все возможное в этом направлении, пока она сама будет ему помогать. Но в ее на первый взгляд непроницаемом выражении лица Джону удалось разглядеть сопротивление и даже плохо скрытую злость. Да и то, как она вела себя последнюю неделю, заставляло его думать, что она на него зла.

Он протянул ей больший из пакетов:

— Как-то за рюмкой виноградного вина я слышал историю о рыжеволосой девочке, которая, помимо прочего, однажды сидела на сливовом дереве и стреляла в соседей из дробовика. Я подумал тогда, что причина такого поведения кроется в любви к итальянской «венгерке», лучшему сорту слив. Поэтому я решил принести тебе часть урожая, чтобы мне не пришлось познакомиться с твоим ружьем, когда ты узнаешь, что знаменитая слива по-прежнему растет на заднем дворе дома Дока Монро и все так же плодоносит как сумасшедшая.

— Тебя подло обманули, — отрывисто произнесла она, едва улыбнувшись. — Я отгоняла ворон, а не соседей, и ружье было вовсе не дробовиком, а духовым. Кроме того, мне было всего девять лет, и мои жизненные взгляды тогда еще не сформировались окончательно.

И тут она вдруг фыркнула и, взяв у Джона пакет, весело расхохоталась.

— Теперь бы я, наверное, использовала ружье, заряженное дробью.

Наклонившись к пакету, она глубоко втянула запах.

— О Боже мой, — пробормотала Мэгги. — Они же пахнут домом!

— Я специально ждал, пока они окончательно созреют.

Она подняла голову и на этот раз по-настоящему улыбнулась ему.

— Спасибо тебе, Джон.

Глаза ее светились, и ему показалось, что, когда она произносила его имя, губы ее на мгновение задрожали. Сердце Джона подпрыгнуло. Он потянулся было к ней, но Мэгги рывком поставила пакет на бедро, достала одну сливу и протерла ее краем своей белой футболки.

— Посмотрим, хороший ли ты знаток слив.

Она откусила половинку ягоды, ловко отделив ее от косточки белоснежными зубами. Джон сглотнул, глядя на брызнувший сок. Мэгги слизнула капли сока с губ, прожевала мякоть, проглотила ее и прикрыла глаза, взмахнув длинными золотистыми ресницами.

— М-м, отлично! — Она открыла глаза и снова улыбнулась ему. — Еще пару дней, и они бы переспели. Мне нравится, когда они еще крепкие и с кислицой, как раз как эти.

Повернувшись, она снова направилась к столу, придерживая пакет со сливами на бедре, при этом ее обтягивающие шорты позволяли Джону видеть, как изящно покачиваются ее ягодицы.

Он мог бы пойти за ней на край света!

Мэгги старалась не смотреть, как Джон выгружает из второго пакета упаковку бифштексов и бутылку белого вина.

— Я знаю, что с мясом полагается пить красное вино, но я больше люблю белое. Кроме того, я знаю, что меня не приглашали, — продолжил он, пытаясь поймать ее взгляд, — но я все равно решил прийти.

Джон протянул ей вино:

— Я подумал, что, может быть, я смогу купить себе право прийти?

Мэгги отступила немного назад, изучая наклейку на бутылке:

— Право прийти сюда ты купил сливами, — проговорила она, смерив его взглядом, — а этим ты смог бы открыть любую дверь в городе.

Он поймал ее взгляд и постарался удержать его:

— Мэгги, в этом городе меня интересует только одна дверь.

Она произнесла только: «Отличный выбор», — что Джон отнес к качеству вина. Она до сих пор не пригласила его войти, но и не гнала.

— Папа! — Энди обнаружила его и кинулась к нему через всю лужайку. Прыгнув со всего размаху, она повалила его на землю. Джон успел кинуть Мэгги пакет с бифштексами, присовокупив только: «Будь добра, положи это в морозильник», как на него налетела Джолин, и через мгновение они уже втроем катались по земле, покрывшись зелено-желтыми пятнами от травы, и звуки их хохота звенели под яблонями.

Через некоторое время Джон поднялся, и на кого он был похож! Волосы взлохмачены, одежда измята, но на лице такая блаженная улыбка! Девочки при этом были зажаты у него под мышками, болтая босыми ногами. Эта картина вызвала странную боль в груди Мэгги, и она поспешила в дом, чтобы поставить вино и мясо охлаждаться.

Она сгребла жареную картошку, упаковала ее в бумажные пакеты и засунула в микроволновую печь, чтобы в нужный момент включить ее, и принялась на скорую руку готовить салат.

— Угли еще горячие, — произнес Джон у нее за спиной, и она круто обернулась. Он стоял в дверях весь взъерошенный, но полностью расслабившийся.

«Интересно, давно ли он тут?» — мелькнуло у нее в голове. В руке он держал перепачканные инструменты для жарки мяса, которые она забыла в саду. Мэгги быстро забрала их и бросила в раковину.

— Бифштексы в холодильнике, — бросила она через плечо, — можешь вытащить их.

Он не двинулся с места.

— Мэгги, ты выглядишь так, будто злишься на меня за что-то.

Она вскинула голову и выпалила:

— Но ведь это ты меня избегаешь, а не я тебя!

Мэгги готова была откусить себе язык за эти случайно вырвавшиеся слова.

— Тебе так кажется? — произнес он, войдя наконец на кухню. Он открыл холодильник, достал бифштексы и положил их на стол рядом с приборами, которые Мэгги только что вытерла. Вымыв руки, он приподнял подол ее передника и вытер их о него.

— Ты поспешила из церкви в воскресенье как раз в тот момент, когда я туда вернулся, — проговорил он, — и даже не остановилась, когда я тебя окликнул. В понедельник я видел тебя в магазине электроники, но ты запрыгнула в машину раньше, чем я успел до тебя добежать, после чего тебя не было на вечерней репетиции. А вчера, когда я входил в банк, ты выходила и снова не захотела меня замечать.

— Я поздоровалась. — Мэгги с неудовольствием заметила, что начинает оправдываться.

— И даже не остановилась.

— Я спешила. Мне нужно было забрать машину из мастерской.

Он слегка прикрыл глаза:

— Да, конечно. Совершенно неотложное дело.

Мэгги вспыхнула. Она не хуже него знала, что машина могла бы подождать минут пять, да и десять, и даже до после обеда, если бы Мэгги задержалась в надежде, что он, может быть, пригласит ее пообедать.

Она ведь даже не знала, есть ли у него на это время, или он уже перехватил что-нибудь в промежутке между пациентами!

Тем временем Джон взял у нее разделочный нож и проколол упаковку с мясом. Сняв пленку, он через голову Мэгги потянулся за высокой деревянной перечницей, стоявшей на полке рядом с плитой, и, достав ее, обильно поперчил бифштексы.

— Чеснок есть?

Она подала ему головку. Отломив пару долек, он размял их ребром ладони, после чего шелуха легко отошла. Ловко разрезав каждую дольку пополам, он натер мясо свежим срезом. Закончив с одной стороной бифштексов, он перевернул их и повторил все заново: перец, затем чеснок, при этом он орудовал обеими руками!

Мэгги завороженно глядела, с какой ловкостью его большие руки управлялись с маленькими чесночными дольками. Ногти его были тщательно вычищены и коротко подстрижены, тыльная часть ладоней была покрыта темными вьющимися волосами. В такт движениям пальцев под кожей у него двигались сильные жилы.

«Таким рукам можно довериться», — мелькнуло у нее в голове.

Она замерла, пытаясь понять, откуда у нее могла возникнуть такая мысль, и поспешила сполоснуть под краном свои собственные перепачканные руки.

— Ты скучала без меня? — спросил он, и сердце у нее екнуло. Хотя на губах у Джона и была издевательская улыбка, взгляд серых глаз ясно говорил, что спрашивает он серьезно.

— Не слишком. У меня, как, очевидно, и у тебя, было много дел. — Она отвернулась и явно более тщательно, чем это было необходимо, проверила упаковку на картошке. — Скажи, когда бифштексы будут готовы, и я принесу тебе сосиски для девочек и разогрею картошку.

— Хорошо, — произнес Джон. По дороге к жаровне он подумал, что Мэгги была способна разогреть не только картошку. Она способна растопить даже кубики льда. Но и мысль о ледяных кубиках уже не могла охладить его.

Стремясь отделаться от таких опасных мыслей, он направил все свое внимание на поджаривание бифштексов. По этой части Джон был большим специалистом. Вот чего он не мог сделать, так это объяснить Мэгги, почему он, как она считает, избегал ее. Не мог он и поделиться всеми теми своими размышлениями, которые привели его к решению ехать к ней.

Когда ужин был готов, они в наступающих сумерках уселись в саду: по одну сторону стола сели взрослые с бифштексами, по другую — дети с сосисками.

Шабли оказалось высшего сорта, а мясо вышло необыкновенно нежным; картошка, с добавленными в нее тающим кусочком сливочного масла и свежесрезанной зеленью, была как раз такой, какую Джон любил больше всего. Разговор был общим, в основном обсуждали детей и их занятия.

Ужин получился приятным, по-настоящему семейным: Мэгги, Джон и их дочери. Казалось, все располагало к тому, чтобы завязавшаяся между ними дружба в дальнейшем лишь крепла. Быть может, это начало большого романа? Кто знает?

Мэгги была вежливой, приветливой, но держалась тем не менее несколько отчужденно, и это огорчало Джона. Во взгляде, которым он проводил Мэгги, когда она встала, чтобы пойти за десертом, читалась отнюдь не дружба.

Он в восторге поднял на нее глаза, когда она поставила перед ним блюдце с большим куском своего знаменитого яблочного пирога.

— Ах, это то, о чем я так мечтал, думая о сегодняшнем вечере: на пару мгновений попасть в рай! Мэгги, что-то не так? — удивленно спросил Джон, глядя, как Мэгги отставила блюдце с недоеденным куском пирога.

— Да нет, все нормально. — Голос ее звучал вежливо, когда она наконец подняла на него глаза. — Я просто не привыкла есть столько мяса сразу. Я объелась.

И затем, явно чтобы сменить тему, она рассказала о каком-то антикварном стетоскопе, который подарил ее деду кто-то из профессоров, и предложила попозже показать его Джону.

Когда они убирали на кухне посуду, а девочки тут же за столом во что-то играли, раздался стук в дверь.

Вошедший мэр поднял брови при виде Джона с кухонным полотенцем на плече, но ничего не сказал.

— Мэгги, мне бы хотелось кое-что сообщить тебе, — произнес он без всякого вступления, — и вам, доктор, если вы интересуетесь событиями в городе.

Джон кивнул, а Мэгги произнесла:

— Конечно, Чарли.

Она приготовила три чашки кофе и велела девочкам перенести свою игру на стол в гостиной.

— Сегодня днем в школе арестовали троих восьмиклассников, — сообщил Чарли, не обращая внимания на стоящий перед ним кофе. — Их поймали за соскребанием золотого напыления с монет. В результате обыска в их личных шкафах был обнаружен большой запас такой пыли, а кроме того — марихуана. Похоже, они снабжали наркотиками многих школьников и наживались на этом.

Мэгги стояла, сжимая кулаки. Глаза ее метали искры:

— Да что же это такое! Когда же они, черт побери, поймут, что наркотики ведут прямиком к смерти! Казалось бы, прошлогодняя история с Питером Флинном должна была бы их напугать, но, видно, они ничему не научились.

Она пояснила для Джона:

— Один из самых способных старшеклассников в прошлом году принял, по-видимому впервые, таблетку ЛСД и в тот же вечер покончил жизнь самоубийством.

Мэгги провела ладонью по волосам, бросив взгляд в сторону гостиной, где мирно играли их дочери.

— Восьмиклассники! — простонала она. — Наркотики уже давно стали проблемой в последних классах школ и в колледжах, но в восьмом классе!

— И знаете, что самое неприятное в этой истории? — произнес Чарли. — Родители двоих из этих школьников подали в суд на директора и школьную администрацию за ущемление прав их детей, поскольку их заставили вскрыть свои личные шкафы!

— Следовало бы подать в суд на родителей, которые вырастили таких детей! — Мэгги возмущенно отодвинула стул и зашагала по кухне. — Что за школы посещают наши дети? Если сейчас в средней школе они употребляют ЛСД, добывают золотую пыль и делают Бог знает что еще, то что же будет завтра в начальной школе? — Она говорила все более возбужденно: — А что им доступно уже сейчас, о чем мы не знаем?

Понимая, что его слова — слабое утешение, Джон все-таки сказал:

— Все, что мы можем делать, это предупреждать их об опасных последствиях.

— Предупреждать? Этого недостаточно! Мы должны очистить наши школы, наши города, достучаться до каждого гражданина!

Она отступила назад и тряхнула огненной копной своих волос.

— И мы должны обезопасить наших детей от наркотиков и торговцев ими. Черт побери, они же — просто мразь, чума, бич нашего общества, и ситуация все ухудшается! — Мэгги смотрела на находящихся перед нею мужчин так, будто бы это была целиком их вина. — И единственный способ что-то изменить — сделать это самим. — Она стукнула кулаком одной руки по ладони другой. — Ладно, Чарли, твоя взяла. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, зачем ты явился с этой информацией именно сюда. Я немедленно выдвигаю свою кандидатуру в школьный совет.

Мэгги с силой опустила кулаки на стол.

— Клянусь Богом, я заставлю Мастерсона и всех этих слепых идиотов отказаться от своей убежденности в том, что они могут решить любую проблему, лишь бросив на это побольше денег, и могут сделать детей здоровыми и счастливыми, если купят им все, что те пожелают.

Чарли поднялся со стула и громко зааплодировал, чем привлек внимание девочек. Они в изумлении смотрели на то, как мэр подбежал к Мэгги, сжал в своих объятиях и закружился с ней по кухне.

— Браво! Мэгги, у тебя все получится! Ты можешь его победить! С твоим-то пылом! Черт, да с таким пылом ты смогла бы победить любого. Я всегда знал, что из тебя выйдет прекрасный общественный деятель.

Ничего не понимающие девочки потребовали объяснить, что происходит.

Мэгги покачнулась, когда Чарли отпустил ее, и уцепилась за спинку стула, на котором сидел Джон.

— Я выдвигаюсь в школьный совет, — объяснила она детям, — теперь уже официально.

— А-а. И все? — Да, — ответила Мэгги дочери, — это все.

Вдруг, когда она произнесла эти слова, ее обуяли сомнения, и она снова опустилась на стул и обхватила дрожащими руками чашку. Разочарованные девочки убежали обратно в гостиную.

— Узнаю этот взгляд, — произнес Чарли. — Не надо меня теперь проклинать. Ты же сама знаешь, что это дело тебе по плечу.

— Боже мой! — Мэгги перевела взгляд с ничего не выражавшего лица Джона на заинтересованное лицо Чарли. — Ты ошибаешься, Чарли. Я не политик. Я всего лишь женщина, мать.

Чарли наклонился к ней:

— Мать, у которой достаточно пыла защитить свою дочь и всех остальных детей от — как это ты сказала — мрази и чумы. И ты права, Мэгги. Это действительно то, что представляют из себя торговцы наркотиками. Мы должны их искоренять. И кому же, если не тебе, возглавлять эту кампанию? У тебя есть особые причины ненавидеть торговцев наркотиками и наркоманов, которых они порождают для собственной выгоды. Вот твоя платформа, Мэгги: ужесточить контроль за дисциплиной в школе, вернуть прежнюю систему, при которой ценились правила и порядок, а торговцам наркотиками вход был закрыт. Кто сделает это лучше, чем ты, чей дед погиб от рук наркоманов, быть может, впервые попробовавших наркотики в одной из тех школ, что ты сейчас собираешься защищать?

Мэгги подумалось, что вот уж кто был настоящим политиком, так это Чарли. У него можно было поучиться. Она медленно кивнула.

— И вот еще что, — произнес Чарли, вставая, с видом человека, приберегшего самое ценное напоследок. — Угадай имя отца одного из арестованных школьников!

Мэгги уставилась на него:

— Мастерсон?

