Желязны Роджер

Девять принцев Амбера

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Похоже, наступал конец тому, что казалось мне вечностью.

Я попробовал пошевелить пальцами ног. Успешно. Ноги я чувствовал, хотя они и были в гипсе. А сам я лежал распростертым на больничной койке.

Я зажмурился, потом снова открыл глаза.

Стены комнаты наконец перестали качаться.

Где же я, черт побери?

Туман в голове понемногу рассеивался; в нем, словно острова в океане, стали возникать обрывки того, что некогда было моей памятью. Я вспоминал бесконечно долгие ночи, бесчисленных сиделок, инъекции, инъекции, инъекции… стоило мне чуточку прийти в себя, как тут же кто-нибудь являлся и всаживал в меня шприц с какой-нибудь дрянью. Да, так оно и было. Это я вспомнил. И пусть я только наполовину пришел в себя, инъекции им придется прекратить.

Но захотят ли они их прекратить?

Почему-то упорно думалось: вряд ли.

Эта мысль пробудила в моей душе естественные сомнения относительно чистоты любых, даже самых лучших человеческих побуждений. Меня длительное время пичкали наркотиками, осознал я вдруг. Причем без особых на то причин, судя по тому, как я себя чувствую. Так что, если им за это платят, с какой стати они вдруг прекратят инъекции? Нет, действовать надо очень осторожно, сказал мне мой внутренний голос. Надо продолжать притворяться, что дурман еще действует. Внутренний голос принадлежал худшей, хотя и более мудрой, половине моей души.

Я последовал его совету.

Минут через десять дверь приоткрылась, на пороге возникла медсестра. А я лежал себе и похрапывал. Сестра тут же удалилась.

Теперь мне уже удалось кое-что восстановить в памяти.

Я смутно припоминал, как попал в какую-то аварию или автомобильную катастрофу; потом — сплошное черное пятно. О том, что было до аварии, я тоже не имел ни малейшего представления. Но помнил, что сначала угодил в больницу, а уже потом сюда. Зачем? Неизвестно.

Ноги мои совсем отошли и явно годились для того, чтобы на них стоять, хотя я понятия не имел, когда они были сломаны. А то, что они были сломаны, я знал точно.

Я попытался сесть. Это оказалось непросто: тело было, как кисель. За окном стояла темная ночь — яркие звезды, бесстыдно красуясь в небе, смотрели на меня. Я подмигнул им и спустил ноги на пол.

Перед глазами все поплыло, однако вскоре в голове прояснилось, я встал, держась за спинку кровати, и сделал первый шаг.

Нормально. Ноги держат. Итак, теоретически я уже в состоянии отсюда выйти.

Я снова залез в постель, вытянулся на спине и стал думать. От совершенных усилий и слабости меня знобило, я весь взмок, во рту стоял противный сладковатый вкус, поташнивало, мерещились засахаренные сливы и тому подобное.

Подгнило что-то в Датском Королевстве…

Да, это точно была автомобильная катастрофа. Черт знает что…

Приоткрылась дверь, сквозь щель в палату ворвался поток света. Я чуть опустил веки и увидел, что это снова сестра со шприцем в руке. Этакая могучая матрона с широченными плечищами.

Когда она подошла совсем близко, я неожиданно приподнялся и сел на постели.

— Добрый вечер! — сказал я.

— Ох! Добрый вечер, — ответила она.

— Когда меня выписывают? — спросил я.

— Об этом надо узнать у доктора.

— Ну так узнайте.

— Пожалуйста, поднимите рукав.

— Да нет, спасибо, больше не надо.

— Но мне необходимо сделать вам укол.

— Нет, никакой необходимости в этом нет.

— Так доктор велел!

— Вот пусть доктор придет и сам мне об этом скажет. А пока что я категорически против.

— Но мне же приказано…

— Эйхман тоже так говорил, а чем кончил? — Я укоризненно покачал головой.

— Хорошо, — вздохнула медсестра. — Мне придется доложить…

— Пожалуйста, докладывайте, — сказал я. — Заодно сообщите доктору, что я утром намерен выписаться.

— Нет, это невозможно! Вы ведь даже ходить еще не в состоянии! И у вас серьезные повреждения внутренних органов…

— Ладно, посмотрим, — кивнул я. — Спокойной ночи.

Она вылетела в коридор, ничего не ответив.

А я снова лег и стал думать. По-видимому, я нахожусь в какой-то частной лечебнице. Значит, кто-то платит за мое пребывание здесь. Интересно, кто? Никаких родственников я вспомнить не мог. Друзей тоже. Кто же тогда платит? Враги?

Я еще немного подумал.

Ничего не придумывалось. Ни малейшей идеи насчет предполагаемого благодетеля.

Вдруг я вспомнил: моя машина летит под откос на горной дороге и падает в озеро… Дальше — полный мрак.

Я был…

От напряжения я снова весь покрылся испариной.

Я не знал, кем я был раньше.

Чтобы отвлечься, я сел и быстренько разбинтовал себя. Под бинтами все давно зажило; похоже, их давно пора было снять. Потом я разбил гипс на правой ноге металлическим прутом, вынутым из спинки кровати. Мною овладело странное чувство: казалось, что нужно как можно скорее отсюда смыться, чтобы успеть сделать нечто важное.

Я попробовал встать на правую ногу. Нормально.

Потом я разбил гипс и на левой ноге, встал и потихоньку пошел к шкафу.

Пусто. Одежды там не было.

В коридоре послышались шаги. Я снова лег, прикрыв простыней снятые бинты и куски гипса.

Дверь опять приоткрылась.

В палате вспыхнул яркий свет; на пороге высился здоровенный детина в белом халате, смахивавший на быка. Это он зажег свет: пальцы его до сих пор лежали на выключателе.

— Что вы тут удумали? Сестра на вас жалуется, — сказал он.

Притворяться спящим больше не имело смысла.

— Неужели? — спросил я. — И что же она говорит?

Детина некоторое время, наморщив лоб, обдумывал мой вопрос, потом строго произнес:

— Вам пора делать укол.

— Вы что, доктор?

— Нет, но мне поручено сделать вам укол.

— А я не желаю, чтобы мне делали укол, — заявил я. — И имею на это полное право. Что вы на это скажете?

— Что я все равно укол вам влеплю, — ответил здоровяк и двинулся к кровати. В руке он держал шприц, которого я раньше не заметил.

Это был исключительно подлый удар, дюйма на четыре ниже пояса. Детина рухнул на колени.

—..! — выдавил он некоторое время спустя.

— Попробуй еще раз, — сказал я, — увидишь, что тогда с тобой будет.

— Ничего, мы с такими пациентами справляться приучены! — выдохнул он.

И я понял, что настало время действовать.

— Где моя одежда? — спросил я.

—..! — повторил он.

— Тогда, пожалуй, прядется позаимствовать твою. Раздевайся!

После третьего раза мне надоело. Я накинул простыню ему на голову и как следует врезал тем самым железным прутом, которым разбивал гипс.

Через несколько минут я был уже весь в белом. Этакий Моби Дик. Или ванильный пломбир-переросток. Жуть.

Я засунул этого типа в стенной шкаф и выглянул в окно. В небе сияла полная луна, освещая ряд высоких тополей. Трава в лунном свете казалась серебристой, сверкающей. Ночь близилась к концу. Ничто не подсказывало мне, где я могу находиться. Похоже, это был четвертый этаж. Из окна я заметил внизу, слева от меня, на втором этаже свет: тоже кто-то не спал.

Я вышел в коридор и осмотрелся. Слева коридор упирался в стену с зарешеченным окном. Там были еще четыре палаты, по две с каждой стороны коридора. Я дошел до окна и выглянул наружу. Ничего нового: такие же деревья, такая же трава, та же лунная ночь. Я повернулся и пошел в обратную сторону.

Двери, двери, двери, и ни лучика света изнутри. И тишина. Лишь шарканье моих собственных шагов: позаимствованные ботинки были великоваты.

Часы, тоже позаимствованные, показывали пять пятьдесят четыре. Железный прут я заткнул за пояс под белым халатом; при ходьбе прут втыкался мне в бедренную кость. Через каждые пять-шесть метров под потолком горела тусклая лампочка — ватт на сорок, не больше.

Так я добрался до лестницы, покрытой ковром, и стал тихо спускаться.

Третий этаж выглядел в точности, как мой четвертый, так что я пошел дальше вниз. На втором этаже свернул по коридору направо, пытаясь найти ту комнату, где горел свет.

И я ее нашел — по тонкой полоске света под дверью — почти в самом конце коридора. Стучать я не стал.

В комнате за огромным полированным столом сидел какой-то тип в роскошном купальном халате и что-то писал в настольном блокноте. Это явно была не больничная палата. Тип так и впился в меня глазами: на лице его появилось такое выражение, будто он вот-вот закричит, глаза его дико расширились… Но он не закричал — видимо, я выглядел достаточно решительно, — только быстро поднялся.

Я закрыл за собой дверь, подошел поближе и произнес:

— Доброе утро. Вам грозят большие неприятности.

Людям всегда хочется узнать, что за неприятности им грозят. Так что уже через секунду я услышал:

— Что вы имеете в виду?

— А вот что: я подам на вас в суд. За то, что вы держите меня здесь против моей воли, а также за злоупотребление служебным положением и нарушение клятвы Гиппократа: вы насильно пичкали меня наркотиками. У меня, можно сказать, уже началась, ломка, так что я вполне могу совершить, например, насилие.

— Убирайтесь вон, — сказал этот тип — вероятно, врач.

Я заметил на его столе пачку сигарет, вытянул одну.

— Сядь и заткнись. Нам есть что обсудить.

Он сел, но так и не заткнулся.

— Вы нарушаете правила…

— Суд определит, кто из нас что нарушает, — ответил я. — Пусть принесут мою одежду и личные вещи. Я выписываюсь.

— Но ваше состояние…

— Не твое дело. Или вещи, или суд.

Он было потянулся к кнопке на столе, но я отшвырнул его руку.

— Ну нет, — сказал я. — Раньше надо было нажимать, когда я только вошел. Теперь поздно.

— С вами трудно договориться, мистер Кори…

Кори?

— Я к вам сюда не напрашивался. И имею полное право выписаться, когда мне угодно. А угодно мне именно сейчас. Так что давай.

— Но вы еще не поправились, чтобы выписываться, — ответил он. — Ваше состояние… Нельзя позволить… Я сейчас кого-нибудь позову, вас проводят в палату, уложат в постель…

— И не пытайся. А то мне придется продемонстрировать мое теперешнее состояние. И вот еще что… Кто меня сюда поместил и кто оплачивает мое пребывание здесь?

— Ну хорошо, — вздохнул врач, огорченно опустив тонкие усики, и сунул руку в ящик стола.

Но я был наготове.

Я выбил пистолет у него прежде, чем он успел спустить предохранитель. Так, автоматический, тридцать второго калибра. Аккуратненький такой «кольт».

Я спустил предохранитель и прицелился.

— Придется все же ответить на мои вопросы. По-видимому, ты считаешь меня опасным. И возможно, ты прав.

Врач бледно улыбнулся и закурил. Зря — он так старался сохранить достоинство, но руки-то у него дрожали.

— Хорошо, Кори. Если вы так настаиваете… Привезла вас сюда ваша сестра.

«Сестра?» — подумал я.

— Какая сестра?

— Эвелин.

Это имя мне ничего не говорило.

— Странно. Я уже несколько лет ее не видел, — сказал я. — Она и не знала, что меня занесло в эти края.

Он пожал плечами:

— И тем не менее…

— Где же она теперь живет? Я хочу к ней заехать, — сказал я.

— У меня где-то есть ее адрес.

— Давай сюда.

Он поднялся из-за стола, подошел к шкафу, открыл его, порылся там и достал карточку.

Я впился в нее глазами. Миссис Эвелин Фломель… Нью-йоркский адрес тоже ничего мне не говорил, но я постарался его запомнить. Судя по карточке, меня звали Карл. Отлично. Дополнительная информация.

Я заткнул пистолет, не забыв, конечно, поставить его на предохранитель, за пояс рядом с металлическим прутом.

— Ну ладно, — сказал я. — Где моя одежда и деньги — сколько ты там намерен мне выплатить?

— От вашей одежды после катастрофы остались одни лохмотья, — ответил врач. — Вынужден вам напомнить, что у вас были сломаны обе ноги, причем левая — в двух местах. Откровенно говоря, я просто не понимаю, как вы стоите. Прошло всего две недели…

— На мне все заживает, как на собаке, — успокоил его я. — Так как насчет денег?..

— Каких денег?

— Насчет отступного, чтобы я не подавал в суд на ваше заведение. За всякие злоупотребления и прочее.

— Не валяйте дурака!

— Кто здесь валяет дурака? Согласен на тысячу, но наличными и немедленно.

— Даже говорить на эту тему не желаю!

— Я бы на твоем месте сперва подумал. Суд, конечно, может принять решение и в твою пользу, но как насчет прессы? Уж я постараюсь, чтобы в газетах появились кое-какие материалы еще до суда. И с телевизионщиками свяжусь. В грязи ведь вываляют…

— Это шантаж! — заорал он. — Да я вообще не имею к этому никакого отношения!

— Сейчас ты заплатишь или потом, после суда, — сказал я, — мне, в общем-то, безразлично. Но сейчас дешевле обойдется!

Если он согласится, значит, я прав и здесь что-то нечисто.

Врач долго буравил меня взглядом.

— У меня нет при себе тысячи, — заявил он наконец.

— Что ж, тогда поторгуемся?

— Это вымогательство! — возмутился он.

— Ничего подобного: ведь ты отдаешь деньги добровольно, милый. Итак?

— В сейфе, наверное, сотен пять найдется.

— Ладно. Доставай.

Покопавшись в сейфе, он заявил, что нашел всего четыреста тридцать долларов. Мне не хотелось проверять: могли остаться отпечатки пальцев. Так что я взял эти четыреста тридцать и сунул в карман.

— Так, теперь о транспорте. Как отсюда вызвать такси?

Он дал мне название компании и телефон. Я проверил по телефонной книге: мы находились где-то на севере штата Нью-Йорк.

Я заставил его вызвать для меня такси, потому что так и не понял, где я, и не хотел, чтобы он догадался, что голова у меня не в порядке. Между прочим, один из бинтов я снял как раз с головы…

Когда врач разговаривал по телефону, я услышал, как он назвал свое заведение: частная клиника «Гринвуд».

Я погасил окурок, закурил новую сигарету и с облегчением плюхнулся в мягкое кресло возле книжного шкафа, освободив свои бедные ноги как минимум от девяноста килограммов живого веса.

— Подождем здесь, а когда придет такси, ты меня проводишь, — сказал я.

Он не ответил и больше не произнес ни единого слова.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Было уже около восьми утра, когда мы добрались до ближайшего городка. Я расплатился с водителем и побродил минут двадцать по улицам. Потом зашел в кафе и заказал сок, яичницу, ветчину, тосты и три чашки кофе. Ветчина была слишком жирной.

Завтракал я не торопясь, с удовольствием, наверное, не меньше часа. Потом снова отправился бродить по городку. Нашел магазин готового платья, дождался его открытия и купил брюки, ремень, три спортивные рубашки, белье и подходящие ботинки. Выбрал еще носовой платок, бумажник и расческу.

Потом отправился на автобусную станцию «Грейхаунд», где сел на автобус до Нью-Йорка. Никто не пытался меня задержать. Никто не обращал на меня ни малейшего внимания.

Сидя в автобусе и лениво поглядывая в окно на проплывавшие мимо осенние пейзажи, на ясное холодное небо, я снова и снова мысленно перебирал все, что было мне известно о себе самом и о происшедших со мной событиях.

Итак, моя сестра Эвелин Фломель поместила меня в лечебницу «Гринвуд» под именем Карла Кори. Это было следствием автомобильной катастрофы, случившейся дней пятнадцать назад, во время которой я переломал себе все кости. Кстати, ноги меня совершенно не беспокоили.

Никакой сестры Эвелин я не помнил. Персоналу «Гринвуда», видимо, было велено держать меня в «отключке», и теперь они опасались попасть под суд, которым я пригрозил, когда освободился. Хорошо. Значит, кто-то меня по каким-то причинам боится. Что ж, буду иметь это в виду.

Я упорно пытался вспомнить хоть что-нибудь об этой автокатастрофе, просто голова распухла. Случайностью авария явно не была. Почему-то я в этом совершенно не сомневался, хотя и не мог понять, почему. Но я все выясню. Тогда кому-то придется заплатить! И очень дорого!

Ярость, черная ярость закипела в моей груди. Кто бы ни был тот, что так старался навредить мне или использовать меня в своих целях, вскоре он получит по заслугам!.. Я ощутил страстное желание немедленно уничтожить того, кто заманил меня в ловушку. И еще я знал: не впервые мне приходится испытывать это чувство, эту яростную жажду мести, и не раз уже в своей жизни я следовал этому желанию… Не раз.

За окном, медленно кружась, опадали осенние листья.

Первое, что я сделал, добравшись наконец до Нью-Йорка, это постригся и побрился в ближайшей парикмахерской. Затем зашел в туалет и полностью переоделся во все новое — терпеть не могу ходить с волосами по всей спине. Пистолет, прихваченный в клинике «Гринвуд», я сунул в правый карман куртки. Если бы тот тип или моя неведомая сестрица Эвелин хотели засадить меня в тюрьму, то сейчас повод был бы идеальный: незаконное ношение оружия. Поправка Салливана[1]. Но я все же решил оставить пистолет при себе. Пусть сперва найдут меня, и объяснят, зачем.

Потом я наскоро пообедал и целый час добирался на метро и автобусе через весь город до дома Эвелин, моей так называемой сестры и возможного источника информации.

По дороге я обдумывал, какой тактики мне следует придерживаться.

Так что когда я постучал и массивная дверь огромного старого дома наконец открылась, я уже знал, что именно скажу. Я продумал все, направляясь к дому по подъездной аллее, окруженной мрачными дубами и яркими кленами. Листья шуршали под ногами, ветер забирался под ворот и холодил свежевыбритую шею. Аромат лосьона смешивался с затхлым запахом гниющей листвы, исходившим от увитых плющом старых кирпичных стен. Ощущения чего-то знакомого не было. Раньше я явно здесь никогда не бывал.

Я постучал в дверь, и из глубины дома ответило гулкое эхо. Я сунул руки в карманы и стал ждать.

Дверь отворилась, и я улыбнулся возникшей на пороге горничной. Она была смуглая, вся в родинках и говорила с пуэрториканским акцентом.

— Что вам угодно?

— Я бы хотел видеть миссис Эвелин Фломель.

— Как мне о вас доложить?

— Скажите, что это ее брат Карл.

— Пожалуйста, войдите, — пригласила горничная.

Я вошел в холл. На полу — мозаика из мелких плиток кремового и бирюзового цвета, стены отделаны красным деревом, слева — огромное кашпо, откуда свисали пышные побеги какого-то растения с огромными зелеными листьями. Под потолком — куб из стекла и эмали, из которого вниз лился желтый водопад света.

Горничная удалилась, а я оглядывался по сторонам в поисках хоть чего-нибудь знакомого. Пусто.

Что ж, подождем.

Вскоре горничная вернулась, улыбаясь мне и кивая головой:

— Пожалуйста, прошу. Вас ждут в библиотеке.

Я пошел за нею, миновал три лестничных марша, коридор и две закрытые двери. Наконец третья дверь по левую руку от меня оказалась открытой. Горничная указала мне на эту дверь, я вошел и остановился на пороге.

Это была библиотека, и она, разумеется, была полна книг. Еще там висели три картины: два в высшей степени мирных пейзажа и одна, тоже в высшей степени мирная, марина. На полу — тяжелый зеленый ковер. Рядом с огромным письменным столом стоял гигантский глобус, с которого на меня смотрела Африка. За глобусом — окно во всю стену, восемь прозрачных стеклянных панелей. Но не это остановило меня.

У стола сидела женщина в платье цвета морской волны, с узким глубоким вырезом и широким воротником. Длинные волосы и пышная челка были цвета облаков на закате или, может быть, напоминали тот ореол, что окружает пламя свечи в темной комнате; я почему-то знал, что это их естественный цвет. Глаза за стеклами очков, которые ей, по-моему, совершенно не требовались, были пронзительно-голубыми, как воды озера Эри безоблачным летним днем. На губах, вполне подходящих под цвет волос, играла сдержанная улыбка. Но не это остановило меня.

Я знал ее! Откуда-то я ее, безусловно, знал, вот только не мог вспомнить откуда.

Я подошел ближе, улыбаясь в ответ на ее улыбку.

— Привет, — сказал я.

— Садись, — сказала она. — Пожалуйста.

И указала мне на огромное оранжевое кресло с высокой спинкой, изогнутой как раз под таким углом, чтобы мне приятно было бы плюхнуться.

Я сел. Она внимательно смотрела на меня.

— Рада, что ты выздоровел и в порядке.

— Я тоже рад. А ты как поживаешь?

— Спасибо, все в порядке. Признаться, не ожидала увидеть тебя здесь.

— Ясное дело, — соврал я. — Но вот видишь, я здесь и хочу поблагодарить тебя, сестра, за доброту и ласку. — Мне хотелось быть чуть ироничным: интересно, как она прореагирует на это.

И тут в комнату ввалился огромный пес, ирландский волкодав, и шлепнулся на пол возле стола. Потом появился еще один, обошел пару раз вокруг глобуса и улегся под ним.

— Ну, — сказала «сестра», тоже стараясь быть ироничной, — это самое меньшее, что я могла для тебя сделать. Ты бы все-таки ездил поосторожнее.

— Непременно, — ответил я. — Я непременно буду осторожнее, обещаю тебе. — Черт знает что за игру мы с ней затеяли, но поскольку она явно не понимает, что именно я помню, а что забыл, я решил продолжать в том же духе, чтобы вытянуть из нее всю информацию, какую она могла дать. — Мне показалось, что ты не прочь узнать, в каком я состоянии, вот я и приехал.

— Да, конечно. Меня это беспокоило и продолжает беспокоить, — откликнулась Эвелин. — Ты не голоден?

— Перекусил слегка часа два-три назад.

Она позвонила горничной и велела принести поесть. Потом сказала:

— Вообще я предполагала, что ты выберешься из «Гринвуда», как только сумеешь. Правда, я не ожидала, что это случится так скоро. И уж тем более — что заявишься прямо ко мне.

— Знаю, — кивнул я. — Именно поэтому я здесь.

Она протянула мне сигареты и сама взяла одну.

Я дал ей прикурить, затем прикурил сам.

— Ты всегда был непредсказуем, — сообщила она мне наконец. — В прошлом такое свойство не раз тебя выручало, но сейчас я бы на это не поставила.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Сейчас ставки слишком высоки для блефа, а ты, по-моему, как раз блефуешь. Явился прямо сюда, надо же!.. Меня всегда восхищало твое мужество, Корвин, но ведь ты не дурак и прекрасно знаешь, каков расклад.

Корвин? Что ж, запомним и это, вместе с «Кори».

— А может быть, я ничего не знаю? Не забывай, я ведь довольно долго был вне игры.

— Ты хочешь сказать, что с тех пор ни с кем не общался?

— Как-то возможности не представлялось. Во всяком случае, с тех пор как очнулся.

Она склонила голову набок, прищурив свои прелестные глаза.

— Сомнительно… Хотя вполне возможно. Видимо, это действительно так. Видимо. Хорошо, предположим, я тебе поверила. Пока что. В таком случае ты весьма разумно поступил, приехав сюда. Хорошо, я подумаю.

Я затянулся сигаретой, надеясь, что она скажет еще что-нибудь. Но она молчала. Тогда я решил воспользоваться тем преимуществом, которого, похоже, добился в этой загадочной игре с неведомыми мне игроками и слишком высокими ставками, о которых не имел ни малейшего понятия.

— Уже одно то, что я приехал сюда, о чем-то говорит, — заявил я.

— Разумеется, — ответила она. — Это я понимаю. Но ведь ты же хитрец, так что говорить твой приезд может о чем угодно. Поживем — увидим.

Поживем? Увидим? Что увидим?

Горничная принесла бифштексы и кувшин с пивом, так что я на время был избавлен от необходимости делать общемногозначительные заявления, которые моей собеседнице казались хитроумными и уклончивыми. Бифштекс был превосходный, розовый внутри и истекающий соком. Я впился зубами в кусок свежего, хрустящего хлеба, жадно запивая еду пивом. Она, смеясь, наблюдала за мной, отрезая маленькие кусочки от своей порции.

— Мне нравится смотреть, с каким аппетитом ты относишься к жизни, Корвин. Мне будет крайне неприятно, если тебе придется ее утратить.

— Мне тоже, — пробормотал я.

Пожирая мясо, я размышлял. Она вдруг вспомнилась мне совсем в иной одежде: в бальном платье зеленого цвета — такого, каким бывает море на глубине, — с длинной пышной юбкой, с обнаженными плечами. Звучала музыка, вокруг танцевали, слышались голоса… Сам я был в черном с серебром…

Видение исчезло. Но это явно было воспоминание из реального прошлого. Я знал это, я был в этом уверен. Проклятие! Я никак не мог восстановить картину во всей полноте. Что она в том зеленом бальном платье говорила тогда мне, одетому в черное и серебряное, ночью, полной музыки, танца и голосов?..

Я налил ей и себе еще пива и решил проверить себя.

— Помнится, однажды ночью. Ты еще была в зеленом платье, а я, как всегда, в своих цветах… Все тогда казалось прекрасным, и музыка играла…

Ее взгляд вдруг стал задумчивым, щеки порозовели.

— Да, — промолвила «сестра». — То были дни… Так ты действительно ни с кем не встречался?

— Слово чести, — произнес я торжественно, к чему бы это ни относилось.

— Положение значительно ухудшилось, — сказала она. — Из Теней появляется столько ужасного, что и представить себе было невозможно.

— И?..

— И у него по-прежнему множество проблем, — договорила Эвелин.

— Неужели?

— Ну конечно! И он, разумеется, захочет узнать, на чьей ты стороне.

— Да на той же!

— Ты хочешь сказать?..

— Во всяком случае, пока, — быстро добавил я. Может быть, слишком быстро, потому что глаза ее вдруг изумленно расширились. — Я ведь все еще не полностью представляю себе расстановку сил.

Что бы это ни значило, пусть думает.

— Ах вот как.

Мы наконец покончили с бифштексами, остатки кинули псам.

Потом мы пили кофе, и во мне вдруг проснулись братские чувства. Но я подавил их.

— А как остальные? — спросил я. Это могло означать все, что угодно, но звучало вполне безобидно.

На секунду у меня, правда, возникло опасение, что она спросит, кого конкретно я имею в виду. Но она ничего не спросила, а откинулась на спинку кресла и проговорила, глядя в потолок:

— Как обычно. Ни от кого никаких известий. Ты, вероятно, поступил умнее всех. Мне, во всяком случае, это нравится. Но разве можно забыть?! Честь, славу?..

Я опустил глаза, так как не знал, что они должны в такой момент выражать.

— Невозможно, — сказал я. — Забыть об этом невозможно.

Последовало долгое и какое-то напряженное молчание. Потом она спросила:

— Ты меня ненавидишь?

— Конечно же, нет, — ответил я. — Как же я могу, памятуя обо всем, что ты для меня сделала?

Это, казалось, ее успокоило. Она опять улыбнулась, показав очень белые зубы.

— Спасибо тебе. Что бы ни случилось, ты всегда джентльмен.

Я с улыбкой поклонился:

— Ты мне льстишь.

— Едва ли, — сказала она. — Памятуя обо всем, что ты для меня сделал.

Тут я почувствовал себя неуютно.

Гнев мой все еще пылал в груди. Интересно, подумал я, а она знает, против кого этот гнев должен быть направлен? Я чувствовал, что знает. И боролся с искушением спросить ее об этом напрямик. Искушение удалось подавить.

— Ну хорошо. А что ты намерен делать теперь? — спросила она наконец.

Я был к этому вопросу готов и тут же ответил:

— Ты, конечно, мне не поверишь…

— Конечно. Как мы можем?

Я отметил это «мы».

— Что ж. Пока что я намерен оставаться у тебя, где ты сможешь присматривать за мной непосредственно.

— А потом?

— Потом? Посмотрим.

— Что ж, разумно, — кивнула она. — Весьма разумно. И ты к тому же поставишь меня в двоякое положение.

Я сказал так только потому, что мне просто некуда было идти, а денег, заработанных шантажом, надолго не хватило бы.

— Конечно, — продолжала Эвелин, — ты можешь оставаться у меня. Но должна тебя предупредить, — и она ткнула пальцем в какой-то предмет, висевший у нее на шее, который я принял было за кулон. — Это свисток для собак. Ультразвуковой. Вот Доннер и Блицен, а еще у них есть четыре брата, все приучены заботиться о надоедливых людях и на сигнал мой реагируют мгновенно. Так что не вздумай совать нос куда не следует. Перед моими псами не устоишь даже ты. Ведь именно благодаря этим собачкам в ирландских лесах перевелись волки.

— Знаю, — сказал я. И действительно, я это знал.

— Хорошо, — продолжала она. — Эрику будет приятно думать, что ты мой гость. И он, наверное, перестанет тебя преследовать. Ведь ты именно этого и хочешь, n'est-ce-pas?[2]

— Oui,[3] — ответил я.

Эрик! Я знал какого-то Эрика, и это имело значение. Когда-то давно. Но тот Эрик, которого я знал, все еще был где-то здесь, и вот это было действительно важно.

Почему?

Я его ненавидел, вот почему. Ненавидел так сильно, что готов был убить. Может быть, даже пытался.

Но, кроме этого, нас с ним связывало что-то еще. Тем, что мы… родственники?

Да, точно. Обоим нам не нравилось, что мы братья. Я вспомнил, наконец я вспомнил… Огромный, могучий Эрик, борода вся мокрая и кудрявая, а глаза — как у Эвелин!

Меня потрясли эти проснувшиеся воспоминания, в висках застучала боль, от затылка к шее разлилась горячая волна. Но выражение моего лица оставалось неизменным. Я лишь позволил себе лишний раз затянуться сигаретой да отхлебнул еще глоток пива. Итак, Эвелин действительно оказалась моей сестрой! Только звали ее вовсе не Эвелин, как именно — не помню, но точно не Эвелин. Осторожнее, сказал я себе. Не надо вообще называть ее по имени, пока не вспомнишь.

Ну а сам я? Кто я такой и что со мной происходит?

И внезапно меня осенило: Эрик имеет какое-то отношение к той автокатастрофе! Я должен был в ней погибнуть, но выжил. Значит, это он все подстроил? А Эвелин работает с ним, это она платила «Гринвуду», чтобы меня держали в отключке. Конечно, лучше, чем смерть, хотя…

И тут мне стало ясно, что, приехав к Эвелин, я, таким образом, умудрился угодить прямо в лапы Эрику. Я его пленник, он сделает со мной все, что захочет. Если я останусь тут, разумеется.

Однако Эвелин сказала, что если я буду жить у нее, он оставит меня в покое. Я колебался. Доверять не следует никому, конечно, и стоит все время быть начеку. Может, лучше все-таки куда-нибудь уехать и подождать, пока полностью не восстановится память?

Но меня не преследовало ощущение жуткого цейтнота. Я должен как можно скорее выяснить всю историю, и как только узнаю достаточно — действовать сразу же. Жажда деятельности прямо-таки переполняла меня. Если опасность — цена воспоминаний, а риск — плата за возможность их обретения, что ж, так тому и быть. Я остаюсь.

— А еще я помню… — сказала Эвелин, и до меня дошло, что все это время она о чем-то рассказывала, а я ее не слушал. Может быть, она и не заметила этого, потому что целиком погрузилась в какие-то воспоминания. Я же не слушал ее потому, что то, о чем я непрестанно размышлял, было для меня гораздо важнее.

— …помню, как однажды ты побил Джулиана в его любимой игре, а он запустил в тебя бокалом вина. Как он тогда ругался!.. Но ты все-таки выиграл приз. А он еще потом испугался, что слишком дал себе волю. Но ты только посмеялся, и потом вы с ним снова пили вино. Мне кажется, он тогда очень сожалел, что так разозлился: он ведь прекрасно умеет владеть собой. А в тот день страшно тебе завидовал и не смог скрыть своих чувств. Помнишь? По-моему, с того дня он и начал во всем тебе подражать. И все равно я его терпеть не могу, надеюсь, скоро он сойдет с дистанции. Думаю, он…

Джулиан, Джулиан, Джулиан… И да, и нет. Какая-то игра… Я его обыграл, разбил его хваленое самообладание… Да, что-то такое вспоминалось. Нет, я так и не мог вспомнить, что это было.

— А Каин? Как ты его дурачил! Он ведь до сих пор тебя ненавидит, знаешь ли.

Кажется, всеобщим любимцем я не был. Почему-то это радовало.

Имя Каин тоже звучало знакомо. Весьма.

Эрик, Джулиан, Каин, Корвин. Имена эти вертелись у меня в голове, и мне показалось, что им там тесно.

— Столько лет прошло, — произнес я непроизвольно, и это было действительно так.

— Корвин, — сказала она, — перестань вилять. Тебе нужно не просто убежище, это-то я знаю. Ты по-прежнему достаточно силен, чтобы добиться чего-то, если разыграешь карту правильно. Мне трудно отгадать, что именно у тебя на уме, но, может быть, нам удастся договориться с Эриком.

Опять «нам»? Она, видимо, уже определила мое место в игре. И явно углядела возможность кое-что заполучить для себя. Я слегка улыбнулся.

— Ты ведь поэтому приехал сюда? — продолжала Эвелин. — Ты что-то хочешь предложить Эрику? И тебе нужен посредник?

— Может быть, — ответил я. — Но над этим еще надо подумать. Я ведь совсем недавно поправился и не собираюсь лезть на рожон. Мне нужно место, где можно быстро предпринять любые необходимые шаги, если я решу, что в моих интересах договориться с Эриком.

— Берегись, — сказала она. — Ты же знаешь, что я передам ему каждое твое слово.

— Ну разумеется! — воскликнул я, хотя не знал ровным счетом ничего и быстро отметив это. — Разве что — чисто случайно — твои собственные интересы не совпадают с моими.

Эвелин нахмурилась, на лбу ее между бровями пролегла морщинка.

— Не уверена в том, что ты предлагаешь…

— А я ничего конкретного и не предлагаю. Пока. Честно и открыто заявляю тебе, что пока ничего не знаю. Не уверен, что хочу искать союза с Эриком. В конце концов…

Я специально не закончил фразы: не знал, как ее закончить, хотя чувствовал, что сказать что-то должен.

— У тебя есть выбор? — Внезапно Эвелин вскочила и схватилась за свисток. — Ну конечно! Блейз!

— Сядь, — сказал я. — И не городи чепухи. Блейз! Стал бы я тогда являться сюда с открытой душой и безоружный, чтобы ты имела возможность скормить меня своим собачкам?

Она села, пожалуй, немного успокоенная и даже смущенная.

— Может быть, и нет. Но ты игрок, это я знаю точно, и предательство тебе не в новинку. Если ты явился сюда, чтобы покончить с лазутчиком, то можешь не трудиться. Не так я много значу, ты должен был уже это понять. Кроме того, прежде мы с тобой всегда были в неплохих отношениях, верно?

— Так было и так есть, — кивнул я. — Тебе беспокоиться не о чем, так что забудь. Интересно только, почему тебе пришло на ум именно это имя?

Ну, смотри же, какая жирная наживка! Хватай же, хватай! Мне еще столько нужно узнать!

— Почему? Значит, вы с ним все-таки связывались?

— Я бы предпочел пока оставить эту тему, — сказал я, рассчитывая зацепиться попрочнее. Наконец-то узнал, что Блейз — «он». — Даже если бы Блейз ко мне обратился, я ответил бы ему то же самое, что и Эрику: я подумаю.

— Все-таки Блейз! — повторила Эвелин.

И у меня в голове вертелось это имя. Блейз! Ты мне нравишься, Блейз. Не помню уж почему, но нравишься. Не должен бы, и на то есть веские основания. Но ты мне нравишься, это я твердо знаю.

Мы некоторое время молчали. Я чувствовал себя совершенно разбитым, но виду не показывал. Мне надлежало выглядеть сильным. Я должен быть сильным.

Потом я улыбнулся и сказал:

— Замечательная у тебя библиотека.

— Спасибо, — ответила она. Затем после некоторой паузы повторила опять: — Блейз… Как ты думаешь, а у него есть шанс?

Я пожал плечами:

— Кто знает? Уж точно не я. Может быть, есть. А может быть, и нет.

Эвелин вдруг изумленно уставилась на меня, полуоткрыв рот.

— Уж точно не ты? — переспросила она. — Ты же не намерен попытаться сам, а?

Я рассмеялся — затем лишь, чтобы снять напряжение.

— Не говори глупостей. Я?

Однако своим вопросом она будто задела в самой глубине моей души некую сокровенную струну, которая глухо прогудела: «А почему бы и нет?»

И я вдруг испугался.

Эвелин же, казалось, испытала облегчение, услышав мой отказ от претензий — неизвестно на что. Улыбнулась и, показывая на встроенный бар слева от меня, сказала:

— Я бы выпила немного ирландского.

— Я тоже, кстати, — ответил я. Поднялся и налил ей и себе.

— Знаешь, — продолжил я, вновь опускаясь в кресло, — а это приятно — вновь вот так посидеть с тобой, хотя бы недолго. Навевает приятные воспоминания.

Эвелин улыбнулась в ответ. Она была просто очаровательна.

— Да, ты прав. — Она пригубила виски. — Когда ты рядом, я чувствую себя почти как в Амбере.

Я чуть не выронил стакан.

Амбер!.. Словно молния сверкнула в моем мозгу. А она вдруг заплакала, и мне пришлось утешать ее, обнимая за плечи.

— Не плачь, малышка. Ну, не плачь. Когда ты плачешь, мне тоже хочется завыть.

Амбер! В этом слове нечто прямо-таки магическое!

— Не плачь, — повторил я тихо. — Еще придут хорошие деньки.

— Ты правда в это веришь?

— Да, — сказал я твердо, — верю!

— Ты все-таки сумасшедший, — сказала она. — Наверное, поэтому я тебя всегда любила больше других братьев. Я почти всегда верю любым твоим словам, хоть и знаю, что ты сумасшедший.

Она еще поплакала, потом перестала.

— Корвин, — сказала она, — если ты все-таки попробуешь… если благодаря какому-нибудь выверту Тени у тебя получится… ты не забудешь свою сестричку Флоримель?

— Не забуду, — ответил я, твердо зная, что это ее настоящее имя. — Тебя я не забуду.

— Спасибо, Корвин. Я передам Эрику только суть нашего разговора. А про Блейза вообще ничего не скажу. И о своих подозрениях тоже.

— Спасибо, Флора.

— Но тебе я все равно не верю ни на грош! — добавила она. — Тоже не забывай.

— Об этом и говорить нечего.

Потом она позвала горничную, и та проводила меня в отведенную мне комнату. Я как-то умудрился даже раздеться, рухнул, в постель, заснул мертвым сном и проспал целых одиннадцать часов.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Утром, когда я проснулся, Флоры дома уже не было. Никакой записки она не оставила. Горничная подала мне завтрак на кухне, а сама отправилась по своим делам. Я не стал расспрашивать ее ни о чем, поскольку она либо действительно ничего не знала, либо не имела права сказать мне хоть что-то из того, что меня интересовало. К тому же она, несомненно, донесла бы о моих расспросах Флоре. Итак, поскольку дом был в полном моем распоряжении, я решил отправиться в библиотеку и там попробовать что-то разузнать. Кроме того, я вообще люблю библиотеки. Я прекрасно чувствую себя в окружении множества книг, в которых столько прекрасных и мудрых слов. Всегда как-то спокойнее, когда что-то отгораживает тебя от Тени.

Внезапно откуда ни возьмись появился Доннер или Блицен, а может быть, еще какой-то их братец, и, припадая на лапы, пошел за мной по холлу, нюхая мои следы. Я попробовал расположить собачку к себе, но это было все равно что улыбаться полицейскому, когда тот задерживает тебя на шоссе за превышение скорости. По дороге я заглянул и в другие комнаты — просто комнаты, обычные и совершенно безобидные.

Итак, я вошел в библиотеку, где снова уперся взглядом в Африку на гигантском глобусе. Дверь за собой я закрыл, оставив собак в коридоре, и прошелся вдоль полок, разглядывая корешки и читая названия книг.

Большая часть из них была по истории, во всяком случае мне так показалось. Много было также книг по искусству — большие, дорогие альбомы. Некоторые я полистал. Самые лучшие мысли приходят в голову, когда думаешь вроде бы о чем-то совсем другом.

Флора явно была богата. Если мы родственники, то не должно ли это означать, что и у меня есть кое-какое состояньице? Интересно было бы узнать поточнее, каковы мой социальный статус и профессия, а также — откуда я родом. Кажется, о деньгах я никогда не беспокоился, всегда была масса способов раздобыть их, если я в этом нуждался. Владел ли я таким же большим домом? Я не помнил.

Чем же все-таки я занимался раньше?

Сидя за столом, я сосредоточенно пытался хоть что-нибудь вспомнить. Нелегко копаться в собственной памяти, как в чужом сундуке. Может быть, именно поэтому я и не мог ничего оттуда выудить. Что твое, то твое. Это как бы часть тебя самого, и совершенно невозможно смотреть со стороны на то, что находится где-то у тебя внутри. В том-то все и дело.

Врач? Мысль пришла мне в голову, когда я рассматривал анатомические наброски Леонардо да Винчи. Невольно я начал вспоминать различные стадии хирургических операций и понял, что в прошлом не раз оперировал людей.

Нет, не оно. Кое-какой медицинский опыт у меня имелся, но лишь как часть чего-то большего. Практикующим хирургом я не был, это я почему-то знал. Но чем же я тогда занимался? И в какой области?

Внезапно мое внимание привлекла сабля.

Сидя за столом, я имел возможность обозревать всю комнату и на дальней стене среди прочих вещей заметил старинную кавалерийскую саблю, которую в первый раз почему-то просмотрел. Я подошел к ней и снял с крючка.

Оружие было в запущенном состоянии. Мне сразу же захотелось взять точильный брусок и масляную тряпку, чтобы привести клинок в божеский вид. Я явно кое-что понимал в старинном оружии, особенно что касалось клинков.

Сабля легко и надежно лежала в руке, придавая уверенность. Я встал в позицию, парировал воображаемый выпад, нанес несколько рубящих ударов… Да, я безусловно знаю, как управляться с такой штукой.

Так каково же оно, мое прошлое?

Я вновь огляделся вокруг, надеясь еще на какую-нибудь зацепку. Но остальные вещи молчали.

Я повесил клинок обратно, вернулся к столу и, усевшись в кресло, решил осмотреть ящики. Начал я со среднего, затем, ящик за ящиком, осмотрел левую тумбу и, наконец, правую.

Бумага, конверты, почтовые марки, скрепки, огрызки карандашей, ластики — всякая чепуха.

Тогда я вынул из стола все ящики один за другим и, по очереди ставя себе на колени, начал копаться в каждом. Сделать обыск, это была не мимолетная мысль, а опять-таки часть моих прошлых умений. Которые также память подсказывали мне, что надо исследовать и сами тумбы. Изнутри.

Вот тут-то и обнаружилось то, что сначала ускользнуло от моего внимания: верхний ящик правой тумбы был не таким глубоким, как остальные. Я заглянул внутрь и увидел что-то вроде небольшой коробки, прикрепленной снизу к крышке стола.

Это тоже оказалось выдвижным ящиком, маленьким и запертым на замок.

Я поковырялся в замке скрепкой, потом булавкой и уже через минуту вскрыл ящичек с помощью рожка для обуви, который нашел там же, в столе. И обнаружил колоду игральных карт.

То, что было изображено на рубашке верхней карты, буквально сразило меня. Весь покрывшись испариной и едва дыша, я так и застыл — у стола на коленях.

Это был вставший на дыбы белый единорог на зеленом поле, обращенный вправо.

Он был мне до боли знаком, хотя я не мог сказать, где видел его прежде.

Открыв колоду, я стал рассматривать карты. Обычная колода в стиле Таро — жезлы, пентакли, кубки и мечи. Но Старшие Козыри были иными.

Я поставил на место все ящики, стараясь не защелкнуть замок на секретном. Потом продолжил изучение колоды.

Картинки почти как живые: люди на странных картах, похоже, готовы шагнуть ко мне сквозь блестящую оболочку. Сами карты холодные, гладкие и приятные на ощупь. У меня тоже были такие, вспомнил я вдруг.

Я принялся раскладывать их на столе.

На одной был изображен остроносый смеющийся человечек с коварным и хитрым лицом и целой копной волос соломенного цвета. Костюм был в стиле эпохи Возрождения, сочетание оранжевого, красного и коричневого: длинные штаны в обтяжку и тесно прилегающий расшитый дублет. Я узнал его. Это был Рэндом.

Со следующей карты на меня равнодушно смотрел Джулиан. Длинные темные волосы и бесстрастные голубые глаза, полностью закован в белые доспехи — не серебристые и не стальные, а словно покрытые эмалью. Однако я знал, что они чертовски прочные и надежные, несмотря на кажущуюся декоративность и явную изысканность. Именно этого человека я когда-то обыграл в его любимую игру, за что он и запустил в меня стаканом с вином. Я знал его и от всей души ненавидел.

Затем возник смуглый и темноглазый Каин, одетый в черный с зеленым отливом атлас. Темная треуголка сдвинута набекрень, длинный зеленый плюмаж спускался ему на спину. Он повернулся в профиль, лихо подбоченясь. Носки его сапожек загибались вверх. На поясе висел украшенный изумрудами кинжал. Этот человек вызывал у меня двойственные чувства.

Следующим был Эрик. Красавец, что ни говори. Волосы иссиня-черные, как вороново крыло, борода кудрявая, вечно улыбающийся сочный рот. Обычная кожаная куртка и кожаные штаны, простой плащ и высокие черные сапоги. На широкой красной портупее длинная серебристая сабля, в рукояти которой светится крупный рубин. Капюшон плаща и обшлага куртки тоже отделаны красным. Большие пальцы рук заложены за пояс; руки мощные, крупные. Пара черных перчаток заткнута за ремень справа. Именно он — я был в этом уверен — пытался убить меня, подстроив автокатастрофу. Я смотрел на него с некоторым страхом.

Затем возник Бенедикт — высокий, суровый, очень худой, узколицый, но с широкой душой и великим умом. Костюм у него тоже был оранжево-красно-коричневый, и внешне он напоминал то ли пугало с головой-тыквой и клоком соломы вместо волос, то ли главного героя «Легенды Спящей Долины»[4]. У него были тяжелая крепкая нижняя челюсть, карие глаза и каштановы, совершенно прямые волосы. Бенедикт держал под уздцы буланого коня и опирался на копье, украшенное гирляндой цветов. Смеялся он редко. Его я любил.

Когда я открыл следующую карту, сердце мое забилось так, словно хотело выпрыгнуть из груди.

Это был я.

Я видел себя в зеркало, когда брился, и это был тот самый парень за зеркалом. Зеленые глаза, черные волосы, и одет в черное с серебром, конечно же. На плечах плащ, чуть раздуваемый ветром. Черные высокие сапоги, как у Эрика. Клинок на боку, только потяжелее и не такой длинный, как у него. На руках — перчатки, отливающие чешуйками серебра. Пряжка под горлом в виде серебряной розы.

Я, Корвин.

А со следующей карты на меня смотрел могучий и властный мужчина. Мы с ним были очень похожи, только челюсть у него была потяжелее, да и сам он был покрупнее меня, зато не так быстр. Силищей он обладал поистине сказочной. Одет в серую с синим парадную мантию, перехваченную в талии широким черным поясом, он стоял и смеялся. На груди — крепкая цепь, а на ней серебряный охотничий рог. Лицо обрамлено короткой бородкой, небольшие усы. В правой руке — кубок вина. Внезапно какие-то добрые чувства проснулись во мне, и тут же в памяти всплыло его имя: Джерард.

Потом возник ярко-рыжий, словно в огненной короне, человек, одетого в красные и оранжевые шелка. В правой руке он держал меч, в левой — кубок. В глазах, той же синевы, что у Флоры и Эрика, плясали черти. Подбородок тонковат, но его скрывала борода. Меч украшен золотой филигранью. На правой руке — два массивных перстня, и еще один на левой: соответственно с изумрудом, рубином и сапфиром. Это и был Блейз.

А потом возник еще один, похожий на Блейза и на меня. Черты лица — почти как у меня, только помельче, а глаза и волосы, как у Блейза. Безбородый. В зеленом костюме для верховой езды. Он сидел на белом коне, причем конь на карте смотрел вправо. В этом человеке одновременно чувствовались и сила, и слабость; предприимчивость и полная отрешенность от мира. Он и нравился, и не нравился мне, чем-то привлекая и отталкивая. Звали его Бранд. Я вспомнил это, лишь только взглянул на него.

Итак, я знал их всех, помнил их сильные и слабые стороны, их победы и поражения.

Потому что все это были мои братья.

Я добыл из Флориной сигаретницы сигарету и закурил. Потом откинулся на спинку кресла и стал размышлять о том, что успел вспомнить.

Да, это были мои братья — все восемь странных людей, одетых в странные костюмы. Но я понимал, что именно так они и должны быть одеты, равно как и сам я должен носить черное с серебром.

Мне вдруг стало смешно: я понял, во что одет, что именно я купил в первом попавшемся магазинчике, когда сбежал из «Гринвуда». На мне были черные брюки, а все три купленные мною рубашки были серебристо-серого цвета. Куртка тоже была черной.

Я опять взял карты в руки. И передо мной появилась Флора в платье цвета морской волны, в том самом, в каком вспомнилась мне накануне. Следующая картинка изображала черноволосую девушку с голубыми глазами — как у Флоры. Ее длинные волосы свисали ниже пояса, она была в черном платье, на талии — серебряный поясок. Мои глаза вдруг наполнились слезами, сам не знаю почему. Имя ее было Дейдра.

Потом последовала Фиона; волосы в точности как у Блейза или Бранда, а глаза мои. Кожа жемчужно-белая. И сразу же во мне вспыхнула ненависть.

Я быстро перевернул следующую карту, и там была Ллевелла с зеленоватыми нефритовыми волосами и глазами, в мерцающем серо-зеленом платье, перетянутом лиловым поясом. Выглядела она какой-то мокрой и печальной. Почему-то я был уверен, что она совсем иная, чем мы, но тоже моя сестра.

Я ощутил вдруг ужасную тоску, оторванность ото всех этих людей. С другой стороны, мне явственно казалось, что они где-то рядом.

Карты были очень холодными, кончики пальцев у меня совсем заледенели. Я положил карты на стол, впрочем, не очень охотно. Мне почему-то не хотелось выпускать их из рук.

Но рассматривать в колоде больше было нечего. Остальные карты оказались обычными. И еще я чувствовал — снова не в силах понять, откуда взялось это ощущение, — что нескольких карт тут не хватает. Но я в жизни не ответил бы на вопрос, каких именно Козырей. И что на них изображено.

От этого мне почему-то стало совсем грустно. Я снова закурил и задумался.

Почему я сразу же вспомнил этих людей, едва открыв карты? И почему я совершенно не мог вспомнить ничего, с ними связанного? Теперь я знал куда больше, чем утром, но все это были лишь имена и лица. И практически ничего больше.

Я не мог, например, понять, зачем все мы изображены на игральных картах. Однако мне страшно хотелось иметь точно такую же колоду. Если взять Флорину, она сразу же узнает о пропаже и у меня будут неприятности. Поэтому я снова положил карты в секретный ящичек и запер его.

Господи, как я после этого пытался растормошить свою память! Но, увы, безрезультатно.

Пока не вспомнил странное, волшебное слово.

Амбер!

Вчера вечером, услышав это название, я был поражен в самое сердце. Мне было так больно, что потом я старался даже не вспоминать об этом. Теперь же слово «Амбер» манило меня, и я решил выяснить, какие ассоциации оно может вызвать.

Прежде всего я почувствовал страшную тоску, даже ностальгию. Где-то в самой глубине этого слова — «Амбер» — таилась некая неизъяснимая прелесть; оно вызывало смутные воспоминания о власти и победах: власти почти неограниченной, победах громких и славных. И еще — слово это явно было для меня привычным, часто произносимым. Я как бы являлся его частью, и, с другой стороны, оно тоже было частью меня самого. Я уже понял, что это название какой-то страны, которую я хорошо знал когда-то. Я чувствовал сильное волнение, однако в памяти не возникало никаких картин.

Сколько я так просидел, не помню. Время как будто остановилось, растворилось в моих воспоминаниях.

Из глубокой задумчивости меня вывел легкий стук в дверь. Потом дверная ручка медленно повернулась, и в библиотеку вошла горничная, Кармела. Ее интересовало, не проголодался ли я.

Мысль была здравая, и я, проследовав за ней на кухню, с удовольствием уничтожил половину цыпленка и выпил большую кружку молока. Кофе я прихватил с собой в библиотеку и уже наливал себе вторую чашку, когда зазвонил телефон.

Мне страшно хотелось самому снять трубку, но потом я решил, что в доме есть параллельные аппараты и, по всей вероятности, ответить лучше Кармеле.

Но телефон продолжал звонить. И я не выдержал.

— Алло, — сказал я, — резиденция миссис Фломель.

— Будьте любезны, попросите ее к телефону.

Это был мужчина. Он говорил быстро и, похоже, нервничал. Дышал с трудом, словно запыхался. К тому же в трубке слышались еще какие-то неясные звуки, шорохи и голоса. Мужчина явно звонил издалека, из другого города.

— К сожалению, ее нет дома, — ответил я. — Ей что-нибудь передать?

— А с кем я имею честь говорить? — спросил он.

Я некоторое время колебался. Но потом все же ответил:

— Это Корвин.

— Боже мой! — воскликнул он и вдруг надолго умолк.

Я уж было решил, что он повесил трубку.

— Алло, алло. — Я даже подул в трубку.

Тогда он заговорил вновь:

— Она жива?

— Конечно, жива! Какого черта! Кто это говорит?

— Ты что, не узнаешь меня по голосу, Корвин? Я — Рэндом! Слушай, я сейчас в Калифорнии. У меня тут неприятности. Я хотел попросить Флору приютить меня. Ты что, с ней?

— Временно.

— Понятно. Так я могу рассчитывать на твою помощь и защиту, Корвин? — Он еще помолчал и прибавил: — Пожалуйста.

— Разумеется, я постараюсь, — ответил я. — Но я же не могу решать за Флору, даже не посоветовавшись с нею.

— Так ты за меня заступишься в случае чего?

— Да.

— Тогда ладно. Прямо сейчас попытаюсь вылететь в Нью-Йорк. Добираться, видимо, буду кружным путем, не представляю, сколько это займет времени. Встретимся, если смогу избежать неверных Теней. Пока. Пожелай мне удачи.

— Желаю удачи, — ответил я.

В трубке щелкнуло, и снова послышались шорохи и отдаленные голоса.

Итак, нахальный малыш Рэндом попал в беду. Раньше, уверен, меня бы это вряд ли тронуло. Но теперь он мог стать ключом к моему прошлому, да и к будущему тоже. Что ж, попытаюсь помочь ему чем смогу, пока не узнаю от него все, что мне нужно. Я уже понял, что между нами не было особенно теплой, братской любви. Но я также знал, что он отнюдь не дурак, никому не прислуживает, весьма находчив и умен, хоть и склонен порой к сентиментальности по самым неожиданным поводам. С другой стороны, слово его гроша ломаного не стоило, и он с удовольствием продаст мой труп в любой анатомический театр, была бы цена подходящая.

Теперь я достаточно хорошо вспомнил маленького негодяя. Хотя было у меня к нему и какое-то теплое чувство, может, в связи с прошлыми временами, когда мы еще дружили. Но доверять ему? Никогда! Я решил ничего не говорить Флоре, пока Рэндом не явится сам. Он мог сыграть в моей игре роль припрятанного в рукаве туза. Или хотя бы валета.

Я налил себе еще кофе и, медленно прихлебывая, размышлял.

Интересно, от кого он бежит?

Явно не от Эрика, иначе он не стал бы звонить Флоре. И почему это он спросил, жива ли еще Флора? Не потому ли, что я оказался в ее доме? Неужели она действительно настолько предана Эрику, моему брату, которого я ненавидел, что все в семье уверены: я непременно и ее убью, если такая возможность представится? Это казалось весьма странным, но ведь вопрос-то он задал!

Против кого же они заключили союз? Откуда взялась ненависть, это всеобщее противостояние? И почему, от кого Рэндом должен был бежать?

Амбер!

Вот где ответ на все вопросы.

Амбер. Ключ ко всем загадкам. Это я теперь знал точно. Тайна всей неразберихи заключена в Амбере. В каком-то событии, совсем недавно случившемся там, насколько можно судить. Надо быть начеку. Надо притвориться, что мне все известно, и по крупицам, исподволь вытягивать информацию из всех, кто ею обладает. Между нами и так сплошное недоверие, так что опасаться нечего. Надо сыграть именно на этом. А когда я получу все, что мне нужно, добьюсь всего, чего хочу, уж я не забуду тех, кто помог мне, и разделаюсь с остальными. Ведь именно таковы законы нашей семьи; теперь я знал это, так же как и то, что я — истинный сын своего отца.

Внезапно вернулась жуткая головная боль, в висках застучало. Надо полагать, в связи с тем, что я вспомнил об отце. Именно это воспоминание, какая-то догадка… Но я так и не был уверен до конца.

Через некоторое время боль в висках унялась, и я уснул — прямо там, в кресле. Проснулся же оттого, что кто-то вошел. За окном снова царила ночь, а на пороге стояла Флора.

Она была в шелковой зеленой блузке и длинной шерстяной юбке. Серой. В спортивных туфлях без каблуков и толстых чулках. Волосы были скручены в узел на затылке, и выглядела она довольно бледной. На груди, как всегда, болтался свисток для собак.

— Добрый вечер, — сказал я, вставая.

Она не ответила. Молча подошла к бару, плеснула в стакан «Джека Дениэлса» и по-мужски выпила одним глотком. Потом налила еще, взяла стакан и устало опустилась в большое кресло.

Я закурил сигарету и передал ей. Она кивком поблагодарила меня, затем сказала:

— Дорога в Амбер… трудна.

— Почему?

Флора с удивлением подняла на меня глаза.

— Ты когда в последний раз пытался туда попасть?

Я пожал плечами:

— Не помню…

— Что ж, ладно. А я уж подумала, не твоих ли это рук дело.

Я не ответил, потому что не понимал, о чем она говорит. Но тут вдруг вспомнил, что существует и более легкий путь в Амбер, чем по дороге. Но у Флоры этого пути не было.

— В твоей колоде недостает Козырей, — вдруг сказал я почти совсем спокойно.

Она вскочила. Виски из стакана выплеснулось ей на руку.

— Отдай! — закричала она, хватаясь за свисток. Я подошел к ней и взял за плечи.

— Не брал я их. Просто посмотрел.

Флора несколько расслабилась, а потом вдруг заплакала. Я слегка подтолкнул ее к креслу и опустил в него.

— Я решила, что ты забрал те, что у меня остались, — пробормотала она. — Вечно ты всякие гадости говоришь!

Я не стал извиняться. Это показалось неуместным.

— Тебе далеко удалось пройти?

— Вовсе нет.

Флора рассмеялась, и в глазах ее вспыхнул какой-то новый огонек.

— Теперь я поняла, чего ты добился, Корвин, — сказала она, и мне пришлось закурить, чтобы только не отвечать. — Кое-что из того, что мне попалось на дороге, это ведь твоя работа, не так ли? Прежде чем явиться сюда, ты перекрыл мне путь в Амбер, так ведь? Ты знал, что я пойду к Эрику. А теперь я не могу к нему пробраться. И мне придется ждать, пока он сам не явится сюда. Умно. Ты ведь этого хочешь, да, заманить его сюда? Только сам он не придет! Он пришлет гонца.

В голосе ее было странное восхищение. Она что, признавалась в том, что хотела выдать меня моим врагам? И в том, что все равно выдаст, когда представится такая возможность? Да еще упрекала меня в том, что я якобы чем-то помешал ей осуществить задуманное? Поразительно, как спокойно она признавалась в собственных дьявольских кознях, глядя мне прямо в глаза, мне, своей предполагаемой жертве…

Ответ выплыл внезапно из темных глубин моей памяти: так всегда ведут себя члены нашей семьи. Нам нет нужды щадить друг друга и что-то скрывать. И все же мне показалось, что Флоре не хватает тонкости настоящего профессионала.

— Ты, видно, считаешь меня дураком? — спросил я. — Неужели ты думаешь, что я приехал сюда специально для того, чтобы подождать, пока ты выдашь меня Эрику? Во что бы ты ни вляпалась на дороге, так тебе и надо.

— Ну ладно, хорошо, я не в твоем классе! Но ведь и ты тоже в изгнании. Значит, и ты где-то умудрился свалять дурака!

Ее слова обожгли меня, словно удар хлыста, но я был уверен, что она не права.

— Черта с два! — ответил я.

Флора опять рассмеялась.

— Так и знала, что ты не смолчишь! — удовлетворенно сказала она. — Значит, ты действительно бродишь в Тени с какой-то целью. Все-таки ты сумасшедший.

Я пожал плечами.

— Так чего же ты от меня хочешь? — спросила она. — Зачем ты явился сюда?

— Мне просто интересно было увидеть твою позицию, — ответил я. — Вот и все. Ты ведь не сможешь меня удержать, если я не пожелаю остаться. Даже Эрик не смог бы. А вдруг мне просто захотелось повидать тебя? Может быть, я к старости становлюсь сентиментальным. В любом случае я немножко поживу у тебя, а потом, вероятно, исчезну и уйду за добычей. Если бы ты не была столь прыткой и не пыталась строить против меня козни, то извлекла бы для себя куда больше пользы. Ты же просила не забывать тебя, если однажды кое-что все же случится…

Потребовалось несколько долгих секунд, чтобы до нее наконец дошло.

— Ты все же хочешь попытаться! — наконец выговорила она изумленно. — Ты действительно намерен попробовать!

— Да, черт возьми, намерен! — ответил я, совершенно в этом уверенный, что бы это намерение ни означало. — Можешь сообщить Эрику, если хочешь. Но помни: я ведь могу и добиться своего! И еще запомни: если я своего добьюсь, неплохо будет оказаться на моей стороне!

Да, хотелось бы мне узнать, о чем мы, черт побери, говорим! Но я уже запомнил достаточно слов и понимал, насколько важен их смысл, так что пользовался ими по своему усмотрению, не задумываясь, что именно они означают. Однако чувствовал: все, что я говорю, правильно, совершенно правильно.

Неожиданно Флора прильнула ко мне:

— Я не скажу ему. Правда, не скажу, Корвин! Мне кажется, ты сможешь своего добиться. Будет трудновато с Блейзом, но Джерард, наверное, тебе поможет. И Бенедикт тоже. А тогда и Каин к вам переметнется — когда увидит, что происходит.

— Планы я и сам строить умею, — сказал я.

Она сразу отстранилась, отодвинулась. Налила вина в два бокала, протянула один мне.

— За будущее! — Флора подняла бокал.

— Я всегда пью за это.

И мы выпили.

Потом она снова наполнила мой бокал и внимательно посмотрела мне в глаза.

— Эрик, Блейз, или ты. Больше некому. Но ты же сам вышел из игры, и так давно, что я почти сбросила тебя со счетов.

— Это лишний раз доказывает: ничего нельзя знать заранее.

Я отпил вина, надеясь, что сестрица наконец заткнется, хотя бы на минуту. Мне показалось, что она уж слишком очевидно пытается подыгрывать и нашим и вашим. Что-то в этом мне очень не нравилось, и я бы хотел немного подумать.

Интересно, сколько мне лет?

Это, я уверен, было в большой степени связано с тем чувством, которое я испытывал, рассматривая карты, — с чувством тоски и оторванности от людей, на них изображенных. Я был значительно старше, чем выглядел. На вид мне лет тридцать; во всяком случае, когда я смотрел в зеркало, мне так казалось. Но теперь-то я понимал, что Тени всегда лгут. Я был куда старше. И уже очень давно не видел всех своих братьев и сестер вместе — мы тогда еще были друзьями и жили бок о бок, как карты в одной колоде, и между нами не было ни отчужденности, ни вражды…

У входной двери прозвенел звонок, и Кармела пошла открывать.

— Видимо, наш братец Рэндом, — сказал я, совершенно уверенный, что это именно он. — Я обещал ему свое покровительство.

Глаза Флоры широко раскрылись, но потом она улыбнулась, как бы высоко оценив мой гениальный маневр.

Я вовсе не был уверен в его гениальности, но хорошо, что она считает именно так.

Так-то оно лучше.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Лучше мне стало минуты на три от силы.

Я обогнал Кармелу и быстро распахнул дверь.

Он ввалился внутрь, с силой захлопнув дверь за собой и задвинув засов. Под ясными глазами у него чернели круги, а одет он был вовсе не в расшитый дублет. И побриться явно не успел. На нем был коричневый шерстяной костюм, на ногах — темные замшевые туфли. Плащ небрежно перекинут через плечо. Но передо мной стоял действительно Рэндом, тот самый Рэндом, которого я видел на одной из карт. Только в уголках смеющихся губ сейчас притаилась усталость, а под ногтями была грязь.

— Корвин! — воскликнул он и обнял меня.

Я сжал его за плечи.

— Ну и видок у тебя! Выпить хочешь?

— Да, да, да!.. — ответил он, и я подтолкнул его по направлению к библиотеке.

Через несколько минут он уже сидел в кресле, держа стакан с виски в одной руке, а сигарету в другой.

— За мной гонятся, — сообщил Рэндом. — И скоро будут здесь.

Флора вскрикнула, но мы не обратили на это никакого внимания.

— Кто? — спросил я.

— Кто-то из Теней, — ответил он. — Не знаю, кто они такие и кем посланы. Их четверо или пятеро, может, и шестеро. Они летели в одном самолете со мной. Подсели, кажется, в Денвере. Я сменил несколько рейсов, чтобы стряхнуть их — не вышло, а слишком отклоняться от маршрута не хотелось. В Манхэттене я, кажется, все-таки оторвался. Но это ненадолго, думаю, они скоро заявятся сюда.

— И ты совершенно не представляешь, кто их послал?

Он только улыбнулся:

— Ну, полагаю, кто-то из наших. Может быть, Блейз, может, Джулиан или Каин. Может быть, даже и ты — чтобы завлечь меня сюда. Надеюсь, однако, что нет. Или все-таки ты?

— К сожалению, не я, — сказал я. — Ребята серьезные?

Рэндом пожал плечами:

— Двоих-троих я бы загнал в ловушку. Но их оказалось многовато.

Он был небольшого роста, что-нибудь мне до плеча. Да и весил, пожалуй, не больше килограммов шестидесяти. Но о возможной схватке с двумя-тремя бугаями говорил вполне уверенно. Я вдруг подумал: интересно, а на что способен я, его брат? Я чувствовал себя полным сил и знал, что с готовностью встречусь в честном поединке с любым противником. Но насколько в действительности я силен?

И тут я понял, что очень скоро получу возможность узнать это.

В дверь постучали.

— Что будем делать? — спросила Флора.

Рэндом засмеялся, развязал галстук, снял его и бросил поверх плаща, лежащего на столе. Потом снял пиджак и огляделся по сторонам. Заметив висевшую на стене саблю, он тут же бросился к ней, и через секунду сабля была у него в руке.

Я достал пистолет и спустил предохранитель.

— Что делать? — переспросил Рэндом. — Есть вероятность, что дверь они высадят. И, стало быть, войдут в дом. Когда ты в последний раз участвовала в битве, сестрица?

— Очень давно, — ответила Флора.

— Тогда поскорее вспоминай все, чему тебя когда-то учили, — заявил он. — Времени у тебя мало. Их кто-то навел, я уверен. Однако нас все-таки трое, а врагов всего в два раза больше. Беспокоиться не о чем.

— Но мы же не знаем, что они из себя представляют, — сказала Флора.

В дверь опять постучали.

— А какое это имеет значение?

— Никакого, — сказал я. — Может быть, мне просто открыть им?

Они оба вдруг побледнели.

— Наверное, лучше все-таки подождать…

— Можно попытаться вызвать полицию, — предложил я.

Они рассмеялись — почти истерически.

— Или Эрика, — сказал я и взглянул на Флору.

Она покачала головой:

— Нет времени. У нас есть Козырь, но пока он ответит на вызов… если вообще ответит… Тогда уже будет поздно.

— А ведь их мог послать и он, — сказал Рэндом.

— Сильно сомневаюсь, — ответила Флора. — Это не в его стиле.

— Верно, — кивнул я, просто чтобы дать им понять, что тоже вполне в курсе событий.

В дверь снова постучали, куда сильнее.

— А как насчет Кармелы? — спросил я, только что вспомнив о горничной.

Флора покачала головой:

— Мне кажется, ей лучше не подходить к двери.

— Но ты же не знаешь, кто там, — сказал Рэндом и быстро выскочил из библиотеки. Я бросился за ним, и мы влетели в холл как раз вовремя, чтобы не дать Кармеле открыть дверь.

Мы велели ей идти к себе и покрепче запереться.

— Противник, кажется, сильный, — сказал Рэндом. — Во что это мы влипли, Корвин?

Я пожал плечами:

— Если бы я знал! Ну, по крайней мере, пока мы заодно. Отойди-ка!

И я отпер дверь.

Первый попытался пройти сквозь меня, но напоролся на мой локоть и был отброшен.

Их было шестеро, теперь я разглядел как следует.

— Что вам нужно? — спросил я.

Но вместо ответа возникли пистолеты. Я нырнул вбок, захлопнул дверь и задвинул засов.

— Так, это действительно они, — сказал я. — Но кто докажет, что это не твои штучки?

— Никто, — ответил Рэндом. — Лучше бы это действительно были мои штучки. Крутые парни.

С этим трудно было не согласиться. Парни там, снаружи, были мощно сбиты, шляпы надвинуты на глаза, лица прятались в тени.

— Хотелось бы мне все же знать, во что это мы влипли, — пробормотал Рэндом.

Внезапно у меня в ушах возникло очень неприятное ощущение. Я понял, что Флора подала сигнал своим собакам.

Услышав звон разбитого окна где-то в правой части дома, я совершенно не удивился последовавшему за этим страшному лаю и рычанию.

— Она вызвала собак, — пояснил я. — Шесть волкодавов, жуткие твари. При других обстоятельствах с ними пришлось бы столкнуться нам.

Рэндом кивнул, и мы оба побежали туда, откуда раздался звон битого стекла.

Когда мы ворвались в гостиную, двое уже влезли внутрь. С пистолетами наготове. Я уложил первого и, падая, успел выстрелить во второго. Рэндом, размахивая саблей, перепрыгнул через меня, и я увидел, как голова второго слетела с плеч.

Заметив, что через подоконник перелезают еще двое, я стрелял по ним, пока не опустела обойма. В ушах звенело от рычания Флориных псов и треска выстрелов.

Трое нападавших уже лежали на полу без движения. Рядом — три собаки. Отлично. Полдела сделано! И когда в окно полезли остальные, я убил следующего мерзавца таким способом, что удивился сам.

Не задумываясь ни на секунду, я схватил огромное тяжелое кресло и швырнул его через всю комнату. Пролетев метров десять, оно попало в одного из этих типов и сломало ему хребет.

Остались двое, но, прежде чем я успел до них добраться, Рэндом уже проткнул одного саблей и, предоставив собакам довести дело до конца, повернулся к последнему и сбил его с ног. Тот успел еще застрелить одного из псов, но больше уже не смог ничего: Рэндом его задушил.

В схватке две собаки были убиты и еще одна тяжело ранена. Рэндом добил ее ударом сабли, и мы обратили свое внимание на поверженных врагов.

Выглядели они как-то странно.

Тут вошла Флора, которая помогла нам разобраться, в чем дело.

Во-первых, у всех шестерых были страшные, налитые кровью глаза, совершенно красные. На их лицах, впрочем, это смотрелось естественно.

Во-вторых, каждый палец у них был на один сустав длиннее, чем у обычного человека, а на тыльной стороне ладони торчал острый, загибающийся шип, похожий на шпору.

У всех были тяжелые, мощные челюсти, а когда я открыл одному из них рот, то насчитал целых сорок четыре зуба, причем значительно крупнее, чем обычные, человеческие, и некоторые, похоже, гораздо острее. Кожа у них была сероватой, толстой и блестящей.

Существовали, несомненно, и другие отличия, но и этих хватило, чтобы подтвердить наши подозрения.

Мы подобрали их оружие, и я стал рассматривать три небольших плоских пистолета.

— Типы, несомненно, из Тени, — сказал Рэндом. Я кивнул. — А мне здорово повезло, — продолжал он. — Они, видно, никак не ожидали, что у меня возникнет подкрепление — вояка-братец и полтонны волкодавов!

Он подошел к разбитому окну и выглянул наружу. Я не стал ему мешать.

— Никого, — сказал Рэндом через некоторое время. — Со всеми разделались.

Он задернул тяжелые оранжевые портьеры, затем пододвинул к окну несколько высоких шкафов. Пока он этим занимался, я осмотрел карманы убитых.

Меня нисколько не удивило, что я не обнаружил даже намека на документы.

— Пошли в библиотеку, — сказал Рэндом. — У меня там выпивка осталась.

Прежде чем усесться обратно в кресло, он тщательно вытер саблю и снова повесил ее на стену. Тем временем я налил Флоре.

— Итак, кажется, я пока в безопасности, — заявил Рэндом. — Во всяком случае, мы в этом раскладе втроем.

— Кажется, так, — согласилась Флора.

— Господи, я же со вчерашнего дня не ел! — заявил он.

И Флора пошла сообщить Кармеле, что уже можно выйти и следует принести побольше еды в библиотеку.

Едва за ней закрылась дверь, Рэндом повернулся ко мне и спросил:

— Слушай, а как ты умудрился с ней поладить?

— С Флорой надо быть настороже, вот и все.

— Она все еще на стороне Эрика?

— Насколько я знаю, да.

— В таком случае что ты-то здесь делаешь?

— Я пытался заманить Эрика сюда, чтобы он сам попробовал за мной явиться. Он ведь понимает, что это единственный способ до меня добраться. Вот я и хотел узнать, как сильно ему этого хочется.

Рэндом покачал головой:

— Не думаю, что он хотя бы попытается. Не в этом раскладе. Пока ты здесь, а он там, зачем ему совать голову в петлю? У него позиция сильнее. Так что если он тебе нужен, это тебе придется отправиться к нему.

— Я тоже почти пришел к такому заключению.

Его глаза сразу вспыхнули, и на лице появилась прежняя улыбка. Рэндом провел рукой по своим соломенным волосам, не сводя с меня глаз.

— А ты собираешься это предпринять? — спросил он.

— Может быть, — ответил я.

— Да какое «может быть», братец! У тебя это прямо на лбу написано. И знаешь, я почти готов за тобой последовать. На свете больше всего мне нравятся женщины и меньше всего — Эрик.

Я закурил, обдумывая его слова.

— Думаешь? — сказал он. — Не уверен, можно ли доверять этому Рэндому? Он ведь негодяй и хитрец, что соответствует его имени[5]. При первой же возможности продаст, если ему предложат более выгодную сделку. Так?

Я кивнул.

— Тем не менее, братец Корвин, вспомни-ка: хоть я тебе никогда особенно добра и не делал, но и зла особого тоже не причинял. Ну, всякие там шуточки не в счет. Но в целом, можно сказать, мы с тобой ладили — уж получше всех остальных в нашей семейке. То есть поперек дороги друг другу не становились. Вот о чем подумай. По-моему, кто-то уже идет, Флора или ее горничная, так что давай сменим тему. Погоди! У тебя нет с собой колоды наших любимых семейных карт, а?

Я покачал головой.

Вошла Флора и провозгласила:

— Кармела сейчас принесет ужин.

Мы выпили за это, и Рэндом подмигнул мне у Флоры за спиной.

На следующее утро тела из гостиной исчезли; пятен крови на ковре как не бывало; стекло в окне целехонько. Рэндом объяснил, что «обо всем позаботился», и я посчитал за лучшее не расспрашивать его о подробностях.

Мы одолжили у Флоры ее «Мерседес» и поехали прокатиться. Окрестности, как мне показалось, странным образом изменились. Я, правда, не смог бы с уверенностью сказать, что именно исчезло или появилось нового, но, так или иначе, все выглядело иным. Однако от попытки логически это обосновать у меня снова разболелась голова, и я решил оставить решение сей сложной задачи до лучших времен.

Я вел машину, а Рэндом сидел рядом. И вскользь я заметил, что было бы здорово вновь оказаться в Амбере, — хотелось посмотреть, как он отреагирует.

— Никак не пойму, — откликнулся Рэндом, — ты ищешь мести, чистой и открытой — или хочешь чего-то большего. — Словно бросил мяч мне обратно — лови! — заставляя ответить меня самого.

Я и ответил. Использовал давно прибереженную фразу:

— Ты знаешь, я и сам все раздумываю — каковы мои шансы. По-моему, все-таки стоит попробовать.

Рэндом резко повернулся ко мне — до того он был полностью поглощен видом за окном — и с жаром проговорил:

— А по-моему, у всех нас есть такое желание. Или хотя бы мысль «а вдруг». У меня так точно, хотя я и вышел из игры еще на ранних кругах. По мне, попытаться уж всяко стоит. Знаю, ты спрашиваешь, помогу ли я тебе? Ответ — да. Хотя бы назло остальным. — Он помолчал и прибавил: — А как ты считаешь, Флора сможет чем-нибудь посодействовать нам?

— Весьма сомнительно, — сказал я. — Помогла бы, будь уверена в успехе. Но что можно сказать наверняка в нынешней позиции?

— Или в любой иной, — прибавил Рэндом.

— Или в любой иной, — согласился я. Пусть думает, что ответ его меня устраивает.

Я опасался доверяться ему из-за состояния своей памяти. Я опасался также сообщать ему об этом, так что и не сказал. Столько необходимо узнать, а обратиться совершенно не к кому. Я некоторое время обдумывал сложившуюся ситуацию.

— Ну хорошо, а когда, по-твоему, лучше начать? — спросил я.

— Когда ты будешь готов.

Ну вот, теперь все уперлось в меня, а я понятия не имел, что предпринять.

— Так, может, прямо сейчас?

Рэндом промолчал. Закурил — по-моему, чтобы выиграть время.

Я тоже закурил.

— Ладно, — произнес он наконец. — Ты когда в последний раз был там?

— Ужасно давно! — сообщил я. — Так давно, что не уверен, что смогу найти дорогу.

— Понятно, — сказал он. — В таком случае сначала нужно уехать подальше — чтобы возврата не было. Сколько у нас бензина?

— Три четверти бака.

— Тогда на следующем перекрестке сверни налево. А там посмотрим!

Я свернул налево, и тротуары по обе стороны шоссе начали странно посверкивать.

— Проклятие! — воскликнул Рэндом. — В последний раз я был здесь лет двадцать назад, по крайней мере. Что-то больно хорошо я все помню!

Мы ехали и ехали, и я не успевал поражаться тому, что, черт побери, творилось вокруг. Небеса постепенно приобрели зеленоватый оттенок, потом внезапно порозовели.

Я прикусил язык: страшно хотелось снова начать расспрашивать Рэндома.

Мы проехали под мостом, а когда вынырнули с другой его стороны, небо вновь приобрело свой нормальный оттенок, зато, куда ни глянь, повсюду торчали желтые ветряные мельницы.

— Не обращай внимания, — быстро сказал мне Рэндом, — могло быть куда хуже.

Я заметил, что встречные одеты, мягко говоря, странновато, а дорога вымощена булыжником.

— Сверни направо.

Я повернул руль.

Багряные облака окутали солнце, потом пошел дождь. Сверкнула молния, разрезав небо пополам. Прямо у нас над головой прогремел гром. Дворники на ветровом стекле работали как бешеные и все равно не справлялись. Я включил дальний свет и еще сбавил скорость. И тут — клянусь! — навстречу нам попался рыцарь в сером плаще с низко надвинутым капюшоном, защищающим лицо от дождя.

Наконец ветер несколько разогнал тучи. Мы выехали на берег моря. О прибрежные скалы бились тяжелые валы, над волнами носились невероятно крупные чайки. Дождь прекратился, я выключил фары и остановил дворники. Теперь мы ехали по щебенке, но местности я не узнавал вовсе. В зеркале заднего вида не было и намека на город, за пределы которого мы только что выехали. Пальцы мои судорожно стиснули руль: за окном проплыла виселица, ветер раскачивал ужасный скелет повешенного.

Рэндом продолжал себе курить и смотреть в окошко. Дорога повернула прочь от моря: теперь она серпантином поднималась по склону холма. Справа расстилалось широкое, лишенное деревьев поле, а слева громоздилась какая-то горная гряда. Теперь небо над нами было великолепного глубокого синего цвета — словно бездонный ключ, скрытый в густой тени. Не помню, приходилось ли мне когда-либо раньше видеть небеса такого цвета.

Рэндом приоткрыл окошко, чтобы выбросить окурок, и в машину со свистом ворвался ледяной ветерок, так что окно пришлось снова закрыть. Ветерок принес запахи моря, солоноватые и пряные.

— Все дороги ведут в Амбер, — сказал Рэндом, словно это была некая аксиома.

И тут я вспомнил, о чем позавчера говорила мне Флора. Только сейчас до меня дошло, на что именно она намекала. Но я промолчал: очень не хотелось демонстрировать собственную тупость, однако и важную информацию хранить при себе не стоило, тем более что она явно была важна не только для меня, но и для Рэндома.

— Знаешь, — начал я, — когда ты звонил в первый раз — я тогда еще снял трубку, потому что Флоры не было дома, — я почти уверен, что она как раз пыталась пробраться в Амбер, но дорога оказалась перекрыта.

Он рассмеялся:

— У бедняжки слишком убогое воображение. Разумеется, дороги в нынешние времена перекрыты! И нам, несомненно, еще придется пробираться пешком, и не жалеть ни сил, ни изобретательности — если мы вообще сможем пройти до конца. Неужели Флора считала, что сможет вернуться в Амбер как законная наследница престола, по брошенным под ноги розам? Дура она все-таки. Ей и жить в общем незачем, хотя такое пока и не мне решать… Поверни-ка, пожалуй, на этом перекрестке направо, — сказал он вдруг.

Что же все-таки происходит? Я понимал, что все это — благодаря Рэндому, но не мог определить, как и когда он умудряется осуществить эти перемены и какова его конечная цель. Я знал также, что мне необходимо самому разгадать его тайну, иначе он сразу поймет, что я просто блефую. И тогда уж я полностью окажусь в его власти. Он вроде бы ровным счетом ничего не делал, только курил да смотрел в окошко, однако, вынырнув из очередного распадка, мы вдруг попали в совершенно голубую пустыню, а солнце над головой почему-то приобрело розовый оттенок. В зеркале заднего вида тоже была бескрайняя, до самого горизонта пустыня. Голубая. Ничего себе штучки.

И тут мотор закашлял, зачихал и заглох совсем.

Руль прямо у меня в руках начал менять свою форму. Он превратился в изящный полумесяц, а сиденье совсем отклонилось назад. Сама же машина как бы осела и теперь почти лежала на земле. Дворники на лобовом стекле застыли под совершенно загадочным углом.

Я, впрочем, продолжал держать язык за зубами. Даже когда на нас налетел сиреневый смерч.

Но когда смерч пронесся мимо, я просто задохнулся от изумления.

Прямо перед нами была чертова пропасть машин, вплотную стоящих друг за другом. Череда их уходила вдаль как минимум на километр. Машины, застрявшие в гигантской пробке, сигналили на разные голоса. Ни одна не двигалась.

— Сбавь скорость, — велел Рэндом. — Это препятствие номер один.

Я притормозил, и тут на нас налетел новый смерч.

Я не успел даже включить фары: смерч сразу умчался дальше. Я протер глаза.

Машин как не бывало. Вокруг стояла тишина. Зато дорога теперь сверкала и переливалась, как тротуары тогда в городе, в самом начале пути; я услышал, как Рэндом бормочет под нос проклятия в чей-то адрес.

— Ну конечно! Мы попали именно на ту дорогу, куда он и хотел, кто бы там ни устроил этот барьер! Черт меня побери — я все понимаю, но как дурак делаю именно то, чего он и ожидает. Главное…

— Эрик? — спросил я на всякий случай.

— Видимо, да. Как ты думаешь, что теперь? Подождать, а потом попробовать другую дорогу, потрудней? Или ехать дальше, до новых препятствий?

— Давай еще немного проедем. В конце концов, это только первый барьер.

— Ладно, — сказал Рэндом и прибавил: — Кто его знает, что будет во втором…

Во второй раз было действительно нечто… не знаю уж, как и назвать… Нечто, похожее на гигантскую плавильню с руками. Оно сидело посреди дороги и своими ручищами загребало машины, пожирая их.

Я вдавил в пол педаль тормоза.

— В чем дело? — обернулся ко мне Рэндом. — Не обращай внимания и поезжай дальше. Иначе ведь все равно не проедешь.

— Признаться, немного растерялся, — сказал я.

Он как-то странно, искоса посмотрел на меня, и тут налетел очередной смерч.

Зря, конечно, я это сказал.

Когда пыльное облако миновало, мы вновь оказались на совершенно пустой дороге. Вдалеке виднелись какие-то башни.

— По-моему, я все-таки сбил его с толку, — сказал Рэндом. — Я спутал несколько дорог, и, похоже, теперь мы на той, которую он пока не учитывает. В конце концов, невозможно перекрыть все дороги, ведущие в Амбер.

— Верно, — кивнул я, надеясь хоть как-то реабилитировать себя после той глупости, что вызвала его изумленный взгляд исподтишка.

Я размышлял: а что, собственно, Рэндом из себя представляет? Росточка он небольшого, довольно субтильный, по крайней мере с виду. И он с тем же успехом тоже мог погибнуть вчера вечером. В чем же его сила? И что за постоянные разговоры о Тенях? Внутреннее чутье подсказывало мне, что чем бы эти «Тени» ни были, мы и сейчас находимся среди них. А вот почему — каким-то образом зависело от загадочных действий Рэндома; однако он сидел совершенно неподвижно, даже расслабленно, я все время видел его руки, спокойно лежавшие на коленях, и решил, что он делает все с помощью мысленной энергии. Но снова вопрос: как?

Ну хорошо. До меня доносились вообще-то слова типа «прибавить», «вычесть» — словно вся Вселенная вокруг нас представляла собой некое большое уравнение. Я решил для себя — причем уверенность в правильности этого решения все крепла, — что Рэндом каким-то образом добавлял и убирал некие элементы видимого мира, чтобы мы глубже могли проникнуть в загадочное королевство Амбер.

И я — совершенно определенно! — тоже когда-то обладал этим умением. И ключ был в том, озарило меня, чтобы помнить Амбер.

А я вспомнить не мог.

За крутым поворотом пустыня неожиданно кончилась, уступив место полям, покрытым высокой голубой травой с острыми листьями. Через некоторое время начали попадаться невысокие холмы, а у подножия третьего холма приличная дорога кончилась и началась грязная узкая грунтовка. Земля, впрочем, была здесь довольно хорошо утрамбована. Проселочная дорога вилась среди уже довольно высоких холмов; кроме того, стали попадаться заросли невысоких кустарников и мощных сорняков, похожих на чертополох.

По такой местности мы ехали примерно с полчаса, потом холмы кончились и начался лес, состоящий из приземистых толстоствольных деревьев, листья которых по форме напоминали карточные бубны осенних оранжевых и красных оттенков.

Моросил мелкий дождик; со всех сторон нас обступали тени. Густые, видимые глазом испарения поднимались от промокших листьев, устилавших землю густым слоем. Где-то справа послышался жуткий вой.

Руль еще три раза успел поменять форму и в последнем своем воплощении представлял собой нечто вроде деревянного восьмиугольника. Теперь машина стала высокой, точно карета, а крыша ее весьма элегантным образом оказалась украшенной летящими фламинго, неизвестно откуда взявшимися. Я по-прежнему воздерживался от каких бы то ни было комментариев, стараясь приспособиться к бесконечно меняющейся форме сиденья, руля и приборного щитка.

Рэндом, однако, взглянув на загадочной формы руль как раз в тот момент, когда снова раздался вой в лесу, удрученно покачал головой, и внезапно деревья стали гораздо выше; теперь их украшала бахрома из низко свисающих виноградных лоз и что-то вроде голубого испанского мха, похожего на кружевную накидку. Зато машина обрела почти нормальный вид. По счетчику у нас оставалось еще полбака бензина.