— Точно. И он — один из тех родителей, кто подал в суд на школу. Кто-то спросил его, как он объяснит тот факт, что за последние четыре месяца счет его сына в банке составил более пятнадцати тысяч долларов, а он ответил, что его сын развозит на велосипеде газеты и подстригает газоны. Деточка моя, считай, что ты уже выиграла выборы, но теперь у тебя прибавится забот. С того дня, как ты подашь заявление, тебя окружат журналисты.

— Тогда, думаю, мне следует взяться за работу.

— Молодчина, — довольный Чарли хлопнул в ладоши. — Тебе нужна помощь?

Голова у Мэгги снова закружилась, почти так же, как после недавней пляски по кухне.

— Нет. Нет, не думаю. Все, что мне нужно, это хорошенько обдумать все это. Но спасибо за предложение.

— Ну, тогда ладно. Оставляю тебя с тем, чтобы ты свыклась со своей новой ролью.

Джон тоже поднялся. Мэгги вдруг осознала, что за все это время он не проронил ни слова, и бросила на него испытующий взгляд. Выражение его лица, похожего на маску, поразило ее. Казалось, что он что-то скрывает. Что? Злость? Разочарование? Что бы это ни было, Мэгги сразу поняла, что Джон не разделяет восторгов Чарли по поводу ее решения заняться политикой.

Джон сделал вид, что не замечает вопросительного взгляда Мэгги.

— Я тоже не буду тебя больше обременять, — произнес он и пересек кухню, направляясь в гостиную. Там он поцеловал на прощание обеих девочек и крепко обнял Энди.

— Ну, ты как? — спросил он дочь. Энди никогда не ночевала вне дома, разве только у бабушки с дедушкой, но и то очень редко. — Солнышко, если соскучишься по мне, звони. Если ты захочешь, чтобы я приехал и забрал тебя, я это сделаю. В любое время. Помни это.

Энди не скрывала нетерпения.

— Па-ап! Со мной все будет в порядке. Я же с Мэгги и Джо. Ну что может случиться?

Он почувствовал, что ведет себя глупо.

— Ну, я подумал, что ты можешь начать по мне скучать…

— Другими словами, ты будешь по мне скучать, — сказала Энди с таким взрослым видом, что Мэгги фыркнула у него за спиной.

Джон расхохотался, снова обнимая дочь.

— Можешь быть уверена, я буду по тебе скучать. Но ничего, желаю тебе хорошо провести время. И, пожалуйста, слушайся Мэгги.

На мгновение Энди стала серьезной.

— Да, — проговорила она, глядя на Мэгги, — хорошо. — И, приблизившись к нему, она прошептала: — Мэгги не любит, когда капризничают.

Отправив детей спать, Мэгги еще часа два с удивлением прислушивалась к их нестихающему хихиканью, глухим ударам и треску; пару раз она, не выдержав, заходила спросить, что происходит, но они невинными голосками отвечали: «Ничего!» Она решила, что, пока не слышно звона разбитого стекла и воплей боли, их деятельность еще можно было классифицировать как «ничего». Оставив детей в покое, она попыталась собраться с мыслями, попробовала написать предвыборную речь, подготовить краткий автобиографический очерк, который мог бы удовлетворить журналистов.

В одиннадцать, очнувшись из-за неожиданно наступившей тишины, Мэгги поднялась проверить девочек. Каждая лежала поперек своей кровати; игрушки, книжки, фантики от конфет толстым слоем покрывали почти весь пол.

Чертенята. Ей оставалось только уповать на то, что они хотя бы снова почистили зубы после незаконного пиршества. Последняя мысль заставила Мэгги улыбнуться, когда она как следует уложила девочек и накрыла их одеялами: ну, разумеется, они не почистили зубы, ведь им всего по семь лет и они не верят ни в какой кариес.

Она быстро приняла душ, почистила зубы и нырнула в постель, но, вместо того, чтобы заснуть, просто лежала и слушала далекий крик чибиса, повторявшего свой извечный вопрос: «Чьи вы? Чьи вы?» Никто ему не отвечал. Некому было ответить. Некому, кроме Мэгги и одинокой бессонной ночи. Но ночь, как и она, безмолвствовала.

Поднявшись, Мэгги натянула шерстяной тренировочный костюм и выбралась на крыльцо. По дороге она накинула на плечи плед: с наступлением октября ночи стали холоднее. Она уютно устроилась в кресле-качалке, поджав под себя ноги. Где-то за милю от нее залаял Джилгамеш, и ему тут же ответил другой пес, совсем издалека. Были ли то друзья, обменивавшиеся впечатлениями о красоте ночи, или враги, оповещавшие друг друга о том, что оба не дремлют? Так или иначе, эти лающие псы заставили Мэгги почувствовать себя еще более оторванной от мира.

На противоположном краю поля, за рекой, в каком-то доме зажегся свет. Может, там тоже кто-то не мог заснуть от нахлынувших мыслей? Или сидел у постели больного ребенка? Стали бы они звонить Джону, и если да, то поехал бы он к ним в такое время?

Конечно, поехал бы. Он, должно быть, из тех редких врачей, кто дает больным номер своего домашнего телефона. Мэгги точно знала это, хотя ей никто и не говорил. Дожидается ли миссис Виздом его возвращения с кружкой горячего чая, готовит ли что-нибудь перекусить на тот случай, если он вернется голодным?

Мэгги вспомнила, как это делала ее бабушка. Вспомнила, как та суетилась, волновалась и ворчала, как старалась заставить дедушку поменьше переживать из-за других. Любовь, царившая между ними в течение всех шестидесяти лет их семейной жизни, всегда заставляла Мэгги чувствовать себя немного отделенной от них. Она понимала, что они любят ее, но видела, что самые сильные чувства каждый из них хранил в сердце для другого. Так было до той самой ночи, в которую умерла бабушка, умерла в возрасте семидесяти девяти лет.

В ту ночь Мэгги сама дожидалась дедушку, чтобы услышать от него, что бабушка тихо угасла, так и не придя в сознание, которое она потеряла за неделю до того. Он нежно поцеловал Мэгги, подоткнул ей одеяло и оставил ее плакать тихими слезами. Мэгги была уверена, что и сам он пролил в те дни немало слез, но она никогда их не видела.

Она попыталась предложить дедушке такую же нежную заботу, какой окружала его прежде жена. После смерти Джулии, когда он выезжал на ночные вызовы, что случалось уже довольно редко, ведь дедушке было в то время восемьдесят, она сама вставала, услышав, как он пришел. Она преданно готовила ему горячее питье и тост с маслом, посыпанный сахаром и корицей, как он любил. Но он ни разу не доел его до конца. Он отодвигал тарелку, оставлял недопитым чай и отсылал ее спать. Он слишком тосковал по своей жене, чтобы его могли утешить попытки Мэгги сделать все, как прежде.

А замечательная, неповторимая Лаура, ожидала ли она вот так же Джона? Мэгги тяжело вздохнула при этой неизвестно откуда взявшейся мысли. Интересно, а каково это, быть любимой настолько, чтобы тебя никем нельзя было заменить?

Она закрыла лицо руками. Боже! Ну почему ее это так трогает? И, черт подери, почему она не может хотя бы на несколько минут перестать думать о Джоне Мартине?

Ответ был один. Она не могла выкинуть его из головы потому, что до боли желала его. Он был первым мужчиной, которого она хотела настолько, что это стало у нее навязчивой идеей, каким-то наваждением.

Наваждением? Забавно, это звучало как-то менее угрожающе, чем любовь. Ей понравилась мысль, что это — всего лишь наваждение, сродни безрассудной страсти, тупому вожделению. И то и другое она сможет со временем подавить, в этом Мэгги не сомневалась. Она вздохнула и заложила выбившиеся пряди волос за уши. Может, это — как корь: необходимо ею переболеть, чтобы приобрести иммунитет? Она могла только уповать на это.

Свет фар заставил ее быстро вскочить на ноги. Мэгги не потребовалось бросить и взгляда на машину, чтобы определить, что она принадлежит Джону. Она почувствовала это интуитивно и впервые в жизни по-настоящему поняла смысл клише «сердце замерло в груди».

Когда оно снова забилось, Мэгги едва не задохнулась от его медленных, тяжелых ударов. Все, что она смогла сделать, это прижать кулак к грудной клетке и надеяться, что в следующую минуту не умрет. Нет. Это не тупое вожделение. И не наваждение. Она была глубоко, безнадежно влюблена в этого человека.

10

— Привет, — только и смогла вымолвить Мэгги, когда Джон вышел из машины. Даже по этому единственному произнесенному ею слову можно было судить о состоянии ее пульса: он то почти останавливался, то вдруг начинал угрожающе учащаться. Она подошла к самому краю крыльца и теперь стояла и просто смотрела на Джона.

— Привет, Мэгги. — Звук его голоса как громом поразил ее. — Я увидел, что у тебя горит свет, и подумал, не случилось ли чего. Все еще разрабатываешь стратегию предвыборной борьбы?

Она покачала головой.

— Я набросала план будущей речи, но на этом и иссякла.

— Да, бывает. Энди нормально уснула?

Она услышала в его голосе беспокойство, тоску, и сердце ее исполнилось сочувствия. Мэгги понимала, что в один из последующих выходных Джолин захочет переночевать у Энди, и уже она сама останется дома одна и будет волноваться, что, может, Джолин скучает по ней, но боится в этом признаться.

— Все в порядке, Джон. — Она улыбнулась. — Я ведь обещала, что, если что-нибудь будет не так, я сразу же позвоню.

— Я знаю, но… — Он пожал плечами. — Я уже приехал. Можно, я… можно, я немного побуду с тобой, если еще не слишком поздно?

Мэгги резко отступила назад в тот момент, когда он сделал шаг по направлению к ней.

— Да, — произнесла она, про себя удивляясь и гордясь, что ей удалось сказать это таким спокойным голосом. — Конечно.

— Отлично. — Джон поднялся по ступенькам крыльца и облокотился о столб, который поддерживал покосившийся козырек.

Она продолжала выжидательно смотреть на него, не произнося ни слова. Джон кашлянул.

— Немного прохладно для общения с природой, а? Думаю, к утру будут заморозки.

Мэгги пожала плечами. Может, он и прав, но луна светила ярко, и небо было усыпано звездами. Она не могла представить более подходящего места, чтобы думать о мужчине, мечтать о том, чтобы все было по-другому, размышлять о своих только что открывшихся чувствах.

— У меня есть плед.

— Тогда садись и снова укутывайся, — произнес он почти нежно, как будто зная, что ее голые ноги уже заледенели, и беспокоился о ней. Любовь уже разрослась внутри Мэгги до невиданных размеров и начинала ее пугать.

Она не пошевелилась. Джон отделился от столба и подошел к ней ближе, держа руки в карманах пиджака.

— Ты, э-э… не хочешь ли ты зайти в дом? — торопливо произнесла она. — Посмотришь, как там Энди.

Джон подумал об уюте ее дома, о беспорядке, который устроили в нем дети, потом — о задернутых шторах, о том сказочно мягком диване, на котором их тела так пылали в тот далекий день, когда они едва были знакомы. Но в этот раз он пришел за другим.

Ему необходимо было поговорить с Мэгги. Необходимо было набраться смелости и выложить ей все, зная, что от этого зависело все его будущее.

— Я уверен, что с Энди все в порядке, — произнес он. — И я бы с большим удовольствием остался здесь.

— Хорошо. Садись. — Она примостилась на широких перилах крыльца, освобождая ему качалку.

Когда он садился, плетеное кресло жалобно скрипнуло. Джон слегка оттолкнулся ногой, чтобы оно закачалось, и проговорил:

— Когда я увидел тебя здесь, мне на мгновение почудилось, что ты охраняешь свой пакет со сливами. И я очень обрадовался, что меня не встретили выстрелом из дробовика.

Мэгги рассмеялась.

— Как ты любишь сплетни! Я же уже говорила тебе, что ружье было духовым. — Она улыбнулась, и на щеках у нее выступил румянец. — Ты прямо как мой дедушка. Он тоже ужасно любил собирать всякие истории и знал абсолютно все, что только можно было знать о каждом человеке в городе. Дед умел хранить тайны, и люди всегда открывались ему. Мэгги вопросительно взглянула на него:

— Наверное, это передается с домом?

— Возможно. Но за несколько недель я узнал, Мэгги, что все в городе любили твоего дедушку. Он и его жена были так же горячо любимы и почитаемы в городе, как и ты.

— Я?! — Она рассмеялась. — Это, наверное, остаточные явления. Скорее это заслуга моих дедушки с бабушкой, чем моя собственная. Я же, как ты помнишь, была девчонкой с духовым ружьем, раскокавшей больше стекол, чем любой другой ребенок во всем городе. На моей совести и добрая часть всех разбитых в те времена носов. Если хочешь наслушаться ужасных историй обо мне, спроси Франка и Дору Мурчисонов. Они были нашими соседями, и я думаю, что ответственность за продажу ими горячо любимого дома и переезд за город целиком лежат на мне.

— Ты также та самая девочка, которая вытащила из озера спаниеля миссис Бэрнес, когда он запутался в водорослях и неминуемо должен был утонуть. Девочка, три года подряд собиравшая больше всех денег для ЮНИСЕФ и нещадно преследовавшая поэтому всех жителей города с требованием медяков.

Мэгги глухо застонала.

— Об этом все еще продолжают говорить?! В те дни, завидев меня, люди спешили перейти на другую сторону улицы. Они трепетали, слушая мои увещевания, что эти медяки только протирают дырки у них в карманах, в то время как могли бы помочь голодающим детям Южной Америки. Я заработала почти столько же врагов, сколько и центов, уж поверь мне. Видимо, людям стало уже совсем не о чем говорить, если они вспоминают эту историю.

Джон расхохотался, вытянув ноги и скрестив лодыжки.

— Судя по тому, как они рассказывали мне это, никто из моих собеседников не был твоим врагом. С тех пор как я приехал сюда, я слышал о тебе, о твоих огненных волосах, о твоем вездесущем нраве, о твоих проделках и твоем добром сердце больше, чем о ком-нибудь еще.

Мэгги поморщилась:

— Я думаю, они говорят с тобой обо мне из-за наших детей.

— А я думаю, что они говорят со мной о тебе, потому что я им это позволяю, — произнес он, неожиданно подавшись вперед и глядя прямо ей в глаза. — Я даже поощряю их в этом, специально не меняя темы разговора.

— Почему? — мягко спросила она. — Тебя так интересует мое детство?

Джон встал и посмотрел мимо нее.

— Потому, — проговорил он, проведя пальцем по ее щеке.

— Тебя бы не устроило, если бы Энди так ответила на твой вопрос.

— Это лучшее из того, что приходит мне в голову. — Теперь его палец двигался уже в ее волосах, нежно обводя ухо. Внутри у Мэгги что-то оборвалось, и она почувствовала, что еще немного, и она растает.

— В какой-то момент я вдруг понял, что должен узнать о тебе больше, — проговорил он, — ведь теперь ты снишься мне каждую ночь. Да и днем я продолжаю думать о тебе. Я тут обнаружил, что погружаюсь в мечты о тебе в то время, когда я должен заполнять медицинские карты. Поэтому я с жадностью слушаю рассказы старушек и старичков, которые приходят ко мне за тем только, чтобы посидеть у меня в кабинете и посплетничать о тебе.

Он глубоко вздохнул.

— Я поглощаю информацию о тебе, как если бы это был воздух. Мэгги, мои мысли полны тобой. Ты у меня в крови. И днем и ночью.

Она попыталась что-то сказать, но не смогла и только плотно сжала губы.

— Я не могу это выносить, — прошептал он, поглаживая кончиками пальцев ее подбородок. — Ты делаешь такое едва заметное движение губами, как будто изо всех сил пытаешься сдержать слезы, и твой подбородок вздрагивает. Мэгги, когда ты так делаешь, я не могу с собой справиться, я должен тебя поцеловать. Я… должен…

Последние слова он прошептал ей в самые губы, и она разжала их, вбирая в себя его запах. Джон обхватил ее, крепко сжал, стараясь поближе притянуть к себе, при этом одна его рука опустилась ниже ее талии.