— Пока едем дальше, — задумчиво проговорил мой братец, и я только согласно кивнул.

Дорога снова стала значительно шире, на ней появилось бетонное покрытие, с обеих сторон лежали глубокие кюветы, заполненные грязной жижей. На поверхности жижи плавали листья, мелкие ветки, разноцветные птичьи перья…

Голова у меня вдруг стала странно легкой, я почувствовал небольшое головокружение. Рэндом тут же предупредил:

— Спокойно. Дыши глубже. — Хотя я ничего о своих ощущениях сказать не успел. — Мы срезаем путь, так что сила тяжести несколько изменится. До сих пор нам поразительно везло! Я хочу, пока возможно, попользоваться этим везением. Следует спешить: может быть, удастся выиграть время.

— Хорошая идея! — одобрил я.

— Может, и так, — пробормотал он. — Но мне кажется, в любом случае рискнуть стоит… Ого! Гляди-ка!

Мы взбирались на холм, и тут с другой невидимой нам стороны на вершину его вылетел грузовик и с грохотом понесся вниз, нам навстречу. Он мчался по встречной полосе прямо нам в лоб. Я резко крутанул рулем, чтобы избежать столкновения, но грузовик тоже резко вильнул. В самый последний момент, чтобы избежать лобового удара, я вынужден был съехать с дороги на мягкую обочину и остановиться у самого краешка глубокого кювета.

Справа от меня с визгом затормозил грузовик. Я попытался вывернуть колеса и выбраться на дорогу, однако мы прочно застряли в рыхлой земле.

Хлопнула дверца грузовика, и я увидел, что из кабины с правой ее стороны вылез шофер — что означало только одно: он-то ехал как раз по своей полосе, а мы — по встречной! Я был уверен, что нигде в Штатах нет левостороннего движения, в отличие от Великобритании, однако я был также уверен, что земные края, которые я знал, остались далеко позади.

Это была цистерна. На боку у нее огромными красными буквами было написано: «ЗУНОКО», а пониже и помельче — «ездием па всиму свету». Шофер обрушил на меня целый поток брани, едва я успел, выбравшись из машины, начать извиняться. Он был таким же высоким, как и я, только очень толстый и похож на пивную бочку; в руке он держал монтировку.

— Послушай, я ведь уже извинился, — сказал я. — Ну что тебе еще от меня надо? Никто не пострадал, машины целы…

— Да таких дерьмовых водил, как ты, и близко к дороге подпускать нельзя! — завопил он. — Ведь ты, ублюдок, кому хочешь под колеса попадешься!

Тогда из машины вылез Рэндом и сказал:

— Слушай, парень, вали-ка ты своей дорогой! — В руке Рэндом держал пистолет.

— Убери, — быстро сказал я, однако он не послушался и спустил предохранитель.

Наглый хмырь развернулся и бросился бежать; широко раскрытые глаза его побелели от страха, челюсть отвисла.

Рэндом поднял пистолет и аккуратно прицелился прямо в спину бегущего; мне удалось стукнуть его по руке, как раз когда он выстрелил.

Пуля чиркнула по бетонному покрытию и срикошетила назад.

Рэндом резко повернулся ко мне; лицо его было белым как мел.

— Ты, кретин чертов! Выстрел мог взорвать бак!

— А еще мог пришить того типа. Ты ведь в него целился?

— Ну и что? Кому какое дело? Все равно мы больше не воспользуемся этой дорогой, лет пятьдесят по крайней мере. Ублюдок осмелился оскорбить принца Амбера!.. Я ведь, между прочим, твою честь защищал.

— Свою честь я способен защитить сам, — медленно проговорил я, и душу мою вдруг охватило какое-то холодное ощущение собственного могущества. — Мне, а не тебе, было решать, казнить его или миловать. — Я с трудом сдерживал охвативший меня бешеный гнев.

И тут Рэндом виновато опустил голову.

Я услышал, как захлопнулась дверца грузовика, и цистерна ринулась по дороге вниз.

— Прости меня, брат, — сказал Рэндом. — Я бы никогда не осмелился… Но ужасно обидно было слушать, как кто-то из этих разговаривает с тобой таким тоном. Я понимаю: мне, разумеется, следовало подождать, пока ты сам решишь, как с ним поступить. По крайней мере, я должен был сначала посоветоваться с тобой.

— Ладно. Что там говорить. Давай выбираться на дорогу, — сказал я ему. — И поехали дальше, если сможем.

Задние колеса увязли в грязи по самые оси. Я озадаченно смотрел на них. Но тут Рэндом окликнул меня:

— Порядок, я взялся за передний бампер. Берись за задний и отнесем ее на дорогу… а потом будем держаться левой стороны.

Он не шутил.

Рэндом что-то сказал насчет меньшей силы притяжения, но настолько меньшей она не была. Я знал, что силен, но сомневался, что сумею поднять заднюю часть «Мерседеса». С другой стороны, иного мне не оставалось: Рэндом явно именно этого от меня и ожидал, а посвящать его в пробелы своей памяти сейчас не стоило.

Так что я присел на корточки, взялся за бампер и начал потихоньку выпрямлять ноги. Задние колеса с чавканьем вылезли из земли. Машина была — черт побери! — довольно-таки тяжелой, но я вполне мог ее держать, да еще в полуметре над землей!

При каждом шаге я погружался сантиметров на пятнадцать в мягкую почву, однако машину нес. И Рэндом тоже на своем конце вполне справлялся.

Мы поставили ее на дорогу, и мышцы лишь чуть-чуть ныли от напряжения. Потом я снял ботинки, вылил из них грязную жижу, вытер изнутри пучком травы, выжал носки, счистил грязь с брюк, швырнул свою обувь под заднее сиденье и босиком залез в машину.

Рэндом тоже быстренько прыгнул на свое сиденье и произнес:

— Слушай, я бы хотел еще разок перед тобой извиниться…

— Да ладно, — сказал я. — Дело прошлое.

— Да, конечно, но мне бы не хотелось, чтобы у тебя оставалась заноза в памяти…

— Не останется, — успокоил я его. — Просто отныне умерь свой пыл, когда будешь убивать кого-то в моем присутствии.

— Хорошо, — пообещал он.

— Тогда поехали. — И мы двинулись дальше.

Сначала мы долго пробирались по узкому, засыпанному камнями ущелью, потом миновали какой-то странный город, который, казалось, целиком был сделан из стекла или чего-то в этом роде; здания там были высокими, узкими и поразительно хрупкими, а люди просвечивали под розовым солнцем так, что отчетливо видны были их внутренние органы и даже остатки пищи, съеденной недавно. Прозрачные люди, толпясь на перекрестках, удивленно смотрели на мчащийся мимо автомобиль, однако ни один не махнул нам вслед рукой и ни один не решился перейти нам дорогу.

— Местные будут обсуждать это событие еще много лет, — заявил мой брат.

Я только кивнул.

Затем дорога как таковая кончилась: теперь мы ехали по какому-то бесконечному пласту силикона. Потом пласт стал уже и превратился как бы снова в дорогу, а еще через некоторое время слева и справа от нас появились болота, глубокие, полные коричневой вонючей жижи. Я заметил — клянусь! — как настоящий диплодок высунул из болотной воды голову и уставился прямо на нас. Потом над нами низко пролетел гигантский крылатый ящер с перепончатыми, как у летучей мыши, крыльями. Небо теперь было ярко-синим, а золотое, цвета опавших листьев солнце светило вовсю.

— У нас осталось меньше четверти бака, — сообщил я.

— Ну ладно, — сказал Рэндом. — Останавливай машину.

Я остановил и стал ждать.

Довольно долго — может быть, минут пять-шесть — брат молчал, потом промолвил:

— Поехали дальше.

Километров через пять мы наткнулись на груду бревен, и я начал ее объезжать. Вдруг прямо посреди завала появилась какая-то дверь, и Рэндом велел мне:

— Останови машину и посигналь.

Я повиновался; вскоре бревенчатые ворота задвигались на своих огромных железных петлях, заскрипели и распахнулись.

— Заезжай, — сказал Рэндом. — Это неопасно.

Я проехал в ворота и слева заметил три красноголовые бензоколонки «Эссо», а за ними — самый обыкновенный маленький домик, какие я бесчисленное множество раз видел на бензозаправочных станциях, но при более, так сказать, обычных обстоятельствах. Припарковавшись возле одной из бензоколонок, я стал ждать.

Парень, что вышел из домика, был не выше полутора метров ростом, однако немыслимо толстый, а нос у него цветом напоминал спелую землянику. В плечах — косая сажень.

— Что вам угодно? — спросил он. — Машину заправить?

Я кивнул и сказал:

— Обычным.

— Подайте чуточку назад, пожалуйста, — попросил он.

Я подал назад и поинтересовался у Рэндома:

— А деньги-то мои здесь годятся?

— А ты на них посмотри, — предложил он мне, и я заглянул в бумажник.

Он был набит какими-то оранжевыми и желтыми бумажками, в уголках — римские цифры и буквы «Д.К.». Рэндом, ухмыляясь, наблюдал за мной.

— Видишь, как здорово я обо всем позаботился, — сказал он.

— Да уж. Между прочим, хочется есть.

Мы осмотрелись и обнаружили неподалеку вывеску, с которой знакомый тип, что обычно рекламирует «Цыплят по-кентуккийски», смотрел на нас, окруженный совсем другими животными.

Клубничный Нос слил остатки бензина на землю, повесил шланг обратно, подошел к окошку и заявил:

— Восемь королевских драконов.

Я отыскал купюру с пометкой «V Д.К.», прибавил еще три с пометкой «I Д.К.» и передал ему.

— Спасибо, — сказал он и сунул деньги в карман. — Проверить масло и воду?

— Да, пожалуйста.

Парень добавил немножко воды, сообщил, что масло в норме, и слегка протер ветровое стекло грязным лоскутом. Потом махнул нам на прощание рукой и пошел к себе под навес.

Мы доехали до закусочной «Короля Кенни» и купили полную корзину «Ящериц по-кентуккийски» и бочонок слабого солоноватого пива. Потом умылись в уличном туалете, погудели у бревенчатых ворот, и наконец человек с алебардой на правом плече открыл ворота и выпустил нас.

Мы снова выехали на прежнюю дорогу.

И тут прямо перед нашим носом на шоссе выпрыгнул тираннозавр, подумал немного и побрел по своим делам дальше, куда-то влево. Над головой пролетели еще три птеродактиля.

— Жаль расставаться с небесами Амбера, — сказал Рэндом. Я не очень-то понял и что-то пробурчал ему в ответ. — Но и боюсь сделать все сразу, — продолжал он. — Нас запросто может на куски разорвать.

— Это уж точно, — согласился я.

— С другой стороны, эти места мне что-то не очень нравятся.

Я кивнул, и мы поехали дальше. Наконец силиконовая равнина осталась позади; теперь нас со всех сторон обступили голые скалы.

— А что ты делаешь сейчас? — осмелился я спросить Рэндома.

— Ну, раз у меня с небесами все получилось, я хочу попробовать добраться и до земли, — ответил он.

Скалы перестали тесниться, между ними появились проплешины. Через некоторое время земли стало значительно больше, а скалы торчали лишь кое-где. Наконец я увидел яркие пятна зелени — сначала лишь отдельные клочки травы, однако необычайно зеленой, изумрудной; во всяком случае на Земле, насколько мне было известно, такая не росла.

Вскоре зелени стало больше.

Появились первые деревья, разбросанные поодиночке вдоль дороги. Потом мы оказались в лесу.

Ах, что это был за лес!

Я никогда в жизни не видел подобных деревьев — мощных, в великолепных, глубокого сочно-зеленого цвета лиственных уборах, с легким золотистым отливом. Деревья высились, точно башни; они, казалось, достигали небес. То были немыслимо огромные сосны, дубы, клены и еще какие-то другие деревья, названий которых я не знал. Их ветви чуть колыхались под легким ветерком, наполняя воздух дивным ароматом. Я сразу ощутил этот аромат, едва приоткрыв окно. И мне тут же захотелось открыть все окна, чтобы ветер вольно гулял по салону автомобиля и можно было полной грудью вдыхать живительный лесной воздух.

— Арденский лес[6], — спокойно сказал тот, кто называл себя моим братом; впрочем, я знал, что он именно мой брат, и любил в нем эту спокойную мудрость и отчасти завидовал ему — потому что он все это знал и помнил так хорошо.

— Брат, — произнес я с чувством, — ты все делаешь правильно. Лучше, чем я ожидал. Благодарю тебя.

Это, похоже, его просто ошеломило. Видимо, до сих пор Рэндом слова доброго от своих родственников не слышал.

— Я делаю все, что могу, — сказал он. — И так и будет впредь, обещаю. Гляди! Вот наше небо и вот наш лес! Это настолько хорошо, что даже как-то не верится! Кроме того, мы миновали больше половины пути и не встретили особых препятствий. По-моему, нам здорово везет. Ты дашь мне регентство?

— Дам, — ответил я, хотя понятия не имел, о чем он. Просто мне хотелось наградить его, раз это в моих силах.

Рэндом кивнул и сказал:

— И я благодарю тебя.

Он с детства был жутким пронырой и вечным бунтарем. Мне вспомнилось, что когда-то давно родители пытались приучить его к дисциплине, только это им так и не удалось… И тут до меня дошло, что родители-то у нас с ним общие! А вот с Эриком, Флорой, Каином, Блейзом и Фионой — нет. Не помню точно, как с остальными, но с теми, кого я вспомнил, это было именно так.

Мы ехали по хорошо утрамбованной, однако покрытой лужами дороге под сводами смыкавшихся в вышине огромных деревьев. Казалось, этой лесной дороге не будет конца. Здесь я чувствовал себя в полной безопасности. Порой мы вспугивали в зарослях изумленного видом автомобиля оленя или лису, которые потрясенно застывали возле дороги или бросались буквально нам под колеса. Кое-где на земле виднелись следы копыт. Солнечный свет, как бы профильтрованный густой листвой, тонкими косыми лучами пробивался вниз, подобно золотым струнам волшебного индийского ситара. Влажный ветерок приносил запахи леса и зверья. Я четко понимал теперь, что хорошо знаю эти места, что в прошлом много раз проезжал по этой дороге через Арденский лес. Я бывал здесь верхом и пешком, охотился, валялся на спине под сенью этих величественных деревьев, заложив руки за голову и глядя в небо, много раз взбирался по могучим ветвям к самой вершине и любовался оттуда вечно колышущимся зеленым миром…

— Чудо что за место! — вырвалось у меня вслух, и Рэндом тут же откликнулся:

— Да, ты всегда любил этот лес. — В голосе его слышалось что-то похожее на нежность. Впрочем, возможно, мне это только показалось.

Вдруг откуда-то издали донеслись знакомые звуки — охотничий рог.

— Гони быстрее, — проговорил Рэндом торопливо. — Это, похоже, рог Джулиана. Давай жми!

Я нажал на газ.

Рог протрубил снова. Уже ближе.

— Его проклятые псы вполне способны разорвать машину в клочки, а потом его милые птички с полным удовольствием выклюют нам глаза! — пробормотал Рэндом. — Терпеть не могу встречаться с Джулианом, когда он так хорошо подготовлен… На кого бы он ни охотился, он с удовольствием прервется ради поединка с любимыми братцами.

— Живи и жить давай другим — вот моя точка зрения в настоящий момент, — заметил я.

Рэндом хихикнул:

— Очень свежая мысль! Держу пари: жить ей от силы минут пять.

Тут рог протрубил снова, значительно ближе, и Рэндом выругался.

Спидометр показывал уже сто сорок километров в час — загадочными руническими символами, — и ехать быстрее по такой дороге было просто опасно.

Снова совсем близко протрубил рог — три раза. Откуда-то слева послышался лай собак.

— Мы уже почти достигли истинной Земли, но до Амбера еще далеко, — сказал мой брат. — Пробраться через приграничные районы непросто: если Джулиан действительно охотится на нас, то непременно нагонит — он сам или его Тень.

— Что же нам делать?

— Жми на газ и не теряй надежды. Может быть, он все-таки гонится не за нами.

Рог протрубил теперь уже почти над нашими головами.

— Что за тварь он оседлал, черт побери? Паровоз? — спросил я.

— По-моему, это Моргенштерн, самый быстрый и могучий конь из когда-либо созданных им.

Я как бы мысленно «обкатал» последние слова брата. Удивительно, но Джулиан и вправду создал Моргенштерна, сказал мне мой внутренний голос, создал из Теней, вложил в чудовищного коня силу и скорость урагана, мощность парового молота.

Я вспомнил, что мне особенно стоит опасаться этого страшилища, и тут увидел его самого.

Моргенштерн был ладоней на шесть выше любого другого жеребца, глаза у него отливали тем же мертвенным светом, что и у Веймарановых гончих; шкура была абсолютно серая, без единого пятнышка, а копыта — словно из полированной стали. Он, как ветер, промчался мимо, легко обгоняя автомобиль, и в седле его, чуть сгорбившись, сидел Джулиан — точно такой, как на той карте: длинные черные волосы, яркие голубые глаза, с ног до головы в белом.

Джулиан улыбнулся нам и махнул рукой; Моргенштерн тоже приветственно замотал башкой. Его великолепная грива развевалась, как флаг. Ноги на бегу были почти неразличимы.

Я вспомнил, как Джулиан однажды заставил одного из слуг надеть мою поношенную одежду и мучить в ней лошадей. А потом во время охоты моя лошадь попыталась сбросить меня на всем скаку и чуть не затоптала, когда я соскочил на землю у нее перед носом, чтобы снять шкуру с убитого оленя.

Я закрыл окошко, чтобы эта тварь не почуяла моего запаха. Однако Джулиан меня уже разглядел, так что следовало быть наготове. Вокруг вилась целая свора чудовищных гончих псов с гладкими мускулистыми телами и стальными зубами. Псы тоже являлись порождением Тени — ни одна нормальная собака не могла бы бежать с такой скоростью. Правда, мне было хорошо понятно, что слово «нормальный» для этого мира не годится.

Тут Джулиан подал нам знак, чтобы мы остановились. Я взглянул на Рэндома, тот кивнул.

— Если мы не подчинимся, он просто загонит нас до смерти, — сказал он.

Так что я нажал на тормоз.

Моргенштерн взревел, взвился на дыбы, забив копытами в воздухе, потом грохнул ими о землю и легко перепрыгнул через машину. Псы собрались вокруг; языки у них свисали до земли, бока ходили ходуном. Чудовищный конь был покрыт странной лоснящейся пленкой: сие означало, видимо, что он вспотел.

— Какая неожиданная встреча! — воскликнул Джулиан. Слова он едва цедил, словно что-то мешало ему выговаривать их, — его обычная манера. И тут гигантский сокол с черно-зеленым оперением, кружившийся над его головой, спустился и сел ему на левое плечо.

— Да, удивительно, не правда ли? — откликнулся я. — Как ты поживаешь?

— О, прекрасно! — решительно ответил он. — Как всегда, прекрасно! А как ты, братец Рэндом?

— Мы оба в добром здравии, — сказал я, а Рэндом скромно кивнул и тихонько заметил:

— По-моему, в это время года ты обычно предавался иным видам спорта.

Джулиан чуть склонил голову и подозрительно посмотрел на него сквозь ветровое стекло.

— Мне просто нравится убивать всяких тварей, — сказал он. — Что касается моих родственников, то о них я думаю постоянно.

У меня по спине пополз легкий озноб.

— От охоты меня отвлек рев вашей машины, — продолжал Джулиан. — Я и не предполагал, что в ней вас окажется двое. По-моему, это не праздная прогулка. А цель у вас вполне определенная. Амбер, не так ли?

— Так, — согласился я. — Однако позволь поинтересоваться, почему сам ты оказался здесь, а не там?

— Эрик поручил мне патрулировать эту дорогу, — ответил он, и рука моя непроизвольно легла на рукоять пистолета, хотя я понимал, что обычной пулей эти белые доспехи не пробьешь. Впрочем, я рассчитывал попасть в Моргенштерна.

— Ну что ж, возлюбленные братья мои, — продолжал Джулиан, улыбаясь, — поздравляю с прибытием в родное королевство и желаю приятного путешествия! Вскоре мы с вами, несомненно, увидимся в Амбере. Всего хорошего. — И он, развернув коня, помчался к лесу.

— Давай-ка поскорей выбираться отсюда к чертовой матери, — сказал Рэндом. — Он, вполне возможно, приготовит нам ловушку. Или будет еще одна погоня.

С этими словами мой брат вытащил пистолет и положил его на колени.

Я рванул вперед на вполне приличной скорости.

Минут через пять — меня как раз только-только отпустило немного — я снова услышал звуки рога и буквально вдавил педаль газа в пол, понимая, что так или иначе Джулиан нас все равно настигнет. Впрочем, стоило попытаться выиграть как можно больше времени.

Нас швыряло при поворотах, машина ревела, взбираясь на косогоры и пересекая долины. Один раз я чуть не убил оленя, но удачно избежал столкновения, даже не замедлив хода.

Горн звучал все ближе. Рэндом бормотал себе под нос ругательства.

Мне казалось, что этому лесу не будет конца — совсем не радостная мысль в данной ситуации.

И вдруг впереди открылось довольно большое поле, и на относительно ровном участке дороги я умудрился почти минуту выжимать из машины максимум. Похоже, Джулиан со своим горном несколько отстал. Потом дорога вновь начала петлять, и пришлось сбавить скорость. Джулиан опять начал нас нагонять.

Минут через пять я увидел его в зеркальце заднего вида; Моргенштерн грохотал копытами по дороге, свора псов неслась следом с лаем и визгом.

Рэндом открыл боковое окно, подождал с минуту, высунулся и начал стрелять.

— Черт бы побрал эти доспехи! — проговорил он. — Уверен, что по крайней мере два раза попал в него, — и ничего!

— Не хотелось бы, конечно, стрелять в коня, — сказал я, — но все же попытайся попасть в это чудовище.

— Я уже пытался, несколько раз, — ответил Рэндом, швыряя пустой пистолет на пол и доставая другой. — Либо я никудышный стрелок, либо правду говорят: чтобы убить Моргенштерна, нужны серебряные пули.

Оставшимися выстрелами он прикончил шесть собак. Впрочем, там еще дюжины две осталось.

Я протянул ему свой пистолет, и он убил еще пятерых псов.

— Последнюю пулю оставлю про запас, — сказал Рэндом. — Специально для Джулиана, когда с небольшого расстояния можно будет попасть ему в голову.

Погоня была уже совсем рядом, Джулиан явно нагонял нас, и я резко нажал на тормоз. Некоторые из псов по инерции понеслись дальше, а Джулиан внезапно исчез, и над головой у нас проплыла темная тень — это Моргенштерн перемахнул через машину. Он моментально развернулся, и, когда лошадь и всадник снова бросились на нас, я нажал на газ, и машина рванула вперед.

Одним фантастическим прыжком Моргенштерн успел отскочить в сторону. В зеркало заднего вида я заметил, как двое псов отшвырнули крыло машины, которое за время нашей краткой остановки успели напрочь оторвать, и бросились за нами вслед. Кое-кто из собак остался лежать на земле, но штук пятнадцать или шестнадцать все еще продолжали погоню.

— Дивное зрелище, — пробормотал Рэндом. — Впрочем, тебе еще повезло, что они не вцепились в колеса. Наверное, никогда раньше не охотились на автомобили.

Я протянул ему последний заряженный пистолет:

— Постарайся подстрелить побольше собак.

Он расстрелял обойму со снайперской точностью: еще шесть собак остались лежать на дороге.

А Джулиан теперь скакал рядом с машиной, выхватив меч.

Я что было сил нажал на клаксон, надеясь испугать Моргенштерна, однако трюк не удался. Я резко вильнул в их сторону, но проклятый конь взвился на дыбы и отпрыгнул. Рэндом почти лежа выстрелил в мое окно мимо меня, уперев правую руку с пистолетом в левую.

— Погоди пока, — сказал я ему. — Попробую-ка я его сбросить.

— Ты что, сумасшедший? — удивился он, когда я снова резко нажал на тормоз.

Но пистолет все-таки опустил.

Едва мы затормозили, я резко открыл дверцу, выскочил наружу — босым, черт меня побери! — успел присесть, когда Джулиан замахнулся мечом, и перехватить его руку, а потом выдернул из седла. Один раз он все-таки успел ударить меня по голове рукой в латной перчатке; перед глазами у меня поплыли оранжевые круги — было ужасно больно.

Джулиан так и лежал там, где грохнулся наземь, и, видно, еще не совсем очухался. Вокруг бесновались псы, стараясь вцепиться в меня, и Рэндом пинал их ногами. Я подхватил валявшийся на земле Джулианов меч, приставил острие ему к горлу и крикнул:

— Отзови псов! Или я пришпилю тебя к земле!

Он что-то приказал собакам, и те отступили. Рэндом с трудом держал пытавшегося вырваться Моргенштерна под уздцы.

— Ну, дорогой братец, что ты можешь поведать нам о своей миссии? — спросил я.

Глаза Джулиана горели холодным голубым огнем, лицо же оставалось совершенно бесстрастным.

— Если вы намереваетесь меня убить, тогда вперед! — заявил он.

— Все в свое время, — успокоил я его, не без удовольствия заметив грязь на белоснежных доспехах Джулиана. — А пока скажи-ка, чего для тебя стоит твоя жизнь?

— Всего что имею, разумеется.

Я чуть отступил, пропуская его на заднее сиденье машины.

— А ну залезай! — велел я ему.

Он подчинился без звука; но прежде я снял висевший у него на поясе кинжал. Рэндом занял место рядом со мной, обернулся и прицелился из пистолета с последней оставшейся пулей в голову Джулиана.

— Почему бы нам его просто не прикончить?

— По-моему, он может нам пригодиться, — сказал я. — Мне бы хотелось кое-что выяснить. Да и дорога у нас еще долгая.

Я завел машину, и мы двинулись дальше. Собаки носились вокруг. Моргенштерн скакал за нами, не отставая.

— Боюсь, как пленник я не имею для вас особой цены, — заметил Джулиан. — Даже под пыткой я смогу рассказать лишь то, что знаю, а это немного.

— Ну начни хотя бы с этого, — предложил я.

— У Эрика позиция самая сильная, — сказал Джулиан, — поскольку именно он оказался в Амбере, когда все началось. По крайней мере так вижу я, поэтому и предложил ему свою поддержку; будь бы на его месте один из вас, я сделал бы то же самое. Эрик возложил на меня обязанность охранять Арденский лес. Здесь проходит одна из главных дорог, ведущих в Амбер. Джерард контролирует подступы со стороны моря на юге, а Каин — на севере.

— А где Бенедикт? — спросил Рэндом.

— Не знаю. О нем я ничего не слышал. Возможно, он где-то с Блейзом. А может, по-прежнему в Тени и даже не подозревает, что здесь произошло. Вполне возможно также, что он просто умер. Уже много лет о нем ни слуху ни духу.

— Сколько людей охраняют Арденский лес? — спросил Рэндом.

— Около тысячи, — ответил Джулиан. — И кое-кто, возможно, уже за вами наблюдает.

— Ну, если им угодно, чтобы ты остался жив, это пока единственное, что им позволено, — сказал Рэндом.

— Ты безусловно прав, — откликнулся Джулиан. — Вынужден заметить, Корвин поступил на редкость умно, оставив меня в живых. С таким пленником вы, пожалуй, сможете благополучно проехать через весь лес.

— Что, жить хочешь? — съязвил Рэндом.

— Конечно, хочу! А что, нельзя?

— А зачем?

— Ну хотя бы из-за моей информации.

Рэндом рассмеялся:

— Ну, допустим, рассказал ты нам очень мало, и уверен, из тебя можно вытащить куда более ценные сведения. Проверим это при первой возможности. А, Корвин?

— Там видно будет, — сказал я. — Где Фиона?

— Где-то на юге, по-моему, — ответил Джулиан.

— А Дейдра?

— О ней я ничего не знаю.

— Ллевелла?

— В Ребме.

— Ладно, — сказал я. — По-моему, ты иссяк. Это все?

— Все.

Дальше мы ехали молча. Лес наконец стал редеть. Я уже давно потерял Моргенштерна из виду, хотя время от времени замечал, что сокол Джулиана все еще кружится над нами. После поворота дорога пошла вверх; с обеих сторон высились ярко-красные горы. Топлива осталось меньше четверти бака. Где-то через час мы миновали две огромные, нависающие над дорогой скалы.

— Чудное место для засады, — сказал Рэндом.

— Неплохое, — согласился я. — А ты что на этот счет думаешь, Джулиан?

Он вздохнул и сказал:

— Да, все верно. Вас там ожидают. Однако вы сами знаете, как из этой засады выбраться.

Это мы действительно знали. Когда у очередных ворот навстречу нам вышел стражник в кожаных зелено-коричневых доспехах с обнаженной саблей, я показал пальцем на заднее сиденье автомобиля и спросил:

— Сечешь расклад?

Он усек. Да и нас он тоже узнал.

А потому поспешил открыть ворота и даже помахал нам на прощание рукой.

Мы миновали еще двое ворот, пока выбирались из узкой горловины меж скал. Сокол куда-то исчез. За счет прямого отрезка пути мы выиграли более километра высоты. Я притормозил и остановил машину на самом краю пропасти, совершенно отвесной и бездонной.

— Выходи, — велел я. — Теперь тебе придется прогуляться.

Джулиан побледнел.

— Я скулить не стану, — сказал он. — И умолять вас подарить мне жизнь тоже не буду. — И вышел из машины.

— Ах ты, черт побери! — воскликнул я. — Жаль, давненько я не слышал, как некоторые умеют скулить! Ну хорошо, иди и встань на самом краю. Немного ближе, пожалуйста. — Рэндом по-прежнему держал его на мушке. — Чуть раньше ты говорил, что стал бы союзником любого, кто оказался бы на месте Эрика.

— Это так.

— Посмотри вниз.

Джулиан посмотрел. Падать пришлось бы долго.

— Ну ладно, — сказал я. — Вспомнишь наш разговор, когда события примут иной ход. А еще вспомнишь, кто подарил тебе жизнь тогда, когда другой непременно отнял бы ее. Пошли, Рэндом. Пора ехать дальше.

Он так и остался стоять там, на самом краю пропасти, тяжело дыша и сдвинув брови в одну линию.

Когда мы уже добрались до вершины, бензин почти кончился. Я выключил двигатель и начал долгий спуск.

— А ведь ты ничуть не утратил былой хватки, — сказал Рэндом. — Сам-то я скорее всего прикончил бы его. Однако ты, по-моему, верно поступил: он еще окажет нам поддержку — если, разумеется, мы сможем загнать Эрика в угол. Ну а пока он непременно тому же Эрику обо всем донесет.

— Непременно, — кивнул я.

— И тебе еще не раз захочется его прикончить — больше, чем кого бы то ни было.

Я улыбнулся:

— Личным чувствам не место в политике, законодательстве и бизнесе.

Рэндом раскурил две сигареты и одну протянул мне.

Посмотрев вниз сквозь клубы сигаретного дыма, я впервые увидел море. Под темно-голубыми, почти ночными небесами, под золотистым солнцем море играло дивным богатством цветов от ярко-синего до почти фиолетового — словно кусок волшебной ткани. Сладостная боль пронзила мне сердце от одного лишь взгляда на это море. И тут я заметил, что говорю вслух, причем на языке, совершенно мне неведомом. Я читал «Балладу о пересекающих морские просторы», а Рэндом внимательно слушал и, когда я умолк, спросил меня:

— Все говорили, что это ты сам сочинил. Правда?

— Ну, это было слишком давно. Я и сам уже не помню.

Мы по-прежнему скользили по узкой горной дороге куда-то влево, по направлению к лесистой долине, а море все шире и шире открывалось нашему взору.

— Вон маяк Кабры, — сказал Рэндом, указывая на гигантскую серую башню, что вздымалась прямо из волн морских весьма далеко от берега. — Я уж почти его забыл…

— Я тоже, — откликнулся я. — Очень странно чувствуешь себя, когда возвращаешься назад. — И тут до меня окончательно дошло, что мы говорим уже не по-английски, а на языке, называемом тари.

Через полчаса мы спустились вниз. Я старался ехать вдоль берега с выключенным двигателем так долго, как только мог. Когда мотор снова заработал, целая стая темных птиц с шумом взвилась над кустами слева от нас. Какая-то серая, похожая на волка тварь вынырнула из зарослей и тут же снова скрылась; однако олень, которого эта тварь преследовала, успел ускакать прочь. Нас окружала сочная и буйная растительность, хотя и не настолько густая, как в Арденском лесу. Долина полого, но упорно спускалась к морю. Слева толпились, возвышаясь друг над другом, горы.

Чем дальше мы углублялись в заросли, тем лучше становился виден склон могучей горы, по которому мы только что спускались. Горы рядами подступали к самому морю: они как бы росли и становились все выше, а с плеч их свисала мантия, отороченная зеленым и переливающаяся розовато-лиловым, багряным, золотым и ярко-синим. Горы стояли лицом к морю, которого отсюда, из лесистой долины, не было видно, а над вершиной самой последней и самой высокой горы в небе летела легкая вуаль призрачных облаков, и солнце, временами выглядывая из-под этой вуали, окрашивало ее золотисто-огненным светом.

Я прикинул: езды до Амбера оставалось еще около часу, а бензин был на нуле. Я знал, что та, самая высокая вершина в вуали облаков и есть наша цель. Желание как можно скорее попасть туда охватило мою душу. Рэндом тоже не отрываясь смотрел на освещенную солнцем горную вершину.

— Амбер все еще там… — проговорил я.

— Я почти позабыл, — откликнулся он.

Когда мы снова тронулись с места, я обратил внимание, что брюки мои приобрели необычный блеск. Я присмотрелся повнимательнее: брюки стали совсем узкими у щиколотки, а манжеты исчезли. Тогда я стал оглядывать себя с головы до ног.

Рубашка моя теперь больше походила на легкую куртку; она осталась черной, а по краям была отделана серебряным кантом. Ремень тоже значительно увеличился в ширине. Кроме того, я заметил, что серебряный шнур тянется и по внешнему шву моих черных штанов.

— Похоже, я уже и одет подобающим образом, — удивился я.

Рэндом хихикнул. Я заметил, что он тоже успел сменить наряд: на нем были коричневые с красным кантом штаны и оранжево-коричневая блуза. Коричневая шапочка с желтыми полями лежала с ним рядом на сиденье.

— Мне ужасно хотелось знать, когда же ты наконец это заметишь, — засмеялся он. — Ну и как ты себя чувствуешь?

— Вполне! — бодро ответил я. — Да, кстати, бензин у нас почти кончился.

— Ну, теперь уже слишком поздно и предпринять ничего нельзя, — сказал он. — Теперь мы уже в реальном мире, и пытаться отсюда затевать игры с Тенями вряд ли стоит. К тому же это не осталось бы незамеченным. Боюсь, нам придется идти пешком, когда машина совсем встанет.

Она встала километра через четыре. Я припарковал ее у обочины дороги. Солнце уже клонилось к западу, тени стали очень длинными.

Я полез назад; мои башмаки, которые валялись там на полу, успели превратиться в высокие черные сапоги, и, когда я стал их вытаскивать, что-то загремело у меня под рукой.

Я вытащил из-под заднего сиденья также серебряный меч, не слишком тяжелый, и ножны. Ножны в точности подходили отделкой к моему ремню. На сиденье лежал еще черный плащ с застежкой в виде серебряной розы.

— Ты думал, что это утрачено навсегда? — спросил Рэндом.

— Почти, черт меня побери! — потрясенно произнес я.

Мы выбрались из машины и пошли пешком. Холодный вечерний воздух был напоен ароматами. На востоке уже заблестели первые звезды, а солнце мирно ложилось отдыхать где-то за краем неба.

Мы молча шагали по дороге, и вдруг Рэндом сказал:

— Что-то мне ото всего этого не по себе.

— От чего именно?

— Уж больно легко мы добрались почти до цели, — пояснил он. — Мне это решительно не нравится. Немыслимо: миновали Арденский лес практически без заминки! Правда, там нас опекал братец Джулиан… Но я, право, не знаю… Мы так быстро оказались здесь, что я почти уверен: нам специально позволили это сделать.

— Мне тоже приходило такое в голову, — солгал я. — А зачем, по-твоему?

— Боюсь, — ответил он, — что мы угодим прямо в ловушку.

Несколько минут мы шли молча, потом я сказал:

— Очередная засада? Вообще-то здесь подозрительно тихо.

— Ничего не понимаю.

Через полчаса закат догорел. Черное ночное небо было усыпано сверкающими звездами.

— Не пристало таким, как мы, ходить пешком, — сказал Рэндом.

— Пожалуй.

— Однако на лошадях, по-моему, еще опасней.

— По-моему, тоже.

— А как ты вообще ко всему этому относишься? — спросил Рэндом.

— Пахнет смертью и дерьмом, — промолвил я. — Мне кажется, очень скоро на нас нападут.

— А тебе не кажется, что нам лучше бы идти не по дороге?

— Вообще-то я об этом думал, — снова солгал я. — Прогулка по опушке будет только полезна нашему здоровью.

Так мы и поступили.

Мы шли под деревьями, скользили мимо темных скал и огромных кустов. А над нами медленно поднималась, заливая все своим светом, луна — огромная, серебристая.

— Сейчас я почти уверен, что ничего у нас не выйдет, — сказал Рэндом.

— Голос сердца? — спросил я. — А ему доверять можно?

— Вполне.

— В чем же, собственно, дело?

— Мы забрались слишком далеко вглубь. И слишком быстро. Мне это совсем не нравится. Теперь, когда мы уже в реальном мире, поворачивать назад поздно. Как и заигрывать с Тенями. Так что следует положиться лишь на собственные клинки. (У Рэндома был короткий меч из вороненой стали.) И я уверен, что именно по воле Эрика нас пропустили сюда. С этим, разумеется, уже ничего не поделаешь, однако по мне, так лучше бы нам пришлось сражаться за каждую пядь пути.

Минут через двадцать мы остановились покурить, прикрывая сигареты ладонями.

— Что за прелестная ночь! — сказал я, обращаясь не то к Рэндому, не то к легкому прохладному ветерку. — По-моему… Что это?

Где-то совсем рядом, почти у нас за спиной, слышалось легкое похрустывание веток.

— Зверь, наверное.

Клинок сверкнул в руке у Рэндома.

Мы подождали еще несколько минут, но больше ничего не услышали. Брат сунул меч в ножны, и мы двинулись дальше.

За спиной у нас все было тихо, однако что-то весьма странное послышалось впереди.

Рэндом кивнул в ответ на мой вопросительный взгляд, и мы стали осторожно пробираться вперед. Потом заметили в зарослях какой-то свет — словно вдалеке горел костер.

Вокруг было тихо. Рэндом лишь изумленно пожал плечами, увидев, что я направляюсь прямо к этому костру, горевшему чуть правее глубоко в лесу.

Не прошло и часа, как мы вышли к лагерю. Возле горящего костра сидели четверо, а еще двое спали в сторонке, в тени деревьев. Неподалеку в землю был вбит кол; возле него сидела связанная девушка. На нас она не смотрела, но сердце мое часто забилось, когда я разглядел ее профиль.

— Неужели?.. — прошептал я.

— Да, — ответил Рэндом. — Очень похоже.

Тут девушка наконец повернула голову, и я понял, что так оно и есть.

— Дейдра!

— Интересно, что эта чертовка затеяла? — сказал Рэндом. — Судя по цветам стражников, ее ведут обратно в Амбер.

Я тоже заметил, что форма у этих парней черно-красная с серебром; я помнил по Козырям (и знал еще откуда-то), что таковы цвета Эрика.

— Ну, раз Эрик хочет заполучить ее, так он ее не получит, — сказал я.

— Мне-то до Дейдры никогда не было дела, — промолвил Рэндом, — но я помню, что тебе она нравилась, так что…

Он вытащил меч из ножен. Я сделал то же самое.

— Готов? Пошли! — И, сделав мощный прыжок, мы бросились на стражников.

На все нам понадобилось минуты две от силы.

Дейдра смотрела на нас во все глаза. Отблески пламени и мечущиеся черные тени делали ее лицо похожим на жутковатую подмигивающую маску. Она и смеялась, и плакала. И громко называла нас по именам дрожащим голосом. Я разрезал веревки и поднял ее с земли.

— Ну, здравствуй, сестра. Не присоединишься ли ты к нам на дороге в Амбер?

— Нет! — решительно заявила она. — Спасибо, что спасли мне жизнь, но хотелось бы и впредь ее сохранить. Вы-то что забыли в Амбере — вдруг я не знаю?

— На кону там стоит трон, — ответил Рэндом (для меня это была новость), — а мы входим в число игроков.

— Если у вас есть мозги, держитесь оттуда подальше — подольше проживете, — посоветовала Дейдра.

Господи! До чего же она все-таки была хороша! Хотя выглядела измученной и грязной.

Я ласково обнял ее — мне очень этого хотелось. А Рэндом отыскал у костра бурдюк с вином, и мы выпили.

— Эрик сейчас в Амбере единственный Принц, — сказала Дейдра. — Войска верны ему.

— Я не боюсь Эрика, — ответил я, понимая, что вовсе в этом не уверен.

— Он никогда не пропустит вас в Амбер! — продолжала она. — Я сама была его узницей, но два дня назад обнаружила один из его тайных путей и бежала. Я думала, что смогу уйти в Тени до тех пор, пока все не закончится. Но в такой близости от реального мира… В итоге утром воины Эрика схватили меня и вели назад, в Амбер. Думаю, что там меня скорее всего убили бы, хотя с уверенностью сказать не могу. Во всяком случае, Эрик постарался бы сделать меня своей марионеткой. Может быть, он просто безумен? Но опять-таки я не уверена…

— А о Блейзе что-нибудь известно? — спросил Рэндом.

— Он насылает на Амбер всяких тварей из Тени, и доставляет Эрику массу хлопот. Но сам ни разу напасть не осмелился. В общем, Эрик нервничает, а расстановка с Короной и Скипетром пока не решена, хотя Эрик и наложил на них руку.

— Ясно. А о нас он когда-нибудь вспоминал? — поинтересовался Рэндом.

— О тебе, Рэндом, нет. А вот о Корвине — да. Он все еще боится его возвращения. Может быть, километров восемь тут еще будут относительно спокойными, но дальше опасности на каждом шагу. Каждое дерево, каждый камень могут таить ловушку. Это он все для Блейза и Корвина приготовил. Эрик специально дал вам зайти поглубже — чтобы у вас не было возможности ни искать помощи в Тенях, ни уйти от его преследования. Никто из вас не сможет проникнуть в Амбер. Вы непременно попадете в лапы Эрика.

— Но все же тебе-то удалось бежать…

— Это другое дело. Я стремилась уйти из Амбера, а не попасть туда. Может, он потому и не слишком тщательно сторожил меня — как, безусловно, сторожил бы любого из вас, — что я, во-первых, женщина, а во-вторых, амбиции мои не заходят слишком далеко. И тем не менее сами видите: далеко убежать мне все равно не удалось!

— Ну, сестричка, зато теперь ты свободна — во всяком случае, пока руки мои в силах поднять клинок в твою защиту, — сказал я.

Она поцеловала меня в лоб и пожала мне руку. Такие штучки у меня всегда здорово получались.

— И все-таки за нами явно кто-то крадется, — произнес Рэндом.

Мы все трое немедленно уставились во тьму, пытаясь хоть что-то разглядеть, потом тихо легли в зарослях, не сводя глаз с той тропы, по которой пришли сюда.

Через некоторое время все же вновь послышался наш шепот — мы начали совещаться, и вопрос, который я поднял, был в высшей степени прост: что же нам делать дальше?

Вопрос этот казался, с одной стороны, слишком общим, а с другой — слишком важным, но решить нужно было именно его; никакого другого я предложить не мог. Я понимал, что не могу полностью доверять им обоим, даже милой Дейдре, но если уж выбирать изо всей семейки, то Рэндом, по крайней мере в данный момент, на моей стороне, это уж точно; а Дейдра всегда была моей любимицей.

— Обожаемые родственники, — сказал я, — мне нужно кое в чем вам признаться.

Рука Рэндома тут же легла на рукоять меча — вот оно, наше доверие друг к другу! Я отлично представлял, как в мозгу его стучит одна и та же мысль: «Корвин завел меня сюда, а теперь предаст».

— Если ты нарочно заманил меня сюда, — начал он, — то обратно живым…

— Не говори ерунды! — оборвал его я. — Мне нужна твоя помощь, а не твоя голова. Так что выслушай сперва: я не понимаю, что, черт побери, здесь происходит. Кое о чем я догадался, но как следует таки не смог разобраться. В чем же дело? Что сейчас творится в Амбере? Почему мы ползаем на брюхе в каких-то кустах, спасаясь от солдат Эрика? И кто же, в таком случае, я сам?

Последовало томительно долгое молчание, затем Рэндом прошептал:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Да, что? — повторила за ним Дейдра.

— Я хочу сказать, — начал я, — что мне удалось обмануть тебя, Рэндом. Разве тебе не показалось странным, что в течение всего пути я только и делал, что крутил руль?

— Ты главный, — заявил он. — Я думал, ты снова строишь какие-то планы. К тому же ты чертовски умно поступил несколько раз — мне бы такое и в голову не пришло. Я знаю, ты точно Корвин.

— А сам я всего дня два назад об этом узнал. Я знаю, что я именно тот, кого вы называете Корвином, но некоторое время тому назад со мной приключился несчастный случай. Был поврежден череп — я покажу вам шрамы, когда будет посветлее, — и теперь я страдаю от потери памяти. Я, например, почти не понимаю ваших разговоров о Тенях. Я даже и Амбер-то едва помню. Более или менее помню только нашу семейку, а еще — что нельзя слишком доверять своим родственникам. Вот, собственно, и все, что я намеревался сообщить вам. Что будем делать теперь?

— О Господи! — пробормотал Рэндом. — Да, теперь-то я понимаю! Теперь мне понятны все те мелочи, что так озадачивали меня… Но как это тебе удалось так здорово приручить Флору?

— Повезло, — сказал я. — Да еще подсознательная изворотливость. Да нет, даже и в этом нужды не было: она просто глупо себя вела. В любом случае вы мне теперь особенно нужны.

— Как ты думаешь, сможем мы уйти обратно в Тени? — спросила Дейдра у Рэндома: на меня она и не глядела.

— Конечно, — ответил Рэндом. — Только я против. Я хочу видеть Корвина на троне, а голову Эрика — на шесте. По-моему, попробовать еще разок стоит, хотя шансов и маловато; но пока что возвращаться в Тень я не собираюсь. Хочешь, иди одна. Вы всегда считали меня слабаком и брехуном. Ну вот, теперь есть шанс убедиться, чего я на самом деле стою. А я намерен это продемонстрировать.

— Спасибо, брат, — сказал я.

— Смотри не обманись при лунном свете, — предупредила Дейдра.

— А ты могла быть по-прежнему связанной у столба, — откликнулся Рэндом, и она промолчала.

Мы еще некоторое время лежали в полной тишине, и вскоре возле костра появились трое и принялись озираться по сторонам. Потом двое из них опустились на четвереньки и стали обнюхивать землю. Потом все дружно посмотрели в нашу сторону.

— Уэйры, — прошептал Рэндом, когда три серые тени двинулись по направлению к нам.

Несмотря на тени, я видел, что произошло. Они опустились на четвереньки, и лунный свет сотворил изменения с серыми одеждами. Во тьме зажглись три пары звериных глаз.

Я проткнул первого волка своим серебряным клинком, и по лесу разнесся человеческий вопль. Рэндом одним ударом меча обезглавил второго, и, к моему удивлению, Дейдра подняла одного в воздух и сломала ему хребет о колено с отвратительным хлюпаньем.

— Скорей, твой меч! — крикнул Рэндом; я поспешил проткнуть и его противника, и противника Дейдры, и снова в воздухе раздались человеческие вопли.

— А теперь давайте-ка уносить отсюда ноги, — сказал Рэндом. — Сюда! — И мы бросились за ним.

— Куда мы идем? — спросила Дейдра примерно через час весьма энергичной гонки по густому кустарнику.

— К морю, — ответил Рэндом.

— Зачем?

— Там хранится память Корвина.

— Где? Почему там?

— В Ребме, конечно.

— Да они же убьют тебя, а твоими мозгами накормят рыб!

— Я не пойду до самого конца. Тебе самой придется беседовать с сестрой твоей родной сестры.

— Ты хочешь, чтобы он снова прошел Образ?

— Да!

— Это очень опасно!

— Знаю… Послушай, Корвин, — обратился он ко мне. — Ты все это время вполне прилично вел себя по отношению ко мне. Но если все же каким-то образом ты окажешься не настоящим Корвином — ты покойник. Впрочем, по-моему, все-таки это ты. Судя по твоему поведению, ты просто не можешь быть никем иным, несмотря на утраченную память. Я поставлю твою жизнь: воспользуйся Образом, и если выживешь, это восстановит тебе память — пройди волшебным Путем. Ну что, ты в игре?

— Возможно, — сказал я. — А что такое Образ?

— Ребма — это город-призрак, — начал объяснять мне Рэндом. — Отражение настоящего Амбера в морских глубинах. Все, что происходит в Амбере, повторяется и отражается в Ребме, словно в зеркале. Там живет народ Ллевеллы, они совершают в точности те же поступки, что и жители Амбера. Меня они, правда, кое за какие грешки ненавидят, так что я не смогу провести тебя туда, однако если ты сам должным образом поговоришь с ними и, может быть, намекнешь на конечную цель своего путешествия, то они, по-моему, позволят тебе пройти Образ Ребмы, который, будучи точным отражением настоящего, работает точно так же. То есть — дарует сыну нашего отца власть над Тенью.

— Но как эта власть может помочь мне?

— Она даст тебе понять, кто ты такой.

— Ладно, играю, — сказал я.

— Молодец! В таком случае идем дальше, к югу. До Лестницы еще несколько дней пути… Ты будешь с ним, Дейдра?

— Я пойду со своим братом Корвином.

Я знал, что она скажет именно так, и был этому рад. Испуган, и все же рад.

Мы шли всю ночь. Три раза пришлось обходить вооруженные засады; только утром мы подыскали какую-то пещеру и улеглись спать.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Мы шли еще целых два дня до самого вечера и наконец оказались среди розовато-черных прибрежных дюн. Итак, утром третьего дня мы вышли на берег моря, накануне вечером весьма удачно избежав очередного сражения с небольшим отрядом врагов. На открытое пространство выходить не слишком хотелось. Мы пока точно не определили, откуда начинается Файэлла-бионин, Лестница Ребмы, где можно было бы быстро пересечь полосу пляжа и скрыться в волнах.

Утреннее солнце сверкало миллионами бликов в пенных гребнях волн. Глаза наши слепил этот бесконечный танец света, так что разглядеть с такого расстояния нечто, находящееся под поверхностью воды, было невозможно. Мы уже два дня не ели ничего, кроме диких ягод, и меня мучил чудовищный голод, но я забыл о нем, увидев знакомый, широкий и полосатый, словно шкура тигра, берег с поражающими воображение складками дюн кораллового, оранжевого и красного цветов, с кучками красивых ракушек и мелких отполированных морем камешков, с грудами плавника. Дальше лежало море, то вздымающееся, то мягко опадающее в своих удивительных берегах, все золотое и голубое до самого горизонта, где вечно веют песни ветров, словно сама природа благословляет эту красоту вод, раскинувшихся под фиалковыми небесами.

Гора, что в своих материнских объятиях баюкала Амбер, сейчас виднелась примерно в сутках пути отсюда к северу. Солнце заливало золотом ее вершину и склон, яркая радуга повисла в дымке над самым городом. Гора называлась Колвир. Рэндом посмотрел на нее и, скрипнув зубами, отвернулся. Может быть, я тоже скрипнул зубами.

Дейдра тронула меня за руку, кивком показав, куда нам нужно свернуть, и первой прошла параллельно полоске прибоя к северу. Мы с Рэндомом последовали за ней. Она явно знала какую-то отметку.

Минут через десять нам показалось, что земля у нас под ногами вроде бы чуточку вздрогнула.

— О черт! — прошипел Рэндом.

— Смотрите! — воскликнула Дейдра, закинув голову и указывая в небеса.

Я посмотрел туда.

В вышине над нами кружил сокол.

— Далеко нам еще? — спросил я.

— Вон до тех камней, — сказала Дейдра.

Груда камней высилась метрах в ста от нас и была похожа на стену или усеченную пирамиду, примерно в полтора человеческих роста высотой. Она была сложена из довольно крупных, величиной с человеческую голову серых булыжников, отполированных ветром и песком и разъеденных морской водой.

Стук копыт слышался все явственней, а вскоре зазвучал и знакомый охотничий рог.

— Бежим! — сказал Рэндом, и мы побежали. Едва мы это сделали, как сокол стрелой ринулся прямо на Рэндома, но тот успел выхватить меч и быстро отогнал страшную птицу. Тогда сокол переключился на Дейдру.

Выхватив из ножен меч, я сильно ударил злобную тварь наотмашь. Полетели перья. Сокол упал на песок, приподнялся, снова упал, и я вновь ударил его в полную силу. По-моему, сокол так и остался на песке, хотя и не уверен; впрочем, у меня все равно не было времени останавливаться. Теперь стук копыт раздавался совершенно отчетливо и рог звучал совсем близко.

Наконец мы добрались до серых камней, и Дейдра, свернув под прямым углом, направилась прямо в море.

По всей вероятности, она знала, что делает. Так что я просто последовал за ней и тут же краешком глаза увидел всадников.

Они были еще довольно далеко, но неслись по пляжу, словно смерч; лаяли собаки, трубили горны. Мы с Рэндомом поспешили погрузиться в волны прибоя следом за нашей сестрой.

Нам было уже по пояс, когда Рэндом вдруг сказал:

— Если я пойду дальше — умру, и то же самое, если останусь.

— Если останешься, то погибнешь неизбежно, — сказал я. — А во втором случае возможны переговоры. Пойдем!

И мы пошли. Мы ступили на какую-то скалистую гряду, плавно спускающуюся в море. Не знаю, как нам удавалось дышать под водой, однако Дейдра, похоже, это совсем не заботило. Ну и я решил об этом не думать.

Но все равно думал.

Когда вода закружилась и заплескалась над нашими головами, мне стало здорово не по себе. Дейдра шла вперед, постепенно спускаясь все ниже; я шел сразу за ней, а за мной — Рэндом.

Перед нами были как бы гигантские ступени не меньше метра шириной: лестница эта и называлась Файэлла-бионин; я ее узнал.

Вскоре голова моя окончательно скроется под водой, но ведь Дейдра уже давно спустилась гораздо ниже меня…

Я набрал в легкие побольше воздуха и последовал за сестрой.

Дейдра уверенно спускалась по широченным ступеням. Почему это, вопреки законам физики, тело мое не всплывает и я продолжаю шагать вниз, словно по самой обычной лестнице? Ну, может быть, чуть медленнее. А еще мне было весьма интересно, что произойдет, когда в легких у меня не останется воздуха.

Над головами Рэндома и Дейдры всплывали пузырьки, и я решил понаблюдать, как они дышат, но никак не мог разглядеть толком. Грудь у обоих вроде бы равномерно поднималась и опускалась; похоже, они дышали нормально.

Когда мы уже спустились под воду метра на три, Рэндом искоса глянул на меня — он шел слева, — и я услышал его голос: я будто приложил ухо к днищу ванны, и слова были подобны глухим ударам по ее краю, однако слышно все было довольно ясно.

— Не думаю, что им удастся заставить собак лезть в воду, даже если лошади все-таки пойдут.

— Как тебе удается дышать? — с трудом проговорил я и услышал слабое эхо собственного голоса.

— Расслабься, — сказал Рэндом. — Если ты до сих пор умудряешься задерживать дыхание, то немедленно прекрати это, вздохни и дыши спокойно. На Лестнице можно дышать совершенно свободно. Но только на ней.

— Как это? — Я был потрясен.

— Узнаешь, если мы все-таки доберемся до конца, — ответил Рэндом. Голос его странно зазвенел в текучей и холодной зеленоватой воде.

Мы были уже на глубине более шести метров: наконец я решился и осторожно вдохнул.

Ничего неприятного не произошло, и я вздохнул поглубже. Над моей головой взвилось множество пузырьков, но больше я ничего особенного не почувствовал.

Возросшего давления тоже совершенно не ощущалось. Мы спустились еще метра на три; я, словно сквозь зеленоватый туман, видел Лестницу, ступени которой вели в глубину, вниз, вниз, вниз… Лестница была совершенно прямая. И вела туда, откуда к нам пробивался какой-то свет.

— Если успеем пройти в ворота, мы спасены, — сказала моя сестра.

— Вы — спасены, — поправил ее Рэндом. Интересно, чем это он так насолил жителям Ребмы, чтобы заслужить их проклятие? — Если их лошади под водой впервые, то скоро им придется продолжать погоню пешком, — продолжал Рэндом. — Тогда, можно сказать, нам повезло..

— Ну, тогда они могут и вовсе не догнать нас, — сказала Дейдра.

Мы прибавили ходу.

Здесь, на большой глубине, вода стала очень темной и очень холодной, а впереди все ярче разгорался свет; ступеней через десять я уже смог различить его источник.

Чуть правее меня вздымался какой-то столб, на вершине которого было нечто вроде светящегося шара. Потом, ступеней через пятнадцать, второй такой же столб появился слева. Дальше, похоже, виднелся еще один, снова справа, и так далее.

Уже у первого столба вода стала теплее, а Лестница видна значительно отчетливее: ступени ее были белыми, словно мрамор, с розоватыми и зеленоватыми прожилками, но совсем не скользкими, хотя постоянно находились под водой. Шириной Лестница была метров пять; с каждой стороны — широкие перила.

Мимо нас проплывали рыбки. За спиной не было заметно никакой погони.

Стало еще светлее. Оказалось, что на верхушке столба вовсе не шар, но я бы никак не смог логически объяснить то, что увидел: это просто не укладывалось у меня в голове. То было живое, горящее пламя, высотой чуть больше полуметра: пламя плясало на верхушке столба, словно на конце огромного факела. Я решил попросить объяснений позже — хотелось поберечь кислород, потому что спускались мы теперь очень быстро. Впрочем, о каком кислороде могла идти речь?

Дальше вся Лестница была освещена; мы миновали уже шесть таких «факелов», когда Рэндом произнес:

— За нами погоня.

Я оглянулся и увидел позади неясные фигуры: четверо человек верхом.

Странно было под водой услышать собственный смех…

— Пусть себе, — сказал я и положил руку на рукоять. — Теперь мы уже достаточно далеко, я чувствую в себе силы!

Мы продолжали спуск; вода справа и слева стала черной, как чернила. Освещена была только Лестница, по которой мы уже просто бежали со всех ног, и в неясной дали я начал различать огромную арку.

Дейдра летела вниз, прыгая через две ступени. Лестница гудела от стука мощных копыт: за нами гналась довольно большая группа вооруженных людей. Они были еще довольно далеко, значительно выше нас, но первая четверка нас почти настигала. Мы со всех ног поспешили за Дейдрой. Рука моя твердо сжимала клинок.

Три, четыре, пять… После пятого столба я снова оглянулся: всадники отставали всего шагов на двадцать, зато пешие воины были почти не видны. Арка Ворот мрачно высилась впереди, до нее было еще шагов семьдесят. Она величественно вздымалась и сверкала, белоснежная, как алебастр. На ней были вырезаны тритоны, морские нимфы, русалки и дельфины. А по другую сторону Ворот нас, похоже, ждали люди.

— Вот, должно быть, удивляются, чего это мы сюда явились, — сказал Рэндом.

— Ну теперь-то мы уж непременно должны успеть, — откликнулся я, убыстряя темп, потому что всадники выиграли еще метра три.

Я обнажил клинок, и он засверкал в свете подводных огней. Рэндом незамедлительно последовал моему примеру.

Ступеней через двадцать Лестница стала дрожать так, что нам пришлось повернуться к преследователям лицом, чтобы не получить удара в спину.

Они почти нагнали нас. До Ворот оставалось шагов тридцать, но это не имело никакого значения, если нам не одолеть этих четверых всадников.

Я резко согнулся, когда первый из них взмахнул мечом. Рядом с ним был еще один всадник, справа и чуть позади, так что, естественно, я отшатнулся вправо, чуть не упав с Лестницы. Из-за этого первому пришлось нанести рубящий удар через шею коня.

Я парировал и сделал ответный выпад.

Он сильно наклонился вперед, нанося удар, и острие моего меча вонзилось в его шею.

Струя крови алым туманом, растворявшимся в зеленоватом свете, окутала его. Мелькнула совершенно безумная мысль: жаль, что здесь нет Ван Гога, чтобы запечатлеть эти краски.

Лошадь раненого продолжала двигаться вперед, и я, обогнув ее, напал на второго преследователя из-за ее крупа. Он обернулся, парировал мой удар, причем весьма удачно. Однако конь его рванул, и мой следующий удар выбил всадника из седла.

Я пнул его ногой, а враг попытался достать меня мечом, но это усилие оказалось для него роковым: он сорвался с Лестницы. Я услышал, как страшно он вскрикнул, когда чудовищная толща воды сдавила его. И крик тут же смолк.

Рэндом к этому времени уже убил одного всадника и дрался со вторым, пешим преследователем. Когда я подоспел на помощь, он и этого уже прикончил и смеялся. Над ним клубами поднималась алая кровь, и вдруг я осознал, что действительно был знаком с печальным безумцем Винсентом Ван Гогом и мне действительно очень жаль, что он не может сейчас запечатлеть все это.

Пешие воины были от силы шагах в сорока от нас, так что мы повернулись и бросились к арке Ворот. Дейдра уже находилась по ту сторону.

Мы успели. Когда мы влетели в Ворота, нас со всех сторон окружили люди с обнаженными мечами, и пешие преследователи тут же повернули назад. Мы вложили клинки в ножны, и Рэндом сказал:

— Ну, вот и все.

От тех, кто только что готов был защищать нас, Рэндом немедленно получил приказ сдать оружие. Он только плечами пожал и отдал свой меч. Потом двое встали справа и слева от него, а третий — еще и позади, и мы двинулись дальше, вниз по Лестнице.

В этом водном царстве я утратил всякое ощущение времени. По-моему, шагали мы еще минут пятнадцать или полчаса. Потом прошли в золотые Ворота Ребмы и оказались в городе.

Все здесь было словно покрыто зеленоватой дымкой. Дома, какие-то чересчур хрупкие и тянущиеся ввысь, стояли изящными группками, создавая столь дивные цветовые сочетания, что мозг мой снова заработал, мучительно пытаясь вспомнить нечто очень знакомое. Но ничего вспомнить я так и не смог, лишь появилась знакомая головная боль, всегда сопровождавшая подобные усилия. Я, безусловно, когда-то уже ходил по этим улицам, сомнений нет; по крайней мере по улицам, очень похожим на эти.

Рэндом не сказал ни слова с тех пор, как был взят под стражу. Дейдра спросила лишь о нашей сестре Ллевелле. И ей сообщили, что Ллевелла находится в Ребме.

Я стал рассматривать наших спутников. У них были зеленые волосы, впрочем, иногда попадались черноволосые или с лиловыми волосами, но глаза у всех были одинаково зеленые; только у одного я заметил ореховые. Все были в штанах с высоким поясом и плащах; портупея надета прямо на голое тело; талии перетянуты украшенными перламутром ремнями, с которых свисали короткие мечи. У всех мужчин гладкая, почти лишенная растительности кожа. Никто из подводных жителей так со мной и не заговорил, хотя некоторые рассматривали меня с явным любопытством, не таясь, а иные бросали украдкой заинтересованные взгляды. Оружие оставили при мне.

Войдя в город, мы стали подниматься по какой-то широкой улице, освещенной такими же фонарями, как Лестница. Только здесь расстояние между фонарными столбами было меньше, а из странных восьмиугольных окон с разноцветными стеклами в оловянных рамах выглядывали люди и смотрели, как мы идем. Вокруг плавали ярко окрашенные, с белыми брюшками, рыбки. Когда мы повернули за угол, откуда-то вдруг налетело, подобно ветерку, холодное течение, но через несколько шагов нас снова объяли теплые воды.

Дворец находился в самом центре города, я узнал его сразу; точно так же моя рука сразу узнала знакомые очертания перчатки, что была сейчас заткнута за пояс. Это была точная копия нашего дворца в Амбере, только как бы окутанная зеленоватой дымкой и странно измененная зеркалами, помещенными в самых неожиданных местах и вделанными в стены как с наружной стороны, так и внутри. На троне в этом зеркальном зале, который мне тоже показался очень знакомым, сидела женщина; волосы у нее были зеленые, и в них посверкивали серебряные нити. Глаза женщины светились зеленоватым светом, словно круглые нефритовые луны, а размах бровей напоминал крылья оливковой чайки. Небольшой рот и подбородок, скулы высокие и довольно широкие, лицо овальное. Серебряный венец был опущен низко на лоб, на шее сверкало хрустальное ожерелье, в центральном подвеске которого был крупный сапфир. Ее прелестная грудь была обнажена. Женщина была одета лишь в длинные штаны из синей материи с высоким поясом, перетянутые в талии серебряным ремнем. В правой руке она держала коралловый скипетр, а на каждом пальце у нее было по перстню с голубым или синим камнем различных оттенков.

— Что надобно вам здесь, изгои Амбера? — спросила женщина без улыбки, шелестящим, тихим, каким-то струящимся голосом.

Ответила ей Дейдра:

— Мы бежали от гнева принца, что правит в истинном городе, — от Эрика! И, говоря по совести, очень надеемся на его свержение. Если же здесь мы встретили его сторонников, то, безусловно, пропали, ибо сами предались в руки врагов своих. Но, кажется, здесь его сторонников нет… Так что мы ищем помощи твоей, о нежнейшая Мойра.

— Я не дам вам воинов для нападения на Амбер, — ответила та. — Как тебе известно, хаос в Подлинном Городе непременно отразится на моем царстве.

— Но мы и не просим у тебя войска, дорогая Мойра! — воскликнула Дейдра. — Нам нужно совсем немного, и это не потребует никаких усилий с твоей стороны и со стороны твоих подданных.

— Так говори же, что вам нужно! Ибо, как тебе известно, Эрик столь же неугоден нам, как и тот негодяй, что стоит сейчас по левую руку от тебя. — Плавным жестом она указала на Рэндома, который откровенно-нагло, оценивающе изучал ее; в уголках его губ затаилась легкая усмешка.

Если он обязан уплатить свой долг за совершенное ранее, то какова бы ни была цена, я уверен, что он уплатит ее, как подобает подлинному принцу Амбера! Как уплатили свой долг трое наших покойных братьев много веков назад, вспомнил я вдруг. И он будет все так же улыбаться, даже если рот его наполнится собственной кровью, а умирая, с трудом, но произнесет в адрес своих палачей такие проклятия, которые непременно со временем сбудутся. Я осознал вдруг, что тоже обладаю подобной силой; и я этой силой воспользуюсь, если того потребуют обстоятельства.

— То, о чем я прошу, жизненно необходимо моему брату Корвину, который является также братом и леди Ллевелле, что обитает здесь с тобой вместе. Я твердо уверена, что вас он никогда и ничем не оскорбил…

— Верно. Но почему он сам не попросит за себя?

— В том-то все и дело. Он не может, ибо не знает, что просить. Слишком многое в его памяти было уничтожено в результате злодеяния, совершенного над ним, когда он пребывал в Тени. Так что мы сюда явились лишь для того, чтобы Корвин мог восстановить свою память, вспомнить прежние времена и то, что именно он способен противостоять Эрику в борьбе за трон Амбера.

— Продолжай, — молвила женщина на троне, глядя на меня сквозь ресницы, отбрасывающие на ее щеки густую тень.

— В одном из залов этого дворца, — сказала Дейдра, — куда по своей воле войдут не многие, на полу есть узор, проложенный огненной линией, точная копия того, что мы называем Образом. Лишь сыновья и дочери покойного короля Амбера могут пройти Образ и остаться в живых. Он дарует власть над силами Тени…

В этот миг глаза Мойры как-то странно блеснули, и я подумал: интересно, скольких она посылала в Образ, чтобы заполучить эту власть для Ребмы? Конечно, у нее ничего не вышло.

— Если Корвин вновь пройдет Образ, то, как нам кажется, он вспомнит, кем в действительности был, и что он — принц Амбера. Он не может сейчас с той же целью направиться прямо в Амбер, а здесь — единственное известное мне место, где скопирован Образ. За исключением Тир-на Ног-та, куда мы, разумеется, в настоящий момент попасть не можем вовсе.

Мойра внимательно посмотрела на мою сестру, затем перевела взгляд на Рэндома и снова уставилась прямо на меня.

— А сам-то Корвин хочет испытать себя? — спросила она.

Я учтиво поклонился и громко сказал:

— Да, моя госпожа!

И тут Мойра улыбнулась:

— Прекрасно. Я даю вам свое разрешение. Но, к сожалению, не могу гарантировать вашу безопасность за пределами Ребмы.

— На это, ваше величество, — сказала Дейдра, — мы и не рассчитывали. Мы сумеем позаботиться о себе, покинув Ребму.

— Но Рэндом останется здесь, — быстро добавила Мойра. — Здесь он будет в полной безопасности!

— Что ты имеешь в виду, о моя госпожа? — встревоженно спросила Дейдра, ибо Рэндом, разумеется, сам за себя просить ни за что бы не стал.

— Ты, конечно, помнишь, — ответила Мойра, — что однажды принц Рэндом явился в мое царство как друг, но потом, словно тать в ночи, бежал отсюда с дочерью моей, Моргантой.

— Да, такие слухи до меня доносились, госпожа, однако я не уверена, что то было правдой…

— Правдой, к сожалению, — мрачно объявила Мойра. — Через месяц после своего бегства дочь моя возвратилась. И совершила самоубийство несколько месяцев спустя — после того, как родила сына, Мартина. Что можешь ты сказать на это, принц Рэндом?

— Ничего, — ответил Рэндом.

— Когда Мартин вырос, — продолжала Мойра, — то он, будучи королевской крови Амбера, решил пройти Образ. И был единственным здесь, кому это удалось. Потом он ушел куда-то в Тень, и с тех пор я его не видела. А на это что ты скажешь, лорд Рэндом?

— Ничего, — ответил Рэндом.

— Ну так знай! Ты понесешь наказание. Я сама выберу женщину, на которой ты женишься, и ты останешься в моем королевстве на целый год. Или распростишься с жизнью. Что скажешь, Рэндом?

Рэндом ничего не сказал, только коротко кивнул в знак согласия.

Мойра чуть пристукнула скипетром по подлокотнику своего бирюзового трона.

— Прекрасно, — объявила она. — Да будет так.

Так оно и было.

Затем нас отвели в предоставленные нам покои. Вскоре в дверях моей комнаты появилась Мойра.

— Приветствую тебя, о прекрасная Мойра, — сказал я учтиво.

— Лорд Корвин из Амбера, — задумчиво проговорила она. — Частенько думала я о том, как бы с тобой повстречаться.

— Мне тоже хотелось с тобой познакомиться, — солгал я.

— О твоих подвигах сложены легенды.

— Спасибо на добром слове, но сам я почти ничего о них не помню.

— Можно мне войти?

— О, конечно же! — Я отступил в сторону, пропуская ее.

Мойра вошла в мою великолепно убранную комнату и уселась на краешек оранжевой кушетки.

— Когда тебе будет угодно свершить испытание Образом?

— Как можно скорее, — сказал я.

Она немного подумала и спросила:

— В каких местах Тени ты побывал?

— Далеко отсюда. В краях, которые я полюбил.

— Странно, что принц Амбера обладает такой способностью…

— Какой?

— Что-то любить, — ответила она.

— Может быть, я выбрал неподходящее слово…

— Вряд ли, — промолвила Мойра, — ибо сочиненные принцем Корвином баллады издавна трогают самые потаенные струны наших сердец.

— Госпожа моя, ты слишком добра ко мне.

— Но ведь я права, — возразила она.

— Когда-нибудь я посвящу свою балладу тебе.

— Чем ты занимался там, в Тени?

— Мне вспоминается, что я был профессиональным солдатом, госпожа. То есть воевал на стороне тех, кто мне платил. А кроме того, сочинял стихи и музыку; многие мои песни весьма полюбились тамошнему народу.

— И то и другое представляется мне вполне естественным.

— Умоляю, скажи, что будет с моим братом Рэндомом?

— Он женится на одной девушке, моей подданной. Ее имя Виала. Она слепа, и женихов среди моего народа у нее нет.

— Ты уверена, — спросил я, — что поступаешь хорошо по отношению к ней?

— Благодаря этому браку она займет высокое положение в нашем обществе, — ответила Мойра, — даже если муж ее покинет королевство Ребма через год и больше никогда не вернется. Как бы то ни было, он все-таки принц Амбера.

— Но что, если она по-настоящему полюбит его?

— А разве кто-нибудь еще способен на настоящую любовь?

— Ну, я вот, например, люблю Рэндома — как брата.

— Впервые слышу, чтобы принц Амбера произносил подобные слова. Думаю, что это говорит скорее твой поэтический темперамент.

— Ну и пусть! — воскликнул я. — Но нужно быть совершенно уверенными, что девушке это не повредит.

— Я хорошо все продумала, — сказала Мойра, — и совершенно уверена, что права. Она так или иначе оправится от любого горя, которое он может причинить ей, зато, даже после его ухода, будет одной из наиболее уважаемых придворных дам.

— Что ж, возможно, ты и права, — сказал я, чувствуя, как меня охватывает печаль. — Хотелось бы, чтобы все произошло именно так. Разумеется, я имею в виду девушку… — Потом, помолчав, я взял руку Мойры и поцеловал. — Надеюсь, ты поступаешь мудро.

— Лорд Корвин, ты единственный принц Амбера, которому я, возможно, оказала бы поддержку, — внезапно сказала она. — Ну, может быть, еще Бенедикту. Он, правда, давно исчез; с тех пор прошло уже двенадцать и еще десять лет, Лир знает, где покоятся теперь его кости… А жаль.

— Я ничего этого не знал. Моя память столь расплывчата. Прошу, раздели со мной эту скорбь. Если Бенедикт мертв, мне так будет его не хватать. Он был моим наставником, мастером оружия, именно у него я постиг искусство владения им. Он всегда был так добр!

— Как и ты, Корвин, — молвила Мойра; потом взяла меня за руку и привлекла к себе.

— Нет, нет, я вовсе не так уж добр, — возразил я, усаживаясь на кушетку подле нее.

Тут она сказала:

— До обеда у нас времени еще довольно.

И прильнула ко мне нежным обнаженным плечом.

— А когда будет обед? — спросил я.

— Когда я объявлю об этом, — просто ответила она и повернулась ко мне; лицо ее оказалось совсем близко.

Я обнял ее и, расстегнув серебряную пряжку на поясе, стал нежно гладить прелестное обнаженное тело, покрытое зеленоватым пушком.

Там, на кушетке, я и подарил ей обещанную балладу. Губы ее вторили мне без слов.

После обеда — я вполне успешно научился поглощать пищу под водой и могу более подробно рассказать об этом при случае — мы встали из-за стола, накрытого в высоком мраморном зале, довольно странно украшенном сетями и веревками с красными и коричневыми поплавками, и отправились куда-то по длинному узкому коридору, ведущему все вниз и вниз, казалось, ниже дна морского. Сначала все мы спускались по сверкающей винтовой лестнице, которая вилась в абсолютной, непроницаемой темноте. Однако примерно ступеней через двадцать брат мой заявил:

— К черту!

Перебрался через перила и поплыл вниз рядом с ними, светящимися во мраке.

— Так действительно быстрее, — подтвердила его правоту Мойра.

— Тем более что спускаться еще долго, — вторила ей Дейдра, которой известно было расстояние от до Образа в Амбере.

И мы, перешагнув через перила, тоже поплыли вниз, сквозь тьму, рядом со светящимся гигантским винтом лестницы.

Потребовалось, наверное, минут десять, чтобы достигнуть дна; когда ноги наши коснулись его, то оказалось, что стоим мы вполне устойчиво, вода нас ничуть не сносит. Вокруг все было неярко освещено светильниками, горевшими в нишах стен.

— Почему океан здесь, в двойнике Амбера, совсем не такой, как повсюду? — спросил я.

— Потому что таков он есть! — отрезала Дейдра и очень меня разозлила.

Мы находились как бы в гигантской каверне, и во все стороны от ее дна отходили туннели. Мы пошли по одному из них.

Мы шли очень долго. Наконец стали попадаться боковые ответвления, вход в которые часто был закрыт дверью или решеткой; некоторые, впрочем, были открыты.

У седьмого поворота в такой туннель мы остановились перед огромной серой дверью из чего-то похожего на сланец. Дверь, окованная металлом, была по крайней мере в два раза выше меня самого. Я кое-что припомнил о размерах тритонов, глядя на эту дверь. Тут Мойра улыбнулась — именно мне! — сняла с кольца, приделанного к ее серебряному ремню, огромный ключ и вставила его в замок.

Но повернуть его не смогла. Наверное, замком слишком давно не пользовались.

Рэндом что-то прорычал, сердитым движением отбросил ее руку и взялся за дело сам.

Крепко зажав ключ правой рукой, он повернул его.

Раздался щелчок.

Рэндом толкнул дверь ногой, та отворилась, и мы застыли на пороге огромного зала.

Там, на полу, был выложен странный орнамент: Образ. Пол был абсолютно черным и казался гладким, как стекло. И Образ в причудливом переплетении линий сверкал, словно холодное пламя, — собственно, это и было пламя. Оно дрожало, мерцало, и это волшебное свечение делало все в зале каким-то нереальным. Поразительный орнамент был создан силами света. Прямых линий в нем было крайне мало, только ближе к самой середине. Светящийся Образ напоминал мне чрезвычайно замысловатый рисунок фантастического лабиринта — словно в популярной игре, когда требуется с помощью карандаша или еще чего-нибудь в этом роде «выбраться» наружу с другой стороны, например, или куда-то войти. Мне казалось, я уже вижу надпись: «Старт» — где-то у себя за спиной. Протяженность лабиринта, на мой взгляд, была метров ста в поперечнике, и ста пятидесяти — в длину.

Из-за всего этого у меня в голове сначала зазвенело, потом возникла знакомая мигающая боль. Мозг мой вздрогнул и съежился от ее ледяного прикосновения. Но если я действительно принц Амбера, то где-то внутри меня, в моей крови, в моих генах, должен быть «записан» этот Образ! Я непременно обязан правильно найти вход и выход из проклятого лабиринта.

— Ох, до чего же хочется курить! — пробормотал я.

Женщины захихикали, однако поспешно умолкли, чтобы не сорваться на нервный визг.

Рэндом взял меня за руку и сказал:

— Это тяжкое испытание, но пройти Образ вовсе не так трудно, иначе мы не пришли бы сюда. Двигайся очень медленно и ни в коем случае не отвлекайся. Не пугайся, если порой над тобой снопом взовьются искры. Они не причинят тебе вреда. Все время будет казаться, будто сквозь тебя как бы пропускают слабый электрический ток, а вскоре ты почувствуешь, что силы твои явно возросли. Но главное — не отвлекайся, не забывай, что нужно все время идти дальше! Не останавливайся, что бы с тобой ни происходило, и ни в коем случае не сходи с линии, иначе сам Образ тебя и убьет.

Рэндом говорил и говорил, подводя меня все ближе, ближе к той стене, что была справа, у дальнего конца лабиринта. Женщины следовали за нами.

Я прошептал Рэндому:

— Я пытался отговорить Мойру от ее планов. Ничего не вышло.

— Я знал, что ты непременно попытаешься, — улыбнулся он. — Не беспокойся! Во-первых, год я могу хоть на голове простоять, а во-вторых, они, возможно, отпустят меня даже и раньше — из-за моего отвратительного поведения. Уж я постараюсь им надоесть.

— Девушку, которую она наметила для тебя, зовут Виала. Она слепая.

— Ничего себе! — воскликнул Рэндом. — Ну и штучки у Мойры!

— Помнишь, мы с тобой говорили о регентстве?

— Да.

— Тогда будь с этой девушкой подобрее и веди себя пристойно весь год; я отплачу достаточно щедро.

Ответа не последовало.

Потом Рэндом сжал мне руку.

— Твоя подружка, что ли? — хмыкнул он. — Ну и как она?

— Ты что, торгуешься? — удивился я.

— Ага, торгуюсь.

И тут оказалось, что мы стоим в том самом месте, где начинается Образ, — в противоположном углу зала.

Я подошел чуть ближе и увидел цепь спрятанных в глубине огней; Образ начинался почти в том месте, где стояла сейчас моя правая нога. Только свет лабиринта рассеивал непроницаемую тьму вокруг. Я знал, что за стеной зала ледяные глубины вод.

Я шагнул с левой ноги. Очертания моей стопы были повторены цепочкой голубовато-белых искр. Потом я шагнул правой ногой и сразу ощутил тот электрический ток, о котором говорил Рэндом. Потом снова шагнул.

Раздался треск, я почувствовал, как волосы мои встают дыбом, но не остановился.

Тропа начала довольно резко изгибаться, как бы возвращаясь к исходной точке. Я сделал шагов десять, и мне показалось, что нечто невидимое противится моему дальнейшему продвижению вперед. Передо мной как бы вдруг вырос барьер, сделанный из тьмы, из загадочного вещества. Барьер этот не давал мне сделать ни шагу.

Я боролся как мог. Я вдруг догадался, что это Первая Вуаль. Если ее преодолеть, то как бы докажешь, что сам ты тоже стал частью Образа. Уже только поднять и опустить ногу было невыносимо трудно. Из волос сыпались искры.

Я сосредоточил все свое внимание на изгибе светящейся волшебной линии. Я двигался вдоль нее, тяжело дыша.

Вдруг сопротивление ослабело. Преграда исчезла так же внезапно, как появилась. Я преодолел ее, я чего-то добился!

Я отвоевал часть самого себя.

Я видел похожую на пергамент кожу мертвых узников Аушвица, их конечности, похожие на палки. Я присутствовал на суде в Нюрнберге, я помнил это. Я слышал голос Стивена Спендера, читающего свою «Вену»; я видел мамашу Кураж на сцене в ночь премьеры брехтовского спектакля; я видел, как ракеты выползают вверх из своих металлических гнезд: Пенемюнде, Ванденберг, мыс Кеннеди, Кызылкум в Казахстане… собственными руками я касался Великой Китайской стены. Мы пили пиво и вино, и Шахпур сам сказал мне, что мертвецки пьян. Забравшись в зеленые леса Западной резервации, я за один день снял три скальпа. Я мурлыкал песенку, когда мы маршировали в колонне. Я вспомнил ее начало: «Aupres de la Blonde»[7]… Я вспоминал, вспоминал… свою жизнь в Тени, которую сами его жители называют Землей. Еще три шага, и в руке у меня откуда-то появилась окровавленная шпага; я увидел троих мертвецов и собственную павшую лошадь — я бежал от Великой французской революции. И еще многое, очень, очень многое… Я возвращался назад.

Еще шаг.

Шаг назад…

Мертвецы. Они окружали меня со всех сторон. Чудовищный запах разлагающейся плоти висел в воздухе; я услышал истошный визг собаки, забитой ногами до смерти. Клубы черного дыма застилали небо, свистел ледяной ветер, несущий мелкий противный дождь. Горло мое горело, руки дрожали, голова была как в огне. Я, спотыкаясь, брел по пустынным улицам, перед глазами плыл туман: меня пожирала лихорадка. Сточные канавы были завалены мусором, дохлыми кошками, содержимым ночных горшков. Раздался звон колокольчика: мимо с грохотом проехал воз, доверху нагруженный трупами, и обдал меня грязью и ледяной водой.

Долго ли я так брел, не знаю. Потом какая-то девица схватила меня за руку, и я разглядел череп — точнее, кольцо с черепом у нее на пальце. Она отвела меня к себе, но обнаружилось, что у меня, во-первых, нет денег, а во-вторых, я в бреду. По размалеванному лицу женщины пробежала гримаса ужаса, на губах задрожала блуждающая улыбка, она выбежала из комнаты, а я упал на ее постель и потерял сознание.

Позже — и снова я не знал, сколько времени прошло, — какой-то здоровенный мужик, видимо, сутенер той самой девицы, явился и стал бить меня по лицу, рывком. пытаясь поставить меня на ноги. Я вцепился в его правое плечо мертвой хваткой и буквально повис на нем. Этот тип уже почти вышвырнул меня за дверь, но когда до меня дошло, что я вот-вот снова окажусь на холодной улице, я еще теснее прижался к нему, как бы протестуя против такой несправедливости. Я сжимал его плечо изо всех оставшихся еще во мне сил, бормоча едва слышные и полубредовые мольбы.

Потом сквозь пот и слезы, заливавшие мне глаза, я вдруг ясно разглядел его лицо, услышал его пронзительный крик, увидел раззявленный рот, полный гнилых зубов… Его правая рука в том месте, где я вцепился в нее, была сломана.

Он отшвырнул меня левой рукой и, подвывая, упал на колени. Я сел на пол, и на какое-то мгновение голова моя прояснилась.

— Я… я… останусь здесь, пока мне не станет лучше. Убирайся. Вернешься — убью.

— У тебя чума! — крикнул он. — За твоим трупом и так придут завтра! — Он сплюнул, поднялся на ноги и, спотыкаясь, вышел из комнаты.

Я кое-как добрался до двери и забаррикадировал ее. Потом вернулся к постели, свалился на нее и заснул.

Утром, когда они явятся за моим телом, их ждет разочарование: несколько часов спустя я проснулся в холодном поту и понял, что лихорадка меня отпустила. Кризис миновал. Я был еще очень слаб, но соображал вполне нормально.

Мне стало ясно, что чуму я победил.

В шкафу нашелся мужской плащ, а в ящике стола было немного денег. Все это я забрал.

Потом опять вышел в ночь. То была Ночь Чумы, поразившей Лондон…

Я по-прежнему не мог вспомнить, кто я и что здесь делаю.

Вот так все и началось…

…Теперь я уже преодолел довольно значительный участок Образа. Огни у меня под ногами продолжали мигать, искры снопом взлетали при каждом шаге. Я полностью утратил чувство направления, неведомо где остались Рэндом, Дейдра и Мойра. Меня все время било током, глаза норовили выскочить из орбит. Потом в лицо будто вонзились иголки, а по спине пробежал холодок. Я стиснул зубы, чтобы не стучали.

Итак, память я утратил вовсе не в результате автомобильной катастрофы. Уже во времена Елизаветы I я не очень хорошо помнил свое прошлое. Флора, вероятно, решила, что после аварии память моя как раз восстановилась. Она же не могла не знать, в каком я до этого был состоянии. Мне неожиданно пришла в голову мысль, что Флора не случайно оказалась в Тени: ее прислали туда, чтобы следить за мной.

Выходит, я потерял память еще в шестнадцатом веке?

Точно сказать, конечно, было трудно. Это еще предстояло выяснить.

Я быстро сделал еще шесть шагов вперед и достиг конца изгиба. За ним начинался совершенно прямой участок Образа.

Я ступил на него и сразу почувствовал сопротивление, которое нарастало с каждым моим шагом, — Вторая Вуаль.

Потом был поворот направо, потом я еще раз свернул, и еще раз, и еще…

Я действительно был принцем Амбера. Нас было пятнадцать братьев — шестеро из них уже умерли — и восемь сестер; две из них тоже ушли в мир иной, а может быть, и четыре. Мы проводили немало времени в Тени, или в наших собственных мирах. В этой связи возникал хотя и чисто академический, но все же не лишенный философского смысла вопрос: мог ли тот, кто обладал такой властью над Тенью, создать собственный мир? И каким бы ни был окончательный ответ, судя по практическим результатам, мы такой способностью обладали.

Начался новый изгиб Образа. Я медленно продвигался вперед. Ноги будто приклеивались к полу. Один шаг, два, три, четыре… Я по-прежнему с трудом отрывал свои сверкающие огнями сапоги от пола, но шел дальше.

В голове звенело; сердце, казалось, вот-вот разорвется.

Амбер!

Идти стало гораздо легче, лишь только я вспомнил Амбер.