— Я никогда не плачу, — проговорила Мэгги, глядя на его шею, когда он отвел губы, лишь коснувшись ими ее рта. Она неимоверным усилием оттолкнула его. — Поэтому мне и не требуется поцелуй в утешение.

Неужели он целовал ее лишь потому, что жалел, потому, что знал, что ее чувства — гораздо глубже его чувств?

«Мэгги, мои мысли полны тобой. Ты у меня в крови».

Но не в сердце. Она спрыгнула с перил и поспешно повернулась к нему спиной. Джон снова подошел к ней и накрыл ее ладони своими. Она посмотрела на их руки, на его загорелую кожу поверх ее бледных пальцев. У него такие красивые руки!

«Таким рукам можно довериться». Но не чувствам. Она высвободила ладони и отступила в сторону, неся в сердце боль, причиненную им.

Он преградил ей путь и обхватил ладонями ее лицо.

— Мэгги, не уходи. Мне необходимо узнать тебя лучше.

— Тогда спроси сплетников. Поговори с десятком из них, и ты услышишь десять разных версий моего детства.

— Они рассказывают не только о твоем детстве. О сегодняшних твоих делах тоже.

— А тут и рассказывать-то не о чем, — ехидно заметила она. — Моя жизнь не представляет абсолютно никакого интереса для сплетников. Я работаю. Воспитываю ребенка и два раза в неделю по утрам на общественных началах выдаю книги в школьной библиотеке. Личной жизни у меня не существует и…

— Вот все и надеются, что я что-нибудь изменю.

Мэгги снова нетерпеливо высвободилась:

— О, ради Бога, не обращай на них внимания! Они говорят так только потому, что наши дочери — двойняшки. И потому, что я — не замужем. В таком крошечном городке мать-одиночка словно бельмо на глазу. Так же, как одинокий отец.

— Никто в этом городе не желает тебе зла, Мэгги. Тебя все любят.

— Вот и отлично, — отрезала она. — Может, они тогда за меня проголосуют.

— Лично я обязательно проголосую за тебя, — проговорил Джон, снова усевшись в качалку и оттолкнувшись ногой от пола. Он не желал менять темы разговора. Они говорили о Мэгги Эдейр — восхитительной женщине, а не о начинающем политике. Может, если бы она рассказала ему побольше о себе, он смог бы заставить себя раскрыть ей свое прошлое. Джон понимал, что без этого их отношения не сдвинутся с мертвой точки.

— А вот еще одна из историй, которую я слышал, — снова заговорил он, — она об этой качалке. Когда-то она принадлежала твоим бабушке и дедушке и стояла у них на главном крыльце. Летними вечерами вы с твоей бабушкой часто сидели на ней вместе. Когда ты была маленькой, она читала тебе. Когда ты подросла, а ее глаза стали слабеть, ты стала читать ей.

Мэгги не верила своим ушам:

— Кто тебе это рассказал?

— Миссис Бейкер. Еще она рассказала мне, что качалку продали вместе со всем содержимым дома по распоряжению твоей матери. Я знаю, что вскоре после своего возвращения ты зашла к Франку и Доре Мурчисонам на распродажу подержанных вещей и расплакалась, увидев это кресло у них на крыльце.

Мэгги резко повернулась, и перила, на которые она опиралась, угрожающе затрещали.

— Это неправда, — произнесла она срывающимся голосом. — Я же говорила тебе, что никогда не плачу. Я не плакала уже лет пять или шесть. Запретила это себе однажды, во время великого поста, — шутливо добавила она, покосившись через плечо на Джона, — и с тех пор уже никогда этого не делала: плакать — плохая привычка.

Он снова встал и, подойдя к ней сзади, оперся руками о перила с двух сторон от нее.

Мэгги вся напряглась, оказавшись в кольце его рук. Она чувствовала тепло его тела, хотя он и не касался ее. Когда Джон снова заговорил, волосы у Мэгги на затылке зашевелились от его дыхания.

— И еще я знаю, что Франк незаметно отколол от какой-то вещи пятидолларовый ярлычок и прицепил его к креслу, чтобы ты могла купить его.

Мэгги повернулась всем корпусом на том маленьком пятачке, который оставался между Джоном и перилами, и, широко раскрыв глаза, уставилась на него. И тут же пожалела об этом. Ее окутал его запах, тепло его тела, его близость.

— Ты что, хочешь сказать, что они не хотели его продавать?

— Я хочу сказать, что они не собирались этого делать, пока не увидели, как тебе хочется его иметь. Им хотелось, чтобы оно стало твоим, но они боялись обидеть тебя, поэтому не стали тебе его предлагать. Франк считает, что ты бы все равно его не взяла.

— И он прав. — Мэгги щелкнула языком. — Я положительно должна его им вернуть.

— Пожалуйста, не делай этого. — Джон оторвал одну руку от перил и коснулся ее щеки. — Ты только обидишь их.

Хотя новое положение его руки и позволяло Мэгги высвободиться, она не двинулась с места. Продолжая смотреть ему в глаза, она медленно кивнула.

— Да, конечно. — Мэгги поморщилась от отвращения к самой себе. — Это была всего лишь вспышка известного эдейровского темперамента.

— Мне нравится твой темперамент, — проговорил Джон, снова поглаживая ее щеку тыльной стороной ладони. — Он заставляет блестеть твои глаза и розоветь щеки. — И он повторил свое движение пальцев, вызвав прилив крови к коже.

Она с усилием разжала губы и прошептала:

— Джон… Зачем ты это делаешь?

Она увидела, как он сглотнул.

— Сам точно не знаю, Мэгги. Я просто не могу… не делать этого. Когда я вижу тебя, мне хочется быть рядом с тобой. Я оказываюсь рядом, и мне хочется до тебя дотронуться. Дотрагиваюсь, и мне хочется делать это еще и еще…

Джон провел ладонью по ее подбородку, скользнул пальцами в густые рыжие волосы. Большим пальцем он мягко направил ее подбородок вверх, отчего голова Мэгги начала откидываться, а веки отяжелели настолько, что она не могла больше их удерживать. Они медленно опустились, и в этот момент она почувствовала губами его губы.

Поцелуй был кратким, но показался от этого еще более глубоким. Всего на миг его сильные губы заставили ее губы разжаться. Она ощутила во рту его язык, твердый и горячий, и ей показалось, что она уже тысячу лет знает этот вкус. Мэгги вся затрепетала от охватившего ее желания.

Джон поднял голову и посмотрел ей в глаза, в его взгляде была тоска.

— Я хочу тебя, — медленно выговорил он.

Она ничего не ответила, просто не смогла ничего сказать, но отчетливо ощутила, что глаза ее ответили за нее.

— Я не люблю… случайный секс, — прошептала она с трудом, и Джон прочел в ее взгляде, что она хотела сказать гораздо больше, но не могла.

— Я знаю. — Она не отрываясь смотрела, как двигался его кадык. — Я знаю это, Мэгги. Он будет каким угодно, но только не случайным.

— Тогда каким?

Он порывисто вдохнул новую порцию воздуха и сильнее прижал Мэгги к себе.

— Хорошим, — смог наконец ответить он. — Очень, очень хорошим. Конечно, если ты согласишься.

Вместо ответа она обвила руками шею Джона и притянула к себе его голову.

Он протолкнул свой жаркий язык в ее рот, на этот раз глубоко, как бы наверстывая все те упущенные ими поцелуи, о которых они оба мечтали все дни и недели с того самого момента, как впервые встретились; поцелуи, которые они все это время запрещали и себе, и друг другу. Мэгги не сопротивлялась, она сжала Джона так же сильно, как он сжимал ее, и, просунув руки под его пиджак, провела ногтями по спине.

Он зарылся в ее волосы и перебирал их, позволяя им мягко струиться между пальцами.

— Милая… — он поднял голову и посмотрел на нее, потом снова опустил и нежно провел губами по ее щекам, векам, шее. Джон погладил дрожащими пальцами кожу от мочки уха до ключицы, а затем уткнулся лицом в ее шею. Кожа Мэгги пылала там, где он касался ее, но еще больше — в тех местах, до которых он пока не дотрагивался.

Джон запрокинул ее назад, скользнул руками по ее талии и стал стягивать с Мэгги джемпер. Свободный верх от тренировочного костюма легко подался вверх, и пальцы Джона уже гладили нежную кожу Мэгги, а когда они добрались до ее груди, Мэгги едва не задохнулась и стала судорожно ловить ртом воздух. Соски ее сморщились и затвердели от холодного ночного воздуха, и она вскрикнула, когда его теплые губы коснулись кончиков ее грудей.

— Джон… — Голос ее дрожал. Пальцы, которыми она пыталась притянуть к себе голову Джона, не слушались ее. — Пожалуйста… перестань.

Он с трудом поднял голову.

— Мэгги, скажи, что ты пошутила! — Его голос звучал глухо.

— Мне кажется, нам лучше зайти в дом. — Мэгги обняла его за шею. — Там тепло, там мы сможем запереть дверь.

Джон облегченно улыбнулся и тут же поднял Мэгги на руки.

— Говори, куда идти.

Она открыла дверь, он внес ее в дом, затем повернулся так, чтобы Мэгги снова смогла закрыть ее. Войдя в ее комнату, Джон осторожно поставил Мэгги на ноги, и она заперла дверь на задвижку. В лунном свете, едва проникавшем из-за полузадернутых штор, глаза Джона казались совсем темными, таинственными и бездонными, и Мэгги чудилось, что они проникают в каждый, самый тайный уголок ее сердца.

— Мэгги, нам нужно поговорить. Мне нужно поговорить. — Лицо его было серьезным.

— Не сейчас. — Она провела кончиком пальца по его губам, чувствуя, как учащается его дыхание, видя, как пальцы его начинают судорожно сжиматься. Губы его разжались, пропуская ее палец внутрь, и он стал жадно сосать его до тех пор, пока Мэгги, вздрогнув, не выдернула его. Он осторожно взял ее лицо в ладони, снова поцеловал, потом отступил назад.

— Нет, — твердо произнес он, — именно сейчас.

Что-то в его голосе испугало ее. Разговор — не то, что им сейчас нужно. Сейчас им нужно только Это. Непослушными руками она стянула джемпер от тренировочного костюма и отбросила его назад. Джон судорожно сглотнул.

Мэгги увидела, как загорелись его глаза, он буквально пожирал взглядом ее обнаженную грудь, и ей вдруг стало очень неуютно, она ощутила все несовершенство своей фигуры. Вскрикнув, она бросилась к Джону и уткнулась ему в грудь, обвив руками его талию:

— Просто обними меня. Не говори ничего. И не смотри на меня. Я… — Она не могла подобрать подходящих слов. Что она хотела сказать? «С такой маленькой грудью и большой задницей я выгляжу как груша?» Он бы решил, что она напрашивается на комплимент.

— Мэгги! — Он попытался повернуть к себе ее лицо, но она упрямо отворачивалась. — Ты что, стесняешься?! — недоверчиво спросил Джон.

Она кивнула головой.

— Тогда дай мне посмотреть на тебя, — произнес он мягко. — Дай мне дотронуться до твоей кожи.

Дрожа всем телом, Мэгги отступила на шаг. Он положил руки на ее груди, лаская и нежно массируя их, на мгновение закрыл глаза, а когда снова открыл их, то, улыбнувшись, посмотрел на нее:

— Боже, какая ты красивая!

Он наклонился и лизнул ее соски, а потом начал осторожно сосать их. Движения его губ становились все энергичнее, и Мэгги судорожно вцепилась в его плечи. Ее оглушили удары собственного сердца: ощущение было таким сильным, что она резко отпрянула от него, прикрыла обеими руками грудь и отвернулась.

— Прости, — проговорил Джон, протягивая к ней руку, и, заставив повернуться к нему, уперся своим лбом в ее. — Тебе это не нравится? Она покачала головой, потом подумала, что это, наверное, неправильный ответ, и закивала. Она изо всех сил сдерживала себя, пыталась подавить охватившее ее возбуждение.

— Это так неожиданно. Я уже… отвыкла.

— Ясно, — произнес Джон. — Расскажи, что тебе нравится, а что — нет.

Мэгги открыла рот, чтобы ответить, но никакие слова не шли ей в голову, и она снова закрыла его. Джон большим пальцем провел по ее позвонкам, и спина Мэгги запылала. Он поцеловал ее плечо, и она запрокинула голову. Он куснул ее шею, и Мэгги тихо застонала от удовольствия. Запустив пальцы под резинку ее тренировочных брюк, он начал так медленно стягивать их вниз, что превратил это действие в отдельную продолжительную ласку. Мэгги снова вцепилась ему в плечо, когда он присел и, поочередно приподнимая ее ступни, высвободил их из тренировочных. И тут, продолжая сидеть на корточках, он поднял на нее взгляд.

Она стояла перед ним обнаженная! На ней не было ничего, кроме призрачного сияния лунного света. Он мог видеть ее всю, и вдруг, под его жадными взглядами, ее совершенно неожиданно охватили чувства, больше похожие на переживания испуганной девственницы: неуверенность в себе, неуверенность в собственной привлекательности. Воображение быстро обрисовало ей все ее физические недостатки. Ей тридцать один, и спереди и сзади у нее все отвисает! Мэгги крепко зажмурилась и замерла, словно это могло помочь ей укрыться от взгляда Джона.

— Мэгги, посмотри на меня.

По его голосу она поняла, что он встал. Она отрицательно качнула головой. Казалось, никакая сила не могла заставить ее открыть глаза. Ей хотелось прикрыть свое тело хотя бы руками, но она не могла пошевелиться. Ей хотелось заплакать, спрятаться, безумно хотелось, чтобы Джон снова обнял ее, снова заставил почувствовать все то, что всего несколько мгновений назад так обжигало ее тело…

Как будто догадавшись, что с ней происходит, Джон притянул Мэгги к себе, нежно погладил ее по спине и скользнул рукой вниз, к ягодицам. Когда ее дрожь стихла, он медленно подвел ее к кровати и наклонился, чтобы откинуть одеяло, продолжая одной рукой придерживать ее. Затем он бережно уложил ее в постель и заботливо укрыл одеялом. Только после этого она смогла открыть глаза и взглянуть на него.

Джон отступил от кровати и быстро скинул с себя одежду. Мэгги, не двигаясь, смотрела, как он раздевается. Она не отвела глаза, когда взору ее предстало гордое орудие Джона, готовое к бою. Медленно, осторожно, ни на минуту не отрывая взгляда от ее глаз, он надел презерватив и затем сел на кровать рядом с ней.

Он откинул край одеяла, снова обнажая ее груди, потом нагнулся и коснулся их губами, а затем медленно потянул одеяло ниже. Он обвел руками ее открывшийся его взору живот и двинулся дальше, увлекая одеяло за собой: к бедрам, коленям, ступням, пока она не открылась перед ним вся…

У Джона перехватило дыхание. Ладони его вздрагивали от напряжения, он с трудом сдерживал свой пыл, когда медленно проводил ими в обратном направлении по всему телу Мэгги, до самых грудей. Коснувшись их, он остановился и накрыл их ладонями.

Мэгги почувствовала, что ей не хватает воздуха. Медленно, так медленно, что она подумала, что умрет от ожидания и вожделения, он снова провел руками вдоль ее тела, задержался на талии, потом повел руку ниже, к животу, и дальше, туда, где плотно сходились ее бедра. Пальцы его поиграли густыми вьющимися волосами, и Мэгги затрепетала. Одной рукой он мягко отодвинул ее левое колено, другой рукой приподнял правое и, неожиданно для Мэгги, нагнулся и поцеловал ее нежную трепещущую плоть.

Она мелко вздрагивала, пока он проходил губами обратный путь до ее живота. Затем, подняв голову, Джон продолжил это движение ладонями, скользнув ими до самых ее грудей. Он взял их в руки, провел большими пальцами по соскам и, повинуясь ее невысказанному желанию, нагнулся и взял один из них в рот.

Он так нежно ласкал ее грудь, что Мэгги снова не смогла сдержать стона блаженства и, обхватив ладонями его голову, прогнулась, пытаясь еще сильнее прижаться к нему.

— Джон… — пробормотала она.