Амбер, самый величественный город, который когда-либо был или будет. Амбер был всегда и пребудет вовеки; любой другой город в любой точке времени и пространства — лишь отражение, бледная тень одного из мгновений жизни Амбера. Амбер, Амбер, Амбер… Я помню тебя. И никогда не забуду. Видимо, где-то в самой глубине моей души всегда жила память о тебе; в течение долгих столетий, проведенных мной в Тени Земля, сновидения мои были полны твоими золотисто-зелеными шпилями и круто поднимающимися ввысь террасами садов и полей. Я помню твои широкие площади, украшенные клумбами с красными и золотистыми цветами. Я помню, сколь сладостен твой воздух, помню твои бесчисленные храмы и дворцы, ту радость и наслаждение, что таил ты в себе и вечно будешь дарить людям. Амбер, бессмертный город, чью форму повторяют все прочие города, я никогда не смогу забыть тебя, как не смогу забыть и тот счастливый миг, когда в Образе Ребмы я наконец вспомнил тебя в сверкании стен и шпилей: когда после мучительного голода я наконец вкусил пищу и после долгих дней воздержания познал любовь Мойры. Именно тогда я понял, что никто не может сравниться с моей любовью к тебе, ибо само воспоминание о твоей красоте уже было для меня наслаждением. И даже сейчас, когда я стою у Двора Хаоса и рассказываю эту историю своему единственному слушателю, который, может быть, впоследствии перескажет ее другим, чтобы она не умерла вместе со мной, даже сейчас я люблю тебя, о мой город, править которым я был рожден…

Еще десять шагов, и вдруг передо мной возник водоворот огненных узоров. Я помедлил, изучая его… и холодные воды сразу смыли пот с моего разгоряченного чела.

То был сложный, дьявольски сложный узор. Я все еще медлил, и мне вдруг показалось, что вода вокруг забурлила, возникли стремительные течения, вполне способные вынести меня из этого зала. Сознавая, что если покину линию, не пройдя Образ до конца, то погибну, я не смел оторвать глаз от огоньков, что сверкали впереди, и поэтому не представлял: сколько уже прошел, сколько еще осталось идти…

Водяные вихри утихли так же внезапно, как и возникли. Ко мне вдруг вернулись воспоминания — о тех временах, когда я был принцем Амбера… Нет, о них я ничего не расскажу, эти воспоминания принадлежат лишь мне одному, некоторые из них связаны со злом и жестокостью, а некоторые — с высоким благородством. Это воспоминания моего детства, которое протекло в огромном королевском дворце, где над башнями гордо реяло знамя Оберона, моего отца, — на зеленом поле белый единорог, вставший на дыбы и обращенный вправо.

Рэндом проходил этот Образ. Даже Дейдра смогла его пройти. И я, Корвин, непременно пройду Образ до конца, как бы это ни было трудно.

Я пробился наконец сквозь огненный узор и вышел к Великой Кривой. И силы, что управляют Вселенной, сразу обрушились на меня, стараясь сломить мое сопротивление.

У меня все-таки было одно преимущество перед другими: я знал, что некогда прошел Образ, а значит, смогу пройти его вторично. Это весьма помогало справляться со страхом, который порой черным облаком окутывал меня, потом исчезал и возникал вновь с удвоенной силой, пытаясь со мной расправиться. Я упорно продвигался по Образу, постепенно вспоминая все: те столетия, что я провел в Тени, на Земле, и в других местах; многие из этих мест были мне дороги, особенно одно — его я любил больше всего на свете, если не считать Амбера.

Путь три раза круто изогнулся, затем последовал прямой участок, затем снова несколько крутых поворотов… И тут я с новой силой осознал то, чего, в сущности, никогда и не забывал: я обладал властью над Тенью.

Пришлось сделать еще с десяток крутых поворотов. Меня уже начало мутить. Затем последовал короткий изгиб, прямой участок и, наконец, Последняя Вуаль.

Каждый шаг вызывал адскую боль. Силы, управляющие Вселенной, старались сбить меня с Образа. Воды вокруг то были холодны как лед, то вдруг превращались в кипяток. Мне казалось, что сильные течения бьют прямо в грудь. Я боролся с этими силами каждым своим новым шагом, преодолевая их напор. Огненные искры из-под ног взлетали уже до пояса, потом стали достигать груди, плеч, замелькали перед глазами… И наконец окружили меня всего мерцающим облаком, так что я почти не видел Образа.

Еще один изгиб и за ним — полный мрак.

Шаг, другой… Последний шаг было сделать так трудно, словно я пытался проломить телом бетонную стену.

Но я все же сделал этот шаг.

И тогда наконец смог обернуться и взглянуть на то, что только что преодолел. Сил совсем не осталось, но я не мог позволить себе рухнуть на колени. Я был подлинным принцем Амбера, и, клянусь, ничто не смогло бы заставить меня унизиться в присутствии равных мне! Даже Образ!

Я небрежно махнул рукой туда, где, как мне казалось, они должны были находиться. Видели они меня или нет, это уже неважно.

Какое-то время я стоял неподвижно и размышлял.

Теперь я понял, в чем заключается могущество Образа. Пройти по нему в обратном направлении было бы уже совсем не страшно.

Но зачем?

Мне бы очень пригодилась сейчас моя колода карт, но ее у меня не было. Впрочем, Образ мог сослужить ту же службу…

Они ждали меня — мои брат и сестра, и Мойра тоже. Бедра ее белели, как мраморные колонны.

Дейдра могла теперь позаботиться о себе сама; в конце концов, жизнь мы ей спасли. Я не считал себя обязанным оставаться при ней, чтобы оберегать ее и защищать. Рэндом застрял в Ребме на год; если у него не хватит пороху попытаться бежать оттуда сквозь Образ. Ну а с Мойрой я был рад познакомиться поближе; возможно, я еще навещу ее когда-нибудь, мне будет приятно вновь увидеть ее. Я закрыл глаза и опустил голову.

Но краем глаза все-таки успел заметить промелькнувшую рядом странную тень.

Рэндом? Пытается пройти Образом? Но ведь он в любом случае не знает, куда я направляюсь. Никто этого не знает.

Я открыл глаза. Я по-прежнему стоял в середине Образа, однако теперь видел его как бы с противоположной стороны.

Я ужасно замерз и устал, но находился теперь в Амбере — в точно таком же зале, как тот, который только что покинул. Только тот, первый, был лишь отражением этого, настоящего. Отсюда, из центра Образа, я мог по собственному желанию перенестись в любое место Амбера.

Однако вернуться назад было бы сложно.

Я стоял неподвижно и размышлял.

Если Эрик разместился в королевских покоях, искать его нужно именно там. Или, может быть, в тронном зале. Но тогда придется в одиночку бороться за прежнюю власть, вновь пройти Образ и отыскать ту точку, откуда открывается дорога к моему спасению.

Я перенесся в самое безопасное место, которое помнил во дворце. Это была крошечная комната без окон; свет проникал туда сквозь узкие смотровые щели, находившиеся высоко под потолком. Запер дверь на засов, вытер пыль с деревянной скамьи у стены, расстелил на ней свой плащ и улегся, чтобы хоть немного поспать. Если кто-то вздумает сунуться сюда, я услышу его шаги задолго до того, как он подойдет к двери.

С этой мыслью я заснул.

Через некоторое время я проснулся. Встал, отряхнул пыль с плаща и надел его. Потом начал подниматься по вмурованным в стену деревянным ступеням лестницы, ведущей в верхние покои дворца.

Я знал, где была нужная мне дверь — третья по счету.

Оказавшись на небольшой площадке, я поискал смотровую щель. Потом заглянул внутрь. Никого. Библиотека была пуста. Я прикрыл щель настенной панелью и вошел внутрь.

Как всегда, я замер, пораженный огромным количеством собранных здесь книг. Такие библиотеки всегда производили на меня неизгладимое впечатление. Я внимательно осмотрел все вокруг, включая витрины с разложенными в них диковинками, а потом подошел к хрустальному сундучку, где хранилось то, что и объединяло нашу большую семью, служило предметом наших вечных насмешек друг над другом. Там лежали четыре колоды наших семейных карт. Я намеревался вытащить одну, но так, чтобы не поднять тревоги, ненароком включив скрытую сигнализацию.

Мне понадобилось, пожалуй, минут десять, чтобы справиться с замком. Наконец я извлек одну колоду и, усевшись в кресло, стал думать, что делать дальше.

Карты были точно такие же, как у Флоры. На ощупь холодные. На них были изображены все члены семьи. Теперь я уже знал, зачем и почему.

Я перетасовал колоду и должным образом разложил карты на столе. Они сказали мне, что вскоре наше семейство ожидают неприятности. Я сложил карты в колоду — все, кроме одной.

Той, на которой был изображен мой братец Блейз.

Остальные же карты я положил в футляр и сунул за пояс. Потом стал рассматривать физиономию Блейза.

И тут замок в огромной двери заскрипел. Что мне было делать? Я проверил, легко ли вынимается из ножен мой клинок, и стал ждать, на всякий случай спрятавшись за столом.

Осторожно выглянув оттуда, я увидел, что это слуга по имени Дик, который просто пришел делать уборку. Он начал вытряхивать пепельницы и корзины для мусора и вытирать пыль с полок.

Я решил не дожидаться, пока он на меня наткнется, и вышел из своего укрытия.

— Привет, Дик. Узнаешь меня?

Он обернулся, бледнея прямо на глазах, и хотел было броситься бежать, но взял себя в руки и ответил:

— Конечно, господин мой. Разве вас можно забыть?

— Ну почему же нет? Ведь столько времени прошло.

— Что вы, лорд Корвин, никогда!

— Я здесь, видишь ли, без официального разрешения занимаюсь не совсем законными изысканиями, — сказал я. — Так что, если Эрик выразит неудовольствие, когда ты сообщишь, что видел меня, будь добр, сообщи ему, что я всего лишь воспользовался своим правом и что вскоре он увидит меня лично.

— Я непременно передам, лорд Корвин, — сказал он, кланяясь.

— Присядь-ка на минутку, дружище Дик, я тебе еще кое-что расскажу.

Он сел, я тоже.

— Некогда, — начал я, — меня считали без вести пропавшим, даже погибшим. Но поскольку я все же оказался жив и обладаю не только прежними умом и способностями, но и правами, то, к сожалению, обязан оспорить претензии Эрика на трон Амбера. Конечно, сей вопрос решить будет нелегко, однако не он ведь старший сын в семье, и я уверен, он не получит достаточной поддержки, если обретет конкурента. Учитывая все это, а также в силу иных причин, по большей части личных, я намерен начать против него борьбу. Я еще не решил, как и где встречусь с ним, но, клянусь Господом, он заслуживает, чтобы ему как следует всыпали! Так и передай. Если Эрик желает меня видеть, скажи, что я в Тени, только в иной, нежели прежде. Может быть, он догадается, где именно. Скажи, что погубить меня нелегко, я все время настороже; по крайней мере, я столь же осторожен, как он сам. А еще — я буду бороться с ним до самого конца, до тех пор, пока не погибнет один из нас. Ну, что скажешь на это, старина?

Он взял мою руку и поцеловал.

— Приветствую тебя, повелитель Амбера!

В глазах его стояли слезы.

В это мгновение дверь со скрипом отворилась.

Вошел Эрик.

— Здравствуй, брат, — сказал я, стараясь, чтобы голос мой звучал как можно противней. — Право, не ожидал встретить тебя в самом начале игры. Ну, как дела в Амбере?

Его глаза от изумления чуть не вылезли из орбит, но голос был исполнен сарказма или чего-то в этом роде. Иного слова я подобрать не мог.

— Дела в Амбере, Корвин, — ответил Эрик, — идут неплохо. Все прочее, однако, паршиво.

— Жаль, — сказал я. — И что мы с тобой можем сделать, чтобы исправить такое положение?

— Есть способ, — произнес он и так глянул на Дика, что тот вихрем вылетел из библиотеки, плотно прикрыв за собой дверь. Только замок щелкнул.

Эрик положил руку на эфес своего меча.

— Ты хочешь сидеть на троне.

— И я не один такой, — сказал я.

— Да, наверное, — вздохнул он. — Дурная голова ногам покоя не дает! Совершенно не понимаю, зачем он нам всем так понадобился, почему мы все так стремимся заполучить этот трон?.. Ты ведь помнишь, наверное, что я уже дважды одержал над тобой победу, однако и в последний раз милосердно сохранил тебе жизнь, отправив в Тень.

— Чрезвычайно милосердно, — сказал я. — Бросил меня подыхать от чумы! Ну а в первый раз, насколько я помню, результат больше смахивал на ничью.

— Что ж, теперь мы снова встретились лицом к лицу, Корвин, — сказал он. — Я старше тебя и умнее. Если ты намерен решать наш спор в поединке, я вполне готов к этому. Убей меня — и трон, пожалуй, твой. Попробуй. Мне кажется, однако, что успеха ты не добьешься. И хочу покончить с твоими претензиями раз и навсегда. Ну, валяй! Посмотрим, чему ты научился в Тени Земля!

И мы встали друг напротив друга с мечами в руках.

Я обошел вокруг стола.

— Ну и хутспа[8] у тебя! — сказал я. — С чего это ты вдруг решил, что лучше всех остальных? И что трон принадлежит именно тебе?

— А с того, что именно я успел его захватить! — ответил он. — Попробуй отними!

И я попробовал.

Я нанес удар в голову, но он успешно парировал. Затем уже мне пришлось отбивать его ответный выпад. Эрик метил мне прямо в сердце. Парируя, я задел ему руку у кисти.

Он снова отбил мой удар и вдруг, подцепив ногой табуретку, швырнул ее между нами. Я подхватил ее и кинул обратно, метя ему в лицо, но промахнулся. Он снова пошел на меня.

Я отбил его атаку, он — мою. Я успел сделать выпад, и снова обороняться пришлось ему. Эрик парировал, бросился на меня, получил отпор и ретировался.

Тогда я попробовал один хитрый прием, которому научился во Франции. Я отступил на шаг, сделал обманный выпад, финт, резко повернулся и попытался в броске достать клинком его руку.

Атака удалась. Я его ранил. Полилась кровь.

— Черт бы тебя побрал, дорогой братец! — злобно рявкнул он, отступая. — Мне докладывали, что Рэндом был с тобой.

— Верно, — сказал я. — Я не единственный твой противник!

Он снова сделал выпад, на этот раз заставив меня отступить. Внезапно я понял, что, несмотря на все мои старания, Эрик все равно сильнее меня. Он был одним из лучших фехтовальщиков, с кем мне когда-либо доводилось встречаться. Я чувствовал, что не смогу его одолеть. Я парировал все его выпады, как безумный наступал и снова отступал под его напором, но он постоянно, шаг за шагом все-таки гнал меня. Мы оба имели за плечами опыт, полученный в течение многих веков от лучших мастеров клинка. Величайшим из наших учителей был Бенедикт, но здесь он давно не появлялся и не мог помочь ни одному из нас. Тогда я стал хватать все, что попадалось под руку, и швырять в Эрика. Он уклонялся и продолжал неумолимо наступать, могучий и непобедимый. Я же по-прежнему отступал, все время уклоняясь вправо, — так ему труднее было попасть в меня. Клинок постоянно приходилось держать перед лицом, на уровне глаз, и постоянно обороняться. Мной овладевал страх. Эрик был действительно великолепным бойцом. Если бы я не так его ненавидел, я бы им восхищался.

По мере того как я продолжал отступать, меня все больше сковывали страх и сознание того, что такой соперник мне не по силам. Я не мог его одолеть. Во всем, что касалось фехтования, Эрик был, безусловно, более опытным и умелым. Я выругался, но и это не помогло. Я попробовал провести еще три хитрые, прямо-таки изощренные атаки… Все они не удались. Он парировал любой выпад и упорно продолжал давить на меня, заставляя отступать.

Не то чтобы я был плох, нет. Я чертовски хороший фехтовальщик. Просто он был еще лучше.

Я услышал, что в зале за стеной поднялась суматоха. Видимо, подоспели приспешники Эрика. Так что если он сам не убьет меня в ближайшее время, то они это сделают определенно скорее всего стрелой из арбалета.

Его правая рука сильно кровоточила. Эрик по-прежнему твердо держал меч, но мне вдруг показалось, что при иных обстоятельствах, даже ведя оборонительный бой, я мог бы просто измотать его, прежде всего потому, что он ранен и потерял много крови. Потом можно было бы попробовать пробиться сквозь его защиту, когда он начнет уставать…

Я выругался сквозь зубы, а Эрик рассмеялся.

— Ты глупо поступил, явившись сюда, — сказал он.

Я продолжал отступать, только теперь к двери. Когда Эрик понял, что я задумал, было уже поздно. Признаться, рискованный план: у двери не оставалось ни малейшего пространства для маневра или отступления. Но риск был все же лучше неотвратимой гибели.

Левой рукой я ухитрился быстро задвинуть засов на двери, сама ее створка была тяжелой и прочной. Прислужникам Эрика понадобится некоторое время, чтобы ее выбить и войти в библиотеку. Правда, за этот фокус я расплатился раной в плечо. Но это было левое плечо, моя правая рука с клинком оставалась невредимой.

Я улыбнулся. Хорошая мина желательна при любой игре.

— Может быть, это ты поступил глупо, явившись сюда? Ты уже понемногу теряешь темп, не так ли? — И я внезапно начал яростную атаку.

Он успешно парировал мои удары, но все-таки вынужден был отступить шага на два.

— Тебя убьет твоя же рана, — продолжал я. — Ты постепенно слабеешь. Рука уже не так хорошо держит меч…

— Заткнись! — рявкнул Эрик, и я понял, что его броня наконец дала трещину. Мои шансы явно увеличивались. Я усилил нажим, вложив в атаку последние силы; долго мне так не выдержать.

Но Эрик об этом не догадывался.

Я все-таки заронил в его душу семена страха, и теперь он непрерывно отступал под моим яростным напором.

В дверь уже вовсю стучали, однако пока об этом можно было не думать.

— Сегодня я одолею тебя, Эрик. Я уже не тот, каким был раньше, я стал сильнее. А ты к тому же ранен, братец.

Я видел, как в глазах Эрика мелькнул страх, как страх постепенно разлился по его лицу. Изменилась и его тактика: он ушел в глухую оборону, отступал при каждом моем выпаде. И он не притворялся, я был в этом уверен. Мой блеф явно попал в цель. На самом-то деле он всегда фехтовал более умело, чем я. А может быть, я просто внушил себе эту уверенность в его непобедимости? И Эрик всеми силами мою уверенность поддерживал? Что, если я все это время сам себя обманывал? Может быть, я вовсе не хуже его? Может быть. Я вдруг ощутил странный прилив сил. И повторил тот же трюк, который в начале нашего поединка принес мне успех. И опять мне удалось его ранить; снова на руке его появилась кровь.

— Глупо с твоей стороны, Эрик, дважды попадаться на одну и ту же уловку, — улыбнулся я.

Он вновь отступил и загородился большим креслом. Некоторое время мы обменивались ударами над спинкой.

— Мои люди наверняка уже пошли за топорами, — сказал Эрик, задыхаясь. — Сейчас вышибут дверь.

Я продолжал улыбаться. Все еще улыбаясь, я произнес:

— Ну, несколько минут это все же займет. Более чем достаточно, чтобы покончить с тобой. Ты ведь едва парируешь мои удары, а кровь твоя все вытекает! Посмотри-ка!

— Заткнись!

— К тому времени как они вышибут дверь, в Амбере останется только один принц. Но не ты, Эрик!

Тогда он схватил левой рукой несколько книг с ближайшей полки и швырнул в меня. Одна попала мне в лицо, остальные полетели на пол. Но он не воспользовался и этой возможностью, чтобы атаковать меня, а бросился через всю комнату к небольшому стулу, схватил его и зажал в левой руке как щит. Затем забился в угол, прикрываясь этим «щитом» и выставив перед собой клинок.

За стеной вновь послышался шум: в дверь ударили топорами.

— Ну давай, что же ты, — сказал он. — Попробуй теперь меня достать!

— А ведь ты боишься! — поддразнил я его.

Эрик рассмеялся:

— Теперь это уже неважно. Тебе меня не одолеть, а дверь сейчас выломают. И тогда ты покойник.

С этим трудно было не согласиться. Он мог теперь отбиваться от меня по крайней мере несколько минут.

Я быстро отбежал к противоположной стене, левой рукой отодвинул панель, скрывавшую потайной ход, по которому сюда пробрался.

— Ну ладно, — сказал я, — похоже, ты еще поживешь, хотя и недолго. Сегодня тебе повезло. Только когда мы встретимся в следующий раз, тебе уже никто не поможет.

В ответ он плюнул и начал ругаться. Как всегда, нес всякие гадости. Даже свой импровизированный «щит» отбросил, чтобы сопровождать ругательства неприличными жестами. Я нырнул в тайный лаз и задвинул за собой панель.

Рядом со мной вдруг что-то глухо грохнуло, и деревянную панель проткнул клинок — дюймов восемь блестящей стали. Эрик напоследок метнул в меня свой меч! Вообще-то он здорово рисковал — я ведь мог и вернуться! Но он понимал, что сейчас я не вернусь, ведь дверь уже почти вышибли.

Я быстро спустился по лестнице в комнатушку, где провел предыдущую ночь, и подумал, что мое умение владеть мечом значительно возросло. В начале поединка с Эриком я постоянно ощущал психологическое давление с его стороны, и благодаря этому он чуть не одержал надо мной победу. Теперь же я в его превосходстве сомневался! Вполне возможно, что столетия, проведенные в Тени, не прошли для меня даром. Может быть, во мне прибавилось бойцовских качеств, и я просто стал опытнее. Во всяком случае, я чувствовал, что сравнялся с Эриком в искусстве фехтования. Это вселило в меня уверенность. Если мы встретимся еще раз — а я был уверен, что это непременно произойдет, — и будем биться один на один, без помощников и «доброжелателей», я его, наверное, одолею. Во всяком случае, не премину воспользоваться такой возможностью. Сегодня наша встреча Эрика явно напугала. Это хорошо: пусть прежде подумает и не действует столь стремительно.

Спрыгнув с высоты в три человеческих роста, я мягко приземлился. Пока что я опережал погоню минут на пять. Этого вполне достаточно. Ведь теперь при мне были карты.

Существовало два способа быстро исчезнуть из Амбера и перенестись в Тень.

Первый из них — Образ, но им редко пользовались для столь ничтожной цели.

Второй — Козыри. Если довериться брату.

Я выбрал Блейза. Ему я почти доверял. Он был моим братом, да — но у него тоже хватало проблем, а я мог ему помочь.

На карте он был как живой: ярко-рыжие волосы, словно огненная корона; одет в красные и оранжевые шелка; меч в правой руке, кубок — в левой. В синих глазах пляшут черти. Борода тоже огненно-рыжая. На обнаженном клинке — до меня это внезапно дошло — играет узор Образа. Поблескивают кольца и перстни, украшающие его пальцы.

Контакт между нами возник внезапно, как порыв ледяного ветра. Изображение на карте вдруг укрупнилось и постепенно обрело размеры обычного человека; затем Блейз переменил позу и встал поудобнее. Его глаза, похоже, пытались разглядеть мое лицо получше. Он шевельнул губами:

— Кто там?

— Корвин, — ответил я.

Он протянул мне левую руку, в которой уже не было кубка.

— Что ж, пожалуй ко мне, коли таково твое желание.

Я протянул руку, и наши пальцы встретились. Я сделал шаг вперед.

В левой руке я по-прежнему сжимал карту, но стоял теперь рядом с живым Блейзом на вершине скалы. С одной стороны зияло глубокое ущелье, с другой возвышался замок. Небо над головой было огненного цвета.

— Привет, Блейз, — сказал я, пряча карту вместе с остальными. — Спасибо за помощь.

Внезапно голова у меня закружилась: я вспомнил, что рана на моем левом плече все еще кровоточит.

— Да ведь ты ранен! — воскликнул Блейз, обнимая меня за плечи.

Я хотел ответить, но потерял сознание.

Поздним вечером мы сидели в одном из залов его замка, пили виски, курили и неторопливо беседовали.

— Итак, ты действительно побывал в Амбере?

— Да.

— И ранил Эрика на поединке?

— Да.

— Черт возьми! Жаль, что не убил! — Потом он подумал и добавил: — Впрочем, может быть, и хорошо. Тогда бы ты непременно захватил трон. Вероятно, лучше иметь противником Эрика, а не тебя. Впрочем, не знаю. Что ты намерен делать теперь?

Я решил говорить с ним совершенно открыто:

— Мы все хотим одного: захватить трон. Поэтому нет смысла лгать друг другу. Я вовсе не собираюсь убивать тебя, чтобы расчистить себе дорогу. Это было бы по меньшей мере глупо. Но, с другой стороны, я не намерен отказываться от своих притязаний только потому, что сейчас пользуюсь твоим гостеприимством. Рэндом — совсем иное дело, но у него сейчас и проблемы совсем другие. От Бенедикта уже давно никаких вестей. Джерард и Каин поддерживают Эрика и вроде бы отступились от собственных прав и притязаний. То же самое можно сказать о Джулиане. Остаются Бранд и сестры. Намерения Бранда мне неизвестны, но я точно знаю, что Дейдра практически бессильна — если, конечно, они с Ллевеллой не вздумают подготовить войско в Ребме. Что касается Флоры, то она клевретка Эрика. Вот о Фионе я ничего не знаю…

— Значит, пока что остаемся только ты да я, — сказал Блейз, вновь наполняя наши бокалы. — Да, ты прав. Я тоже не знаю, что замышляют наши родственнички, но вполне способен оценить возможности каждого из них. И я считаю, что пока что нахожусь в наилучшей позиции. Ты сделал правильный выбор, когда вызвал меня. Если ты меня поддержишь, предлагаю тебе регентство.

— О Господи! — вздохнул я. — Ну ладно, посмотрим.

Мы выпили.

— Так что будем делать? — спросил Блейз. Это был действительно важный вопрос.

— Можно снарядить армию и осадить Амбер, — предложил я.

— В какой Тени у тебя армия? — осведомился он.

— Ну, это уж мое дело, — сказал я. — Впрочем, не думаю, чтобы мы с тобой стали врагами. Если кто-то из нас все-таки должен занять трон, то я бы предпочел либо тебя, либо себя, а может быть, Джерарда или Бенедикта — если тот еще жив.

— Но больше всего, разумеется, сам хотел бы?

— Конечно.

— Что ж, мы вполне понимаем друг друга. А потому можем действовать вместе. Пока что.

— Мне тоже так кажется, — кивнул я. — Иначе я вряд ли явился бы сюда, чтобы оказаться в полной твоей власти.

Он улыбнулся в бороду:

— Тебе же все равно нужен союзник. А я все-таки — наименьшее зло из всей нашей семейки.

— Да, пожалуй, — согласился я.

— Эх, если бы еще Бенедикт был с нами! И если бы Джерард не продался Эрику…

— «Если» пользы не принесут, — откликнулся я. — Надо действовать. Сильное желание в сочетании с активностью дают порой неплохие результаты, знаешь ли.

— Красиво говоришь, — заметил Блейз.

Некоторое время мы молча курили.

— Насколько я могу тебе доверять? — спросил он.

— Настолько же, насколько я могу доверять тебе.

— Тогда давай заключим договор. Откровенно говоря, я считал тебя мертвым. И уж никак не ожидал, что ты появишься именно сейчас и тут же предъявишь свои права. Но ты здесь, так тому и быть. Давай же объединим наши армии и осадим Амбер. Тот, кто сумеет выжить, получит все. Если выживем мы оба — что ж, всегда можно решить судьбу трона честным поединком!

Я подумал. Эта сделка звучала лучшей из всех, что мне предлагали. Так что я сказал:

— Хорошо. Дай мне время до утра. И тогда получишь ответ, ладно?

— Согласен.

Мы допили виски и некоторое время сидели в раздумье. Плечо еще побаливало, но спиртное мне очень помогло. Как и целебная мазь, что дал Блейз. Хмель, правда, сделал нас излишне сентиментальными.

Странно это все-таки, думал я: иметь столько братьев и сестер и десятилетиями не видеться с ними, не знать даже, как и чем они живут! Мы предавались воспоминаниям, пока у обоих на стали слипаться глаза от усталости. Тогда Блейз хлопнул меня по здоровому плечу и сказал, что, наверное, все-таки пора спать и что утром слуга подаст мне завтрак прямо в постель. Я кивнул, мы обнялись на прощание, и он удалился к себе.

Я подошел к окну и выглянул наружу. Комната находилась на одном из верхних этажей, отсюда хорошо были видны окрестности.

Вокруг замка горели тысячи костров. Армия Блейза расположилась лагерем под крепостными стенами. Да, Блейз явно собрал внушительные силы. Я почувствовал легкий укол зависти. Но, с другой стороны, это же здорово! Если кто-то и мог одолеть Эрика, то, по всей вероятности, именно Блейз. Он мог стать неплохим правителем Амбера. Но я все же предпочел бы сам занять королевский трон.

Я продолжал наблюдать. Между костров двигались весьма странные фигуры. Интересно, из кого же состоит войско Блейза?

Впрочем, это не важно; главное, что оно гораздо больше того, чем располагаю я сам.

Я вернулся к столу и налил себе еще виски. Но прежде чем выпить, зажег свечу и вытащил из-за пояса украденную колоду карт, разложил их на столе и выбрал ту, на которой был изображен Эрик. Эту карту положил перед собой, а остальные убрал.

Через некоторое время изображение ожило. Эрик был уже в ночной рубахе. Рука забинтована. Я услышал, как он спросил: «Кто это?»

— Я, Корвин. Как ты себя чувствуешь?

Он выругался. А я рассмеялся. Это была очень опасная игра. Наверное, виной моей наглости был хмель.

— Мне просто захотелось сообщить тебе, что у меня все в порядке, — продолжал я. — А еще — дать тебе один совет. Насчет дурной головы. Ты был прав. Но боюсь, тебе недолго осталось носить ее на плечах. Так что берегись, братец! День, когда мы вновь встретимся с тобой в Амбере, будет твоим последним. Мне захотелось тебе об этом напомнить: ведь день этот недалек!

— Что ж, приходи, — ответил Эрик. — Но за твою жизнь тогда я не дам и ломаного гроша.

По его глазам я понял, что он наконец увидел меня; между нами тут же возник контакт.

Я показал ему нос и быстро накрыл карту ладонью.

Это было все равно что повесить телефонную трубку. Я сунул Эрика обратно в колоду.

Засыпая, я все думал об армии Блейза, что расположилась лагерем вокруг замка; а еще — об обороне Эрика.

Дело будет нелегким.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Страна эта звалась Авернус, а солдаты Блейза были все-таки не совсем людьми. На следующее утро я рассмотрел их как следует, обходя лагерь вместе с Блейзом. Выше двух метров ростом, краснокожие и почти безволосые, с совершенно кошачьими глазами. На руках и ногах у них было по шесть пальцев, украшенных мощными когтями. Уши с острыми кончиками стояли торчком. Одежда на них, преимущественно синего или серого цвета, выглядела шелковистой, но это был не шелк. Каждый воин был вооружен двумя короткими клинками с крюком у острия.

Климат здесь был теплый, растительность — необыкновенно яркая, а нас считали богами.

Блейз подыскал страну, где религиозные представления были связаны с почитанием богов-братьев, судя по всему, весьма похожих на нас. Между этими божествами шло вечное противоборство. Один из них — воплощение сил зла — сумел захватить власть и всячески преследовал остальных братьев, олицетворяющих силы добра. Конечно, было в этом культе и понятие о конце света, когда уцелевшие братья должны будут участвовать в последней битве за победу добра.

С левой рукой на перевязи я обходил ряды солдат, представителей этого народа, которым вскоре суждено было погибнуть за нас. Остановившись возле одного из них, я спросил:

— Ты знаешь, кто такой Эрик?

— Князь Зла.

Я кивнул и сказал:

— Верно. Молодец.

И двинулся дальше.

Пушечное мясо у Блейза было высшего качества.

— Большая у тебя армия? — спросил я.

— Около пятидесяти тысяч.

— Поздравляю тех, кто готов отдать свою жизнь За Самое Главное[9], — сказал я. — С пятьюдесятью тысячами Амбер тебе не взять, даже если ты сумеешь прорваться к самому подножию Колвира, сохранив почти все войско, что невозможно. Глупо рассчитывать на силы этих бедолаг в битве против бессмертного города. Разве их игрушечные клинки на что-нибудь годятся?

— Да, конечно, — ответил Блейз. — Но у меня есть и еще кое-что.

— Во всяком случае, людей тебе понадобится гораздо больше.

— А что ты скажешь насчет трех флотилий, каждая из которых равна по силе флотам Джерарда и Каина вместе взятым?

— Недостаточно, — произнес я. — Разве что для начала…

— Да, но я продолжаю строить корабли и вербовать людей! — воскликнул он.

— Что ж, строй, да побольше. Эрик, не выходя за пределы Амбера, способен уничтожить нас всех уже во время нашего похода через Тени. Когда же уцелевшие отряды подойдут к Колвиру, он просто наголову разгромит и вырежет их. А ведь чтобы достичь Амбера, надо еще подняться на вершину! Сколько воинов останется у тебя, когда ты подойдешь к городским воротам? Да Эрику и пяти минут хватит, чтобы их уничтожить. Так что если это все, что у тебя есть, братец, то я весьма сомневаюсь в успехе нашего похода.

— Эрик объявил, что его коронация состоится через месяц, — сказал Блейз. — К тому времени у меня будет по крайней мере втрое больше сил. Может быть, мне удастся собрать в Тени тысяч двести пятьдесят. Там еще много стран, подобных этой, и я свободно могу проникать в любую из них. Я соберу поистине бесчисленную армию и пойду в крестовый поход против Амбера, какого еще не бывало.

— Но у Эрика тоже пока что есть время, и он будет усиливать оборону. Не знаю, Блейз… Это похоже на самоубийство. Встретившись с тобой, я не сразу понял сложившееся положение.

— Что же ты сам не привел с собой войско? Ведь ты-то явился один! По слухам, ты некогда командовал целыми армиями. Где же они теперь?

Я отвернулся.

— Их больше нет.

— Ты что же, не можешь отыскать собственную Тень в Тенях?

— Не хочу даже и пробовать, — ответил я. — Прости.

— Тогда какой мне от тебя прок?

— Хорошо, я уйду, если ты именно этого хочешь. И если я нужен тебе только для того, чтобы у границ Амбера валялось побольше трупов.

— Погоди! — вскричал Блейз. — Я погорячился. Нет, не уходи, пожалуйста! Мне очень нужны твои советы. И не только. Останься, прошу тебя. Я даже готов перед тобой извиниться!

— В этом нет необходимости, — сказал я, понимая, что это значит для принца Амбера. — Ладно, я остаюсь. Мне кажется, я все-таки смогу помочь тебе.

— Прекрасно! — воскликнул Блейз и хлопнул меня по здоровому плечу.

— Ну а насчет армии можешь не беспокоиться: я приведу тебе еще воинов.

Войско я ему достал.

Странствуя в Тени, я отыскал племя вполне похожих на людей существ — с покрытыми густой шерстью телами, темнокожих, клыкастых, с когтистыми пальцами. И примерно столь же умных, как ученики в средней школе. Простите, детки, это значит, что они были верными, любопытными и доверчивыми, в самый раз, чтобы пара изощренных мерзавцев вроде нас с Блейзом из них веревки вила. Я себя чувствовал, как диск-жокей за пультом.

Их было более ста тысяч, они просто молились на нас и готовы были с оружием в руках идти за нами хоть к черту в пасть.

Блейз был поражен и заткнулся. Через неделю мое плечо окончательно зажило. Через два месяца наша армия составляла более двухсот пятидесяти тысяч.

— Корвин, Корвин! Ты все тот же! — заявил мне Блейз, и мы на радостях выпили за дальнейший успех.

Но меня одолевали странные чувства. Большинству этих солдат суждено погибнуть. И ответственность за это лежит на мне. Я помнил разницу между Тенью и Материей, но каждая смерть будет настоящей смертью живого существа, это я тоже знал.

Вечерами я часто доставал свои карты. В этой были все Козыри. Одна из карт изображала Амбер; с ее помощью я мог в одно мгновение оказаться в Вечном Городе. На других были портреты моих погибших или пропавших без вести родственников. Был там и мой отец, давно нас покинувший. Я быстро убрал эту карту.

Я подолгу изучал каждое лицо, пытаясь понять, что для меня значат эти люди. Несколько раз я раскладывал пасьянс, и всякий раз выходило одно и то же: Каин.

Он был одет в черный с зеленоватым отливом атлас; зеленый плюмаж треуголки спускался на спину. На поясе висел украшенный изумрудами кинжал. Лицо, как всегда, смуглое.

— Каин, — позвал я.

Через некоторое время он откликнулся:

— Кто?

— Корвин.

— Корвин? Шутишь, что ли?

— Нет.

— Что тебе от меня нужно?

— А что у тебя есть?

— Ты и сам знаешь. — Теперь он глядел куда-то вдаль. Но я видел, как его рука передвинулась поближе к рукояти кинжала. — Ты где сейчас, Корвин?

— У Блейза.

— Прошел слух, что тебя недавно видели в Амбере. А потом у Эрика оказалась забинтованной рука…

— Да, ты правильно понял, почему, — подтвердил я. — Так какую цену ты просишь?

— О какой цене речь?

— Давай будем откровенны. И вообще — ближе к делу. Как ты думаешь, сможем мы с Блейзом одолеть Эрика?

— Нет. Именно поэтому я на его стороне. И не намерен никому продавать свою армаду, если тебя интересует именно она. А ведь именно она тебя интересует, так?

Я улыбнулся в ответ:

— Ты попал в точку. Ну что ж, приятно было побеседовать. Увидимся в Амбере, и, возможно, скоро.

Я хотел было закрыть карту ладонью, но он закричал:

— Подожди!

— Ты что-то еще хочешь мне сказать?

— Я ведь так и не услышал, что ты можешь мне предложить.

— Да ты же сам догадался! — сказал я. — И это тебе не подходит.

— Этого я не говорил! Просто я стараюсь судить беспристрастно…

— Вернее, стараешься быть на стороне того, кому в данный момент принадлежит власть.

— Хорошо, пусть так. Так что ты можешь мне предложить?

Мы говорили с ним еще, наверное, целый час, и в результате северные проливы оказались открыты для наших флотов; теперь мы могли получить подкрепление по морю.

— Если вы проиграете, всем нам троим не сносить головы, — сказал Каин.

— Но ты ведь, наверное, не рассчитываешь на подобный конец, не так ли?

— Нет. Я надеюсь, что скоро ты или Блейз займете трон. И я буду счастлив служить победителю. Ваше регентство меня вполне устроит. Конечно, хотелось бы еще получить голову Рэндома в счет оплаты…

— Не пойдет, — решительно ответил я. — Или ты соглашаешься на предложенные условия, или можешь считать, что мы с тобой говорили зря.

— Хорошо, я согласен.

Я улыбнулся и закрыл карту рукой. Каин исчез. Джерарда я решил оставить на завтра — слишком много сил ушло на обработку Каина.

А потому я забрался в постель и заснул.

Когда Джерард уяснил расстановку сил, он, по крайней мере, согласился не мешать нам. Согласился только благодаря моей личной просьбе, ибо раньше считал Эрика наименьшим злом из всех возможных.

С ним я договорился быстро, пообещав все, чего он требовал, поскольку ни о чьей голове речи не шло.

Затем я еще раз осмотрел свое войско и рассказал воинам кое-что об Амбере. Особенно меня удивило, как быстро они нашли общий язык — и краснокожие великаны Блейза, и мои маленькие мохнатые солдаты.

Печально, но факт. Мы их боги, и так оно и будет.

Потом я долго любовался флотом. Боевые корабли шли по волнам цвета крови. Я подумал, что в Царстве Теней, через которое им предстояло плыть, многие из них непременно погибнут.

Внимательно осмотрев солдат из страны Авернус и моих мохнатых новобранцев, страна которых называлась Ри'ик, я задумался: им все-таки предстояло идти в истинный мир, к Амберу.

Я вновь извлек свою колоду и разложил карты. Потом выбрал ту, на которой был изображен Бенедикт. Я очень долго старался вызвать его, но ответа так и не получил. Карта оставалась холодной. Тогда я вытащил другую, на которой был Бранд. И опять очень долго я не получал ответа, а потом вдруг раздался ужасный, исполненный страдания крик:

— Помогите!

— Как? Чем я могу тебе помочь?

— Кто это? — спросил он, и я увидел, что он буквально корчится от боли.

— Корвин.

— Забери меня отсюда, брат мой Корвин! Я отдам все, что ты захочешь, только поскорее забери меня отсюда!

— Но где ты?

— Я…

Потом все смешалось, и моим глазам представилось такое, что невозможно было постигнуть умом: снова послышались крики, кто-то явно бился в агонии, затем наступило молчание.

И карта стала холодной.

Я вдруг почувствовал, что меня всего трясет. Непонятно отчего.

Я закурил и подошел к окну. Снаружи была ночь. Карты остались лежать на столе.

Звезды казались совсем крошечными и слабо сверкали сквозь туман. Я не узнавал ни одного созвездия. Маленькая голубая луна быстро двигалась по мрачному небу. Ночь, наступив как-то внезапно, принесла с собой ледяной холод, пришлось поплотнее закутаться в плащ. И тут мне вспомнилась зима нашей русской военной кампании, закончившейся полным поражением. Господи! Я тогда чуть не замерз насмерть! Куда же я тогда-то стремился?

Разумеется, к трону Амбера.

Только в этом можно было найти достаточно оправданий для любых своих деяний.

Но что же все-таки случилось с Брандом? Где он? Кто подвергает его таким мучениям?

Ответов на эти вопросы я не знал.

Я следил за плывущей по небу луной и размышлял. Может быть, я не совсем владею ситуацией и упускаю из внимания какой-нибудь важный фактор?

И на этот вопрос ответа у меня тоже не было.

Я снова уселся за стол и налил себе вина. Затем перетасовал колоду и нашел карту с изображением отца.

Оберон, повелитель Амбера, возник предо мной, одетый в зеленое с золотом. Высокий, широкоплечий, мощный. Борода и волосы — черные с проседью. Золотые перстни с зелеными камнями, золотистый клинок… Когда-то мне казалось, что никакая сила не может заставить бессмертного короля Оберона, властелина Амбера, покинуть свой трон. Что же все-таки с ним произошло? Я по-прежнему этого не понимал. Знал только, что его с нами больше нет. Как же встретил свою смерть мой отец?

Я уставился на карту, сконцентрировав все свое внимание.

Ничего… Ничего… И вдруг. Что это?

В ответ на мой призыв изображение как будто слегка шевельнулось, едва заметно, почти неощутимо… Но я почувствовал, что он жив!

— Где ты? Что с тобой случилось?

— Я… — Длинная пауза.

— Да, да, говори! Это Корвин, твой сын! Что произошло в Амбере, почему тебя там больше нет?

— Прошло мое время. — Голос его звучал будто издалека.

— Ты хочешь сказать, что отрекся от престола? Никто из братьев ничего мне об этом не говорил, да я им не до конца и доверяю, потому особенно и не спрашивал. Эрик захватил трон, Джулиан охраняет Арденский лес, Каин и Джерард — побережье. Блейз готовится выступить против них вместе со мной. Мы пока союзники. Что ты на это скажешь?

— Ты единственный, кто спросил, — произнес он, странно задыхаясь. — Да…

— Что «да»?

— Да, идите на них… войной…

— А ты? Не могу ли я как-то помочь тебе?

— Мне уже не поможешь. Постарайтесь захватить трон.

— Кто? Блейз или я?

— Ты! — сказал он.

— Я?

— Ты! Благословляю тебя на это… Отними у Эрика трон, и поскорее!

— Но почему все-таки именно я, отец?

— Мне не хватает воздуха… Ты должен отнять у него трон!

И он исчез.

Значит, отец все это время был жив! Интересно! Что же мне теперь предпринять?

Я отпил вина и снова погрузился в раздумья.

Оберон жив и скитается где-то — он, король Амбера! Но почему ему пришлось бежать? И куда? Кто был его врагом? Или врагами? Как все это произошло? Кто знает подробности? Я, во всяком случае, не знаю ничего!.. Ладно, не стоит ломать голову. Пока.

Однако…

Я никак не мог расставить события по местам. По правде говоря, мы с отцом далеко не всегда находили общий язык. Я отнюдь не испытывал к нему ненависти, как, например, Рэндом, но у меня, черт возьми, не было и особых причин горячо любить его. Он действительно был великим человеком и могущественным королем. А кроме того, моим отцом и повелителем. Этого более чем достаточно. А еще — он был как бы живым воплощением истории Амбера, которая — настолько, насколько она нам ведома, — простирается в немыслимую глубь веков…

Так что же мне делать?

Я решительно допил вино и отправился спать.

На следующее утро состоялось совещание военачальников Блейза. Присутствовали все четыре адмирала его флота, а также огромное количество офицеров сухопутных войск. В целом — не менее тридцати человек; одни огромные и краснокожие, другие чернокожие и волосатые.

Совещание продолжалось часа четыре, потом состоялся обед. Было решено выступить через три дня. Поскольку требовалось, чтобы кто-то из нашей семьи открыл войскам путь в Амбер, я должен был отправиться в поход на борту флагманского корабля. Блейз, со своей стороны, намеревался возглавить пешие войска во время перехода через Тень.

Меня такой расклад несколько беспокоил, и я спросил Блейза, что бы он стал делать в одиночку, если бы я не подвернулся и не предложил свою помощь. Он ответил, что в таком случае ему вначале пришлось бы отвести к берегам Амбера флот и, оставив его в открытом море, вернуться на одном из кораблей в Авернус, а затем повести сухопутные войска для встречи с флотом в условленном месте. А еще он сказал, что стал бы разыскивать в Тени кого-нибудь из наших братьев, чтобы иметь союзника.

Последнее особенно смутило меня, хотя в данный момент союзником собственного брата оказался я. Что же касается его первого плана захвата Амбера, то выглядел он практически неосуществимым, ибо флот оказался бы слишком далеко от берега для быстрого взаимодействия с сухопутной армией. Кроме того, слишком велик был риск того, что войско не явится в назначенное место в определенный день и час: чересчур значительны были расстояние и размеры самой армии Блейза. Словом, план его не вызвал у меня доверия.

Впрочем, тактиком он был блестящим. Когда он разложил перед нами начерченные им самим карты Амбера и прилегающих к нему областей и в подробностях изложил порядок боевых действий, я лишний раз убедился в том, что принца Амбера трудно превзойти в хитрости и коварстве.

Но противостоял нам тоже принц Амбера, позиция которого к тому же была значительно лучше нашей. Все это тревожило меня; впрочем, поскольку день коронации Эрика неумолимо приближался, нам, видимо, не оставалось иного выхода. И я решил приложить все свои силы для достижения общей цели. Проиграв сражение, мы, безусловно, погибнем. Но Блейз пока что был наиболее серьезной угрозой для Эрика и притом обладал тщательно разработанным и вполне осуществимым планом действий; такого плана у меня самого не было.

А пока что я бродил по просторам страны Авернус, любовался туманными долинами, горными ущельями и дымящимися кратерами вулканов, грелся под ярким солнцем на совершенно немыслимом небе, мерз от холода ледяными ночами и изнывал от жары в полдень. На каменистых склонах холмов, покрытых черным песком, во множестве водились мелкие бесстрашные и весьма ядовитые животные и росли огромные пурпурные растения, напоминавшие кактусы. На второй день пребывания в Авернусе я как-то остановился на утесе, нависшем над морем; гора наверху словно упиралась прямо в затянутое облаками небо. И тут мне вдруг пришло в голову, что страна эта мне очень нравится, а если уж ее сыновья должны погибнуть в битве, которую поведут их боги, то я должен обессмертить их, сложив об этом подвиге героическую песнь.

Мне удалось несколько успокоить терзавшие меня сомнения, только когда я наконец погрузился на корабль и принял командование флотом. Если мы победим, наши помощники навсегда займут место в рядах бессмертных.

Итак, в этом походе я был и командиром, и проводником. Я должен был открыть флоту путь в Амбер. И был этому рад.

На следующий день мы подняли паруса и вышли в море. Я находился на флагманском корабле. Пришлось выдержать шторм, который, впрочем, скорее помог нам достигнуть цели. Мы без потерь миновали опасные гигантские водовороты. Я успешно провел флот через мелководья со множеством подводных скал, и мы вновь вышли в глубокие воды. Цвет неба и моря постепенно менялся, становясь все более характерным для Амбера. Значит, я по-прежнему обладал властью над пространством и собственной судьбой. Я был вполне способен привести этот флот к цели и приплыть домой. Домой!

Мы шли мимо странных островов, где на ветвях пели зеленые птицы, а зеленые обезьяны, раскачиваясь над самой водой, дико орали и швырялись в море камнями. Целеустремленные, не ведающие сомнений. Как мы.

Сначала я увел флот далеко в море, затем, круто повернув, направился к берегу. В это время Блейз вел наше сухопутное войско по равнинам разных миров. Я почему-то был уверен, что он преодолеет все препятствия, пробьется сквозь все линии обороны, созданные Эриком. Я держал с ним связь с помощью колоды карт и знал обо всех боях и испытаниях, что пришлись на его долю. Он, например, потерял десять тысяч человек в битве с кентаврами, пять тысяч погибли в чудовищном землетрясении, еще полторы тысячи унесла чума, внезапно поразившая его войско, затем около двух тысяч погибли и пропали без вести во время столкновений с врагом в джунглях неведомой страны, местоположение которой я так и не смог определить. Там на головы солдат Блейза вдруг обрушились потоки напалма из странных жужжащих механизмов, внезапно повисших над ними. Потом шесть тысяч дезертировали в стране, которую они приняли за землю обетованную, за обещанный им рай. Еще пяти сотен войско недосчиталось после встречи на плоской песчаной равнине с загадочным грибовидным облаком — последствием огромной силы взрыва. Более восьми с половиной тысяч погибли в боях со странными самоходными боевыми машинами, изрыгавшими пламя. Еще восемь сотен безнадежно больных попросту пришлось бросить; двести человек пострадали от теплового излучения; пятьдесят четыре были убиты в поединках; три сотни умерли от яда, оказавшегося в местных фруктах; тысяча была затоптана насмерть напавшими на войско огромными, похожими на буйволов животными; семьдесят четыре сгорели во время охватившего лагерь пожара, полторы тысячи унесло внезапное наводнение; две тысячи погибли от смертельного дыхания ветров, дующих с Голубых холмов.

Мне здорово повезло: сам я за это время потерял всего лишь сто восемьдесят шесть кораблей.

Уснуть. И видеть сны?[10]

Да, ситуация складывалась не самая приятная. Эрик уничтожал наши силы постепенно, но весьма последовательно. До коронации времени оставалось все меньше и меньше, всего несколько недель. И, конечно же, Эрик понимал, зачем мы движемся к границам Амбера, так что наши войска таяли с каждым днем.

Записано, что лишь принц Амбера может свободно перемещаться в Тени. Зато он способен вести за собой или направлять стольких соратников, сколько пожелает. Мы все-таки шли вперед, несмотря на потери. О Тени я могу сказать только одно: есть Материя и есть ее Тень; в этом — суть всего. Царство Материи — лишь Амбер, реальный город на реальной Земле, в котором собрано все, что было, есть и будет. Царство Теней — бесконечность, в Тени существует любая возможность, будучи Тенью чего-то реального. Амбер самим своим существованием отбрасывает тени во все стороны бытия. А что есть за пределами его — кто знает? Тень простирается от Амбера до Хаоса, и в ней возможно все.

Существуют три способа преодолеть Тень, и все три очень трудны.

Принц или принцесса Амбера может спокойно странствовать в Тени, заставляя свое окружение меняться в соответствии с собственными желаниями, и остановиться, найдя нужное место. Это место, мир Тени, становился полностью твоим (если исключить вторжения близких родственников), и ты можешь делать в нем все что угодно. В подобном мире я и провел несколько столетий.

Второй способ — карты, созданные Дворкином, Мастером Черты. Он нарисовал членов королевской семьи Амбера так, чтобы они могли в любой момент связываться между собой. Дворкин был художником старой школы, и для него не существовало правил пространства и перспективы. Меня никогда не оставляло подозрение, что наши семейные Козыри, позволяющие достичь любого, где бы он ни был, использовались далеко не в полном соответствии с замыслом автора.

Третий способ — Образ, также созданный Дворкином. Его могли пройти лишь члены королевской семьи. Ступивший в Образ вписывал себя в общий расклад карт, а прошедший его до конца обретал способность странствовать в Тени.

Карты и Образ были созданы для мгновенного перемещения из Материи в Тень. Иной способ, непосредственное странствие, был потруднее.

Я понимал теперь, что делал Рэндом, когда мы с ним переносились в настоящий мир: постоянно менял окружающую нас действительность в соответствии со своими представлениями об Амбере, отсекая то, что с ними не вязалось. И когда все наконец встало на свои места, он догадался, что мы пересекли невидимую границу. Никаких фокусов: всякий, имей он знание, мог отыскать «свой» Амбер. Даже теперь, и я и Блейз могли отыскать Тени Амбера, где правили бы мы сами — и провести остаток вечности, наслаждаясь такой жизнью. Только для нас это не подходило. Ибо для нас не было иного Амбера, кроме того, где мы родились, города истинного, дарующего форму остальным городам.

Именно поэтому мы и избрали самый трудный способ проникновения в Амбер, поход сквозь Тень, и повели свои войска на его штурм. На столь длительном пути легко можно было воздвигнуть любые препятствия для нас, обладай кто-то достаточной силой и властью, присущей принцам королевской крови. Именно так и поступил Эрик. И мы вынуждены были, теряя людей, преодолевать эти бесчисленные препятствия. Чем кончится наш поход, ни я, ни Блейз не знали.

Но если Эрик действительно станет королем Амбера, такая реальность немедленно отразится на всей Тени.

Каждый из еще остававшихся в живых братьев, принцев Амбера, полагал, что будет гораздо лучше — разумеется, каждый судил со своей колокольни! — если трона добьется именно он. И пусть в Тени творится что угодно.

Мы разминулись с призрачными флотом — то были корабли Джерарда, этакие «летучие голландцы» различных миров. Выходит, наша цель недалеко — призраки кораблей тому свидетельство.

На восьмой день плавания мы почти достигли границ Амбера. И вот тут-то разразился ужасный шторм.

Море стало черным, низко над головой клубились тучи. Потом ветер вдруг стих, и паруса бессильно повисли на реях. Синий диск солнца совершенно исчез. Я понял, что Эрик наконец обнаружил нас.

Тогда поднялся шквал, который, словно живое существо, всей своей силой обрушился на мой корабль.

Нас кидало и швыряло во все стороны. Ветер выл и свистел в снастях, яростно рвал их в клочья. Волны били в борт с такой силой, что корабль сотрясался от киля до клотика, как игральные кости в кулаке гиганта. Палубу заливало водой — чудовищные волны перекатывались через нее. Из низких туч хлестали потоки дождя. Небо совсем почернело, ливень сменился дождем со снегом. Во мраке сверкали гигантские молнии, напоминавшие веревки в чудовищном кукольном театре, за которые дергает громовержец-кукольник. Мне пришлось привязаться к мачте, чтобы не смыло за борт. Эрик, словно свору псов, выпустил на нас все стихии.

Час, два, три, четыре… Конца шторму не было видно. Пять часов все бушевало вокруг. Сколько еще?

Потом я услышал какой-то звон, скрежет и увидел Блейза — словно на противоположном конце серого туннеля.

— Что случилось? — спросил он. — Никак было к тебе не пробиться…

— Жизнь полна неожиданностей, — ответил я. — И вот как раз одна из них.

— Буря?

— Да еще какая! Прабабушка всех бурь. А еще я вижу некое чудовище. Если у него есть хоть какие-то мозги, оно непременно постарается протаранить флагманский корабль. Ага, эта тварь как раз нырнула!

— У нас только что было то же самое.

— Что, буря или чудовище?

— Буря. Две сотни погибших.

— Не падай духом. Держись! Свяжемся позднее, ладно?

Блейз кивнул, и я увидел сверкание молний у него за спиной.

— Эрик, кажется, нас вычислил, — сказал он и исчез.

Да, Эрик, безусловно, нас вычислил.

Прошло еще целых три часа, прежде чем шторм начал понемногу стихать. Лишь позднее я узнал, что в тот день мы потеряли половину флота. На моем корабле из ста двадцати человек команды погибло сорок.

После шторма опять пошел сильный дождь. Но мы все же достигли вод, в глубинах которых скрывалась Ребма.

Я достал колоду и извлек карту с изображением Рэндома. Поняв, кто его вызывает, он сразу же сказал:

— Уходите отсюда немедленно.

Я спросил почему.

— Потому что — таково мнение Ллевеллы — Эрик как раз теперь в состоянии вас уничтожить. Она советует вам пока отступить и переждать. Когда он снова несколько расслабится — скажем, через год, — вы можете предпринять очередную попытку.

— Очень жаль, — покачал я головой, — но уже поздно. Слишком много уже было жертв и слишком далеко мы забрались. Мы либо решим этот вопрос сейчас, либо никогда!

Рэндом пожал плечами. На лице его было написано: «А что я вам говорил?»

— И все же почему Ллевелла считает именно так? — спросил я.

— Главным образом потому — я сам только недавно об этом узнал, — что Эрик может управлять погодой вокруг Амбера, — ответил Рэндом.

— И все же мы рискнем.

Он опять пожал плечами:

— Потом не говори, что я тебя не предупреждал.

— А Эрик точно знает, что мы идем на него войной?

— Неужели ты считал его полным кретином?

— Нет.

— Разумеется, ему все известно! Если уж я догадался о ваших действиях, сидя здесь, в Ребме, то уж в Амбере-то сам Бог велел о них знать. А я ведь действительно догадался — по изменениям в Тени.

— Жаль, — сказал я. — У меня было некоторое предубеждение против этой затеи, но Блейз рвался в бой.

— Ну и брось его, пусть себе пропадает.

— Нет, к сожалению, это невозможно. Да и потом, он ведь может все-таки и одержать победу. Так что я выполню свое обещание и поведу флот дальше.

— А ты с Каином говорил? Или с Джерардом?

— Говорил с обоими.

— Тогда у тебя еще, может быть, есть шанс напасть с моря. Но послушай: Эрик нашел подход к Камню Правосудия, так я понял по дворцовым слухам вокруг его двойника… С его помощью он управляет здешней погодой, это я точно знаю. И кто его знает, на что он еще способен.

— Да, очень жаль, что все так складывается, — промолвил я. — Что ж, придется пройти и через это. Не могу позволить нескольким бурям переубедить нас.

— Корвин, я должен тебе признаться. Я говорил с Эриком три дня назад.

— Ну и что?

— Он сам меня вызвал. Ну а я тут со скуки подыхал… Вот мы с ним и поговорили всласть. Он мне много чего порассказал о своей системе обороны.

— Это только потому, что Джулиан уже сообщил ему, что мы прибыли вместе. Эрик совершенно уверен, что ты все это немедленно передашь мне.

— Да, наверное, — кивнул Рэндом. — Но то, что он мне рассказал, пожалуй, не имеет отношения…

— Пожалуй, — согласился я.

— Пусть Блейз воюет сам, — закончил Рэндом. — А ты сможешь нанести удар чуть позднее.

— Но коронация вот-вот состоится!

— Знаю, знаю. Ну и что? Какая разница, с кем вести войну — с королем или с принцем? Тебе не все равно, кем он будет, если ты сумеешь его победить? В любом случае он был и останется Эриком.

— Ты прав, — ответил я. — Но я уже обещал свою помощь Блейзу.

— Да брось ты его.

— Нет, к сожалению, не смогу.

— Ты что, совсем с ума сошел?

— Возможно.

— Ну ладно. В любом случае желаю тебе удачи!

— Спасибо.

— До встречи.

Вот такой у нас получился разговор, и он не выходил у меня из головы.

Может, мы ломились прямо в капкан? Эрик ведь далеко не дурак. Он вполне мог подготовить для нас смертельную ловушку…

В конце концов я бессильно пожал плечами и мрачно облокотился на поручень. Карты я снова сунул за пояс.

Быть принцем Амбера — значит всегда быть гордым, бесконечно одиноким, не доверять никому. Сейчас все это мало мне нравилось. Но что делать?

Шторм, так здорово потрепавший нас, конечно же, был послан Эриком. Это вполне соответствовало тому, что мне сообщил Рэндом о его власти над стихиями.

Я тоже попытался что-нибудь такое придумать.

Я вообразил иной Амбер, весь заваленный снегом. И, когда он предстал передо мной, повел к нему свой флот. Потом попытался устроить самую ужасную метель, какую только можно вообразить. Снег повалил вовсю.

Посмотрим, сумеет ли Эрик это остановить!

Но он сумел.

Не прошло и получаса, как созданная мной метель прекратилась. Да, Амбер был практически недоступен для любых влияний извне. Это был единственный реальный город! Мне уже не хотелось ничего менять, и я решил оставить все как есть. Эрик действительно управлял погодой всего королевства.

Так что же теперь остается?

Только идти вперед. Смерти в пасть.

Второй шторм оказался куда страшнее первого, но я крепко держал штурвал. Началась гроза, молнии прицельно били прямо в наши корабли. Смерч разметал некоторые из них в щепы. Всего мы потеряли сорок судов.

Я с некоторым опасением вызвал Блейза, чтобы узнать, как у него дела.

— У меня осталось около двухсот тысяч солдат, — сообщил Блейз. — Опять жара и солнечные вспышки.

Я передал ему то, что рассказал мне Рэндом.

— Что ж, похоже на правду, — промолвил он. — Ну и ладно. Что бы там ни вытворял с погодой Эрик, мы все равно его победим!

— Надеюсь.

Я закурил.

Амбер вот-вот должен был появиться на горизонте. Теперь я уже знал все пути туда, но не мог ими воспользоваться.

Не бывает идеальных дней.

Мы продолжали плыть к цели. Вдруг, подобно внезапно возникшему девятому валу, впереди стеной встал мрак. Вновь началась буря, самая ужасная из тех, что встречались нам на пути.

Мы кое-как выбрались из ее смертельных объятий, хотя теперь, пожалуй, я был по-настоящему напуган. Мы почти достигли цели и находились в северных водах Амбера. Если Каин сдержит данное мне слово, все еще, может быть, кончится хорошо. Если же он сам намеревается напасть на нас, то более выгодного положения для этого не придумаешь.

Предположим, он нас предал. Почему бы, собственно, и нет? Я начал готовить свой флот — семьдесят три оставшихся корабля — к бою, когда увидел, что навстречу идет его флотилия. Значит, карты солгали. Впрочем, нет, наоборот, карты как раз были правы: Каин являлся ключевой фигурой во всем этом деле.

Его флагманский корабль шел прямо на меня. Я тоже не свернул с курса. Когда мы поравнялись и сошлись борт к борту, то смогли рассмотреть друг друга. Каин, разумеется, мог бы вызвать меня на разговор по Козырю, но он этого не сделал. Сейчас его позиция была сильнее, так что, следуя фамильному этикету, он имел право выбирать, как ему в данном случае поступить. Видимо, он хотел, чтобы его слова слышали все, а потому закричал в рупор:

— Корвин! Сдавайся! У нас значительно более мощный флот, тебе не прорваться!

Я продолжал рассматривать его через разделявшую нас полосу воды. Потом поднял свой рупор:

— А как же наш договор?

— Аннулирован! — ответил Каин. — У тебя осталось слишком мало кораблей, чтобы штурмовать Амбер. Так что давай обойдемся без кровопролития. Сдавайся!

Я посмотрел на небо. Солнце подходило к зениту.

— Прошу тебя, брат мой Каин, выслушай меня, — сказал я. — Молю тебя лишь об одном: благоволи пока не начинать боевых действий, чтобы я мог искать совета моих капитанов до того, как солнце покинет свою небесную обитель!

— Изволь, — ответил он. — Несомненно, они уже оценили свое положение и не станут колебаться.

Я приказал сделать поворот оверштаг, и мы пошли назад, к основе нашего флота.

Если мы попытаемся бежать, Каин устроит за нами погоню через все Тени и будет уничтожать наши корабли один за другим. Порох на истинной Земле не воспламеняется, но если мы отплывем от Амбера достаточно далеко, пойдут в ход и пушки. А если я погибну или исчезну, то весь флот застрянет, ибо без меня не сможет плыть через Тень. Тогда наши корабли будут подобны уткам под прицелом охотников. Так что в любом случае экипажи либо перебьют, либо возьмут в плен.

Рэндом был прав.

Я извлек карту с изображением Блейза и сосредоточил свое внимание.

— Ну? — отозвался он. Он был очень возбужден. Я почти слышал звуки битвы, кипевшей вокруг него.

— Мы попали в засаду — сообщил я. — До цели дошло всего семьдесят три корабля, и теперь Каин требует, чтобы мы сдавались.

— Черт бы его побрал! — воскликнул Блейз. — Я ведь еще не успел достаточно далеко продвинуться! У нас тут бой в самом разгаре — такая рубка! Сражаемся с огромными силами кавалерии, которая рубит нас в салат. Так что прости, я тебе ничего не могу посоветовать. Своих проблем по горло. Поступай, как знаешь. Они атакуют! — И Блейз прервал контакт.

Я извлек карту Джерарда и вызвал его.

Во время нашего разговора я разглядывал берег, смутно видневшийся за его спиной. Мне показалось, что я узнаю эти места. Если я угадал правильно, он находился где-то на юге.

Мне до сих пор неприятно вспоминать тот наш разговор. Я спросил Джерарда, не поможет ли он мне в битве против Каина.

— Я дал согласие лишь пропустить тебя в эти воды, — ответил он, — и потому отошел к югу. Я бы не успел к тебе на помощь, даже если бы захотел. А вступать с тобой в сговор, чтобы погубить нашего брата, я вообще не намеревался.

И прежде чем я успел что-то объяснить, он исчез. Да, конечно, Джерард был прав. Он согласился не мешать мне, но вовсе не обещал меня поддерживать.

Итак, какой у меня теперь выбор?

Я закурил сигарету и стал мерить шагами палубу. Утренний туман полностью рассеялся, горячие лучи солнца касались моих плеч. Скоро полдень. Часа через два…

Я снова достал волшебную колоду и начал перебирать карты. Конечно, можно попробовать вызвать Каина или Эрика на поединок воли. Эту власть карты тоже давали, и вероятно, были и другие возможности, о которых я не имел представления. Так они были созданы, по воле великого короля Оберона, рукою искусством безумного художника Дворкина Баримена, горбуна с огромными глазами колдуна, жреца или психиатра — слухи тут расходились. Он был родом из какого-то дальнего мира Теней, и отец однажды вытащил его оттуда, избавив от страшной кары, которую Дворкин сам на себя навлек. Подробностей не знал никто, однако с тех пор горбун был несколько не в своем уме. Но все же оставался великим художником, обладавшим к тому же некоторыми весьма загадочными способностями. Он исчез много веков назад, вскоре после того, как создал наши фамильные карты и начертал Образ Амбера. Мы часто его вспоминали, но никто и понятия не имел, где он теперь находится. Может быть, отец сам его прикончил, чтобы тайны остались тайнами?

Итак, Каин намерен атаковать меня, а я не в силах оказать ему достойное сопротивление, хотя, наверное, смогу какое-то время продержаться. Совершенно очевидно, что его капитаны уже получили приказ готовиться к бою.

Эрик тоже, вероятно, готов к любому повороту событий. И коли уж я попал в такое положение, то вполне могу рискнуть и все-таки попробовать прорваться. Терять мне нечего, кроме собственной жизни.

Я был готов погибнуть в бою, но зачем эта смерть моим воинам?.. Вероятно, моя кровь все-таки окончательно испорчена, хоть я и сохранил еще власть над Образом. У настоящего принца Амбера таких сомнений быть не должно. Видимо, долгие столетия в Тени Земля слишком сильно изменили меня, сделав более мягким и не похожим на собственных братьев.

Я принял решение: сдаю Каину флот, пытаюсь в одиночку пробраться в Амбер и вызываю Эрика на решающий поединок. Он будет глупцом, если примет вызов, но какого черта! Что мне еще оставалось?

Я уже повернулся было к своим офицерам, чтобы отдать соответствующие распоряжения, когда меня вдруг окутала сила, и я замер, не в силах вымолвить ни слова.

— Кто? — удалось мне произнести сквозь стиснутые зубы.

Ответа не последовало. Лишь в мозгу моем бесконечно что-то свербило, мысли путались, и мне приходилось напрягать все силы, чтобы справиться с этим наваждением.

Наконец тот, кто меня вызывал, понял, что без длительной борьбы ничего не выйдет. И тогда я услышал голос Эрика:

— Как изволит поживать брат мой?

— Худо, — сказал или подумал я.

Он рассмеялся, но тоже через силу: противостояние наших волевых импульсов было нешуточным, голос его дрожал от напряжения.

— Достойно сожаления. Если бы ты сделал милость, возвратился и споспешествовал бы мне в моей борьбе, я бы щедро наградил тебя. Теперь, разумеется, слишком поздно. Теперь мне в радость будет лишь одно: поразить вас обоих, тебя и Блейза.

Я ответил не сразу. Все мои душевные силы были направлены на то, чтобы подавить соперника, и он все же немного отступил под моим напором.

Если бы кто-то из нас отвлекся хоть на мгновение, немедленно осуществился бы физический контакт или же более сильный возобладал в нашем мысленном противостоянии, а более слабый подпал бы под его власть.

Теперь Эрик был ясно виден мне, он находился в своих дворцовых покоях. Мы смотрели друг на друга, и каждый пристально впивался взглядом в лицо противника. Наша скрытая от посторонних глаз борьба продолжалась. Итак, он напал на меня первым. В левой руке Эрик держал мою карту, брови его были нахмурены. Я тщетно пробовал найти хоть какое-нибудь слабое место в его позиции. Люди из моей команды напрасно обращались ко мне: я их не слышал и продолжал стоять, опираясь на поручни и глядя в пространство.

Сколько же времени прошло? Может быть, час или два. Но я совсем не был в этом уверен: ощущение времени я утратил.

— Я чувствую, как в смертельном страхе бьются твои мысли, — мрачно проговорил наконец Эрик. — Да, я действовал в союзе с Каином. И он сообщил мне о ваших переговорах. А сейчас я буду держать тебя вот так, пока корабли твои не будут уничтожены все до единого и не попадут в Ребму, чтобы гнить там, на дне. А войско твое станет добычей морских тварей.

— Постой! — ответил я. — Ведь на моих солдатах нет вины. Блейз и я вели их к ложной цели в своих интересах, но они-то считали, что идут в бой за правое дело. Да и тебе нет резона губить огромное войско. А флот я готов сдать добровольно.

— Тогда не следовало заходить так далеко, — отвечал он. — А теперь уже слишком поздно! Я не могу, находясь в контакте с тобой, связаться одновременно и с Каином, чтобы изменить свои указания. Если же я освобожу тебя, то рискую подпасть под твое влияние. Ты достаточно силен, да и характеры наши слишком схожи.

— Ну а если я дам слово чести, что ничем не стану вредить тебе?

— Любой отречется от клятвы ради целого королевства! — ответил Эрик.

— Но мои мысли ведомы тебе! Ты же знаешь, что я не обманываю, мое слово чести верно.

— Поистине достойна удивления твоя жалость к людям, которых ты завлек и обманул! И мне, разумеется, не дано понять, что связало вас столь прочными узами. Но нет! Ты и сам знаешь. Даже если сейчас ты искренен в намерении своем — а такое вполне возможно, — слишком сильным может стать искушение. Особенно если тебе предоставится хоть малейшая возможность заполучить Амбер! Сам знаешь. Я не желаю рисковать.

Да, он был прав: я и сам знал это. Неугасимым пламенем горел Амбер в нашей крови!

— Твое фехтовальное искусство возросло, — заявил Эрик. — Вижу, изгнание сослужило тебе хорошую службу. Теперь ты по умению ближе ко мне, чем кто-либо иной, кроме Бенедикта, который, вероятно, мертв.

— Не обольщайся, — сказал я. — Ты же понял, что теперь я способен одолеть тебя. По сути…

— Можешь не продолжать. На поединок с тобой я больше не выйду. Ты опоздал.

И он усмехнулся, прочитав мои мысли, — трудности это, естественно, не составило бы никому из нашей семейки.

— Мне очень хотелось бы иметь своим союзником тебя, а не кого-то другого, — продолжал Эрик. — Ты пригодился бы мне гораздо больше. На Джулиана мне наплевать. Каин — трус. Джерард силен, но глуп…

И тогда я решил замолвить слово хоть за одного из наших с ним братьев:

— Послушай, я увлек за собой и Рэндома, хотя он вовсе не разделяет моих устремлений. Думаю, он поддержал бы тебя, если бы ты просил его об этом.

— Этот ублюдок! — рассердился Эрик. — Да я ему ни на грош не верю! Он же предаст в любой момент! Доверь ему выносить ночной горшок — и однажды обнаружишь в нем пиранью! Нет уж, спасибо! Я, может, и пощадил бы его, если бы не твоя рекомендация. Ты что же, хочешь, чтобы я после всех ваших штучек прижал его к сердцу и назвал милым братом? Ну нет! И потом, что-то ты слишком горячо защищаешь его. Это лучшее доказательство его истинного отношения ко мне. Ну а ты, несомненно, об этом осведомлен, так что имени Рэндома лучше не упоминай.

Я почувствовал запах дыма и услышал звон клинков. Каин пошел на абордаж.

— Вот и хорошо, — сказал Эрик, прочитав мои мысли.

— Останови их! Прошу тебя! Нам все равно не выстоять!

— Никогда! Даже если ты сдашься сам… — Он выругался, не договорив. Я понял его мысль: Эрик мог потребовать, чтобы я сдался в плен, пообещав в обмен пощадить моих воинов, а потом предоставить Каину с ними расправиться. Это было бы вполне в его стиле. Но в запале он уже успел ненароком проговориться.

Я поцокал языком и засмеялся. Он пришел в бешенство.

— Все равно я до тебя доберусь! — прорычал Эрик. — Пусть только они возьмут твой корабль!

— Что ж, — ответил я. — А пока попробуй-ка этого!

И, собрав все свои душевные силы, я обрушился на противника, стремясь подавить его волю, сжечь его своей ненавистью. Я чувствовал, какую боль ему причиняю, и старался сделать еще больнее. Вся моя ярость, весь мой гнев, накопившиеся за годы изгнания, обрушились сейчас на Эрика. Я жаждал отомстить, отплатить ему за то, что он бросил меня подыхать от чумы, за то, что я чуть не лишился рассудка, за все мои бесконечные беды и разочарования. И за ту автокатастрофу, которую, как я был совершенно уверен, подстроил именно он. За все причиненное мне зло хотелось расплатиться с ним — расплатиться тоже болью и страданиями.

Под моим бешеным напором он начал отступать. Я удвоил усилия. Я давил и давил на его рассудок, и в конце концов Эрик сдался.

— Ты дьявол! — вскричал он и судорожно закрыл ладонью мою карту. Контакт прервался.

Я стоял на палубе, весь дрожа от пережитого напряжения.

Но я победил! Я победил его в поединке воли! Больше мне не бояться своего брата-тирана в любой дуэли. Я сильнее его.

Я несколько раз глубоко вздохнул и выпрямился, готовый к очередной подобной атаке, хоть и понимал, что со стороны Эрика атаки не будет. Отныне он меня боится. Боится моей ярости.

Я огляделся. Вокруг кипел бой. Палуба была вся в крови. Корабль противника пытался взять нас на абордаж. А с противоположного борта с той же целью подходил еще один. Рядом просвистела стрела.

Я обнажил клинок и кинулся в самую гущу схватки.

Не знаю, скольких я уложил в тот день. После двенадцатого или тринадцатого я потерял счет. Вероятно, я убил вдвое больше. Сила, которой наделены все принцы Амбера, — та самая, что позволила мне тогда легко поднять «Мерседес», — очень мне пригодилась. Порой, одной рукой приподняв врага, я просто швырял его за борт.

Нам удалось перебить почти всех на обоих кораблях, пытавшихся взять нас на абордаж, а потом мы пробили им днище, и они отправились в Ребму. Пусть Рэндом полюбуется. У меня на корабле после боя осталась едва половина команды. Сам я несколько раз был ранен, хотя и легко.

Затем мы двинулись на помощь нашим соседям и потопили еще один корабль Каина.

Остатки команды того корабля, которому мы пришли на помощь, перешли на мой флагман, так что у меня снова был полный экипаж.

— Кровь! — вскричал я. — Кровь и месть! Бейте их, о мои воины, и вас вовеки восславят в Амбере!

— Кровь! — отвечали они, потрясая оружием.

Бочки — нет, реки крови были пролиты в тот день. Мы утопили еще два корабля Каина и двинулись к очередному, шестому по счету. Я взобрался на грот-мачту, чтобы осмотреться. Силы противника по-прежнему втрое превосходили наши. Но и у меня оставалось еще сорок или пятьдесят кораблей.

Мы потопили и шестой корабль. А когда седьмой и восьмой пошли на нас сами, уничтожили и их. Теперь у меня снова осталась лишь половина команды. А сам я на сей раз был ранен гораздо серьезнее: в левое плечо и правое бедро. Раны были глубокие, они горели и кровоточили.

Почти сразу на нас напали еще два корабля. Мы стали уходить и по пути встретились со своим судном, только что успешно завершившим схватку. Мы снова объединили остатки двух экипажей, однако мне пришлось перенести свой флаг на другой корабль, потому что он оказался менее поврежденным. Мой же бывший флагман опасно кренился на правый борт, и в трюм безостановочно поступала вода.

Времени, чтобы хоть немного передохнуть, не было совершенно. К нам приближался очередной корабль противника, и его команда готовилась к абордажу.

Люди смертельно устали, устал и я сам. К счастью, экипаж неприятельского судна тоже был не в лучшей форме. И прежде чем другие суда Каина поспешили на помощь, мы успели сами взять противника на абордаж, перебили команду и захватили корабль. Он почти не пострадал, так что я перенес свой флаг на него. Следующий корабль нам тоже удалось потопить. Теперь у меня снова был прекрасный корабль, но всего сорок человек команды. И все мы едва переводили дух.

Я огляделся. Каждый из моих кораблей сражался по крайней мере с одним кораблем Каина. Еще одно судно противника шло прямо на нас, и некому было нам помочь. Мы стали уходить, выиграв, таким образом, минут двадцать. Я попытался даже уйти в Царство Теней, но это немыслимо трудная задача в непосредственной близости от Амбера. К Амберу легче приблизиться, чем уйти от него; последнее почти невозможно. Он как бы притягивает к себе невидимыми силами. Хотя, если бы у меня в запасе было еще минут десять, мне, наверное, удалось бы уйти.

Но я не успел.

Когда неприятельский корабль стал настигать нас, я заметил неподалеку еще один, тоже направляющийся в нашу сторону. На его мачте под вымпелом Эрика с белым единорогом трепетал черно-зеленый стяг. Это был флагман Каина. И он шел, чтобы нас уничтожить.

Первый корабль мы все же захватили, но потопить не успели. Подоспел Каин. Я стоял на залитой кровью палубе, а вокруг — дюжина оставшихся в живых воинов. Мы видели, как Каин подошел к борту и поднял к губам рупор:

— Сдавайся!

— Даруешь ли ты жизнь моим воинам, если я добровольно сложу оружие? — спросил я его.

— Да, — ответил он. — Мне бы не хотелось терять людей, когда в этом нет необходимости.

— Ты даешь мне слово принца? — снова спросил я.

Он с минуту раздумывал, потом кивнул в знак согласия:

— Даю. Прикажи своим людям бросить оружие. И сразу переходите на мой корабль.

Я вложил меч в ножны и подал знак команде:

— Вы доблестно сражались, и я, принц Амбера, никогда этого не забуду! Но сегодня мы проиграли. — Я вытер окровавленные руки краем плаща. — Бросайте оружие. Однако помните: ваш подвиг бессмертен. И я еще восславлю его при дворе Амбера!

Мои воины — девять краснокожих великанов и трое маленьких мохнатых людей, — обливаясь слезами, бросили оружие на палубу.

— Пусть вас не терзает мысль, что все потеряно, — добавил я. — Борьба за Амбер еще не окончена. Мы проиграли только эту битву, но бой идет и в других местах. Мой брат Блейз пробивается сейчас в Амбер по суше. Каин сдержит свое слово и оставит вам жизнь, когда увидит, что меня нет. А я пойду на помощь Блейзу и продолжу поход на Амбер. Каин не знает, что Блейз отрекся от прежней клятвы и вновь идет на Эрика войной. Мне очень жаль, что я не могу взять вас всех с собой.

Я незаметно вытащил из-за пояса карту и, когда корабль Каина подошел к нам вплотную, уже вызвал Блейза. Под холодной поверхностью карты что-то слегка шевельнулось.

— Кто это? — спросил Блейз.

— Корвин, — ответил я. — Как у тебя дела?

— Мы выиграли битву, но потери большие. Сейчас передыхаем. Завтра снова в поход. А у тебя как?

— Мы потопили по крайней мере половину флота Каина, но битву все же проиграли. Он сейчас берет меня на абордаж. Помоги мне уйти.

Блейз протянул руку, наши пальцы встретились, и я упал в его объятия.

— Я начинаю привыкать к подобным встречам, — пробормотал я.

Блейз тоже был ранен — в голову, и левая кисть оказалась забинтованной.

— Пришлось схватиться не за тот конец сабли, — объяснил он, заметив мой взгляд. — Болит как проклятая.

Мы проследовали в его шатер. Блейз открыл бутылку вина и предложил мне хлеба, сыра и вяленого мяса. Сигарет у него все еще было в достатке, и я с наслаждением выкурил одну, пока его врач обрабатывал мои раны.

В армии Блейза оставалось сто восемьдесят тысяч.

С вершины холма я оглядел его лагерь. Сгущались сумерки, и мне все больше казалось, что впереди мелькают костры всех тех бесчисленных биваков, что разбивали мои армии на протяжении многих веков. Внезапно глаза мои увлажнились слезами — то были слезы жалости ко всем тем людям, что, в отличие от принцев Амбера, живут лишь короткий срок, а потом неизменно превращаются в прах. Сколько их нашло свой преждевременный конец на полях сражений в этом мире!

Я вернулся в шатер, и мы с Блейзом прикончили бутылку.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В ту ночь разразилась ужасная гроза. Она не прекратилась даже с восходом солнца, сквозь тучи окрасившего мир в серебристые тона, и продолжалась весь день. Но войско упорно шло вперед.

Легко можно пасть духом, когда постоянно застреваешь в жиже, дождь льет как из ведра и холодно, как зимой. Сколько же раз за долгие века приходилось мне выбираться из ненавистной грязи!

Мы попытались найти в Тени иной мир, где не было бы дождя, но тщетно.

Понемногу мы приближались к цели, однако были совершенно измотаны, одежда наша насквозь пропиталась водой, прилипала к телу, над головой непрерывно грохотал гром и сверкали чудовищные молнии.

На следующую ночь резко похолодало, и к утру все вокруг заледенело. Даже флажки и знамена стали твердыми, как жесть. Мир окрасился в белое; теперь в нем хозяйничали метели и снежные бураны. Больше всего страдали от холода краснокожие гиганты — их родной мир был очень теплым.

В тот день на нас поочередно нападали тигры, белые медведи и волки. Тигр, которого уложил Блейз, был не менее восьми шагов в длину.

И все же мы продолжали идти, даже когда спустилась ночь. Началась оттепель. Блейз все подгонял уставших воинов, стремясь поскорее выбраться из царства холода. Мы знали, что в Амбере сейчас теплая и сухая осень. Близился реальный мир.

К полуночи, на вторые сутки похода, мы наконец миновали те равнины, где поочередно страдали то от снега, то от ледяных ливней; сейчас по нашим спинам молотил теплый дождь. А когда мы вышли в сухой мир, был отдан приказ разбить лагерь, утроив, однако, караулы. Принимая во внимание то, насколько устали наши воины, следовало ожидать атаки противника. Люди совершенно выбились из сил, было просто бессмысленно заставлять их идти дальше. Следовало непременно отдохнуть.

Противник напал на нас уже через несколько часов; командовал вражеским войском Джулиан, как я понял позднее из рассказов тех, кто уцелел.

Воины Джулиана лавиной обрушились на наш лагерь, легко обнаруживая наиболее уязвимые места и стараясь не вступать в сражение с главными силами, как бы обтекая лагерь по периферии. Если бы я знал, что наступление ведет именно Джулиан, я бы попытался задержать его с помощью карт. Но тогда я об этом не догадывался.

Под ударами внезапно обрушившейся на нас зимы мы только что потеряли около двух тысяч человек. Сколько воинов погибло в схватке с кавалерией Джулиана, подсчитать не берусь.

После этого боя мне показалось, что войска наши полностью деморализованы. Однако едва был отдан приказ выступать, как они пошли вперед.

На следующий день мы без конца попадали в засады.

Большое и неповоротливое войско наше маневрировало с трудом, огрызаясь на внезапные кавалерийские налеты Джулиана с флангов. Какую-то часть его конницы мы все же сумели уничтожить, но не так уж много: наверное, лишь по одному на каждые десять наших погибших.

Солнце было в зените, когда мы пересекли долину, что тянулась параллельно побережью. Слева от нас, на севере, темнел Арденский лес. Амбер находился прямо перед нами. Легкий прохладный ветерок приносил сладостные ароматы нагретой земли и цветов. До Амбера было еще дня два пути, но он уже виднелся на далеком горизонте.

После полудня небо закрыли облака, прошел небольшой дождь. На небе опять засверкали молнии. Вскоре гроза прекратилась, и снова выглянуло солнце, быстро высушив все вокруг.

Через некоторое время откуда-то потянуло дымом, и на нас буквально обрушилось пламя. Огонь стеной вставал вокруг, временами несколько опадая, но все время приближаясь, медленно, неумолимо. Волосы уже потрескивали от невыносимого жара, кое-где в войсках началась паника; раздались крики, колонны смешались, задние ряды напирали на передние…

И тогда мы побежали. На головы нам сыпался пепел, дым стал еще гуще. Но мы бежали, не останавливаясь, хотя стены огня обступили нас вплотную, превратившись в сплошные волны испепеляющего жара. Оранжевые языки плясали, извиваясь, буквально у нас под ногами; деревья вокруг чернели и дымились, листья, коротко вспыхнув, яркими комочками падали на обугленную землю. Кусты и сочная молодая поросль тоже начали заниматься. Впереди, насколько хватал глаз, расстилалось море огня.

Мы еще прибавили шагу, опасаясь, что скоро будет значительно хуже.

И не ошиблись.

От пожара прямо перед нами начали падать огромные деревья. Мы старались как-то перебираться через них или обходить, но не останавливались и двигались вперед.

Жар становился совершенно невыносимым, с трудом можно было дышать. Нас обгоняли объятые паникой волки и олени, лисы и зайцы. Они бежали вместе с нами, ничуть не страшась близости человека, своего извечного врага. Небо, казалось, было сплошь заполнено жалобно кричащими птицами. Их помет падал на нас дождем, но никто не обращал на это внимания.

Поджечь этот леса, столь же древний, как Арден, было истинным святотатством. Но принц Эрик сидел сейчас на троне Амбера и вскоре должен был стать королем. На его месте я, возможно, тоже…

Волосы и брови мои уже дымились. Горло совершенно пересохло и, наверное, изнутри закопчено было не меньше, чем каминная труба. Интересно, сколько людей мы потеряем в огне, мелькнуло у меня в голове.

Мы прошли примерно треть расстояния, отделявшего нас от Амбера. Впереди расстилалась заросшая лесом долина.

— Блейз! — хрипло окликнул я его. — Через полчаса примерно будет развилка. Если свернуть направо, то мы вскоре достигнем реки Ойзен, а она течет прямо в море. Надо идти туда! Вся долина Гарната в огне! Мы сгорим, если не пробьемся к воде!

Он кивнул в знак согласия.

И мы из последних сил побежали дальше. Но огонь обгонял нас.

Мы достигли развилки, на бегу сбивая пламя с одежды, вытирая слезящиеся глаза, запорошенные пеплом, выплевывая золу, хрустевшую на зубах, и стряхивая искры с волос.

— Еще минут пять продержаться — и все! — закричал я.

Прямо на меня сыпались горящие сучья и крупные ветки. Обнаженные участки тела были покрыты мучительными ожогами. Весь я превратился в сплошную боль. Мы бежали по горящей траве покатого склона, а завидев воду, еще прибавили ходу, хотя и так были на пределе возможностей. Наконец мы бросились прямо в волны реки, и ее прохлада приняла нас в свои объятия.