Он поднял голову, продолжая большим и указательным пальцами движение, прерванное губами. Сквозь пелену страсти в его глазах сквозила тревога.

— Что такое, дорогая? Тебе неприятно? Ты хочешь, чтобы я перестал?

— Нет, — выдохнула она. — Я хочу, чтобы ты никогда не переставал. Мне только хотелось произнести вслух твое имя.

И еще ей хотелось, чтобы он тоже произнес ее имя, чтобы она могла быть уверена, что он знает, кто с ним. Она хотела быть больше, чем какой-то безликой «дорогой», неясным призраком на освещенной луной постели. Ей хотелось, чтобы, когда они занимались любовью, у него не было никаких иллюзий, чтобы он был именно с ней, с Мэгги Эдейр. Но он не произнес ее имени, только издал нечленораздельный звук, снова нагнувшись к ее груди.

Она прижала руку к его щеке, и у нее перехватило дыхание. Мягкая, свежевыбритая кожа, на которую она обратила внимание днем, теперь покрылась щетиной. Мэгги блаженствовала, ощущая ладонью колючую кожу. Она провела рукой по его лицу, потом спустилась к плечам и наконец достигла его груди, поросшей вьющимися волосами.

Не останавливаясь, Мэгги двинулась дальше и, дойдя до соска, провела по нему ногтями. Затем она двумя пальцами начала массировать его и, когда он стал набухать, усилила свои движения. Джон с шумом выдохнул и приподнялся над ней. Она тут же остановилась:

— Нет?

— Да… — прошептал он, возвращая ее руку на свою грудь. — Да, да! Все, что ты хочешь.

— Хорошо.

Она выпрямилась и села на постели, потом нагнулась и коснулась губами его соска, и Джон снова застонал от удовольствия. Он положил руку ей на макушку и попытался еще сильнее прижать к себе ее губы. Когда он наконец сжал пальцы, которыми до этого перебирал ее волосы, и приподнял ее голову, она улыбнулась и сказала:

— Я рада, что тебе это понравилось. Когда ты делал то же самое со мной, я ощущала твою ласку каждой клеткой своего тела. Я хочу, чтобы ты тоже получал удовольствие. — Внезапно ее голос задрожал, и у нее вырвалось: — Я хочу дать тебе так много!

«Я хочу заставить тебя забыть…» Она зажмурилась. Дьявол, откуда эта дурацкая мысль? То, что они испытывали — Джон и она, — принадлежало только им одним, и никому другому. Ей хотелось в это верить. Настолько сильно хотелось, что она уже почти верила, должна была верить!

— Ты уже даешь мне много, — произнес он, и они слились в глубоком поцелуе. Джон поглаживал ее груди, дотрагивался пальцами до сосков, массировал их так же, как до этого она массировала его грудь, и повторял это же движение языком у нее во рту.

Когда они наконец оторвались друг от друга для того, чтобы набрать новую порцию воздуха, Джон проговорил:

— Я уже ощущаю, что ты дала мне больше, чем я заслуживаю. Как бы мне хотелось доставить тебе такое наслаждение, какого ты еще никогда не испытывала!

Мэгги посмотрела ему в глаза и, обводя его губы кончиком большого пальца, произнесла:

— Я приму все, что ты захочешь мне дать. — Мэгги подумалось, что даже если все, что он предложит ей, будет одна лишь эта ночь, она примет ее с благодарностью.

— А я дам тебе все, что ты только захочешь принять, — провозгласил он и, наклонившись, начал сосать другую грудь, одновременно подбираясь рукой к увлажнившемуся лону.

Она думала, что он уже дал больше, чем она может принять, и тут Джон положил ее на спину и снова склонился над ней. Мэгги провела рукой по его лицу, и взгляд ее так ясно просил поцелуев, что Джон услышал эту мольбу без слов. Нежность переполняла ее, что-то глубоко внутри ее заныло от такой сильной любви, какую она не испытывала никогда и даже не могла себе представить, что такое глубокое чувство вообще возможно. Желание, которое кипело в ней, едва не лишило ее голоса. Когда она произнесла: «Я хочу, чтобы мы занимались любовью миллион раз», то прекрасно понимала, что это всего лишь малая часть того, чего ей на самом деле хотелось.

— Конечно, — произнес он, лаская губами ее шею и плечи. — Ты такая вкусная, я никогда не смогу насытиться тобой!

Мэгги вздрогнула, когда его губы снова коснулись ее груди, и еле смогла вымолвить:

— Скорее, Джон!

— Ни за что, — пробормотал он.

Возбуждение ее все возрастало с новыми прикосновениями его губ. Она повторяла его имя с каждым новым кругом, который он описывал языком вокруг ее соска, с каждой дразнящей лаской его пальцев, которыми он раздвигал складки ее тела, проникая все глубже внутрь ее. Снова и снова у нее перехватывало дыхание, потому что ей казалось, что он наконец даст ей сейчас то, чего она так хочет, и она в бессилии стонала, когда он, дразня ее, останавливался, обнаружив новую эрогенную зону, оттягивая то, что — она это знала — должно было произойти.

Джон встал на колени, перекинув одну ногу через ее бедра. Когда он оказался над ней, Мэгги положила ладони ему на грудь и почувствовала частые сильные толчки — его сердце колотилось как пойманная птица! Он вздрогнул и поднял на нее горящий взгляд, губы его плотно сжались. Зажмурившись, Джон ощущал, как руки ее спускаются по его телу, но вот он широко открыл глаза, потому что ее пальцы подобрались к тому, к чему давно стремились. Она обхватила свою находку двумя руками и стала перемещать руки вверх, а потом — вниз, вверх — вниз…

— Нет! — выкрикнул он и с силой отвел ее руку. Прижимая ее ладони к матрасу, он лег на Мэгги, перенеся всю свою тяжесть на ее пылающее тело. Потом он перевернулся на спину, увлекая ее за собой. Он так ловко проделал все это, что она не заметила, как оказалась сидящей на нем верхом.

Он обвел ладонями ее груди, погладил ее талию, бедра, ягодицы, и Мэгги нагнулась, чтобы поцеловать его. После того как Джон почувствовал вкус ее губ, уже никакая сила не могла бы оторвать его от нее, и этот глубокий поцелуй завершил их прелюдию. В следующее мгновение она уже снова лежала на спине, его рука скользнула по ее животу, затем задержалась между ее ногами, отчего Мэгги едва не задохнулась и, выгнувшись навстречу ему, воскликнула:

— Джон, пожалуйста! Скорее, Джон!

Он приподнял ее колени, раздвинул их, привлекая ее к себе.

Он оказался над ней, и она стала гладить его спину обеими руками. Затем Джон подсунул под нее руки и приподнял снизу ее ягодицы. Еще одно движение его тела, потом — ответное ее, и, издав громкий стон, он преодолел последнюю преграду. В то же мгновение язык его проник в ее рот, в ноздри ей ударил запах его распаленного тела, а слух ее поразил горловой звук, исполненный блаженства. Она прогибалась с каждым новым толчком, позволяя Джону все глубже проникать в нее, двигалась в такт его рывкам: быстрее, быстрее, быстрее становились его движения; глубже, глубже, глубже пропускала она его внутрь себя; сильнее, сильнее, сильнее охватывал ее тело невыносимый жар. Мэгги с трудом смогла освободить свои губы, чтобы глотнуть свежего воздуха. Потом она вонзилась ногтями в его спину, до предела прогнулась, затем снова распрямила тело и опять прогнулась, на этот раз уже обхватив ногами его талию, ощущая, как собственное тело перестает ей подчиняться.

Джон с трудом приподнялся над Мэгги и совершил последний, самый мощный рывок. Казалось, время замерло. Они смотрели друг на друга не дыша, сердца их перестали биться, а сознание как будто заволокло волшебным туманом. Губы их одновременно раскрылись в одном беззвучном крике, потому что в то же мгновение они оба почувствовали наступление экстаза.

Сотрясаясь от крупной дрожи, он тяжело уткнулся лицом в подушку рядом с головой Мэгги, заглушив свой готовый уже вырваться крик. Они лежали как будто вынесенные на берег приливной волной, которой стала кульминация их страсти, лежали опустошенные и обессиленные.

— Радость моя… — смог через некоторое время вымолвить Джон, нежно погладив Мэгги по спине. Потом он провел ладонью по ее волосам, коснулся плеча, и от каждого его движения Мэгги ощущала новый прилив блаженства.

— Мэгги, — пробормотал Джон, и сердце ее забилось сильнее. — Искорка моя!

Значит, он помнит, кто она такая! Он знает, кого он только что сжимал в своих объятиях, кто так пылко отвечал на его ласку. Его слова вернули ей дар речи, и она прошептала:

— Джон. О Джон, я…

И тут, как будто зная, что она хочет сказать, и не желая этого слышать, он прервал ее речь поцелуем, и фраза так и осталась незавершенной.

В следующее мгновение Джон поднял голову, и она устремила на него взгляд, полный благоговения от той нежности, какую он вложил в этот поцелуй. Мэгги была уверена, что Джон хотел показать ей, что без слов понял ее признание в любви и что сам он испытывает такие же чувства, и нет никакой нужды произносить это вслух. Мэгги знала, что не может сказать ничего, что не было бы уже известно Джону, и если он не готов ее выслушать, то она сможет это перенести.

И вдруг с неожиданной болью ее пронзила мысль о том, что он может сейчас встать и уйти. Она изо всех сил сжала его в своих объятиях, стараясь удержать, без слов поведать о своей любви, о том многом, что ей так хотелось бы разделить с ним.

Она так и не узнала, о чем Джон так хотел рассказать ей сегодня. Они заговорили обо всяких второстепенных вещах, часто прерывая беседу поцелуями. Мэгги рассказала о вечерних проделках девочек, а Джон — о том, как прошла неделя в больнице. Затем они заговорили об уроках верховой езды для Энди.

— Я уже попробовала сегодня с ней заниматься, — сказала Мэгги. — Она прирожденная наездница, совсем как Джолин.

Он провел пальцем по ее руке, поднес к губам ее ладонь и поцеловал.

— Не удивительно. Ладно, занимайтесь. Нужно будет только договориться о времени, чтобы тебе было удобно. Как платят другие ученики: за каждую неделю или сразу за весь месяц?

— За месяц, — ответила Мэгги, перевернувшись на бок, — но за Энди я денег не возьму.

Джон легким движением вернул ее на спину и, нахмурившись, посмотрел на нее:

— Энди будет платить наравне с другими.

— Но, Джон…

— Мэгги, не надо об этом спорить. Иначе мне будет гораздо сложнее обратиться к тебе с другой просьбой: я хотел, чтобы ты вела мою бухгалтерию. За такую же плату, как и у остальных клиентов, — добавил он поспешно.

— Но…

— Никаких «но». — Голос его звучал непреклонно. — Черт возьми, Мэгги, ты думаешь, я буду спокойно смотреть, как ты экономишь и во многом отказываешь себе? В один прекрасный день этот дом развалится и погребет тебя под собой, если ты не сделаешь ремонт.

Она рассмеялась и, откатившись от него, села на постели, поджав под себя ноги.

— Перестань, Джон. Мое финансовое положение тебя не касается. Спасибо за заботу, но я не нуждаюсь в благотворительности. К тому же не забывай, что школьные попечители получают зарплату, а когда я выиграю выборы, у меня станет совсем мало свободного времени. Честно говоря, я смогу уделять внимание Энди только в те часы, когда занимаюсь с Джолин, поэтому она не будет отнимать у меня дополнительного времени. Таким образом, платить тебе не за что, вот так!

Она предвосхитила его возражения:

— А о том, чтобы мне взвалить на себя счета еще одного клиента, не может быть и речи, по крайней мере, до тех пор, пока у меня не появится более совершенный компьютер.

— А когда это случится? — спросил Джон.

Она улыбнулась и поднялась с кровати:

— Когда я смогу себе это позволить.

Забыв о былом стеснении, Мэгги прошла через всю комнату к стенному шкафу и достала оттуда халат. Накинув его, она открыла дверь и направилась через холл в ванную.

Когда она появилась из ванной, Джон в полузастегнутых брюках стоял на пороге ее спальни, облокотившись о дверной косяк. Он положил руки на талию Мэгги и притянул ее к себе.

— Мэгги Эдейр, ты просто разбиваешь мое сердце.

— Почему? — прошептала она.

— Потому что ты не позволяешь мне… давать тебе.

— Ты даешь мне все, что я хочу.

Ее слова как громом поразили его. Джон быстро отвернулся, чтобы скрыть вызванную ими боль, однако, когда вошел в ванную, не смог не хлопнуть дверью.

«Ты даешь мне все, что я хочу». Отлично. Иными словами, все, что ей от него нужно, это секс…

А почему она должна хотеть от него большего? Разве это не то, чего он сам искал от женщин последние три года? Вот и нашел. У женщин, между прочим, те же права и те же потребности, что и у мужчин. Проблема в том, что он прекрасно понимал, что от Мэгги ему хочется чего-то еще. И ему казалось — да он был просто в этом уверен, — что и она испытывала те же чувства.

Не оборви он ее тогда, разве она не призналась бы ему в любви?

Джон тщательно вымыл руки, как перед операцией.

Он не мог позволить ей произнести эти слова, не мог позволить сделать все происходящее таким реальным, пока она не узнает правду о нем. Джон подавил стон, уже готовый вырваться из его груди. Он должен был настоять на том разговоре, ради которого приехал к ней. Он должен был рассказать ей все без утайки, но, похоже, теперь уже слишком поздно. Теперь, когда он сделал ее своей, как мог он рассказать ей о себе такое, что наверняка заставит ее его презирать?

Он уставился на свое отражение в зеркале, кляня себя за малодушие. «Мартин, что же ты наделал!» — пробормотал он. Отражение в зеркале ответа не давало, поэтому Джон отвернулся от него.

Ответа не было и во взгляде Мэгги, сидевшей на краешке постели, когда он вернулся в комнату. Она явно ожидала его. Рассеянный свет ночника сделал ее волосы похожими на настоящее пламя, а тени надежно скрывали выражение ее лица. Но в одном можно было не сомневаться: когда она протянула обе руки навстречу ему, движение ее было исполнено глубочайшей нежности.

Джон опустился перед ней на корточки и зарылся головой в ее колени, а она стала мягко массировать его плечи и спину.

— Не уходи, — шептала она. — Ложись ко мне и оставайся.

— Мне бы хотелось это сделать, — признался он, поднимая голову. — Мне бы очень хотелось, Мэгги, но…

Она тряхнула головой:

— Ничего, я все понимаю. У тебя пациенты, которым ты можешь понадобиться в любую минуту, а тебе бы не хотелось сообщать на работу этот телефон.

Он поднялся и стоял теперь перед ней, пытаясь разгадать, что скрывалось за ее полуопущенными ресницами. И как это ему хотя бы на мгновение могло показаться, что у этой женщины открытая натура?

— Я уезжаю вовсе не поэтому! Черт возьми, ты что, думаешь, что мне стыдно быть здесь, с тобой? Нет же, Мэгги! Я горжусь тем, что ты позволила мне делить с тобой постель, что ты подарила мне такую ночь. Я просто не хочу, чтобы тебе начали задавать разные язвительные вопросики о том, что касается только нас двоих.

Он, передразнивая, перешел на фальцет:

— Мэгги, милочка! У вас кто-то заболел в ночь на воскресенье? Говорят, у вашего дома всю ночь простояла машина доктора?

Мэгги встала, воинственно вскинув подбородок и подбоченившись.

— Ну, положим, с этим бы я как-нибудь справилась, — Мэгги попыталась изобразить беззаботную улыбку. — Ты ведь помнишь, кто я? Я же Мэгги Эдейр, бунтарка с духовым ружьем, живущая по своим собственным законам.

— Ты еще и мать Джолин, которая может не понять, если люди начнут говорить о тебе. А кроме того, ты кандидат в школьный отдел.

Мэгги закрыла глаза и кивнула.

— Да, правильно.

Она снова открыла глаза, надеясь, что ей удалось скрыть пронзившую ее боль. А что она ожидала от него услышать: «А кроме того, ты женщина, которую я люблю, на которой я хочу жениться»?