Блейз и я держались рядом, хотя бурное течение крутило и кидало нас, стремясь к морю. Сплетенные ветви деревьев над головами выглядели как стропила в объятом пламенем пожара соборе. Когда они падали, нам приходилось либо быстро отплывать в сторону, либо нырять. Вокруг было полно дымящихся и шипящих обломков, а головы воинов, плывших за нами, походили на кокосовые орехи, которые гонит течением.

Но вода оказалась слишком холодной, и вскоре наши обожженные и измученные тела закоченели. Все мы дружно стучали зубами.

Прошел примерно час, когда горящий лес наконец кончился и мы достигли плоской безлесой равнины, тянувшейся до самого моря. Место было в высшей степени подходящее для засады; например, Джулиан вполне мог бы ждать нас здесь случниками наготове.

Я сказал об этом Блейзу, и он со мной согласился. Впрочем, выбора не оставалось.

Лес продолжал гореть, а нас несло течением дальше. Чудилось, что прошло уже очень много времени, хотя на самом деле это, конечно, было не так. Однако предчувствия мои, к сожалению, оправдались: в нас полетели тучи стрел.

Я нырнул и долго плыл под водой. Река стремительно несла меня вперед, так что всплыл я гораздо дальше, чем ожидал сам.

Но не успел я показаться на поверхности, как на меня тут же обрушился град стрел.

Только богам ведомо, сколько может продолжаться такая игра человека со смертью! Я не стал больше испытывать судьбу, набрал полную грудь воздуха и снова нырнул.

Мне удалось опуститься на самое дно, и я пошел по нему, огибая подводные камни. Когда мне не хватило дыхания, я всплыл ближе к правому берегу.

Вылетев на поверхность, я глубоко вздохнул и снова нырнул, даже не осмотревшись.

Я плыл под водой, пока легкие не начали разрываться от напряжения, затем снова вынырнул.

На этот раз мне повезло гораздо меньше: в левое предплечье тут же вонзилась стрела. Я нырнул и, достигнув дна, сумел сломать ее древко и извлечь наконечник из раны. Потом я поплыл по-лягушачьи, помогая себе одной лишь правой рукой. Я чувствовал, что в следующий раз на поверхности мне уже не уцелеть.

Поэтому оставался под водой, пока перед глазами не заплясали красные молнии и не начало мутиться сознание — кажется, минуты три, не меньше.

Однако, вынырнув, я наконец смог как следует отдышаться и поплыл к левому берегу. Потом, уцепившись за ветви деревьев, вылез на сушу. Объятый огнем лес остался далеко позади. Сюда пожар не дошел. Оба берега казались совершенно пустынными, но и на поверхности воды никого видно не было. Неужели спасся я один? Вряд ли. Не может быть! Нас ведь было так много, когда начался этот наш последний поход…

Я оглох от усталости. Все тело болело, бесчисленные ожоги саднили. После слишком долгого пребывания в ледяной воде меня буквально трясло от холода Но хотя продвигаться по реке дальше было слишком рискованно, я все же решил еще немного проплыть под водой.

Четыре раза я глубоко нырял и умудрился проплыть довольно значительное расстояние. На пятый сил уже не осталось. Я понял, что могу и не вынырнуть, уцепился за какую-то скалу, перевел дыхание и вылез на берег.

Некоторое время я лежал на спине. Потом сел и осмотрелся. Местность была совершенно незнакомая. Огонь сюда не добрался. Справа был густой кустарник; я заполз туда, упал ничком и тут же уснул.

Проснувшись, я здорово об этом пожалел. Все тело ломило, я явно был нездоров. В полубреду я некоторое время провалялся в кустах, потом заставил себя встать и подойти к реке, чтобы напиться. Потом снова забрался в кусты и заснул.

Я по-прежнему плохо себя чувствовал и на следующий день, но сил все-таки прибавилось. Я немного походил по берегу, потом достал карты и вызвал Блейза. Оказалось, он тоже уцелел.

— Ты где? — спросил он сразу.

— Кабы я знал! Хорошо, что вообще куда-то выплыл. По-моему, море недалеко. Я слышу шум прибоя, да и запах знакомый.

— Ты все еще возле реки?

— Да.

— На каком берегу?

— На левом, если стоять лицом к морю. На северном.

— Тогда там и оставайся. Я кого-нибудь к тебе пришлю. Я как раз собираю уцелевших. Собралось уже больше двух тысяч и постепенно подходят еще. Джулиана здесь не слышно.

— Хорошо, — сказал я. — Буду ждать.

Потом опять лег и погрузился в сон.

Сквозь сон я услышал шаги и моментально вскочил, раздвинул кусты…

Их было трое. Краснокожие гиганты.

Я встал, немного привел себя в порядок, одернул одежду, провел рукой по волосам, потом несколько раз глубоко вздохнул и вышел из кустов.

— Я здесь, — сказал я громко.

Двое сразу же обернулись; в руках у них блеснули клинки. Но, увидев меня, гиганты заулыбались и принялись кланяться. Потом повели меня в лагерь, до которого оказалось с полчаса пути. Как ни странно, дошел я довольно легко.

— Уже собралось больше трех тысяч, — сообщил мне Блейз и пригласил врача, чтобы тот осмотрел меня.

Ночью нас никто не беспокоил, и мы продолжали продвигаться к цели. Шли всю ночь и весь следующий день.

К тому времени нас было уже тысяч пять. Амбер сиял прямо впереди.

Всю следующую ночь мы проспали, а наутро вновь вышли в поход. Мы довольно успешно продвигались вдоль берега моря, и Джулиана с его конницей не было видно.

Боль от ожогов почти прошла, рана в бедре тоже не особенно беспокоила меня, только плечо по-прежнему сильно болело и жгло, а левая рука плохо слушалась.

Мы все шли и шли, постепенно приближаясь к Амберу. Погода стояла хорошая. Слева виднелись обугленные стволы и ветви погибшего леса. Пожар уничтожил и большую часть деревьев в долине, что, впрочем, оказалось нам на руку: здесь уже невозможно было бы устроить засаду — любой человек виднелся издалека. Мы прошли еще порядком до захода солнца и разбили лагерь на берегу реки.

Утром меня осенило, что до коронации Эрика времени почти не осталось, и я сказал об этом Блейзу. Мы оба совсем потеряли счет дням. Нужно было спешить.

До полудня мы совершили настоящий марш-бросок, затем остановились передохнуть. До подножия Колвира оставалось не более дневного перехода. К наступлению сумерек это расстояние сократилось вдвое.

Около полуночи мы разбили лагерь и остановились на ночлег. Теперь я уже почти пришел в себя, даже немного поупражнялся с мечом и понял, что практически восстановил свои силы. А утром почувствовал себя снова в форме.

Мы вышли в путь и у самого подножия Колвира встретились не только с войском Джулиана, но и с командами уцелевших кораблей Каина, переформированных в морскую пехоту.

Завидев их, Блейз принялся ругаться и ругался, как генерал Роберт Ли при Канцлервилле. И мы пошли в атаку.

Когда мы покончили со всем оравой Джулиана, у нас оставалось около трех тысяч бойцов. Сам Джулиан, конечно же, сбежал.

Но мы победили. Мы одержали блистательную победу! И всю ночь в лагере царило веселье.

Однако меня одолевали страхи и сомнения, которыми я поделился с Блейзом. Три тысячи солдат против Колвира!

Флот мы потеряли, сухопутная армия Блейза уничтожена на девяносто восемь процентов. Радоваться нечему. Мне крайне не нравился такой расклад.

На следующий день мы начали подъем. На склоне Колвира была каменная лестница, позволявшая идти узкой цепочкой по двое. Но чем выше, тем уже становилась лестница, и вскоре мы уже поднимались гуськом, один за другим.

Так мы преодолели первые сто ступенек, потом двести, потом триста…

И тут с моря подул ветер. Он обрушивался на нас с такой силой, что приходилось держаться друг за друга, чтобы не сдуло. Вскоре мы потеряли еще около двух сотен человек.

Но продолжали подъем.

Потом начался ливень. Подъем становился все круче, ступени были страшно скользкими. Мы преодолели четвертую часть лестницы, когда столкнулись с вооруженным отрядом, спустившимся нам навстречу.

Шедшие первыми сразу же вступили в схватку; двое упали. Мы поднялись еще на две ступени; еще один наш воин полетел в пропасть.

Так продолжалось более часа; мы преодолели первую треть подъема и продолжали идти вверх. Наши краснокожие гиганты оказались гораздо сильнее воинов Эрика, и хотя бы это было уже отрадно. Раздавался звон мечей, вопль, и вниз летел очередной несчастный. Иногда это был краснокожий или мохнатый воин из нашей армии, но гораздо чаще — солдаты из армии Эрика.

Так мы поднялись до половины склона, отвоевывая буквально каждый шаг. Ближе к вершине ступени делались все более широкими, такими же, как там, в Ребме, чья Лестница была отражением этой, настоящей, которая вела прямо к Восточным воротам Амбера.

У нас в авангарде оставалось всего человек пятьдесят. Потом — сорок, двадцать, дюжина…

Мы прошли уже две трети пути. Лестница извивалась, повторяя изгибы склона горы. Восточной лестницей вообще пользовались редко. Согласно нашему первоначальному плану мы по лесистой долине должны были обойти город с тыла и проникнуть туда через Западные ворота. Лесной пожар и атаки конницы Джулиана заставили нас изменить направление удара. С оставшимися войсками нам никогда бы не удалось проникнуть в город с тыла. Придется либо ударить в лоб, либо отступить. Только отступать мы не собирались.

Пало еще трое воинов Эрика, и мы отвоевали еще четыре ступени. Потом пал один из наших.

С моря дул холодный пронзительный ветер, к подножию горы уже начало собираться воронье. Сквозь тучи вдруг проглянуло солнце. Видимо, Эрик оставил свои штучки с погодой и теперь был полностью поглощен подготовкой войска.

Мы отвоевали еще шесть ступеней, потеряв одного воина.

Очень странный и печальный то был подъем.

Блейз шел впереди меня. Скоро придет и его черед. А потом — мой, если он погибнет.

В авангарде оставалось всего шестеро.

Еще десять ступеней… Осталось пятеро…

Мы продолжали продвигаться вверх, медленно, мучительно. Ступени заливала кровь, насколько мог видеть глаз. Да, боевой дух наших воинов был поистине несокрушим!

Шедший первым уложил четверых и погиб сам. Лестница снова повернула.

Мы упорно поднимались! В авангарде осталось всего трое. Первый упрямо лез вперед и вверх — в каждой руке по клинку. Для него это была священная война, каждый удар он наносил с удвоенной силой. Он уложил троих, прежде чем пал сам.

Следующий не был столь отважен и ловок, его уложили сразу. Передо мной осталось двое.

Блейз уже вытащил из ножен свой длинный клинок с филигранью: лезвие засверкало на солнце.

— Что ж, братец, — сказал он. — Посмотрим, устоят ли они против принца Амбера!

— Надеюсь, что в любом случае одного принца им будет достаточно, — ответил я.

Он рассмеялся.

Мы преодолели уже, наверное, три четверти пути, когда пришла очередь Блейза.

Он бросился вперед, и тут же первый воин противника полетел в пропасть. Потом острием меча он проткнул горло следующему, а третьего оглушил ударом плашмя и тоже скинул вниз. Вскоре за ними последовал и четвертый.

Я не отставал ни на шаг, держа меч наготове.

Блейз дрался великолепно, куда лучше, чем я ожидал, и значительно лучше, чем в те годы, что я помнил. Он летел вперед, как ураган, его меч сверкал, как живая молния. И враги падали вокруг него один за другим.

Что бы там раньше ни говорили о Блейзе, в тот день он был истинным принцем Амбера. Но надолго ли хватит у него сил?

В левой руке он сжимал кинжал, которым пользовался с ужасающей точностью, сходясь с противником вплотную. Своего одиннадцатого он прикончил именно кинжалом, ударив в шею. И мертвец полетел вниз, унося клинок, застрявший в страшной ране.

Веренице врагов не было видно конца. Видимо, они шли непрерывным потоком прямо с площади на вершине. Я все же надеялся, что моя очередь не наступит, я уже почти верил в это.

Еще трое убитых упали, прежде чем мы добрались до небольшой площадки перед очередным поворотом лестницы. Блейз расчистил ее от врагов и двинулся дальше. Уже полчаса он шел впереди меня и все убивал, убивал… Я слышал восхищенные восклицания воинов позади меня. И уже почти поверил, что мы дойдем так до самой вершины.

Блейз использовал все известные ему приемы боя: сбивал противника с толку, размахивая плащом перед его носом, ставил подножки, выкручивал врагам руки. Словом, разошелся вовсю.

Так мы поднялись до следующей площадки. У Блейза рукав уже был в крови, но он продолжал улыбаться. А воины позади тех, кого он убивал одного за другим, побледнели до синевы. Это только придало ему сил, да и я был рядом, готовый занять его место в случае чего. Это тоже прибавляло врагу страха — они знали о морском сражении.

Блейз благополучно миновал еще одну площадку и вновь пошел вверх. Вот уж никогда не подумал бы, что он столько продержится! Я бы не выдержал. Поистине замечательный пример выдержки, выносливости и фехтовального искусства; никогда не видел ничего подобного после того, как Бенедикт в одиночку защитил проход в Арденском лесу от Лунных всадников из Генеша.

Однако Блейз начал заметно уставать. Если бы только я мог заменить его, хотя бы дать ему возможность передохнуть!..

Но я никак не мог этого сделать. И продолжал подниматься позади него, сознавая, что каждый удар может стать для Блейза последним.

Он явно слабел. А до вершины было еще добрых полсотни шагов.

Мне вдруг стало жаль Блейза. Он все же был моим братом и действительно хорошо ко мне относился все это время. Не думаю, что он был уверен в конечной победе, однако сражение продолжал. По сути дела, он своими руками прокладывал мне дорогу к трону.

Блейз убил еще троих, но меч его поднимался все медленнее. С четвертым он сражался целых пять минут, прежде чем уложил и его. Я был уверен, что следующий — его последняя жертва…

Но я ошибся.

Когда Блейз наконец уничтожил и этого противника, я, переложив меч в левую руку, правой вынул свой кинжал и метнул его.

Кинжал по самую рукоять вошел в горло следующему врагу. Блейз, перепрыгнув сразу через две ступени, рубанул еще одного по ногам. Тот рухнул куда-то вбок. Блейз сделал выпад и распорол брюхо следующему. Я тоже бросился вперед, чтобы прикрыть своего брата справа, но в этом не было нужды.

У Блейза как будто прибавилось сил. Он свалил еще двоих. Я вытащил из ножен запасной кинжал, да еще один мне передали сзади.

Кинжал я держал наготове, пока не заметил, что Блейз вновь начинает уставать, и сразу метнул кинжал в его противника. Однако тот как раз сделал выпад, и кинжал попал в него не острием, а рукоятью. Тем не менее он попал ему в голову, и Блейзу оставалось только посильнее толкнуть оглушенного врага, чтобы тот свалился вниз.

И туг следующий воин прыгнул вперед и, несмотря на то, что сам напоролся на меч Блейза, успел все же нанести ему сильный удар в плечо. Оба они покатились вниз.

Я даже не успел ни о чем подумать и действовал совершенно инстинктивно. Это было одно из тех решений, которые принимаешь в долю секунды и осознаешь только потом. Моя рука сама метнулась к поясу, выхватила футляр с колодой карт и кинула его Блейзу, когда тот на мгновение зацепился за крошечный выступ.

— Держи! — заорал я.

И он успел поймать футляр.

У меня не хватило времени проследить, что с ним было потом, — пришлось парировать выпад очередного противника.

Так начинался последний этап нашего восхождения на Колвир.

Скажу сразу: нам все-таки удалось добраться до вершины. Задыхаясь, я остановился на последней площадке, а вокруг меня собрались мои взобравшиеся следом верные воины.

Мы построились и вновь пошли в атаку. Нам потребовался час, чтобы достигнуть Ворот и с боем миновать их.

Мы были в Амбере.

Уверен, что Эрик все-таки никогда не предполагал, что мы сумеем пробиться.

Как-то там Блейз, подумал я. Успел ли он вытащить Козырь и воспользоваться им, прежде чем достиг подножия Колвира?

Мы все-таки явно недооценивали противника. Его силы снова превосходили наши. Оставалось только сражаться до последнего. Отчего же я поступил так глупо, бросив Блейзу колоду? Я знал, что своих карт у него нет; видимо, это и заставило меня так поступить. Может быть, сказывалось влияние тех столетий, что я провел в Тени Земля? А ведь карты могли бы и мне самому пригодиться, если дело обернется худо…

Дела обернулись худо.

Мы дрались до наступления сумерек, и у меня оставалась всего лишь горсточка воинов. Мы уже достаточно далеко продвинулись в глубь Амбера, когда нас окружили. Мы отчаянно отбивались, и я терял своих воинов одного за другим. Силы были слишком неравными.

Ллевелла или Дейдра, несомненно, предоставили бы мне убежище… Зачем только я отдал карты Блейзу?

Я уложил еще одного и постарался забыть о картах.

Солнце село, все окутала ночная тьма. Нас оставалось всего несколько сотен — и очень далеко до дворца.

И тут я увидел Эрика. Он что-то кричал, отдавая распоряжения. Ах, если бы я только мог до него добраться!

Но я не мог.

Наверное, пора было сдаваться, чтобы сохранить жизнь оставшимся воинам, на славу мне послужившим. Но кому сдаваться? Да никто от нас этого и не требовал. Даже если бы я специально вызвал Эрика, он бы попросту меня не услышал. Он вообще не участвовал в бою: только командовал издали.

И мы продолжали сражаться, хотя в живых осталось уже меньше сотни моих людей.

Опущу подробности. В конце концов перебили всех, кроме меня. На меня же набросили сеть, оглушив тупыми стрелами. Я упал, был связан по рукам и ногам и лишился сознания… Но какие-то неясные кошмары преследовали меня даже в забытьи, словно не желая оставить в покое.

Итак, мы полностью проиграли.

Очнулся я в подземелье, где-то очень глубоко. Было страшно жаль, что у нас так ничего и не вышло, несмотря на то, что мы все-таки пробились в город.

Я был все еще жив — значит, Эрик что-то задумал в отношении меня. Мне представились кандалы, дыба, огонь и раскаленные клещи. Лежа на куче прелой соломы, я вообразил, на что буду похож через несколько дней.

Сколько времени я пробыл без сознания? Неизвестно.

Я обшарил всю камеру в поисках хоть чего-нибудь острого, рассчитывая покончить с собой, но ничего подходящего не нашел.

Раны мои горели огнем, я чувствовал страшную усталость и снова лег на солому, моментально провалившись в сон.

Когда я проснулся, рядом по-прежнему никого не было. Никто не заходил. Никто не собирался пытать меня.

Я лежал, закутавшись в плащ, и перебирал в памяти события последних дней — с тех пор как очнулся в клинике «Гринвуд» и отказался от уколов. Может быть, отказываться и не стоило.

Теперь я познал отчаяние сполна.

Скоро состоится коронация Эрика, он станет королем Амбера. Или уже стал?

Меня почему-то все время тянуло в сон. Я совершенно лишился сил. Это была первая за много, много дней возможность как следует отдохнуть и постараться забыть о своих ранах и несчастьях…

В камере было темно и сыро. И отвратительно воняло.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Не знаю, сколько раз я просыпался и вновь погружался в сон. Дважды, проснувшись, я обнаруживал рядом хлеб, мясо и воду. Я съедал все, что приносили. В камере было по-прежнему темно и очень холодно. Я все время чего-то ждал.

И за мной наконец пришли.

Дверь, заскрипев, отворилась, в камеру упал луч света. Я зажмурился, и кто-то окликнул меня.

Потом меня вели по коридору, битком набитому вооруженными людьми: опасались, как бы я не выкинул какой-нибудь номер.

Я еле тащился, потирая заросшие щетиной щеки. Наконец мы вышли на площадку, откуда начиналась винтовая лестница, и стали подниматься. Вопросов я никому не задавал, со мной тоже никто не заговаривал.

Когда мы поднялись наверх, меня снова куда-то повели. И в итоге я оказался в теплой и чистой комнате, где мне велели раздеться; я подчинился. А потом с наслаждением погрузился в горячую ванну, приготовленную специально для меня. Слуга тщательно вымыл меня, затем побрил и подстриг.

Я переоделся во все новое: черное с серебром. И на спину мне набросили плащ, застегнутый на плече пряжкой в виде серебряной розы.

— Если вы готовы, — сказал мне начальник стражи, — то прошу идти за мной.

Я пошел за ним, а стража — следом.

Меня отвели на задний двор. Кузнец заковал мои руки и ноги в кандалы, слишком прочные, чтобы пытаться их сломать. Сопротивляться я не пытался: меня просто избили бы до потери сознания, но оковы все равно надели бы.

Несколько стражников, взявшись за свисавшие с моих оков цепи, отвели меня обратно во дворец. Я совершенно не замечал великолепия обстановки. Я был здесь пленником и, вероятно, скоро буду либо мертв, либо подвергнут пытке. Так или иначе, я ровным счетом ничего предпринять не мог. Лишь проходя мимо окна, я заметил, что на дворе уже рассвело. И с удивлением обнаружил, что испытываю полное равнодушие к бесчисленным залам, где играл еще ребенком.

Миновав еще один длинный коридор, мы вошли в огромную столовую. Во всю ее длину были накрыты столы, за столами сидели люди; многие из них были мне знакомы.

Меня окружали сотни знатнейших людей Амбера в роскошных парадных костюмах. Играла тихая музыка, горели факелы. Столы были уставлены изысканными блюдами, но никто пока не ел.

Среди нескольких незнакомых мне людей я заметил лицо Флоры. Потом увидел нашего менестреля, лорда Рейна. Да, именно лорда — я же сам посвятил его в рыцари когда-то. Мы не виделись несколько столетий! Встретив мой взгляд, он отвел глаза.

Меня усадили за огромный стол в центре зала. Стража осталась стоять за моей спиной. Концы моих цепей прикрепили к кольцам, явно не так давно вмурованным в пол.

Место во главе стола пока пустовало.

Женщина, сидевшая справа от меня, была мне незнакома, зато моим соседом слева оказался Джулиан. Я не обратил на него ни малейшего внимания, как бы весь поглощенный дамой, миниатюрной блондинкой.

— Добрый вечер, сударыня, — сказал я. — Мне кажется, я никогда еще вас здесь не видел. Меня зовут Корвин.

Она растерянно обернулась за поддержкой к своему соседу справа — огромному рыжему малому с усеянным веснушками лицом. Но тот вдруг принялся нарочито оживленно беседовать с другой своей соседкой, сидевшей дальше.

— Со мной вполне можно разговаривать, — сказал я блондинке. — Я вовсе не заразен.

Она слабо улыбнулась в ответ:

— Меня зовут Кармель. Как вы себя чувствуете, принц Корвин?

— У вас прелестное имя. И чувствую я себя прекрасно. Но признайтесь: что вы, такая красивая женщина, делаете в этом мрачном дворце?

Она поспешно отпила глоток воды из бокала.

— Корвин, — сказал Джулиан, пожалуй, несколько громче, чем требовалось, — мне кажется, дама находит тебя слишком назойливым!

— Она сама об этом тебе поведала?

Он аж побелел от ярости.

— Хватит! Замолчи!

Я расправил плечи, нарочно загремев цепями на весь зал. Кроме как эффекта для — я хотел проверить, насколько цепи сковывают движения. Конечно же, свободного места почти не было. Эрик был осторожен.

— Ну-ка, братец, подойти и шепни мне на ухо, что ты там сказал! — обратился я к Джулиану.

Братец не ответил.

Я был последним из гостей за этим столом, и теперь все ждали выхода Эрика. И он появился.

Шесть труб пять раз звонко возвестили об этом, и Эрик вошел в зал.

Все встали. Все, кроме меня. Стражникам пришлось поднять меня за цепи и силой держать в стоячем положении.

Эрик слегка улыбнулся и спокойно проследовал к своему месту во главе стола, справа от меня. Я едва мог разглядеть, во что он одет: все скрывала тяжелая горностаевая мантия.

Эрик не сел, а продолжал стоять. Рядом с ним неслышно появился виночерпий, и на столах тотчас же начали наполнять кубки и бокалы.

Когда вино всем было налито, Эрик поднял свой кубок.

— Да пребудем мы вовеки веков в мире, — провозгласил он, — и да пребудет во веки веков наш Амбер!

Все подняли кубки. Все, кроме меня.

— Подними кубок! — прошипел Джулиан.

— Пошел к черту! — ответил я.

Он, конечно, не пошел, но злобно уставился на меня.

Затем я быстро наклонился и поднял свой кубок. Эрика отделяло от меня сотни две народа, однако слышал он меня вполне хорошо. Тем более что все время, не отрываясь, на меня смотрел.

— За Эрика, что сидит вон там, на дальнем конце стола! — провозгласил я.

Меня почему-то никто не тронул. Джулиан тут же вылил свое вино на пол, и все остальные последовали его примеру. А я успел выпить кубок почти до дна, прежде чем его у меня выбили.

Эрик сел, и все тоже сели. Меня наконец отпустили, и я упал в свое кресло.

Слуги начали обносить яствами, и я принялся за еду. Я был голоден и ел с не меньшим аппетитом, чем остальные, пожалуй, даже и с большим, чем многие.

Обед длился два часа с лишним, в зале все время играла музыка. Никто больше не сказал мне ни слова, да я и сам все это время молчал. Но мое присутствие за столом ощущалось отчетливо: на этом конце его разговаривали значительно тише, чем в других местах.

Каин сидел дальше от меня и ближе к Эрику, справа от него. Я догадался, что Джулиан почему-то лишен милости. Здесь не было ни Дейдры, ни Рэндома, зато было множество других, кого я знавал когда-то и даже раньше считал друзьями; никто из них даже не взглянул на меня.

И тут я понял, что Эрику требуется всего лишь маленькая формальность, чтобы стать полновластным правителем Амбера.

И вскоре он своего добился.

Окончание обеда не было ознаменовано речами. Эрик просто встал из-за стола. Вновь хрипло зазвучали трубы.

Все тоже встали, и процессия направилась в тронный зал.

Я уже понял, что будет дальше.

Эрик остановился у трона, и все склонились перед ним в низком поклоне.

Кроме меня, конечно. Но меня все-таки заставили упасть на колени. Силой.

Сегодня был день коронации Эрика.

В зале воцарилось полное молчание. Каин приблизился к Эрику, держа в руках алую подушечку, на которой лежала корона Амбера. Каин преклонил перед будущим королем одно колено и замер, протягивая корону Эрику и предлагая взять ее.

И тут меня рывком подняли с пола и поволокли вперед. Я понял зачем. Эта мысль поразила меня как молния. Я сопротивлялся изо всех сил. Но меня сбили с ног и подтащили к подножию трона.

Вновь зазвучала музыка. Теперь она играла «Зеленые рукава»[11]. Джулиан, стоявший позади меня, провозгласил:

— Восславим же нашего нового короля! — А потом мне на ухо прошептал: — Возьми корону и подай ее Эрику! Он сам наденет ее!

Я не отрываясь смотрел на корону Амбера — тяжелый серебряный обруч с семью зубцами, каждый из которых венчал драгоценный камень. Кроме того, она была буквально усыпана изумрудами, а по бокам, над висками, сияли два огромных рубина.

Я не двигался. Перед моим мысленным взором возникло лицо отца, увенчанного этой короной.

— Никогда! — сказал я и почувствовал удар по левой щеке.

— Возьми ее и подай Эрику! — повторил Джулиан. Я тоже попытался его ударить, но меня держали крепко. Джулиан снова ударил меня.

Я еще раз посмотрел на корону, на ее острые высокие зубцы.

— Хорошо, — сказал я и, как бы решившись, протянул руку.

Я поднял корону обеими руками, подержал так секунду, затем быстро возложил себе на голову и провозгласил:

— Короную себя, принца Корвина, и провозглашаю королем Амбера!

Корону с меня немедленно сорвали, она вновь была водружена на подушку. Я же получил несколько ощутимых ударов в спину. По залу пронесся легкий шум.

— Возьми корону и подай ее Эрику! — злобно прошипел Джулиан. — Ну же!

Еще один пинок сзади.

— Хорошо, — сказал я, чувствуя, что рубашка на спине промокла.

На этот раз я метнул корону прямо в Эрика, стараясь попасть ему зубцами в глаза.

Он поймал ее на лету правой рукой и улыбнулся, глядя, как меня избивают.

— Благодарю тебя, — промолвил он. — А теперь слушайте все: и те, что присутствуют в этом зале, и те, что внемлют мне в Тени! Сегодня я собственноручно короную себя и принимаю титул короля Амбера! Я беру скипетр и принимаю Амбер под свое покровительство! Я честно победил в борьбе за этот трон и отныне буду владеть им по праву крови!

— Лжец! — закричал я, но мне зажали рот.

— Я короную себя и нарекаю Эриком Первым, королем Амбера, Янтарного Королевства!

— Да здравствует король! — трижды провозгласили все присутствующие.

И тогда Эрик наклонился ко мне и прошептал:

— Глаза твои видели сегодня величайшее зрелище из всех, какие ты когда-либо увидишь снова. Эй, стража! Отвести Корвина обратно в кузницу и выжечь ему глаза! Пусть сегодняшняя церемония будет последним, что они увидят. А потом заточить пленника в самом глубоком и темном подземелье, и да будет имя его предано забвению!

Я плюнул ему в лицо, и меня снова жестоко избили.

Я пытался сопротивляться, но меня силой выволокли из тронного зала. Никто даже не обернулся в мою сторону. Последнее, что я увидел, был Эрик, восседающий на троне с милостивой улыбкой.

Его приказ был исполнен незамедлительно. К счастью, я потерял сознание до того, как они закончили.

Не представляю, сколь долго я провалялся без чувств. Очнувшись в полном мраке, на который отныне был обречен, я почувствовал ужасную боль в глазницах. Может быть, именно тогда, увидев приближающееся к моим глазам раскаленное железо, я и произнес свое страшное проклятие; может быть, и раньше. Не помню. Но я знал: Эрику никогда спокойно не править в Амбере, ибо проклятие принца Амбера, произнесенное в неистовстве, всегда сбывается.

От боли я вцепился зубами в пучок соломы. Слез не было — и в этом заключалось самое страшное. Меня окружала тьма. Бог знает, сколько прошло времени, прежде чем я погрузился в спасительный сон.

Я проснулся вместе с болью. Встал, шагами измерил свою темницу. Четыре шага в ширину, пять в длину. В одном углу — куча соломы и соломенный тюфяк сверху, в другом — отверстие в полу для отправления естественных потребностей. В нижней части двери — небольшое отверстие, закрытое дверкой, и полочка. На полочке стоял поднос с куском черствого хлеба и кувшином воды. Я поел и напился, но это мало мне помогло.

Голова раскалывалась от боли, и душа страдала не меньше.

Я почти все время спал, никто ко мне не приходил. Я просыпался, ел, бродил по камере и снова засыпал.

По моим подсчетам, прошло дней семь. Боль в глазницах наконец утихла. Но ненависть к брату моему, ставшему правителем Амбера, ярким пламенем пылала в моей груди. Лучше бы он меня убил!

Интересно, как на мое ослепление реагировали жители?

Когда окружающий меня ныне мрак достигнет границ Амбера, Эрик — я был уверен! — еще пожалеет о содеянном. Эта мысль немного согревала.

Так начались для меня дни бесконечного мрака. Впрочем, даже если бы глаза у меня были, я все равно не смог бы отличить в этой темнице день от ночи, ибо здесь не было ни окон, ни света.

Время текло само по себе, словно проходило мимо. Порой от этой мысли меня бросало то в жар, то в холод. Сколько же все-таки я здесь нахожусь? Месяцы? Или только часы? Или недели? А может быть, годы?

Я совершенно утратил способность ощущать течение времени. Я спал, ходил по камере (я уже помнил наизусть каждую выбоинку), вспоминал былое, свои деяния и то, чего сделать не успел… Иногда просто сидел, скрестив ноги, в оцепенении, дыша медленно и глубоко, пытаясь вывернуть наизнанку свою память, пока хватало сил и терпения. Порой это помогало — думать ни о чем.

Да, Эрик поступил умно. Я сохранил свою силу и могущество, но теперь они были бесполезны. Слепой не в состоянии пройти через Тень.

Моя борода уже достигала груди, волосы тоже сильно отросли. Сначала мне все время страшно хотелось есть, затем аппетит почти прошел. Порой, при резких движениях, сильно кружилась голова.

Во сне — а снились мне чаще всего кошмары — способность видеть возвращалась, и это причиняло мне при пробуждении особые страдания.

Однако некоторое время спустя я как бы отрешился от своего горя и тех событий, которые предшествовали моему ослеплению. Порой казалось, что это случилось вовсе не со мной, а с другим человеком. Странно, но это тоже было похоже на правду.

Я, наверное, сильно исхудал, выглядел тощим и бледным. Плакать я не мог, хотя иногда мне очень этого хотелось; слезные железы были явно повреждены. Чудовищно! Сама мысль об этом вселяла в меня ужас.

Однажды посреди этого бесконечного мрака я вдруг услышал, что кто-то скребется в дверь, но не обратил на это внимания.

Звук повторился, и снова я не ответил.

Потом кто-то позвал меня по имени.

Я подошел к двери.

— Кто это?

— Это я, Рейн, — раздалось в ответ. — Как вы там?

Я рассмеялся:

— Отлично! Просто превосходно! Бифштексы и шампанское каждый вечер! И юные танцовщицы!.. Господи, нашел о чем спросить!

— Мне очень жаль, — произнес он, — что я ничем не могу помочь вам.

В его голосе чувствовалась искренняя боль.

— Спасибо, — сказал я.

— Я бы все для вас сделал, если бы только мог!

— Знаю.

— Я вам тут кое-что принес. Возьмите, пожалуйста.

Окошечко в двери скрипнуло, открываясь.

— Что это?

— Чистая одежда. Свежий хлеб, головка сыра, говядина, две бутылки вина, сигареты, спички…

У меня ком в горле застрял.

— Спасибо, Рейн. Ты молодчина! Как это тебе удалось?

— Я хорошо знаю одного стражника… Он не проговорится — слишком многим мне обязан.

— Ничего. Свой должок он сумеет вернуть, сделав донос на тебя, — сказал я. — Так что лучше больше не приходи, хотя твой приход мне очень приятен. И я, конечно, постараюсь уничтожить все следы.

— Мне очень жаль, что все получилось именно так, а не наоборот, Корвин.

— Мне тоже. Спасибо, что хоть помнишь обо мне: всем ведь приказано забыть…

— Ну, это нетрудно.

— Сколько времени я здесь?

— Четыре месяца и десять дней, — ответил Рейн.

— Что нового в Амбере?

— Эрик сидит на троне. Этом и все.

— А что Джулиан?

— Отправился обратно в Арденский лес со своим войском.

— С чего бы это?

— Странные вещи происходят ныне в Тени…

— Так. А Каин?

— Он еще в Амбере. Наслаждается жизнью. Вино и женщины.

— А Джерард?

— Он адмиралом всего флота.

Я вздохнул с некоторым облегчением. Я опасался, что его уступка мне и отход к югу во время того сражения будут иметь дурные последствия.

— От Рэндома ничего не слышно?

— Сидит здесь же, в верхних камерах.

— Что? Неужели его схватили?

— Да. Он прошел Образом Ребмы и заявился во дворец с арбалетом. Ему удалось ранить Эрика, прежде чем его успели схватить.

— Да ну! Почему же Рэндома не убили?

— Прошел слух, что он женат на знатной даме из Ребмы. А Эрик не хочет портить с Ребмой отношения. У Мойры сильное королевство, поговаривают, будто Эрик даже хотел к ней посвататься. Слухи, конечно. Но занятные.

— Да уж, — сказал я.

— Вы ведь ей нравились, правда?

— Возможно. А ты-то откуда знаешь?

— Когда Рэндому выносили приговор, я улучил момент и успел с ним поговорить. Леди Виала утверждает, что она жена Рэндома, и просит разрешения присоединиться к нему в тюрьме. Эрик все еще не решил, что ей ответить.

Я вспомнил о слепой девушке из Ребмы, которой никогда не видел, и задумался о превратностях судьбы.

— Давно все это произошло?

— М-м-м… Тридцать четыре дня назад, — ответил Рейн. — То есть это Рэндом тогда объявился. А Виала подала свое прошение неделей позже.

— Необычная, должно быть, дама. Она что же, действительно любит Рэндома?

— Мне так кажется, — сказал Рейн. — Более странный брак трудно себе представить.

— Если тебе удастся увидеть Рэндома, передай ему от меня привет и скажи: мне очень жаль, что все так получилось.

— Хорошо.

— А как поживают мои сестры?

— Дейдра и Ллевелла по-прежнему в Ребме. Леди Флора пользуется полным доверием Эрика и занимает весьма высокое положение при дворе. А вот о Фионе я ничего не знаю.

— О Блейзе какие-нибудь вести были?

— Никаких. Вероятно, он погиб, — сказал Рейн. — Впрочем, тела его так и не нашли.

— Бенедикт?..

— От него по-прежнему ничего.

— А Бранд?

— О нем тоже ничего не известно.

— Так. Кажется, всех перебрали. Ну а сам-то ты как? Сочинил что-нибудь новое?

— Нет, — ответил он. — Я, правда, заканчиваю «Осаду Амбера», только вряд ли ее кто-нибудь увидит.

Я просунул руку в окошечко.

— Коснись моей руки, Рейн, — попросил я и тут же почувствовал ответное пожатие. — Я очень благодарен тебе за все. Но прошу: не приходи ко мне больше. Не стоит так рисковать. Опасно навлекать на себя гнев Эрика.

Он еще раз сжал мою руку, и мы расстались.

Я нащупал пакет, который он мне принес, и с жадностью набросился на мясо. Потом съел хлеб. Я уже почти забыл вкус нормальной пищи. После сытной еды меня стало клонить в сон, и я уснул. Спал я, правда, недолго, а проснувшись, откупорил одну из бутылок с вином.

Выпил я всего несколько глотков, куда меньше, чем позволял себе прежде, когда вино еще будоражило кровь. Потом закурил, уселся на тюфяк, опершись спиной о стену, и задумался.

Я помнил Рейна еще совсем ребенком. Я давно уже стал взрослым, а он всего лишь готовился к должности придворного шута. Тоненький умный мальчик. Над ним часто смеялись, в том числе и я. Но я тогда уже вовсю сочинял баллады и музыку к ним, а он раздобыл где-то лютню и стал учиться играть. Скоро мы пели с ним на два голоса, и Рейн мне нравился все больше и больше. Мы теперь вместе занимались и боевыми искусствами. Он, правда, почти ничего не умел, но мне было стыдно за прежнее пренебрежение к нему, я сам стал учить его, и в итоге он начал фехтовать вполне сносно. Мне ни разу потом не пришлось об этом пожалеть, да и ему, полагаю, тоже.

Вскоре он стал менестрелем при дворе Амбера. Но я продолжал называть его своим пажом: а когда началась война с темными порождениями из Тени по имени Вейрмонкен, Рейн стал моим оруженосцем, и мы всегда были вместе. После битвы у Водопадов Джонса я посвятил его в рыцари. Он этого вполне заслуживал. А чуть позднее Рейн потихоньку начал обгонять меня в том, что касалось стихосложения и музыки. Он предпочитал алые цвета, и слово его было просто чистое золото. Я крепко любил его; таких настоящих друзей в Амбере у меня было всего двое или трое. Но я и не надеялся, что он осмелится так рисковать ради визита ко мне, да еще принесет вкусной еды. Вряд ли кто-то еще из моих бывших друзей решился бы на такое.

Я выпил еще немного вина и закурил вторую сигарету, повторяя его имя. Очень хороший, добрый человек. Интересно, удастся ли ему выжить при дворе Эрика?

Окурки и пустую бутылку я спрятал в изголовье под соломой. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь обнаружил остатки моего пиршества в случае обыска. Я съел все, что мне принес Рейн, и впервые за все время заключения почувствовал себя совершенно сытым. Вторую бутылку вина я все же оставил на потом, на всякий случай, и вернулся к прежнему образу жизни. К своим воспоминаниям и самобичеванию.

Я все-таки надеялся, что Эрик не получил всей власти, какой может обладать правитель Амбера. Он стал королем, да, но всего еще не знал. Пока. Пока ему было в этом далеко до отца. Так что оставался шанс, один на миллион, что все еще может измениться. Только благодаря этому мне удавалось сохранять остатки рассудка, не сойти с ума от бесконечных несчастий и разочарований.

Правда, порой я, видимо, рассудок все-таки терял. Не уверен, но вполне возможно. Некоторые периоды пребывания в подземелье совершенно выпали у меня из памяти, я не помню абсолютно ничего, сколько ни пытаюсь вспомнить, когда стою здесь, у врат Хаоса. Бог его знает, что тогда происходило, и мне никогда не выяснить этого.

Впрочем, никто из вас, господа гиппократы, не сможет разобраться с нашей семейкой.

Я часами валялся на своем тюфяке, подолгу расхаживал по камере, но все — в полном мраке. Зато слух у меня предельно обострился. Я слышал шуршание крыс в соломе, отдаленное эхо шагов стражника, приносившего мне еду. По звуку я научился определять направление и расстояние.

Думаю, что и обоняние тоже стало значительно тоньше. Помимо различных тошнотворных ароматов, наполнявших темницу, я в течение долгого времени явственно ощущал запах разлагающейся плоти. Я мог бы поклясться в этом. Интересно, скоро ли заметят, если я умру? Сколько кусков черствого хлеба останутся несъеденными, прежде чем стража наконец соизволит проверить, что происходит?

Ответ на этот вопрос представлял для меня значительный интерес.

Запах смерти был весьма стоек. На мой взгляд, он меня преследовал, видимо, с неделю.

Сигареты я расходовал очень экономно, стараясь не уступать искушению. Но в конце концов осталась всего одна пачка.

Я открыл ее и закурил. Рейн принес мне целый блок «Салема», и одиннадцать пачек я уже выкурил. Всего, значит, двести двадцать сигарет. Однажды я заметил, что мне нужно семь минут, чтобы выкурить сигарету. Значит, на курение у меня ушло тысяча пятьсот сорок минут, то есть двадцать пять часов и сорок минут. Я был уверен, что между двумя сигаретами проходило не менее часа, скорее даже часа по полтора. Ладно, допустим, полтора часа. На сон уходило от шести до восьми часов в сутки. Это означало, что шестнадцать-восемнадцать часов я бодрствовал. Выкуривал я примерно десять-двенадцать сигарет в день. Стало быть, с визита Рейна прошло около трех недель. Он тогда сообщил мне, что миновало четыре месяца и десять дней со дня коронации. Значит, всего я находился в заключении уже пять месяцев.

Я как мог растягивал последнюю пачку сигарет, предельно наслаждаясь каждой. Когда же сигареты все-таки кончились, я испытал приступ отчаяния.

Бог знает, сколько еще прошло времени.

Я часто думал об Эрике. Как-то он справляется с королевскими обязанностями? Какие у него возникают проблемы? И каковы теперь его планы? Почему он не стал подвергать меня пыткам? Забудут ли обо мне в Амбере навсегда, как того хотел нынешний король? Вряд ли, решил я.

Интересно, а что с остальными моими братьями? Почему никто из них ни разу не связался со мной? Они ведь легко могли обойти любой указ, воспользовавшись Козырями.

Никто этого не сделал.

Я много раз вспоминал Мойру, последнюю женщину, с которой был близок. Чем она сейчас занята? Вспоминает ли меня? Наверное, нет. Может быть, она уже стала наложницей Эрика или даже королевой Амбера. Говорила ли она с ним обо мне? Тоже, наверное, нет.

И как там остальные мои сестры? Ладно, черт с ними. Сволочи они все.

Однажды я уже был ослеплен, в восемнадцатом веке, в Тени Земля. Мне тогда выбило глаза взорвавшейся пушкой. Но я не мог видеть всего только месяц, потом зрение вернулось ко мне. Эрик же намерен был ослепить меня навечно. Мне все еще часто являлся во сне тот страшный миг, когда раскаленное железо приблизилось к моим глазам и коснулось их! И я просыпался тогда от собственного крика, весь в холодном поту, дрожа от боли и ненависти.

Вспомнив об этом, я даже застонал, продолжая расхаживать взад-вперед по камере.

Я совершенно ничего не мог предпринять, вот что самое страшное. Я был беспомощен, как новорожденный младенец. Я отдал бы душу, лишь бы вновь обрести зрение, вернуться к нормальной жизни! Пусть на один только час — чтобы иметь возможность сойтись с мечом в руке на поединке с моим гнусным братцем!

Обессиленный, я рухнул на тюфяк и заснул. А когда проснулся, уже принесли еду. Я поел и опять принялся шагать взад и вперед. Ногти на руках и ногах чудовищно отросли. Борода свисала чуть ли не до колен, а волосы постоянно падали на лицо. Я был покрыт грязной коркой, тело ужасно чесалось. Наверное, на мне завелись блохи или вши.

Уже одно то, что меня, принца Амбера, довели до такого состояния, вызывало во мне бешеную ненависть. Я вырос, с детства воспринимая всех членов нашей семьи как нечто неуязвимое, чистое, холодное и твердое, подобно алмазу. Такими были наши изображения на волшебных картах. Но, очевидно, в жизни это было не совсем так.

Зато мы оказались похожи на прочих людей и в смысле скрытых резервов воли. Я, например, играл сам с собой в различные игры, сам себе рассказывал всякие истории, вспоминал разные приятные вещи и события, которых было, к счастью, немало. Я размышлял о том, что составляет живой мир, — о ветре, дожде, снеге, о летнем тепле, о прохладных весенних ветрах. В Тени Земля у меня когда-то был собственный маленький самолет, и мне очень нравилось ощущение полета. Я вспоминал, как сверху открывалась широкая панорама, многообразие цветов и видов: крошечные города на горизонте, голубой простор неба над головой, гряда облаков (где-то теперь эти облака?), бескрайний океан под крылом… Я вспоминал женщин, которых любил, веселые пирушки, тяжелые бои… А когда надоедали все воспоминания и я уже не мог думать ни о чем другом, я думал об Амбере.

И однажды, когда я думал о нем, то ощутил на своих щеках влагу: видимо, мои слезные железы пришли в норму. Я плакал.

Прошло еще немало времени, когда уделом моим были лишь сон да вечный мрак, и вдруг я вновь услышал за дверью шаги. Человек подошел, шаги стихли, в замке повернулся ключ.

После того визита Рейна я уже успел забыть вкус вина и сигарет — слишком давно я пробовал их в последний раз.

Людей было двое. Я догадался об этом еще по их шагам, до того как услышал голоса, один из которых тут же узнал.

Дверь отворилась, и Джулиан окликнул меня по имени.

Я ответил не сразу, и он снова позвал меня:

— Корвин! Иди сюда.

Выбора у меня не было; я поднялся и пошел к двери. Подойдя к нему вплотную, я остановился.

— Что тебе надо? — спросил я.

— Идем со мной. — И он взял меня за руку.

Мы вышли в коридор. Джулиан ничего мне не объяснял, а я не стал унижаться и спрашивать.

Судя по эху, мы, миновав коридор, очутились в большом пустом зале, потом стали куда-то подниматься по лестнице. Стало быть, мы шли во дворцовые покои.

Меня ввели в какую-то комнату и усадили в кресло. Цирюльник занялся моими волосами и бородой. По голосу я его не узнавал. Он спросил, подстричь ли мне бороду или сбрить совсем.

— Сбрей, — ответил я.

Затем мне привели в порядок ногти на руках и на ногах. Я принял ванну, кто-то помог мне одеться во все чистое. Костюм, по всей вероятности, висел на мне, как на вешалке. Потом меня чем-то опрыскали, — видимо, какой-то гадостью от насекомых. Но это было уже не важно.

Затем меня провели в зал, наполненный музыкой, ароматами роскошных яств, голосами и смехом множества людей. Я понял, что нахожусь на пиру.

Когда вошли мы с Джулианом, голоса мгновенно стихли. Меня усадили за стол. Вскоре запели трубы, и меня тут же заставили встать.

И тогда я услышал:

— За здоровье Эрика Первого, короля Амбера! Да здравствует король!

Я пить не стал, но никто, видимо, и внимания на это не обратил. Тост провозгласил Каин, я узнал его голос.

Я съел столько, сколько смог в себя вместить; я не ел ничего подобного со дня коронации. Из разговоров вокруг я понял, что сегодня — первая годовщина правления Эрика. Стало быть, я провел в подземелье уже целый год.

Ко мне никто не обращался, сам я тоже ни с кем не заговаривал. Я был на том пиру призраком. Этим, видимо, меня стремились еще более унизить, а заодно и предостеречь остальных братьев: непослушание сюзерену карается жестоко! К тому же все знали, что меня приказано забыть.

Празднество продолжалось почти до утра. Кто-то все время подливал мне вина, что уже было неплохо. Так что я с удовольствием пил вино и слушал музыку. Столы к этому времени убрали, потому что меня пересадили в угол.

В итоге я здорово напился, и меня уже под утро на руках отнесли обратно в темницу. Праздник кончился. Жаль, что я так и не упился до скотского состояния и не заблевал ни пол, ни чьи-нибудь шелка!

Закончился первый год моего заключения.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Не стану утомлять вас излишними подробностями. Второй год был точно таким же, как первый, и закончился тем же. И третий — тоже. В течение второго года Рейн дважды приходил ко мне и приносил всякие вкусные вещи и целый ворох сплетен. Каждый раз я строго-настрого запрещал ему появляться в подземелье. Но в течение третьего года он посещал меня шесть раз — каждые два месяца. Я все твердил, чтобы он не смел являться сюда, но с удовольствием съедал все, что он приносил мне, и слушал его болтовню.

В Амбере было неладно. Из Тени проникали странные существа, несущие страх и зло. Их, конечно, уничтожали. Эрик все пытался понять, откуда они взялись. Я ничего не сказал Рейну о своем проклятии, но про себя радовался, понимая, что оно действует.

Рэндом, как и я, до сих пор оставался узником. Его жена все же добилась своего и теперь воссоединилась с ним в тюрьме. Остальные мои братья и сестры жили по-прежнему. Надежда на возможные перемены не оставляла меня во время празднества по поводу третьей годовщины правления Эрика. Надежда эта очень поддерживала мой дух, я словно ожил вновь.

А кроме того…

Кроме того, произошло нечто, приведшее меня в столь восторженное настроение, что я немедленно откупорил последнюю бутылку вина и вскрыл последнюю пачку сигарет, принесенных Рейном, которые берег на самый крайний случай.

Я устроил себе настоящий праздник, пил, курил и мечтал о свете, который вновь забрезжил во тьме кромешной.

Да, я увидел свет!

Тонкий лучик света, внезапно появившийся где-то справа от меня!

Представьте себе: вы очнулись на больничной койке и вдруг поняли, что очнулись слишком рано. Вот такое ощущение я испытывал.

У меня все заживает значительно быстрее, чем у любого другого человека. Этой способностью — в большей или меньшей степени — обладают все члены королевской семьи Амбера. Именно благодаря этой способности я и пережил чуму, бегство французов из Москвы и многое другое. Я регенерирую значительно быстрее и лучше, чем остальные люди. Это отмечал и Наполеон, и генерал Мак-Артур… С нервными окончаниями вышло медленнее, только и всего.

Ко мне возвращалось зрение — вот что означал тот лучик света, столь прекрасный, где-то там, справа!

Через некоторое время я уже отчетливо видел, что лучик этот проникает в щель зарешеченного окошка в двери моей темницы.

Итак, глаза мои вновь восстановились — так сказали мне и пальцы, когда я ощупал лицо. Потребовалось, правда, более трех лет, но глаза все-таки сумели регенерировать! Это был тот самый единственный из миллиона шанс, о котором я упоминал. Такого не мог предполагать даже Эрик, даже он не в силах был до конца оценить мои способности, поскольку у каждого из членов нашей семьи они проявлялись по-разному и в разных масштабах. Тут я одержал верх. Я догадывался, что могу вырастить нервную ткань, нужно только время.

На франко-прусской войне я был ранен, и в результате у меня оказалась парализованной вся нижняя часть тела. Уже через два года паралич полностью прошел. В данном же случае у меня была надежда — конечно, почти нереальная, — что мне все-таки удастся восстановить выжженные глаза. И я оказался прав! У меня теперь вновь были глаза, и зрение потихоньку возвращалось ко мне, хотя и очень медленно.

Сколько времени оставалось до следующей встречи с Эриком на пиру? Я застыл посреди камеры, пытаясь унять сердцебиение. Как только они заметят, что я восстановил глаза, я сразу же их лишусь. Значит, необходимо бежать отсюда до окончания четвертого года заключения.

Но как?

До сих пор я, в общем-то, не задумывался о побеге: все равно слепым я никогда бы не выбрался не только из Амбера, но даже и из дворца.

Теперь…

Массивная дверь моей темницы была окована листовой бронзой, а маленькое смотровое окошечко забрано решеткой. Через это окошечко можно было следить за мной, если бы кому-то взбрело такое в голову. Даже если бы мне удалось выбить решетку, до замка все равно не дотянуться. В нижней части двери была маленькая дверка-«кормушка», но она тоже ни на что не годилась. Дверные петли были либо с другой стороны, либо вделаны в стену — не знаю. В любом случае для меня они недосягаемы. Окон в камере не было, других дверей тоже.

Вокруг было темно и глухо, словно я все еще оставался слепым. Виднелся лишь тоненький лучик света, который проникал сквозь решетку на двери. Я понимал, что зрение мое еще полностью не восстановилось. На это потребуется немало времени. Но даже и теперь ясно, что меня окружает почти полный мрак. Кроме того, я прекрасно представлял себе, что такое подземелья Амбера.

Я закурил сигарету и немного походил по камере, соображая, что из имеющихся у меня вещей могло бы пригодиться для побега. Итак, одежда, тюфяк и куча гнилой соломы; были также спички, но я сразу отказался от мысли устроить поджог. Сомнительно, чтобы кто-нибудь соизволил явиться и открыть дверь, если я подожгу солому. Скорее всего стража просто будет стоять по ту сторону двери и смеяться. Если вообще придет… Еще у меня была ложка, украденная на последнем пиру. Я хотел стащить и нож, но Джулиан заметил. Чего он не заметил, так это уже украденной ложки, спрятанной в сапоге.

Что же мне предпринять?

Я, разумеется, знал множество историй о побегах из тюрьмы через подкоп, сделанный с помощью самых неожиданных предметов, например пряжки от ремня (которого, кстати, у меня не было). Но времени повторять подвиги графа Монте-Кристо не оставалось. Я должен бежать через несколько месяцев, или от моих новых глаз снова не будет никакого проку.

Дверь была из дубовых брусьев, окованных четырьмя бронзовыми полосами. Одна полоса проходила поверху, другая — понизу, чуть выше моей «кормушки», а две остальные — сверху вниз по обе стороны смотрового окошка. Дверь открывалась наружу, замок располагался с левой стороны. Дверь была не меньше ладони в толщину.

Я приблизительно знал, на какой высоте находится замок. Чтобы проверить себя, нажал на дверь и попробовал определить ее сопротивление в разных местах. Я знал также, что дверь заперта еще и на засов, но эту проблему можно попробовать решить позже; например, попытаться сдвинуть засов ложкой, просунув ее между дверью и стеной.

Я подтащил свой тюфяк к двери, опустился на него и начертил на дереве квадрат против того места, где, по моим расчетам, находился замок. Я трудился, пока не отнялись руки. Часа два, не меньше. Потом поковырял ногтем поверхность двери; там уже образовалась неглубокая канавка. Маловато, но лиха беда начало. Я взял ложку в левую руку и продолжал работу, пока не заболела и эта рука.

Я очень надеялся на приход Рейна. Я был уверен, что смогу убедить его отдать мне кинжал. Но Рейн все не шел, и я продолжал ковырять деревянную дверь ложкой изо дня в день, пока не углубился в дерево на несколько сантиметров. Каждый раз, заслышав шаги стражи, я оттаскивал тюфяк в дальний угол камеры и притворялся спящим, лежа спиной к двери. Когда стражник удалялся, я возобновлял работу. Руки уже нестерпимо болели — хоть я и обернул свое орудие производства куском ткани, оторванным от платья, ладони все равно были сбиты в кровь. Пришлось сделать перерыв, чтобы зажили раны. За это время я решил обдумать, как поступать, если мне все же удастся выйти отсюда.

Когда я наконец проковыряю дверь насквозь, то сразу отодвину засов. Лязг, вероятно, привлечет внимание стражи. Но я постараюсь успеть побыстрее выйти в коридор. Несколько добрых ударов по истончившейся части — и замок будет выбит. А впрочем, может оставаться там, где был до того, если ему так хочется. Дверь все равно откроется, и я предстану перед стражником, который, конечно же, вооружен. Придется справляться с ним голыми руками.

По всей вероятности, стражник будет вести себя излишне самоуверенно, считая, что я по-прежнему слеп. С другой стороны, он может и очень испугаться, особенно если вспомнит, как я объявился в Амбере. В любом случае он умрет, а я получу оружие. Я пощупал свои бицепсы. Господи, как же я отощал! И все-таки я ведь принц Амбера! Даже почти утратив все силы, я способен одолеть простого смертного. Может быть, конечно, я и не прав, но все равно иного выхода нет.

Итак, мне необходимо достать оружие, и тогда меня уже ничто не сможет остановить. Я доберусь до Образа, пройду его и смогу перенестись в любое место в Тени, где наконец переведу дух и приду в себя. На сей раз я не стану спешить. Даже если целый век пройдет, пусть. Я должен полностью восстановить силы, прежде чем снова выступить против Амбера. В конце концов, я ведь все-таки успел надеть на себя королевскую корону! Так что с формальной точки зрения сюзерен Амбера — я! Разве не короновал я себя, в присутствии всего двора, еще раньше Эрика? То есть обладаю вескими основаниями занять трон.

Вот если бы можно было перенестись в Тень прямо из Амбера, минуя Образ… Но мой родной Амбер — сердце мироздания, и из него не так-то легко выбраться.

Примерно через месяц руки мои зажили, ладони покрылись большими твердыми мозолями. И я продолжал продвигаться к намеченной цели.

Как-то раз, услышав шаги стражника, я быстро отскочил в глубь камеры. Послышался скрип «кормушки», и мне просунули поднос с едой. Затем стражник ушел.

Я вернулся к двери. На поднос можно было и не глядеть: наверняка все тот же кусок черствого хлеба и вода; может быть, если очень повезет, кусочек сыра. Я подтащил тюфяк к двери, устроился поудобнее и нащупал сделанную прорезь. Я уже наполовину углубился в дверной брус.

И тут услышал чье-то хихиканье.

Откуда-то сзади.

Я резко обернулся. Сзади явно кто-то был. Да, у левой стены я различил силуэт человека. Он стоял и смеялся.

— Ты кто? — спросил я. Мой голос звучал совершенно непривычно, словно чужой. Я ведь за долгое время ни с кем и словом не перемолвился.

— Побег! — сказал человек. — Побег готовишь! — И снова засмеялся.

— Как ты сюда попал?

— Прошел.

— Откуда? Как?

Я зажег спичку. От света глаза резанула боль, но спичку я не гасил.

Человечек был очень маленький. Можно сказать, крошечный, почти карлик, да к тому же горбун. Волосы и борода у него были такие же длинные, как у меня. Из массы волос выглядывал лишь его длинный крючковатый нос да посверкивали почти совершенно черные глаза, сейчас, на свету, чуть прищуренные.

— Дворкин! — узнал я его.

Он снова засмеялся:

— Да, я Дворкин. А ты-то кто?

— Ты что, не узнаешь меня? — Я зажег еще одну спичку и осветил собственное лицо. — Посмотри-ка повнимательнее. Забудь бороду и патлы. Да еще прибавь столько же веса, сколько во мне сейчас. Ты же сам сколько раз рисовал меня на картах, во всех подробностях!

— Корвин! — наконец узнал он. — Да-да, я тебя помню.

— А я считал, что ты уже умер.

— Как видишь, нет. Смотри! — И он сделал пируэт, повернувшись на одном каблуке. — А отец твой как поживает? Ты сам-то давно его не видел? Это он тебя сюда засадил?

— Оберона больше нет, — ответил я. — В Амбере правит мой брат Эрик, а я его узник.

— Тогда я главнее тебя, — промолвил Дворкин, — ибо я узник Оберона.

— Не может быть! Мы и не знали, что отец бросил тебя в темницу!

Я услышал, что он плачет.

— Да, — произнес горбун через некоторое время. — Твой отец не доверял мне.

— Почему?

— Я ему однажды обмолвился, что обдумываю, как можно было бы уничтожить Амбер. Я даже рассказал ему, что знаю такой способ. И тогда он приказал запереть меня в темницу.

— Не очень-то красиво с его стороны.

— Да. Зато он обеспечил меня прекрасной лабораторией и множеством разных инструментов, чтобы я мог продолжать свои исследования. Только сам вскоре перестал меня посещать. А до того приходил часто и приводил с собой разных людей, которые показывали мне свои чернильные пятна, а я по его приказу придумывал про каждое пятно историю. Вот было здорово!.. Но все это кончилось, когда однажды я выдумал историю, а она мне самому что-то не понравилась, вот я и превратил этого человека в лягушку. Король Оберон разгневался, когда я отказался снова превращать того типа в человека… С тех пор прошло уже столько лет, но ко мне больше никто не приходит, и я, если б даже захотел, не смогу теперь превратить его в человека — если, разумеется, король по-прежнему того желает. Однажды…

— Как ты попал сюда, в мою камеру?

— Я же сказал тебе: прошел.

— Сквозь эту стену?

— Конечно, нет. Сквозь Тень стены.

— Ни один человек не может проникнуть в Амбер прямо из Тени! В Амбере же Теней нет!

— Ну, я сжульничал, — призвался он.

— Так как же все-таки ты сюда попал?

— Я создал новый Козырь и решил с его помощью посмотреть, что происходит по другую сторону стены… Ах, Боже мой, только что вспомнил!.. Я же не могу без него вернуться! Придется изготовить другой. У тебя не найдется чего-нибудь поесть? И чем рисовать? И на чем?

— Возьми, вот кусок хлеба, — сказал я, отдавая ему свой хлеб. — Тут есть еще сыр, можешь взять и его.

— Благодарю тебя, Корвин! — воскликнул Дворкин и с волчьей жадностью накинулся на еду. Потом выпил всю воду. — Так. Теперь, если ты одолжишь мне перо и кусочек пергамента, я немедленно вернусь в свою комнату. Мне хочется дочитать одну книгу. Приятно было с тобой побеседовать. Жаль все-таки, что королем стал Эрик. Ну, я к тебе еще загляну. Если увидишь отца, скажи ему, чтобы он на меня не сердился, потому что…

— У меня нет ни пера, ни пергамента, — прервал я его.

— Господи, — сказал горбун, — ну и условия у тебя! Прямо варварские!

— Совершенно точно. Под стать самому Эрику.

— Хорошо, а что у тебя есть? Мне все-таки больше нравится моя собственная камера — там освещение лучше…

— Ты разделил со мной обед, — сказал я. — А теперь я хочу попросить тебя о небольшом одолжении. Если ты выполнишь мою просьбу, обещаю: я сделаю все, чтобы помирить тебя с Обероном.

— И чего же ты от меня хочешь?

— Я всегда восхищался твоим искусством, но есть одно твое творение, которое мне нравится больше всего на свете. Я всегда хотел иметь его изображение. Ты ведь помнишь маяк в Кабре?

— Конечно. С тех пор я там был еще раза три. И я знаю его теперешнего смотрителя. Его зовут Жупен. Мы с ним в шахматы играли.

— Когда я стал взрослым, — продолжал я, — более всего мне хотелось бы посмотреть на изображение этого великолепного здания, выполненное твоей рукой!

— Очень простой рисунок, — ответил Дворкин, — и очень приятный. Я, помнится, даже делал кое-какие предварительные наброски, но дальше как-то не пошло, все время что-то мешало. Тогда других забот было полно. Я принесу тебе один из тех набросков, если уж ты так этого хочешь.

— Нет, — сказал я. — Мне бы хотелось иметь не просто набросок, а что-нибудь посущественнее, более овеществленное, что ли: эта прекрасная вещь скрашивала бы мое одиночество, служила бы мне утехой… да и всем другим, кто попадет сюда после меня.

— Похвальное желание, — произнес он. — А у тебя хоть какой-нибудь инструмент есть?

— Есть вот такое стило, — сказал я, протягивая ему бывшую ложку, которая к этому времени стала весьма острой. — Мне бы хотелось, чтобы ты изобразил маяк вон на той дальней стене, а я буду любоваться им, когда отдыхаю.

Дворкин некоторое время молчал.

— Освещение никуда не годится, — заявил он наконец.

— У меня есть спички. Я буду зажигать их одну за другой и светить тебе. А можно еще солому зажечь, если спичек не хватит.

— Едва ли подобные условия могут соответствовать процессу гениального вдохновения…

— Разумеется! — воскликнул я. — Прошу прощения, но я не могу предложить ничего лучшего даже великому Дворкину. Это все, чем я располагаю. Однако произведение искусства, созданное твоей гениальной рукой, будет безмерно скрашивать сие убогое существование.

Он опять захихикал.

— Ну хорошо, — согласился он. — Только ты должен будешь светить мне и потом, чтобы я смог нарисовать еще и путь назад, в свою камеру.

— Согласен, — сказал я, нащупывая в кармане спички.

У меня было три полных коробка и один наполовину пустой.

Я вручил мастеру свою замечательную ложку и подвел его к дальней стене темницы.

— Ты понимаешь, что за инструмент я тебе дал? — спросил я.

— По-моему, это заостренная ложка, не так ли?

— Совершенно верно. Скажи, когда будешь готов, и я зажгу спичку. Тебе придется рисовать очень быстро, потому что спичек у меня мало. Половина пойдет на маяк, а вторая — на твой собственный рисунок.

— Хорошо, — согласился Дворкин.

И я зажег первую спичку.

Он принялся рисовать на влажной серой стене. Сначала он изобразил вытянутый прямоугольник, который должен был служить как бы рамой будущей картины. Потом под его рукой стали возникать очертания маяка. Он делал набросок легкими штрихами. Это было поистине великолепно. С годами искусство мастера ничуть не поблекло!

Я зажигал спичку за спичкой, держа каждую за самый кончик, а потом плевал на пальцы и, когда правой рукой держать было уже невозможно, хватал спичку левой уже за обуглившийся конец и переворачивал ее, давая ей догореть до самого конца, прежде чем зажечь следующую.

Когда иссяк первый коробок, Дворкин уже покончил с изображением самой башни маяка и принялся за море вокруг нее и небо. Я всячески подбадривал его, бормоча слова восхищения.

— Здорово! Просто великолепно! — сказал я, когда рисунок был почти закончен.

Потом он заставил меня зажечь еще одну спичку, чтобы поставить на картине свою подпись. К тому времени у меня почти кончились спички во втором коробке.

— Ну а теперь я готов выслушать все твои хвалебные речи! — заявил он.

— Если ты хочешь успеть вернуться к себе, то с выслушиванием хвалебных речей придется повременить. Все слова восхищения я выскажу в твое отсутствие. Спичек осталось слишком мало, чтобы позволить себе подробный и изысканный разбор твоей новой работы.

Он немного обиделся и надулся, но тем не менее сразу отошел к другой стене и принялся рисовать, едва я зажег следующую спичку.

Дворкин изобразил маленький кабинет, стол, на котором лежал человеческий череп и стоял глобус; стены, сплошь увешанные полками с книгами.

— Ну вот и отлично, — сказал он, когда я, покончив с третьим коробком спичек, вытащил последний, неполный.

Ему потребовалось еще шесть спичек, чтобы закончить рисунок, и одна, чтобы его подписать.

При свете восьмой спички он внимательно осмотрел свою работу (у меня теперь оставалось всего две спички), быстро шагнул вперед и исчез.

Спичка догорела до самого конца и обожгла мне пальцы; пришлось ее бросить. Она зашипела, упав в сырую солому, и погасла.

Я в полном смятении стоял посреди камеры, меня била дрожь. И тут я вдруг снова услышал голос Дворкина где-то рядом.

— Я только что сообразил, — сказал он. — Как же ты будешь любоваться моей картиной в такой темноте?

— Ну, вообще-то я неплохо могу видеть и в темноте. Я уже так долго сижу здесь, что с темнотой почти подружился.

— Понятно. Я ведь просто так поинтересовался… Посвети мне, чтобы я мог уйти.

— Хорошо, — согласился я, доставая предпоследнюю из оставшихся у меня спичек. — Но в следующий раз приходи, пожалуйста, со своим светом: спичек у меня уже не будет.

— Ладно! — ответил он.

Я зажег спичку. Он подошел к своему рисунку и во второй раз беззвучно исчез.

Я быстро обернулся к нарисованному им маяку Кабры и посмотрел на него, пока эта спичка еще не погасла. Да, я по-прежнему ощущал свою власть над пространством и прочие свои способности. Однако хватит ли мне единственной оставшейся спички?

Боюсь, что нет. Здесь требовалось гораздо больше времени, чем когда я пользовался Козырями.

Что бы мне поджечь? Слишком сырая солома могла и не загореться.

Ужасно: прямо передо мной был путь к спасению, к свободе, а я не имел возможности им воспользоваться!

Необходимо было что-то, способное гореть в течение некоторого времени. Тюфяк! Он же набит соломой, и довольно сухой! Да и сама ткань тоже должна неплохо гореть.

Я расчистил пол посреди камеры и поискал свою заветную ложку, чтобы распороть тюфяк. Проклятие! Дворкин утащил ее с собой!

Я попробовал разорвать ткань зубами, и наконец мне это удалось. Я вытряхнул сухую солому на пол и сложил ее в кучку. Тряпку положил рядом, чтобы позже тоже сжечь, если понадобится. Пока же пусть горит только солома — от нее меньше дыма, а дым может привлечь внимание стражника, если тот окажется поблизости. Вряд ли, конечно, поскольку еду он мне принес совсем недавно, а происходит это только раз в день.

Итак, я зажег свою последнюю спичку и сначала поджег коробок, в котором она лежала. Когда коробок загорелся, я поднес его к соломе.

Солома занялась с трудом. Она оказалась гораздо более сырой, чем я ожидал, хотя я достал клочок из самой середины. Но в итоге все-таки она разгорелась, и крошечный огонек быстро превратился в небольшой костер. Для этого пригодились и те три пустых коробка, которые я чуть было не выбросил.

Потом я взял в левую руку тряпку от тюфяка и встал лицом к изображению маяка.

Костер разгорался, хорошо освещая всю стену. Я сосредоточился, пытаясь вызвать в памяти знакомую картину. Мне казалось, что я уже слышу крики чаек и чувствую соленый запах моря. Изображение становилось все более выпуклым, словно выступая из стены, Я бросил в огонь тряпку. Пламя на секунду опало, потом снова разгорелось вовсю. Я не сводил с рисунка глаз.

Руки Мастера Дворкина по-прежнему обладали магической силой. Вскоре маяк выглядел почти столь же реально, как стены моего подземелья. Потом именно он стал реальностью, а камера моя — лишь Тенью, уплывающей куда-то. Я слышал шум прибоя, чувствовал прикосновение теплых лучей полуденного солнца…

Я шагнул к свету — но вовсе не в костер…

И оказался на усеянном галькой песчаном берегу маленького острова Кабра, где была воздвигнута огромная серая башня маяка, что освещал путь кораблям, ночью плывущим в Амбер. Несколько встревоженных чаек с криками вились вокруг меня, а смеху моему вторили волны, бьющиеся о прибрежные скалы, и бесконечный свист ветра. Амбер находился в нескольких днях пути, где-то за моим левым плечом.

Я сбежал.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Я дошел до маяка и поднялся по каменным ступеням к двери в его западной стене. Дверь была огромная, тяжелая и недосягаемая для ветров и влаги. Она была заперта. Внизу виднелась небольшая гавань, где стояли пришвартованные к причалу две лодки — одна гребная, другая парусная, с маленькой рубкой. Лодки тихо покачивались на волне. Вода за ними в солнечном свете блестела, как слюда.

Я на минуту застыл, любуясь этим зрелищем. Я так долго не видел ничего, кроме стен собственной темницы, что на какое-то мгновение они показались мне куда более реальными, чем этот простор, и я с трудом подавил рыдание, рвущееся из горла.

Потом решительно повернулся и постучал в дверь.

Ответа не было.

Я довольно долго ждал, потом постучал опять.

Наконец внутри раздался какой-то шум, и дверь распахнулась, скрипя петлями.

Появился Жупен, смотритель маяка, и уставился на меня покрасневшими глазами. От него сильно пахло виски. Он был невысок и так сильно сутулился, что походил на горбуна Дворкина. Борода — примерно такой же длины, как у меня — кажется, свисала чуть ли не до колен. Да еще была какой-то серой, грязноватой, лишь у иссохших губ в ней пробивалось несколько желтых волосков. Кожа у Жупена была пористой, как кожура апельсина, но море и ветер так выдубили ее, что она потемнела и напоминала поверхность прекрасной старинной мебели.

Он, прищурившись, всмотрелся в меня и, как всякий глуховатый человек, довольно громко спросил:

— Кто ты? Что тебе нужно?

Значит, в моем теперешнем виде я стал неузнаваем! Что ж, надо этим воспользоваться. И пока сохранить инкогнито.

— Я долго путешествовал, плывя из южных стран. Но мой корабль разбило бурей. Я ухватился за обломок мачты. Меня много дней носило по волнам и наконец выбросило на берег. Здесь. Я все утро проспал, лишь недавно собрался с силами, чтобы подняться к маяку.

Жупен подошел, взял меня за руку и обнял за плечи.

— Тогда входи, входи же скорей, — сказал он. — Обопрись на меня. И пойдем. Вот сюда…

Он помог мне подняться по лестнице. Жилище его было не убрано и все завалено множеством старых книг, мореходных и географических карт; всюду лежали или стояли какие-то навигационные приборы. Жупен и сам-то не очень твердо держался на ногах, поэтому я старался не слишком на него наваливаться, хотя все-таки опирался: пусть думает, что я сильно ослаб.

Он довел меня до постели и предложил лечь, а сам отправился запереть дверь и готовить мне еду.

Я стащил сапоги, но ноги оказались такими грязными, что сапоги пришлось надеть снова. Если меня долгое время носило по волнам, то ноги, по крайней мере, должны были быть чистыми. Мне не хотелось рассказывать правду о себе, поэтому я просто прикрылся одеялом и откинулся на постели.

Жупен вскоре вернулся, неся на деревянном подносе один кувшин с водой, другой — с пивом, затем здоровенный кусок говядины и полкаравая хлеба. Он очистил поверхность небольшого столика, который придвинул к постели, и поставил на него поднос.

— Ешь и пей, — сказал он.

И я стал есть и пить. Я ел. Набивал утробу. Насыщался. Я съел все, что там было, и опустошил оба кувшина.

И тут на меня навалилась чудовищная усталость. Жупен только кивнул и велел мне ложиться и спать. Уснул я мгновенно.

А когда проснулся, была уже глубокая ночь. Впервые за долгие недели я почувствовал себя неплохо. Поднявшись с постели, я вышел из башни. Дул пронизывающий ветер, небо было безоблачным, прозрачным, сверкающим миллионами звезд. Мощный фонарь на вершине маяка то вспыхивал, то гас за моей спиной. Вода была ледяная, но вымыться мне было необходимо. Я постарался как можно тщательнее отмыть тело, потом выстирал одежду и почти досуха выжал ее. Должно быть, я потратил на все около часа. Потом вернулся назад, развесил одежду на спинках стульев, надеясь, что к утру она окончательно просохнет, снова залез под одеяло и уснул.

Утром, когда я проснулся, Жупен был уже на ногах и успел приготовить обильный завтрак, с которым я расправился с тем же зверским аппетитом, что и накануне. Потом я позаимствовал у него бритву и ножницы, тщательно побрился и как сумел подстриг волосы. Потом еще раз выкупался в море. И только когда я вновь натянул на себя свою просоленную и задубевшую, но относительно чистую одежду, то ощутил себя наконец полноценным человеком.

Жупен внимательно наблюдал за моими действиями, а потом вдруг сказал:

— Что-то ты мне вроде знаком, парень.

Я пожал плечами.

— Ну-ка, расскажи, что с тобой произошло.

Ну я и рассказал! Чего только не наплел! Да еще с подробностями! Например, как рухнула наша грот-мачта…

Он только похлопал меня по плечу и налил мне вина. Затем предложил сигару и сам тоже раскурил одну.

— Ты пока отдыхай. Когда придешь в себя, я сам отвезу тебя в гавань, если захочешь. Или дам сигнал какому-нибудь проходящему судну, чтобы тебя забрали.

Я от всей души воспользовался его гостеприимством, которое дало мне возможность полностью восстановить силы. Я ел и пил в его доме. Он одолжил мне чистую рубашку, которая раньше принадлежала его приятелю, утонувшему в море, и самому Жупену была велика.

Я пробыл на маяке целых три месяца, стараясь помогать Жупену чем мог: дежурил вместо него по ночам, особенно когда он здорово напивался, убирал жилище — две из комнат даже заново покрасил, заменил в окнах разбитые стекла, нес ночные вахты с ним вместе в штормовые ночи.

Вскоре я понял, что политика Жупену совсем не интересна. Ему было безразлично, кто стал правителем Амбера. Он считал, что люди — это просто стадо испорченных, избалованных идиотов. Смотрителю было глубоко наплевать на все, что происходило за пределами его острова, лишь бы сам он мог спокойно следить за маяком, есть хорошую пищу, пить излюбленные напитки и мирно возиться с мореходными картами.

Мне он нравился, я даже, пожалуй, полюбил его. Поскольку я тоже кое-что смыслил и в старых морских картах, и в навигации, мы с ним вместе провели немало приятных вечеров, внося в карты некоторые поправки. Давно, много-много лет назад мне довелось плавать далеко на север, и на основе своих тогдашних воспоминаний я начертил ему новую карту. Это произвело на Жупена неизгладимое впечатление, равно как и мои описания северных морей.

— Кори, — говорил он (я назвался этим именем), — я бы с радостью плавал вместе с тобой. Мне ведь и в голову сначала не приходило, что ты когда-то был капитаном, да еще собственного судна!

— Разве можно знать обо всем? — отвечал я. — А ведь ты и сам когда-то был капитаном. Настоящим, морским.

— Откуда ты знаешь?

На самом-то деле я просто вспомнил об этом. Но от прямого ответа отвертелся, лишь обвел вокруг рукой.

— Ну, догадаться нетрудно: все эти приборы и карты, которые ты так любишь и в которых так хорошо разбираешься… К тому же ведешь ты себя, как человек, привыкший командовать.

Он улыбнулся:

— Да, это правда. Я действительно больше ста лет командовал кораблем. Так давно это было… Ладно, давай еще выпьем!

Я отхлебнул немного и отставил стакан. За эти месяцы я почти восстановил свой прежний вес и в любой день ожидал, что Жупен все-таки узнает во мне принца Амбера. И может быть, узнав, выдаст меня Эрику. А может быть, и нет. Особенно теперь, когда между нами установились вполне дружеские отношения. Но желания испытывать судьбу у меня не было.

Иногда ночью, наблюдая за светом маяка, я раздумывал, надолго ли еще задержусь здесь. Вряд ли задерживаться будет разумно. Пора, видимо, двигаться в дорогу, снова в Тень.

А однажды я вдруг почувствовал странное психическое давление. Сначала очень осторожное, как бы изучающее, так что даже не мог бы с уверенностью определить, кто именно вызывал меня.

Я замер на месте, закрыл глаза и полностью ото всего отключился. Но прошло минут пять, и ощущение вызова исчезло.

Я потом долго раздумывал, кто это мог быть. И улыбнулся, заметив вдруг, что при этом расхаживаю взад-вперед, словно по камере в подземелье Амбера.

Кто-то пытался вызвать меня с помощью карт. Может быть, Эрик? Он наверняка уже знает о моем побеге. Может быть, он пытался таким образом меня найти? Вряд ли. Эрик, видимо, все же опасается ментального контакта со мной. Тогда, может быть, Джулиан? Или Джерард? Или Каин? Кто бы это ни был, я прочно оградил себя от подобных контактов, полностью заблокировав мозг. Возможно, из-за этого я пропустил бы какую-нибудь важную информацию или мог не услышать призыва о помощи, но испытывать судьбу все-таки не хотелось.

Попытка ответить на чей-то зов и последовавшие за этим усилия по блокировке памяти совершенно лишили меня сил. От холода и усталости меня била дрожь. Весь день я потом думал о случившемся и в конце концов пришел к выводу, что пора уходить. Оставаться столь близко от Амбера становилось опасно, а я еще не восстановил свою прежнюю форму и был слишком уязвим для любого врага. Я, разумеется, достаточно пришел в себя, чтобы отправиться в Тень и подыскать такое место, где можно было бы подготовиться к очередной попытке завоевать Амбер. Пребывание у доброго Жупена пошло мне на пользу: я обрел внутреннее спокойствие, почти умиротворение. Мне жаль было покидать этого старого ворчуна; в последнее время мы особенно сблизились, я, пожалуй, даже полюбил его. Вечером после очередной партии в шахматы я сообщил ему, что намерен отправиться в путь.

Он налил виски в ваши стаканы, поднял свой и сказал:

— Удачи тебе, Корвин! Я все же надеюсь, что еще увижу тебя.

Я ничуть не возразил, когда он назвал меня моим настоящим именем. А он улыбнулся, заметив, что я прекрасно это расслышал.

— Мне здесь было очень хорошо, Жупен, — сказал я. — Если я смогу достичь своей цели, то не забуду того, что ты для меня сделал.

Старик покачал головой:

— Ничего особенного я для тебя не сделал. Я счастлив уже потому, что живу именно здесь и делаю то, что хочу. Мне это по душе. В маяке теперь вся моя жизнь. Если ты добьешься успеха — нет, не надо, не рассказывай мне, что ты задумал, я и слышать об этом не желаю! — я буду очень рад, если когда-нибудь ты навестишь меня, чтобы сыграть со мной в шахматы.

— Я непременно тебя навещу, — пообещал я.

— Если хочешь, можешь взять мою «Бабочку».

— Спасибо.

«Бабочкой» он назвал свою парусную лодку.

— Но прежде чем отправляться в путь, — посоветовал Жупен, — возьми-ка ты мою подзорную трубу и как следует осмотри отсюда, сверху, долину Гарната.

— Чего я там не видел?

Он пожал плечами:

— Посмотришь — может, чего и увидишь.

Мы с ним еще выпили и улеглись спать.

Да, мне будет не хватать старого Жупена. Если не считать Рейна, он был моим единственным другом со времени возвращения в Амбер. Я смутно помнил охваченную огнем долину Гарната, тогда, четыре года назад. Что там могло измениться с тех пор?

Было полнолуние, и сон мой нарушали странные видения: волки-оборотни, ведьминский шабаш, что-то еще, не менее кошмарное…

Я встал на заре. Жупен еще спал, и я не стал его будить. Терпеть не могу прощаний, к тому же у меня было предчувствие, что больше мы с ним никогда не увидимся.

Прихватив подзорную трубу, я взобрался по лестнице в самое верхнее помещение маяка, туда, где зажигался огонь, и подошел к окну, наведя трубу на долину Гарната.

Над лесом стлался туман; серый, холодный и очень сырой, он сплошной пеленой окутывал вершины невысоких, уродливо искривленных деревьев. Их черные ветви переплетались, как руки борцов. Между ветвями мелькали какие-то черные твари, но не птицы, а, судя по подпрыгивающему полету, летучие мыши. От этого леса словно исходило что-то неясное, мерзкое, недоброе. Я никак не мог понять, что именно там происходит, пока меня вдруг не осенило: то моя вина.

Это я навлек на лес мерзость запустения и превратил долину Гарната в обитель нечисти. Она как бы стала символом моей ненависти к Эрику и его союзникам, что помогли ему захватить власть и позволили ослепить меня. Мне очень не понравился теперешний облик знакомого леса. Я воочию убедился, какая страшная реальность стала следствием моей ненависти. Теперь я осознал, что именно совершил, ибо это было частью меня самого.

Я создал новый проход в реальный мир. Долина Гарната превратилась в дорогу из Тени, из мрачного и черного мира в наш. Только опасность и зло могло пройти по этой дороге.

Так вот о чем говорил тогда Рейн, вот какие страшные и странные события тревожили его! Вот что так беспокоило Эрика! Что ж, это даже хорошо, тем более потому, что отвлекает его от моей персоны. Но, даже опустив подзорную трубу, я долго не мог избавиться от ощущения, что совершил нечто очень дурное и злое. Ведь, проклиная Эрика, я не надеялся когда-нибудь вновь увидеть солнечный свет. Теперь же, когда зрение вернулось ко мне, я понимал, что выпустил на волю страшные силы, которые весьма сложно будет укротить и обуздать. Я совершил такое, чего никто не мог совершить прежде, в течение всего долгого правления Оберона: проложил новый путь в Амбер. И наступит день, когда правитель Амбера — кто бы он ни был — будет вынужден искать способ, чтобы закрыть этот путь. Я прекрасно это понимал, видя порождение моей ярости, боли и ненависти. Если я когда-нибудь сумею завоевать трон Амбера, мне придется исправлять результаты собственных деяний, а это всегда дьявольски трудная задача. Я снова опустил подзорную трубу и вздохнул.

Что ж, быть посему, решил я. Впрочем, неплохо было бы послать Эрику весточку, чтобы он лишился сна по ночам.

Я быстро позавтракал, затем, снарядив «Бабочку», поднял парус и вышел в море. Жупен обычно к этому времени уже вставал, но, видимо, он тоже терпеть не мог прощаться.

Я хорошо знал, куда мне надо плыть, но не был еще уверен, какой именно путь избрать. Я поплыву через Тени, по чужим морям — и все же это лучше, чем путешествие по суше, где властвуют выпущенные мною же на волю черные силы зла.

Я направил свою лодку к берегу, почти столь же светлому и сверкающему, как и сам Амбер, к тому бессмертному королевству, которого уже нет в действительности, ибо его поглотил хаос много веков назад, но великую Тень которого еще можно было где-то отыскать. Мне необходимо было найти ее, эту Тень, и сделать ее своей, как когда-то, в далеком прошлом. И тогда я вновь обрету свое могущество и стану силой, какой еще не видывал Амбер. Я пока не знал, как этого достичь, но поклялся, что залпы орудийного салюта еще раздадутся в честь моего торжественного вступления в бессмертный город.

Путь мой лежал в Тень, но белокрылая птица моих желаний стремительно опустилась мне на правое плечо. И я привязал к ноге этой белой птицы краткое послание, прежде чем она пустилась в обратный путь. Я написал лишь два слова: «Я иду!» — и поставил свою подпись.

Теперь я не остановлюсь — и пусть свершится месть и трон Амбера станет моим! Теперь пусть прощается с жизнью любой, кто встанет на моем пути!

Солнце за моей спиной поднялось еще совсем невысоко, вольный ветер наполнял паруса и гнал лодку вперед. Я сперва выругался, а потом вдруг рассмеялся.

Я был свободен, однако бежал от этих берегов. Впрочем, мне удалось не только совершить побег, но и обрести столь необходимую мне надежду на успех!

Черная птица моих желаний опустилась мне на левое плечо. И я снова написал несколько слов и отослал черную птицу в обратный путь.

«Эрик! Я вернусь!» — было написано в том послании. И стояла подпись: «Корвин, король Амбера».

Ветер-демон влек меня к восходу солнца.

1

Дополнение к Конституции США, запрещающее незаконное ношение и использование оружия (Здесь и далее прим. ред.)

2

Не так ли (фр.)

3

Да (фр.)

4

«Легенда Спящей Долины» — рассказ классика американской литературы Вашингтона Ирвинга (1783–1859), романтика, основателя жанра рассказа в американской прозе.

5

Рэндом (англ. random) — случайный, беспорядочный, шальной.

6

Арденский лес — лесной район в Центральной Англии, описанный в комедии Шекспира «Как вам это понравится».

7

Рядом с моей блондинкой… (фр.)

8

Самообладание, граничащее с наглостью (идиш).

9

Парафраз из «Рун на Веландовом мече» Р.Киплинга.

10

В.Шекспир, «Гамлет», строка из знаменитого монолога «Быть или не быть».

11

«Greensleeves» — старинная ирландская мелодия.

Content

Желязны Роджер Девять принцев Амбера

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1