Ей вдруг открылось, что те слова, которые она говорила себе и ему о том, что будет счастлива принять все, что он ей предложит, пусть это и будет совсем немногое, были ложью. Она хотела большего, чем просто его тело, больше, чем одно лишь физическое наслаждение, которое он мог бы ей подарить. Она хотела всего. Всего того, что было у Лауры… и даже большего. Его лицо ничего ей не сказало. Она мечтала снова почувствовать ту нежность, с которой он обнимал ее, ту твердую уверенность, что она многое для него значит, что он ценит ее как человека и очень ею дорожит.

Но было ли так на самом деле? Была ли она на самом деле так важна для него? У нее не осталось в этом никакой уверенности. Она — не та женщина, о которой он мечтает. Ему нужна была кроткая, а не бойкая. Не обыкновенная, а безупречная. Не Мэгги, а Лаура.

Лаура, которую никому никогда не заменить.

Мэгги встала и подала Джону его рубашку:

— Седлай своего коня, ковбой! — Она попыталась скрыть охватившее ее чувство незащищенности за легкомысленным тоном. Чувство это ей не нравилось, она ругала себя за то, что позволила себе поддаться минутной слабости.

— До свидания, Мэгги, — произнес Джон, когда они были уже на крыльце. — Спокойной ночи!

У Мэгги внезапно запершило в горле. Она с огромным трудом удержалась от того, чтобы кинуться Джону на грудь и умолять его полюбить ее, по-настоящему полюбить, не на одну ночь, а на всю жизнь… Но вместо этого она лишь непринужденно улыбнулась и открыла перед Джоном дверь, пропуская его вперед. Затем, не дожидаясь, пока он отъедет, закрыла дверь. Без этих долгих проводов было как-то легче. Чуть-чуть, но легче…

Еще вчера такое ясное, небо наутро затянуло серыми тучами, и на лобовое стекло то и дело падали капельки дождя, мешая Мэгги следить за дорогой. Она отвела девочек в воскресный класс и уже успела облачиться в длинное платье, когда в церковь вошел Джон. Судя по его виду, он просто-напросто проспал.

Проскочив мимо Мэгги, он на бегу кивнул ей, уголки его губ чуть заметно дрогнули, и от этих маленьких знаков внимания у нее подпрыгнуло сердце и засосало под ложечкой. Когда же, через несколько минут, он обернулся к ней и одарил ее широкой, ей одной предназначавшейся улыбкой, Мэгги пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы с невозмутимым лицом степенной походкой пройти мимо алтаря и подняться на хоры.

Как могла она сдерживать свои чувства, когда он так улыбался ей? В публичном месте, а тем более в церкви, так смотреть на женщин нельзя! К своему величайшему стыду, Мэгги обнаружила, что она молится о том, чтобы служба поскорее закончилась, и она смогла бы поговорить с Джоном, может, даже коснуться его или хотя бы оказаться рядом с ним и вдохнуть его запах…

Как ни пыталась она сосредоточиться, из этого ничего не вышло. Если это любовь, то совершенно особенная, абсолютно не похожая на то, что она знала раньше. Она захватила ее мысли, сердце, этим чувством было теперь пронизано все ее существо! Наваждение? Да, пожалуй.

Мэгги была уверена, что сегодняшняя проповедь — самая длинная в ее жизни, и она едва смогла дождаться ее конца. Кружка для пожертвований совершила, сопровождаемая благодарственной молитвой, свой обычный круг, и наконец Мэгги была свободна! Она в мгновение ока переоделась, привела в порядок прическу и пулей вылетела из церкви. На противоположном конце лужайки она нашла девочек, и когда подошел Джон, они втроем уже ждали его, взявшись за руки.

Некоторое время стоял невыносимый гвалт, потому что девочки в два голоса пытались рассказать Джону о том, как им было «здоровско» ночевать вместе, и заставили его пообещать, что он разрешит Джолин приехать на следующие выходные к Энди.

Когда они немного утихомирились, Джон обратился к Мэгги:

— Как насчет того, чтобы все мои девочки поехали ко мне домой на обед? Я предупредил миссис Виздом, что собираюсь вас пригласить, поэтому она наверняка приготовила что-нибудь особенное.

«Мои девочки»? Даже если бы Джон сейчас опустился на одно колено и предложил ей руку и сердце, это не растрогало бы Мэгги больше, чем эти два слова! Ей подумалось, что это, наверное, и есть любовь, из таких на первый взгляд мелочей она и состоит! Странно только, что все эти мелочи заставляют хотеть большего, желать чего-то еще.

Мэгги глубоко вдохнула и кивнула в знак согласия.

— Оставь машину здесь, — сказал Джон, взяв девочек за руки — Если дождь усилится, мы вернемся за ней.

Мэгги слегка волновалась, входя в дом деда, но, к ее удивлению, никакой горечи она там не ощутила. Она лишь с любопытством отметила изменения, происшедшие за те четырнадцать лет, что она здесь не была: сменились обои над деревянной обшивкой, старая люстра была заменена на менее вычурную, а дверные ручки были теперь не из граненого стекла, а из бронзы.

Домработница у Мартинов оказалась полной румяной женщиной лет шестидесяти, которая, всплеснув руками, с восторгом отнеслась к появлению Энди с сестрой-двойняшкой. Представив гостей, отец и дочь повели их на экскурсию по дому.

Окна по-прежнему пропускали недостаточно света, и, хотя занавески на них были теперь не такими плотными и пыльными, как раньше, комнаты все равно сохраняли довольно унылый вид. Лишь немного это впечатление улучшала более яркая и современная мебель, но даже звенящие детские голоса не очень оживляли дом и терялись под высокими потолками.

Джолин и Энди забросали Мэгги вопросами о том, как она здесь росла, и, отвечая на них, Мэгги почувствовала, что последние крупицы обиды на мать, которая продала его, покидают ее сердце.

Воспоминания, которые разбудил в ней дом, были светлыми, да и, честно говоря, дом этот не годился для них с Джолин. Его большие мрачные комнаты никак не сочетались бы с тем постоянным уютным беспорядком, который у них царил, и Мэгги приходилось бы тратить на уборку гораздо больше времени, чем она привыкла. Однако ей было приятно показать свою спальню, в которой теперь обитала Энди, вместе с прилежащей к ней комнатой для игр. Напротив, через холл, находилась комната, в которой в один прекрасный день появилась на свет Мэгги; роды пришлось принимать дедушке, потому что везти ее мать в больницу было уже поздно. По строгой обстановке становилось ясно, что комната эта теперь принадлежит Джону.

Мэгги провела ладонью по высоким стойкам кровати, с удовольствием касаясь нежного полированного дерева. Ей почудился аромат Джона, поднимающийся от подушек, и она глубоко и с наслаждением вдохнула. Она ощутила сильное желание опуститься на его постель, зарыться в нее лицом и распластаться по ней всем телом. Но тут его рука коснулась ее талии, заставив двинуться дальше вслед за девочками.

Комнаты бабушки и дедушки Мэгги находились теперь в распоряжении миссис Виздом, поэтому они лишь на ходу заглянули в них, прежде чем снова спуститься на первый этаж.

— Этот дом слишком велик для меня, — произнес Джон, когда они обошли флигель, в котором помещалась спальня огромных размеров, снабженная отдельной ванной комнатой и гардеробной, — все мои «игрушки» уместились в рабочих комнатах.

Мэгги с удовольствием отметила про себя, что кабинет, приемная и комната для осмотра больных выглядели теперь очень современно. Обставленные удобной мебелью, хорошо освещенные, помещения эти уже не казались такими внушительными и пугающими, как раньше. Кое-где в специальных стеклянных витринах были расставлены собранные Джоном старинные предметы: хирургические инструменты и лабораторная посуда причудливой формы. Мэгги подумалось, что пациентам, должно быть, не скучно ожидать здесь своей очереди.

Казавшиеся такими интересными для Мэгги, витрины эти вскоре наскучили девочкам, и сестры пустились в обратный путь к центральной части этого гигантского дома. Пока голоса девочек еще раздавались из комнат, Джон продолжал рассказывать Мэгги о том, как последние владельцы перестроили солярий, чтобы увеличить площадь для его рабочих комнат, и даже устроили новую, больших размеров ванную комнату, которая оказалась значительно удобнее прежней.

— Чистый мрамор, — с гордостью произнес Джон, открывая перед Мэгги дверь и отступая назад, чтобы пропустить ее внутрь ванной. Мэгги не особенно интересовалась тонкостями водопроводного дела и предпочла бы бегло оглядеть ванную снаружи и пройти мимо, но Джон почти грубо втолкнул ее внутрь. Затем он последовал за ней и запер дверь.

Мэгги вздрогнула и обернулась, с ее губ уже готов был сорваться вопрос, но у Джона, видимо, были свои понятия о том, что должны делать ее губы. Он нежно заключил ее в свои объятия:

— Мэгги… — выдохнул он. — О, Мэгги!

Он запустил пальцы в ее волосы, и во все стороны полетели шпильки, но они уже не могли прервать поцелуя.

— Итак, — проговорила Мэгги, оправившись и встряхнув головой, — следует ли понимать это так, что последние двенадцать часов ты скучал по мне?

— Скучал по тебе?! — Он возмущенно воззрился на нее. — Да я места себе не находил! К тому же разве прошло только двенадцать часов? Мне кажется, это была целая вечность!

Мэгги взглянула на наручные часы и покачала головой. Повертев в руках пуговицу на его рубашке, она произнесла:

— Даже чуть меньше. — Бог мой, Мэгги, — простонал Джон, притягивая ее к себе. — Как ты можешь быть такой холодной, такой бесчувственной? Каждый раз, как мы входили в какую-нибудь комнату, где была кровать, мне хотелось выгнать девочек, затащить тебя на постель и просто-напросто изнасиловать! Один только вид тебя в моей спальне, когда ты водила рукой вверх-вниз по деревянным стойкам кровати, возбудил меня настолько, что я почувствовал себя еще хуже, чем сегодня утром, в церкви. Еще спасибо нашим просторным церковным одеяниям, а то бы все увидели, что ты со мной делаешь!

«Неужели это было бы так плохо?» — хотела спросить Мэгги, но Джон уже снова целовал ее.

— Это было нечестно, так смотреть на меня в церкви, — прошептала Мэгги после некоторой паузы.

Он поднял голову и посмотрел ей в глаза:

— А ты думаешь, честно было стоять с таким благочестивым видом, сложив руки на груди, словно какой-нибудь херувимчик, и буквально раздевать меня взглядом!

— Не было этого!

— Было, было.

— Ты что, затащил меня сюда, чтобы спорить?

Джон улыбнулся, поцеловал мочку уха, затем и шею и, наконец, губы.

— Я затащил тебя сюда потому, что не мог больше сдерживаться, а мне не хотелось смущать детей.

Мэгги вздохнула:

— Кстати о детях…

Голоса девочек, зовущих Мэгги и Джона, зазвенели в коридоре.

Поспешно проведя рукой по волосам, Мэгги отперла дверь ванной, приложила палец к губам и вышла в коридор.

— Я здесь, девочки, — громко произнесла она. — Я… э-э… зашла поправить прическу.

Джолин с удивлением посмотрела на нее:

— Мам, но ты сейчас совсем лохматая.

Мэгги пожала плечами.

— Ты же знаешь, как трудно привести в порядок мои непокорные волосы.

На вопрос Энди о том, где ее папа, Мэгги снова пожала плечами:

— Думаю, он скоро появится. Вас послала миссис Виздом? Обед уже готов?

В тот день Джон не пришел на репетицию хора, и Мэгги не видела его до вторника, когда он заехал к ней около двух. Он вошел в дом и, ничего не говоря, принялся целовать ее. Не помня себя, Мэгги потащила его в свою спальню и буквально набросилась на него, впрочем, он совершенно не сопротивлялся.

В среду он влетел к ней через минуту после того, как школьный автобус увез Джолин. Мэгги была еще в халате, накинутом на ночную рубашку, волосы не причесаны. К тому моменту, когда Джону пора было уходить, они были растрепаны еще сильнее. Он улыбнулся, проведя рукой по ее голове, и сел на кровати, Мэгги же продолжала лежать среди смятых простыней.

— Да, твои волосы возьмет не всякий гребень. Ты знаешь, как трудно было мне сдержаться и не захохотать во весь голос, когда ты вышла из ванной и представила дочери такое сомнительное объяснение?

Она тоже села на кровати и толкнула его в бок:

— И это вся благодарность за то, что я спасла твою честь? За то, что ты не упал в глазах дочери?

— Мэгги… — Джон прикусил губу, потом перевел взгляд на ее ладони, все еще сжимавшие его руки, и, испустив глубокий стон, заключил ее в свои объятия. Он так сильно сжал ее, что у нее едва не захрустели позвонки. — О, Мэгги! Я… — Он вдруг на полуслове замолчал и зарылся лицом в ее волосы.

Она резко высвободилась и уставилась на его бледное, застывшее лицо:

— Что?

Он отвел взгляд и покачал головой:

— Ничего. Ничего.

Вот именно, думала Мэгги в пятницу вечером. Ничего. Ровным счетом ничего. Вот все, что она услышала от Джона за два долгих дня, прошедших с их встречи, и за две еще более длинные ночи. Тем не менее ей некогда было особенно горевать в эти дни: за это время она успела дать два интервью городским газетам и записать выступление для местного телевидения. Общая встреча всех кандидатов была назначена на первый четверг ноября, и у Мэгги было достаточно дел, чтобы не сидеть сложа руки.

Джон позвонил в субботу рано утром, когда она еще не встала с постели.

— Привет, — одного этого слова, произнесенного им, оказалось достаточно, чтобы Мэгги захлестнуло волной желания. Мгновенно вспотевшей рукой она сжала трубку и стала жадно ловить каждое его слово.

— Прости, что не звонил, я отсутствовал некоторое время, — проговорил он. — Я пытался выкроить свободную минутку, чтобы связаться с тобой, но ничего не вышло. Все это время я совершал рейсы в Галифакс и обратно, как молочный фургон. Я уже не помню, сколько времени я не был дома, а спал только урывками.

— А что случилось, если только ты имеешь право об этом рассказывать?

— Тебе — да, — произнес он, с трудом подавив зевок.

— Началось все с того, — продолжал Джон, — что в течение двадцати четырех часов я пытался предотвратить преждевременные роды у одной из моих пациенток, но мне это не удалось, и, несмотря на все мои усилия, ребенок появился на свет. Пришлось срочно везти его и мать в родильный дом, и еще двенадцать часов я не мог ни на шаг отойти от младенца. Потом у меня был пациент, у которого меньше, чем за три часа, случилось три приступа астмы. Понадобился почти весь вчерашний день, чтобы его состояние хотя бы частично стабилизировалось. Потом был еще случай острого аппендицита, и вот он уже меня окончательно доконал. Я даже не мог тебе позвонить.

Голос у Джона был невероятно усталым, и Мэгги поспешно проговорила:

— Ничего, я все понимаю.

— Я знал, что ты поймешь. Ты же выросла в доме врача! Жалко только, Энди не понимает. Она в ярости от того, что я собираюсь сейчас лечь спать.

По тому, как он застонал, Мэгги догадалась, что Джон наконец добрался до кровати и растянулся на ней. Мэгги хотела было сказать, чтобы он не волновался, что Энди его простит, но в это время он снова заговорил:

— Но это еще не все. Этот самый приступ аппендицита случился не у кого-нибудь, а у доктора Петрелиуса, с которым мы через раз дежурим по выходным. Миссис Виздом сегодня вечером занята, поэтому я не смогу сегодня принять Джули. Ужасно не хочется расстраивать девочек, но… — Мэгги представила, как Джон разводит руками.

— Джули все поймет, не переживай, Джон. Я постараюсь ей объяснить, и… — Она неожиданно запнулась. — Постой-ка, Джон, а как же Энди? Ей лучше приехать сюда, ведь тебя могут вызвать к пациенту!

— Мэгги… дорогая! — В его тоне слышалась глубочайшая признательность.

Сердце у Мэгги подскочило: он впервые так ласково называл ее не в постели.

— Спасибо, — продолжал он. — Я собирался нанять девушку, чтобы она переночевала в доме, но Энди, конечно же, будет в восторге от твоего предложения, поэтому я с благодарностью принимаю его от ее имени. — Мэгги услышала, как Джон облегченно вздохнул.

— Джон, постарайся выспаться. Я заеду за Энди через час или около того. Постарайся только не уснуть прежде, чем сообщишь ей и миссис Виздом, что она побудет у нас.

— Отлично, — произнес Джон. Затем снова обратился к ней: — Мэгги?

Ее сердце снова чуть не остановилось:

— Да, Джон?

Молчание. Мэгги слышала его дыхание. Потом ей показалось, что он медленно выпустил воздух.

— Ничего, Мэгги. Еще раз большое спасибо. Надеюсь, увидимся в воскресенье.

«В воскресенье». Мэгги могла лишь так же надеяться на это, как и он.

Воскресным утром Мэгги проснулась совершенно разбитой. Открыв глаза, она обнаружила над собой два одинаковых сияющих детских личика. Ее сердце изнывало от тоски, а глаза наполнились слезами. Приподнявшись на постели, она крепко обняла обеих девочек.

Джолин быстро высвободилась и озабоченно спросила:

— Мама, что с тобой? Почему ты плачешь?

Мэгги зажмурилась.

— Нет-нет. Я не плачу.

Но ведь она была уже близка к этому! Слишком близка. Даже приняв душ и одевшись, Мэгги продолжала испытывать странное болезненное ощущение в груди и горле. Она попыталась сглотнуть, но оно не исчезло.

Когда же у входа в церковь она заметила Джона, ощущение это усилилось в несколько раз.

На Джоне был темный костюм и белая рубашка, а по безупречно уложенным волосам можно было видеть, что он только что принял душ. Щеки и подбородок его были чисто выбриты и выглядели такими свежими, что Мэгги нестерпимо захотелось коснуться их пальцами, подойти близко-близко к Джону и вдохнуть запах его одеколона. Но вместо этого она остановилась неподалеку от него. Под глазами у него были круги, и Мэгги подумалось, что, может, ему тоже не удалось как следует выспаться прошлой ночью.

Девочки со всех ног бросились к нему, и он сделал то, что делал всегда, если выпадала такая возможность: он присел на корточки и, оказавшись вровень с ними, крепко прижал к себе каждую из сестер одной рукой.

Она медленно подошла поближе, и их взгляды встретились.

— Привет, — произнес Джон, выглядывая из-за двух кудрявых головок. Он пытался удержать ее взгляд, как будто ища чего-то в ее глазах. Чего? Ответов? На какие вопросы? Если он и собирался услышать их от нее, то сам уж точно не предлагал ничего взамен.

Выражение его глаз заставило Мэгги засомневаться в том, что в прошедшую неделю между ними с Джоном вообще что-то произошло. На какое-то мгновение ей даже показалось, что их страстные объятия были не более чем прекрасным сном. И лишь по его напряженному молчанию, по явной попытке скрыть какие-то чувства Мэгги догадалась, что это был не сон. Впрочем, кроме этих признаков, был еще один: все тело ее трепетало, и в самых укромных уголках его, до той поры мирно спавших, она почувствовала вдруг какие-то неведомые ей прежде толчки, от которых заныло все ее существо.

Итак, это не сон, и Мэгги не собирается так просто отказываться от того, что между ними было. Она даже, если потребуется, будет бороться за ту любовь, которую они ощущали, и за ту, что еще смогут ощутить в будущем друг к другу, к своим дочерям и к другим детям, которых породит их любовь.

Она хотела его, хотела, чтобы они были вместе всегда, всю жизнь. Снова поймав его взгляд, Мэгги попыталась прочесть в нем малейший намек на чувства, сходные с теми, которые испытывала сама, какое-нибудь указание на то, что в их отношениях он тоже видел что-то большее, чем просто секс. И опять не нашла она того, что искала, ничего, на что можно было бы положиться, только сомнения и озабоченность вперемешку с теплотой и желанием.

Она проглотила комок и произнесла:

— Привет. Как дела?

— Все в порядке.

Джон одним взглядом охватил ее всю, начиная с аккуратно уложенных волос и кончая темно-синими туфлями, которые она обычно надевала в церковь.

Мэгги каждой частичкой кожи ощутила этот взгляд: вот он коснулся широкого белого пояса на ее голубом платье, прошелся по серому в голубую полоску пиджаку, защекотал ноги под капроновыми чулками.

И тут он поднял глаза, и взгляды их встретились. О, сколько желания было написано теперь на его лице, да, желание поглотило уже последние сомнения!

— Мэгги, — произнес Джон нежным, срывающимся голосом, и она поняла, что он помнит все, что произошло между ними. — Как… как ты?

Она улыбнулась, глядя на сидящего на корточках Джона, обнимавшего свою и ее дочерей, сестер, двойняшек, каждой из них была нужна мать так же, как и отец, и тогда Мэгги сделала то, что должна была сделать.

Ни люди, снующие мимо них, ни Джолин с Энди не остановили ее. Продолжая смотреть в глаза Джона, она тихо, но очень четко, не пытаясь скрыть свои слова ни от кого, произнесла:

— Джон, мы с тобой должны пожениться.

11

В воцарившейся тишине Джон медленно выпрямился. Мэгги почувствовала, как люди отступили, словно образовывая кольцо вокруг нее, Джона и девочек, — они жадно следили — что же теперь последует? Что ответит доктор? Кто выиграет и кто проиграет?

Лицо Джона стало совершенно белым. Он снял руку с плеча Джолин, ослабил узел своего полосатого галстука. Продолжая смотреть Мэгги прямо в глаза, он отступил на шаг, потом еще на один, еще и еще. Обе девочки повернулись и теперь смотрели на него.

Его глаза были по-прежнему прикованы к лицу Мэгги. Она увидела в них удивление — он был ошарашен, ошеломлен и даже не пытался этого скрыть. В них была глубокая, безграничная тоска и еще отказ. Отречение.

Мэгги покачнулась, но тут же взяла себя в руки, ее подбородок вздернулся вверх. Она все еще продолжала смотреть на него. Джон открыл рот, словно собираясь что-то сказать, но ничего не произнес. На секунду он прикрыл глаза, потом снова открыл. Их выражение не изменилось. Потом он повернулся и зашагал прочь от нее, от девочек и от большинства прихожан, которые провожали его взглядами.

Как ни странно, ситуацию разрядила миссис Бейкер. В этот момент как раз зазвонил колокол, и она обратилась к Джолин и Энди, которые выглядели столь же ошеломленными, как Джон.

— Ну-ка, — сказала она ободряюще, встав перед ними и положив руки им на плечи. — Учитель уже ждет вас в воскресной школе, девочки. Бегите скорее. Ваша мама будет ждать вас после конца занятий.

Девочки без всяких возражений, как автоматы, исполняющие приказ, повернулись и побежали по траве к зданию, где проходили занятия.

Миссис Бейкер взяла Мэгги за руку и втянула ее за собой в церковь. Мэгги словно во сне поднялась на хоры. Она чувствовала себя, как член королевской семьи на похоронах горячо любимого человека — люди поспешно и сочувственно расступались перед ней. Никто не поднимал глаз на нее. Никто не обращался к ней, но, когда Мэгги села на скамью на хорах — миссис Бейкер все еще крепко сжимала ее локоть, — она с трудом подавила желание истерически расхохотаться.

Через несколько минут отовсюду послышался шепот — сначала совсем тихо, потом все громче и громче. Гул разрастался и разрастался, пока не заполнил всю церковь целиком. Этот исходивший со всех сторон звук бился о стены как море, штурмующее скальный берег, и слегка успокоился только с приходом священника.

Мэгги находилась сейчас в церкви, поэтому она закрыла глаза и стала молиться.

Джон сжимал руль изо всех сил, гораздо сильнее, чем нужно. Усилием воли он заставил руки ослабить хватку, потом, удерживая руль одной рукой, другой сорвал галстук, который, казалось, собрался удушить его. Он расстегнул две верхние пуговицы на рубашке, но ему по-прежнему было душно, как будто в машине не хватало воздуха. Он опустил стекло и подставил лицо ворвавшемуся внутрь ветру.

«Джон, мы должны пожениться».

Она сказала это потому, что он предохранялся лишь однажды?

Он провел рукой по волосам, потом вдруг заметил быстро приближающийся поворот, резко нажал на тормоза и с каким-то тупым удовлетворением прислушался к жалобному визгу колес по асфальту.

Джон не знал, куда едет, до тех пор, пока не оказался здесь, и тут понял, что это и есть единственное место, куда ему следовало поехать. Потому что как же он мог размышлять о будущем, если еще по-настоящему не свел счеты с прошлым.

На этот раз он не стал останавливаться на холме, откуда открывался вид на ферму, а поехал прямо к дому. Ведущая к нему дорога была вся в рытвинах и совершенно заросла травой. То же самое он увидел и во дворе, когда подъезжал к дому. Машина постоянно проваливалась в неглубокие ямки — он вел ее прямо по траве, не глядя под колеса. На этот раз у него была цель, и Джон упрямо ехал вперед.

Остановившись, он некоторое время сидел в машине, уткнувшись лбом в руль, и прислушивался к тишине, которую нарушали лишь затихающий звук остывающего мотора и почти неслышный шепот ветра. Потом он выбрался из машины, подошел к берегу пруда и посмотрел на деревья, росшие на той стороне. Плакучие ивы склоняли свои ветки до самой поверхности воды, над ивами неподвижно возвышались, как почетный караул, золотистые пирамидальные тополя. Первый тополь его родители посадили на третью годовщину их свадьбы, потом еще три, когда родился Джон. По их замыслу, корни этих деревьев должны были проникнуть глубоко в землю и укрепиться там, как их собственные корни — так они мечтали — навсегда останутся в их новом доме.

Деревья остались. Дом был пуст.

Джон пошел по берегу пруда. Высокая трава под его ногами была сухой и ломкой, коленями он сбивал наполненные семенами головки растений — они с треском лопались. Кувшинки на пруду уже по краям потемнели — это происходило с ними всегда, когда ночи становились холодными. Скоро они совсем исчезнут.

Один, уже совсем увядший цветок почти скрылся под водой, но все еще плавал на темной поверхности воды.

Джон вспомнил лицо под водой, распущенные волосы плавали вокруг, тихо покачиваясь на ряби, которую поднимал легкий ветерок на мелкой воде, точно так же, как сейчас покачивалась высокая трава. В тот солнечный день — солнце жгло его голову и плечи — одной из первых мыслей, которые пришли ему в голову, была — как молодо выглядело это лицо в воде. Как спокойно.

Тогда в первый раз на своей памяти он увидел на ее лице тихую, милую улыбку, которую до этого несколько раз мельком видел на одной фотографии — она сумела ее сберечь, укрыть от Джека Портера, спрятать так тщательно, как она не прятала в жизни ни одной вещи — даже краденых наркотиков.

Джон достал из бумажника черно-белую фотографию и вгляделся в нее, как будто он не рассматривал ее уже много-много раз. Фата не закрывала лицо невесты, и радость светилась в ее улыбке, в ее сияющем взгляде, обращенном на мужчину, который сидел рядом с ней. А он смотрел прямо ей в глаза, восхищенный, забывший обо всем на свете, кроме своей жены и будущего, такого счастливого и многообещающего. Джон медленно положил фотографию обратно в бумажник. Существует ли вообще что-то вечное?

Через какое-то время он очнулся от раздумий, встал, засунул бумажник в нагрудный карман — ближе к сердцу, туда, где всегда носил его.

Джон пошел по траве, внимательно глядя себе под ноги, пытаясь отыскать какие-то отметки, знаки. Постепенно он все вспомнил и нашел могилу. Ограда, которую он сколотил из толстых кленовых досок двадцать лет назад, была, к его удивлению, цела. Она сильно покосилась, но он аккуратно выправил ее, поглубже вдавив в твердую землю.

Двадцать лет назад… или это было вчера. Тот горький день, когда он зарыл в землю маленькую урну и сколотил ограду?

Забавно — Джон даже не знал, хотела ли она, чтобы вокруг ее могилы была ограда. На его памяти его никогда не брали в церковь, так же как никогда не посылали в воскресную школу. Не было и никакой церемонии после смерти его матери, не было похорон, только коронерское расследование, которое выдало заключение: «смерть от несчастного случая». Не самоубийство.

И не убийство.

Он поднялся и пошел к дому. Комната, в которой он когда-то жил, была совершенно пуста, когда Джон покидал ее. Если бы в ней что-то осталось, Джек Портер, отпущенный на поруки, на радостях, что навсегда избавился от своего приемного сына, вытащил бы из нее все вещи Джона и уничтожил бы их.

Джек был крупным специалистом по уничтожению различных вещей.

И людей.

Сколько людей он погубил, не считая несчастной Синтии Мартин, чье лицо стало спокойным только после ее смерти?

Джон закончил свой осмотр, оставив это место таким, каким оно было до его прихода — открытым всем ветрам, которым ни до чего нет дела, даже до воспоминаний.

Конюшня уже наполовину развалилась, в ней стоял запах перегнившего сена и — Джон был поражен этим — марихуаны, которую когда-то хранили здесь. Или, может быть, это просто память навязывала ему ощущения?

Коса висела на прежнем месте — неужели она никому не понадобилась? А впрочем, кому она могла понадобиться в наши дни, когда у всех есть газонокосилки? Она все время висела здесь, если только Джон не держал ее в руках — на них всегда были мозоли. Он снял ее и расчистил место вокруг могилы матери.

Он работал аккуратно и тщательно — так же тщательно двадцать лет назад он выкашивал узкую полоску на лужайке. Маленький самолет Джека Портера ночь за ночью приземлялся там, каждый раз привозя с собой новую партию «товара». Джон зажигал огни вдоль полосы, чтобы указать место посадки.

Сколько жизней погубил лично он, Джон Мартин, помогая Джеку Портеру в его черном деле?

Никогда у него не будет ответа на этот вопрос.

Он вдруг вспомнил рассказ Мэгги, и внезапная боль пронзила его. Сволочь! Подонок!

Закончив работу, Джон повесил косу обратно на место — как будто она еще могла кому-то понадобиться здесь.

Мэгги поняла, что Джон вошел в церковь, потому что, как только он переступил порог, наступила напряженная тишина. Люди, казалось, даже затаили дыхание, глядя на него, пока он неторопливо проходил по проходу. Однако Мэгги не подняла глаз, когда Джон сел на скамью рядом с ней. Она встала, потому что органист подал сигнал, взяла со спинки стоящей впереди скамьи сборник гимнов и, открывая его на нужной странице, с ужасом заметила, что у нее дрожат руки. Тут же с не меньшим ужасом она увидела, что ладони Джона, которые он положил поверх ее пальцев, чтобы успокоить, тоже сильно дрожат.

Органист сыграл вступление, и Мэгги уже открыла рот, чтобы начать петь, но слова застряли у нее в горле. Слава Богу, Джон пел за двоих — его сильный, густой голос поднимался к сводчатому потолку. Мэгги оставалось только закрыть глаза и слушать.

Когда гимн закончился, она хотела было остаться на месте, но Джон тронул ее за плечо и мягко потянул за собой. Он взял ее руку в свою, захватив ее пальцы в ладонь, но Мэгги могла бы легко высвободить руку, если бы ей этого захотелось. Но она оставила свою руку в его ладони и, недоумевая, посмотрела на нее. Его рука была в чем-то испачкана. На брюках у него был репейник и какие-то травинки, туфли в грязи. Где это его носило? И чем он занимался?

Увидев в ее глазах вопрос, который чуть было не сорвался у нее с языка, Джон прижал один из своих запачканных пальцев к губам. Тут она впервые заметила, что на руке у него нет обручального кольца. Мэгги медленно повернулась и пошла обратно на хоры. Она бы чувствовала себя совершенно спокойно, если бы не это ощущение медленного, словно в невесомости, падения. Когда начался последний гимн, Джон обнял Мэгги сзади, и она инстинктивно прижалась к нему, прислушиваясь не столько к пению, сколько к гулким частым ударам своего сердца.

Джон что-то прошептал на ухо миссис Бейкер — что именно, Мэгги не расслышала. Вдова последнего мэра сначала остолбенела, а потом просияла.

— Из-за вас двоих весь город гудит как потревоженный улей, — укоризненно покачала она головой и теснее придвинулась к Джону. — Такого удовольствия я не получала с тех пор, как умер последний мэр города.

Джон заговорщически улыбнулся:

— Как насчет еще одной порции удовольствия, миссис Бейкер?

Миссис Бейкер так энергично кивнула, что шляпка съехала у нее на левую бровь.

— Когда у девочек закончатся занятия и они выйдут во двор церкви, пожалуйста, заберите их и отвезите ко мне домой. Миссис Виздом сейчас там. Скажите девочкам, что их родители хотят обсудить некоторые детали предстоящей свадьбы. — Он понизил голос до шепота: — Но больше никому ничего не говорите!

Миссис Бейкер прижала пальцы к губам.

— О! — Ее глаза блестели. — Я никому не скажу, доктор. Вы можете мне довериться.

Паства начала покидать церковь. Миссис Бейкер крепко обняла застывшую и по-прежнему молчавшую Мэгги, потом слегка подтолкнула ее и Джона по направлению к выходу.

— Бегите скорей. Я задержу всех, как плотина.

Джон схватил Мэгги за руку и рванулся к выходу. Мэгги легко бежала за ним, как будто не касаясь земли. Они выскочили из церкви и пересекли автомобильную стоянку. Добрая сотня голов повернулась им вслед.

Пока они бежали к машине Джона, Мэгги наконец обрела голос, но зато совершенно утратила способность нормально дышать.

— Чем это ты занимался? — выдохнула она, усаживаясь на сиденье рядом с водительским местом — Джон просто пропихнул ее туда и захлопнул дверь, заглушив следующий вопрос Мэгги. — Где ты был?

Он сел за руль, вставил ключ зажигания, проделав эти операции очень быстро, как будто он еще куда-то спешил, и повернул его.

— Джон, можно подумать, что ты зарывал кого-то в землю! — воскликнула Мэгги. Машина завелась. — С чего ты взял, что девочки пойдут с миссис Бейкер?

Джон переключил скорость и выехал со стоянки.

— Разве кто-нибудь может сказать миссис Бейкер «нет»?

Мэгги схватила руль.

— Черт побери, ты можешь сказать мне, куда мы едем?

Он снял ее руку с руля и резким движением положил ей на колени. Потом, сжимая руль двумя руками, повернулся к ней. Она увидела, что его лицо снова побелело, застыло от напряжения и стало жестким. В его глазах легко читалась тревога.

— Мэгги, — заговорил он. — Мне хотелось бы многое сказать тебе… Но знай, что в ту минуту, когда мы закончим наш разговор, я собираюсь сорвать с тебя всю одежду и заняться любовью. Конечно, мы можем проделать это и здесь, если ты захочешь. А если нет, то поедем куда-нибудь в другое место, куда-нибудь, где нас никто не сможет увидеть. Выбор за тобой.

Она взглянула на белый след от обручального кольца на его пальце, потом снова посмотрела ему в глаза. Его взгляд был спокоен и светел — Мэгги поняла, что все, что он только что произнес, было сказано абсолютно серьезно. Некоторое время она продолжала смотреть ему в глаза, потом тихо сказала:

— Я хочу поехать куда-нибудь в другое место.

Он отпустил тормоз, и автомобиль рванулся вперед, оставив за собой след резины на асфальте и группу вышедших из церкви прихожан, смотревших вслед удаляющейся машине доктора.

— Что это за место? — спросила Мэгги, когда Джон остановил машину на поросшем ивами берегу пруда, по поверхности которого плавали уже пожелтевшие кувшинки. Вокруг была высокая сухая трава.

— Пошли, я все расскажу тебе, — ответил он, вылезая из машины и открывая заднюю дверцу. Потом, стянув с себя свитер и бросив его на заднее сиденье, достал оттуда толстое одеяло и перекинул его через руку. Мэгги тоже выбралась из машины и, закрыв рукой глаза от солнца, огляделась — вокруг расстилался широкий неухоженный луг, вдали виднелась изгородь.

— Мы на чьем-то чужом участке?

Джон покачал головой.

— Этот участок принадлежит мне. Я здесь вырос.

Ее зеленые глаза потемнели при виде остатков колючей проволоки — это выглядело, как будто здесь когда-то был лагерь для военнопленных. Джон знал, что выбитые стекла и наполовину разрушенная конюшня не улучшат впечатления, но он хотел, чтобы Мэгги увидела все именно так. Может быть, это поможет ей понять его.

Он расстелил одеяло на островке зеленой травы под ивами на берегу пруда и, сев на него, потянул ее за руку, приглашая сесть рядом с ним.

Прошло какое-то время — он ничего не говорил и не прикасался к ней, просто сидел, уставившись на пруд. Ветер стих, ничто не волновало гладкую поверхность воды. Стрекоза пронеслась над водой, села на кувшинку, потом перелетела на другой берег. С засохшей травинки свалился в воду уже полусонный от наступающих холодов шмель. Джон опустил руки в воду и, быстро вынув, вытер их об одеяло — они стали значительно чище.

— Джон? — Мэгги коснулась его холодной ладони, провела рукой по белой полоске на его пальце — на том месте, где раньше было обручальное кольцо. — Где оно?

— Здесь, неподалеку, — он махнул рукой по направлению к единственному расчищенному месту в высокой траве. Там, около покосившегося дома, на небольшом бугорке, стоял крест. — Я оставил его моей матери. Я думаю, ей это пришлось бы по душе. И Лауре, наверное, тоже. И ты, думаю, понравилась бы им обеим.

Он взял ее руку, потянул за указательный палец и положил его на белую полоску от кольца у себя на руке, чуть согнул его, как бы сделав новое обручальное кольцо.

— Давай я расскажу тебе о своем детстве.

Сначала он заговорил об ивах и тополях, посаженных его родителями. По одному дереву каждого вида они высадили сразу после свадьбы и потом на каждую годовщину прибавляли еще по одному.

— Корни нужны, — как-то сказала его мать, — чтобы скрепить землю и чтобы скрепить нас с ней.

Ферма должна была перейти к Джону по наследству. Ни у кого из его родителей не было родни, и они всегда говорили, что создают дом и все вокруг не только для себя, но и для своих детей.

— У тебя есть братья или сестры? — спросила Мэгги.

— Нет. Я был единственным ребенком в семье. — Угол рта у него дернулся. — Именно поэтому она должна была держаться во что бы то ни стало. Ради меня. Когда моего отца убили, мне было три года. Она тогда получила серьезные травмы. Боль была ужасной. В первые месяцы врачам приходилось использовать сильнодействующие препараты, чтобы облегчить ее существование, и у нее появилась зависимость от этих лекарств. Врачи предполагали, что с течением времени им удастся разрушить эту зависимость, потому что, по их мнению, боль должна была прекратиться, и в некоторый момент прекратили давать ей лекарства. Моя мать продолжала испытывать боль — врачи ничего не давали ей, говоря, что она выдумывает эту боль, и тогда она сама нашла источник. Или, точнее, — добавил он горько, — источник нашел ее.

Он отломил веточку ивы и медленно крутил ее между пальцами, рассматривая ее так внимательно, как будто она была живая.

— Джек Портер.

Джон взглянул на нее.

— Соседи, которые заботились обо мне, пока она была в больнице, наняли его в качестве подсобного рабочего. Когда она встала с постели, он уже стал… можно сказать — незаменим для нее.

К тому времени, когда она осознала, что у Джека никогда не было ни малейшего желания вести хозяйство, выращивать хлеб и ухаживать за животными, она уже ничего не могла изменить. Первое время казалось, что он собирается нормально вести хозяйство. В свободное время Джек что-то выращивал на небольшом участке за домом, около леса. Но очень скоро это занятие стало основным и приносило столь большой доход, что с лихвой обеспечивало нас троих, поэтому Джек мог и вообще не работать в поле — он приносил в дом достаточно денег.

— Джон, ты не обязан мне об этом рассказывать, — проговорила Мэгги, но он покачал головой.

— Нет, обязан. Ты должна об этом знать. Долгое время я верил, что он — мой отец. Меня отдали в школу под его фамилией. Когда я был ребенком здесь, в Мейплс, кем я был — Джонни Портером, замкнутым мальчиком с другого конца города. Мне запрещалось иметь друзей — если бы у меня были друзья, я, наверное, захотел бы ходить к ним в гости, а там мог бы сболтнуть лишнее. Или я мог бы захотеть пригласить кого-нибудь к себе в гости, а этого никак нельзя было допустить. Чтобы никто не мог узнать о его незаконном промысле и чтобы даже случайный посетитель не мог проникнуть внутрь, Джек Портер окружил ферму колючей проволокой и завел пит-булей. Разведение собак было его прикрытием — этим якобы он зарабатывал на жизнь. Потом он построил маленькую взлетно-посадочную полосу и стал тайно ввозить большие партии разных наркотиков, не только героина, которым он снабжал мою мать. К тому времени она уже так сильно зависела от наркотиков, что не было ни малейшей надежды, что она сможет от них отказаться. Или просто она была в этом слишком уверена.

Джон поднял голову и посмотрел на Мэгги.

— В какой-то момент я пришел к твоему деду и попросил его помочь моей матери. Еще задолго до этого, когда мне было девять лет, Док наложил мне швы на ногу, после того как два пит-буля Джека искусали меня.

— И полиция не заставила его уничтожить собак? — Мэгги в изумлении уставилась на Джона. — Мой дедушка ничего не предпринял?

— Полиция ни о чем не узнала. Я даже и не попал бы к врачу, если бы моя учительница в школе не заметила, что я хромаю и что у меня жар. Я сказал ей, что меня укусила бродячая собака и что если она кому-нибудь об этом скажет, то мой отчим очень сильно разозлится и накажет меня за то, что я трогал чужую собаку.

Учительница поверила мне и пришла в ужас, увидев у меня на ноге множество свежих следов собачьих укусов. Она спросила меня, не случилось ли это у меня дома, но я все отрицал. Я знал, что, если я скажу правду, Джек Портер спрячет от моей матери «лекарство» — я видел, он делал так много раз. Твоему деду я тоже соврал.

Мэгги откинула волосы назад и посмотрела на раскачивающиеся над ее головой ветви ивы. Потом она еще внимательнее взглянула на Джона.

— Это была ужасная глупость, Джон Мартин! Он мог помочь тебе и выручить тебя из всей этой ситуации.

— Но не мою мать, — спокойно ответил Джон. — Когда мне было тринадцать лет, я попросил его помочь ей. Он ответил, что не сможет помочь ей, если она сама об этом его не попросит, но что меня он может сегодня же отправить в интернат. Мне больше не придется возвращаться домой, даже не придется заходить за моими вещами, сказал он тогда. Но я знал, что должен вернуться домой, и, я подозреваю, Док Монро тоже об этом догадывался, потому что, если бы я не вернулся, Джек Портер наказал бы за это мою мать. Тогда я еще был нужен ему — он заставлял меня работать на него.

Я научился очень ловко обращаться с косой, расчищая взлетную полосу для его самолета. По ночам я зажигал на ней огни, чтобы он видел, куда приземляться. Мы не могли оставлять их горящими надолго, потому что боялись, что нас обнаружат. Я был его… сообщником, Мэгги. Я так же виноват, как и он.

— Нет! — горячо воскликнула она, рывком вскакивая на ноги. — Ты был ребенком, Джон! У тебя не было выбора!

Он продолжал сидеть в той же позе — упершись локтями в согнутые колени, его сильные пальцы безжизненно повисли. Он выглядел таким… спокойным, так безразлично говорил обо всем, что Мэгги захотелось его встряхнуть. Почему он, черт возьми, так спокоен? Ему что, наплевать на все то, что с ним делали в детстве?

— У меня был выбор, — снова заговорил Джон, — просто я выбирал неправильно. Если бы я тогда сбежал из дому, то мать, может быть, последовала бы за мной. Если бы она увидела, что корни деревьев, посаженных в день моего рождения, не могут удержать меня на ферме, ей бы тоже, возможно, удалось бы вырваться оттуда. Я понимал это тогда — мне уже было тринадцать лет, но я был испуган, слишком испуган, чтобы воспользоваться предложением твоего деда. Я сказал самому себе — и то же самое я сказал ему, что я несу ответственность за свою мать и что, если я не вернусь, это убьет ее.

Глядя на его упрямое лицо, Мэгги поняла, что спорить с ним бесполезно. Он во всем обвинял себя, и она никак не могла придумать — как бы ей заставить его взглянуть на все это с другой точки зрения.

— Что произошло потом? — спросила она, двумя руками уцепившись за ветку и глядя на него сверху вниз. — Ты все-таки сбежал?

Коротко, как будто стараясь сэкономить слова, Джон рассказал о том, как нашел свою мать в пруду — это произошло за несколько дней до того, как он окончил школу — и как он добирался за помощью в город на попутных машинах. И как не смог в этот вечер зажечь огни на посадочной полосе.

Но и без него полиция приготовила Джеку встречу. Того, с чем его поймали, с избытком хватило им, чтобы арестовать его. Его приговорили к восьми годам тюрьмы, но уже через шесть месяцев он умер.

Джон вернулся на ферму, чтобы похоронить свою мать, вырезал из дерева крест и установил его на могиле. Убедив себя в том, что все сделано именно так, как хотела его мать, он продал несколько акров земли вдоль берега озера — ему нужны были деньги, чтобы продолжить учебу, и с того момента ни разу не возвращался сюда вплоть до сегодняшнего дня.

— Почему именно до сегодняшнего? — спросила Мэгги.

— Точно не знаю, — сказал Джон, поднимаясь на ноги. Он стоял к ней вполоборота, одним плечом опираясь на ствол дерева. — Наверное, хотел узнать — смогу ли прийти сюда, посмотреть на все это.

Он показал рукой на холм, на который поднималось шоссе, и рассказал Мэгги про тот день, когда он с вершины этого холма — издали — разглядывал ее ферму.

— Когда я уезжал оттуда, у меня было нечто вроде видения, Мэгги. Ты на Медальоне скачешь через поля. В тот момент я подумал, что это бред, что я оказался в каком-то нереальном мире.

— А сейчас? — мгновенно откликнулась она. — Что-нибудь изменилось?

Прежде чем ответить, Джон сглотнул.

— Пока я не очень в этом уверен. То, что ты сказала сегодня утром, было настоящим ударом для меня. Настоящим ударом. Потому что твое предложение — это как раз то, о чем я долго запрещал себе даже и думать.

— Почему? — Ее подбородок дрогнул. Тени от колышущихся веток пробегали у нее по лицу, поэтому Джон не мог рассмотреть его выражения. — Почему ты запрещал себе об этом думать? Потому что я не… — Он увидел, с каким трудом дались ей эти слова, почувствовал мужество, которое позволило ей закончить фразу: —… я не Лаура?

— Нет. Не это. Это было только первое время. Я много думал об этом. Лаура ушла, Мэгги. Мужчины, который был ее мужем, возможно, тоже уже не существует. Но ты… — Он почти улыбнулся. — Но ты особенная… Ты такая сильная, ты всегда так точно знаешь, что тебе нужно — я даже боюсь за тебя. Потому что ты хочешь того, что может оказаться недостаточно хорошо для тебя.

Мэгги соскочила с ветки, на которую успела забраться, и встала, уперев руки в бока.

— Ты — вот то, что мне нужно. Почему это ты будешь недостаточно хорош для меня?

Он запустил руку себе в волосы. — Черт возьми, Мэгги, ты не услышала ни слова из того, что я тебе рассказывал здесь! Неужели ты думаешь, что я не смогу тебя понять, если после всего, что я тебе рассказал, ты решишь, что не можешь быть со мной?

— Что?!

— Мэгги, ты просто обязана все хорошенько обдумать. Ты должна понять, что многое из того, что я делал когда-то, — очень плохо, а еще хуже то, что я должен был сделать и не сделал. Я хочу, чтобы ты ясно представляла — с кем ты имеешь дело. Я хочу, что ты знала — какой я на самом деле. Если теперь ты не захочешь повторить то, что ты сказала сегодня утром в церкви… — я обещаю, что сумею понять тебя.

— Боже мой! — закричала Мэгги. — Я прекрасно знаю, какой ты на самом деле! Ты врач, Джон, и хороший человек. Достаточно хороший для любой женщины в мире, — ее глаза сузились. — Кроме, возможно, меня. Ты сказал, что хочешь меня, Джон. И ты восхитительно занимался любовью со мной — я не могу не верить тебе, но ты по-прежнему напуган. Я вижу это в твоих глазах, чувствую в твоих поцелуях, ощущаю в твоих словах. Если бы ты любил меня, если бы ты так желал меня, как я тебя, ты бы боролся за меня.

— Ах! — продолжала она, щеки ее порозовели. — Твоя фраза была такой возвышенной, такой трогательной, Джон Мартин. Если бы ты действительно, по-настоящему хотел быть со мной — во всех смыслах этого слова, — ты бы сказал мне, что ты в точности такой, каким я видела тебя. А ты говоришь, что я должна быть чертовски счастлива увидеть тебя таким, какой ты есть на самом деле, в противном случае я недостойна тебя. Так что пока ты не прекратишь извиняться передо мной и перед всем миром за все то, что кто-то сделал тебе, — ты недостоин меня.

Мэгги развернулась и бросилась прочь, оставив на берегу свои туфли, сумку и Джона с разинутым ртом.

Она не успела пробежать и половины расстояния до машины, как он схватил ее за талию одной рукой, перекинул через плечо и, не произнося ни слова, отнес обратно на одеяло под ивой. Там он положил ее на спину, встал на колени над ней и, прижав одной рукой ее плечо к земле, другую положил ей на колено, чтобы она не могла вырваться.

— Ты плачешь? — проговорил он, не веря своим глазам. — Ты же никогда не плачешь, Мэгги.

— Я знаю, — Мэгги изо всех сил старалась взять себя в руки. Она услышала, как он прошептал «черт возьми», притягивая ее к себе, прижимая ее лицо к своему плечу. Слезы жгли ее щеки, его рубашка в том месте, где ее лицо прижималась к его плечу, стала мокрой, ее плечи вздрагивали.

— Пожалуйста, ну, пожалуйста, не плачь, — извиняющимся голосом говорил Джон, — Мэгги, любимая, я не могу смотреть, как ты плачешь.

Она откинула голову назад, ее залитое слезами лицо было покрыто красными пятнами, но глаза ее сверкали как изумруды — блестевшие слезинки только оттеняли их блеск.

— Я не могу, не могу не плакать! — Она протянула свои длинные тонкие прекрасные пальцы, они коснулись его лица — ласково, любовно. — Я даже не знаю, смогу ли я вообще когда-нибудь перестать. Я плачу по тому маленькому мальчику, который не помнил своего отца. По мальчику, которого отвела к врачу школьная учительница, потому что его мать не могла это сделать, а отчим — не хотел. Я плачу по ребенку, который боялся собак и которого все время пугали собаками, по ребенку, которого преступный и грязный тип заставлял участвовать в своих преступных и грязных делах. Я плачу по подростку, который пришел к моему деду, чтобы тот помог его матери, а ему предложили спасение только для него одного. Я плачу по молодому человеку, которому пришлось хоронить останки своей матери в одиночестве, но больше всего я плачу по взрослому мужчине, который не понимает, что он должен плакать по себе.

— Я плакал, Мэгги.

— По своей матери. — Не вставая с колен, она отодвинулась назад, вытянув руку перед собой, чтобы оттолкнуть его, если он захочет приблизиться к ней. — По Лауре. Как ты и должен был. Но не по себе, Джон. Не по тому мальчику, который рос так же, как и ты — одиноким и забитым, по мальчику, который до сих пор, где-то глубоко внутри, сам ненавидит себя за то, что он делал то, что его заставляли делать. Который винит себя в смерти своей матери и, возможно, жены. Я плачу по той жизни, которую он мог бы прожить, которую он должен был прожить и никогда не сможет, потому что его лишили любви, заставили бояться ее, сомневаться в ней и избегать ее.

Мэгги вытерла лицо ладонью.

— А еще плачу по себе, Джон, — сказала она. — Потому что я люблю тебя, потому что я хочу тебя, потому что должна отказаться от того будущего, которое ты только что предложил мне, от будущего, которое ты предложил нашим дочерям. Нет, мне не нужен мужчина, который считает, что должен у кого-то просить прощения за свое существование.

Он поймал руку, которую она держала перед собой, и ее волнение неожиданно улеглось. Джон взял ее за руки и внимательно посмотрел ей в глаза.

— Ты так поняла мои слова? Просить прощения?

Она смотрела на него так же внимательно.

— А разве нет?

— Нет. Я просто хотел дать тебе возможность для отступления. Понимаешь, Мэгги, у меня никогда не было настоящего спасительного выхода. Я знал это. Может быть, я поступал правильно, а может быть — нет. Сейчас я знаю, что не могу изменить свое прошлое и так же не могу позволить ему разрушить мое будущее.

Моя мать все время говорила о будущем, о моем будущем, о том счастье, которого она желала мне — о том, как я буду фермером здесь, на этих полях, на которых мечтал выращивать хлеб мой отец. Когда она умерла, я не мог здесь больше оставаться. Меня никогда не учили работать на ферме — меня приучили помогать торговцу наркотиками, и это было вовсе не то занятие, которому я собирался посвятить оставшуюся часть своей жизни. И, кроме этого, я хотел… искупить вину. Если смогу. Но я тогда верил, что в будущем мне не суждено испытывать счастье.

С Лаурой я увидел другую жизнь. У нее была такая чистая душа — она дала мне возможность снова почувствовать радость нормального человеческого существования. Я даже поверил, что это — навсегда. Потом она умерла, и я перестал верить в будущее. Надо было просто жить сегодняшним днем.

Легким прикосновением большого пальца он стер со щеки Мэгги последнюю запоздалую слезу.

— Потом появилась ты, Мэгги. Ты заставила меня не только радоваться сегодняшнему дню, но и с нетерпением ждать завтрашнего, и я снова поверил в будущее. Я хочу иметь будущее. Я хочу иметь будущее с тобой.

Он сделал глубокий вдох.

— И я хочу, чтобы наш дом был здесь, потому что здесь мои корни. — Джон взглянул на тополя. — Я не фермер, но здесь достаточно места для лошадей. Мы можем построить такой дом, который понравится нам обоим, дом, в котором наши дети будут счастливы. Я привез тебя сюда, чтобы предложить тебе все это, Мэгги, но я хотел, чтобы ты узнала, каков я на самом деле. Потому что если мы поженимся, обратного пути уже не будет. Я не просил прощения, я просто хотел объяснить. Мне не за что просить у тебя прощения, Мэгги.

Он выдержал паузу и повалил ее на одеяло.

— Пока, — мягко добавил он.

Джон увидел, как искры волнения вспыхнули у нее в глазах, и почувствовал, как закипает его кровь.

Он лег на нее всей тяжестью своего тела, и Мэгги обвила его руками.

Он запустил руки в ее волосы, закручивая их вокруг ее головы, выдергивая шпильки. Потом он перевернулся на спину, держа ее над собой, и волнистые рыжие волосы рассыпались, словно светящийся нимб, вокруг их голов.

— Может быть, за это?

Она качнула головой.

— Может быть, я должен просить прошения за то, что не предложил тебе выйти за меня замуж на прошлой неделе или даже в прошлом месяце?

Мэгги снова качнула головой. — Ты должен был предложить, но, разумеется, сам ты об этом и не догадывался, поэтому сегодня утром мне пришлось побеспокоиться обо всем самой.

— Я это заметил, — с улыбкой ответил Джон. — И, кроме меня, еще пятьдесят человек, включая наших детей. Половина города наверняка думает, что за несколько часов до этого я сделал тебе ребеночка, и ты требовала, чтобы я поступил как порядочный человек, а я, конечно, и не думал. Ты же понимаешь, что ты не оставила мне ни малейшего пространства для маневра, Мэгги Эдейр?

Она кивнула, насмешливо встретив его взгляд.

— По-твоему, я должна просить прощения?

— Ни в коем случае, — ответил он, стягивая свитер с ее плеч и отыскивая «молнию» на ее джинсах.

— Джон?

Он замер и взглянул на нее, не зная, чего ожидать. Ее глаза блеснули — он почувствовал всю ее уязвимость, но потом выражение глаз стало жестким.

— Если ты немедленно не скажешь, что любишь меня, я столкну тебя в пруд.

— Ты же знаешь, что люблю, — он улыбнулся. — Мэгги, Мэгги, ты должна это знать.

Она нервно сглотнула. На подбородке у нее появилась маленькая складочка, она покачала головой и прошептала:

— Нет, я не знаю.

— Ох, крошка! — Джон еще крепче сжал ее в своих объятиях и перевернулся — так, что она снова оказалась под ним. Он никогда не позволит этой женщине ускользнуть от него.

— Я люблю тебя, — проговорил он, зарывшись лицом в ее пышную огненную шевелюру. — Конечно, я люблю тебя. Я влюбился в тот момент, когда ты приказала Элмеру Абернефи убираться из его собственной школы.

— Но это произошло против твоей воли.

Джон поднял голову и посмотрел прямо в ее глаза, сверху вниз.

— Сначала я сопротивлялся. Это ужасно мучило меня, любимая. Не из-за моего прошлого, а из-за будущего. Наши девочки… Бог мой, Мэгги! Какая ответственность! Я должен был подумать о том, что будет, если сначала мы поженимся, девочки станут жить вместе, а потом мы… снова расстанемся. Мы же оба знаем, что совместная жизнь может и не сложиться.

Мэгги кивнула.

— Мысленно я проделала примерно тот же путь, что и ты, Джон.

— Да уж. Но ты знала, что делать.

— А ты уверен, что это то, что тебе нужно? Ты уверен, что любишь меня достаточно сильно, чтобы выносить мой характер, мое упрямство и мой, порой слишком острый язык?

— Порой? — насмешливо повторил Джон. Он широко улыбнулся. — Да. Я достаточно сильно люблю тебя. Я люблю тебя достаточно сильно даже для того, чтобы выносить то, как ты водишь машину! А хочешь узнать, как я собираюсь это доказать?

Мэгги робко улыбнулась ему в ответ и просунула руки под его рубашку.

— Да, конечно. Я очень хочу… это узнать.

— Хорошо же, — сказал Джон. — Я собираюсь попросить всех моих пациентов голосовать за тебя. Как тебе такое доказательство любви?

Она провела руками по его груди и сомкнула их у него на шее.

— Я думаю, что он сгодится, доктор, раз уж вы не можете придумать другого способа продемонстрировать свои чувства.

Джон задумался на миг, потом улыбнулся и склонился к ней, и поцелуй сказал ей все то, что он никогда бы не смог выразить словами.

Когда Джон снова взглянул на нее, то увидел на ее лице выражение, которое хотел бы видеть на ее лице каждый день до конца жизни.

Так смотрят только любящие женщины.

Эпилог

— Мам!

Мэгги перегнулась через подоконник, который она мыла, чтобы потом покрасить.

— Привет! Все в порядке?

Школьный автобус только что подвез девочек к новому дому, который сейчас, через год после того, как Мэгги и Джон поженились, был уже почти достроен. Одна из девочек — они теперь учились в третьем классе, подошла к Мэгги.

— Я кое-что хочу рассказать тебе.

Мэгги, решив быть суровой во что бы то ни стало, встала с колен.

— Давай рассказывай, — сказала она.

— Я стукнула Джереми Фримонта и выбила ему зуб. Он перепачкал кровью брюки мистера Абернефи, когда пошел жаловаться на меня.

Мэгги присела на скатанный ковер.

— Ох, Энди! Ты же обещала больше не драться! Неужели ты не понимаешь, как это плохо для члена школьного совета — иметь дочку, которая все время нарушает дисциплину.

— Понимаю. Я буду стараться так больше не делать.

Мэгги посмотрела в эти полные раскаяния серые глаза и улыбнулась.

— Я знаю, что ты будешь стараться, и хорошо, что ты мне все рассказала. Это честно с твоей стороны, но, пожалуйста, запомни, что ни в коем случае нельзя драться в школе. — Мэгги мягко погладила дочку по голове. — Мистер А., наверное, разозлится больше обычного, потому что он целый день не мог дозвониться до меня.

Мэгги старалась не давать кому попало номер сотового телефона, который Джон купил специально для поездок в строящийся дом.

— Я попросила у него разрешения самой рассказать все тебе, потому что ты беременна. Извини, мам.

Мэгги крепко прижала ее к себе, хотя это было непросто — попробуй обнять кого-нибудь, когда у тебя такой живот.

— Я тебе прощаю, — сказала она. — Но скажи — что такого сделал Джереми, чтобы заслужить твой удар?

— Он задирал Энди.

— Кого задирал?

Серые глаза мгновенно расширились, а рот округлился.

— Ой, он задирал Джули.

Глаза Мэгги сузились, она с трудом встала.

— Андреа Джейн, — крикнула она, приложив ладони ко рту. — Немедленно иди сюда!

Внизу простучали шаги, и в комнату вбежала другая дочь.

— Что, мам?

— Не «что, мам?», и нечего смотреть на меня невинными глазами! Я отлично знаю, как тебя зовут. — Повернувшись, она ткнула пальцем в грудь Джолин. — И как тебя зовут, я тоже отлично знаю. И мне очень хочется знать — зачем это вы поменялись одеждой и именами?

— Ну, мы подумали, что ты будешь огорчена, если узнаешь, что Джолин подралась, — Энди встала рядом с Джолин. — Ты же всегда думаешь, что это я все время дерусь. Я уже привыкла, что меня каждый раз оставляют дома за это, а Джули очень нужно поехать на выходные к Монике и посмотреть «Короля львов».

— Ну и дела! — воскликнула Мэгги, вскинув брови. — Так, слушайте вы обе. Никто из вас никуда не пойдет в эти выходные, понятно? Ваш отец, когда узнает в чем дело, обязательно согласится со мной.

— Я всегда и во всем с тобой согласен. — С этими словами Джон вошел в комнату. — Только сумасшедший может не согласиться с миссис Мартин.

Он заключил их всех в объятия.

— Ну что, как тут мои девочки?

Две восьмилетние девочки стали наперебой объяснять, что произошло. Когда шум утих, Джон поцеловал жену, чувствуя, как легонько подрагивают ее губы.

— Может, мы отправим этих преступниц куда-нибудь на вечер? — тихо спросил он.

Мэгги вздохнула и прошептала в ответ:

— Нет. Я только что сказала им, что они проведут все выходные дома.

Джон покачал головой.

— Эх, Мэгги, Мэгги! Когда же ты запомнишь, что не стоит этого делать в те вечера, когда я специально договариваюсь с доктором Петрелиусом, чтобы он подежурил за меня!

Он снова обнял Мэгги. Она посмотрела на своих дочерей, испытывая даже некоторую гордость оттого, что Джолин в конце концов научилась защищать и себя, и свою сестру.

— Наверное, можно считать мой приговор условным, — медленно проговорила она. — Все-таки Джолин поступила так в первый раз.

Девочки тут же подбежали и с двух сторон прижались к ней, обхватив руками ее живот. Джон тоже обнял ее. Она постаралась прижать их к себе как можно крепче. Ее любовь к ним росла, становилась все больше, больше — Мэгги даже подумала, что сейчас она взорвется от счастья.

Джон отступил на шаг и коснулся рукой ее щеки.

— Ты плачешь?

Мэгги улыбнулась сквозь слезы.

— Конечно, нет. Я никогда не плачу.

Он глубокомысленно кивнул.

— Я вижу. Это лишь плод моего воображения.

Мэгги снова улыбнулась.

— Ну хорошо, это слезы. Но это хорошие слезы. Слезы счастья. Потому что ты дал мне так много.

Он поцеловал ее в мокрые глаза.

— И не собираюсь останавливаться на достигнутом.

И Мэгги была в этом уверена.

Content

Джуди Гилл
Испытание чувств

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Эпилог