Ольга Меклер

Где находится край света

© Меклер О., 2018

© Кинус В., иллюстрация на обложке, 2019

© Оформление. ООО «ИТД “Скифия”», 2019

* * *

Повести

Где находится край света

Спасибо за то, что ты была. Спасибо за все, что дала мне, чему научила.

Я в неоплатном долгу перед тобой, и смогу вернуть его только став такой же бабушкой, какой была ты.

Глава первая. Кузя

– И вот в эту-то пал-л-леоз-з-зойс-скую эр-р-ру и появились мол-л-лю-у-уски-и-и…

Голос учительницы естествознания был противным и скрипучим, каждый звук она выговаривала будто утраивая, видимо, надеясь хоть так донести до нерадивых гимназисток негаснущий свет знаний. Машка откровенно скучала: дерущиеся за окном воробьи были куда интереснее.

– Кузьмина, встаньте!

Она испуганно подскочила, оторванная от созерцания.

– Будете стоять до конца урока! – рявкнула менторша.

– Да, – обреченно кивнула преступница.

– Опять Кузю наказали, – захихикали девочки.

Машка, или, как ее называли в классе, Кузя, учиться не любила.

Дома находиться тоже было истинным наказанием. А вот дорога из гимназии домой – это да! В мире и стране наступали грандиозные перемены, и на жизни сибирского городка это тоже сказывалось. Десятилетняя девочка была еще не в состоянии оценить вселенских масштабов катастрофы, серьезности чудовищной ломки всего общественного уклада, ей просто были интересны новые вывески: «Общество „Безбожникъ“», «Императорское Человеколюбивое общество», появившиеся во множестве представители обществ этих самых, собирающие пожертвования «на нужды войны». Накануне Пасхи Кузя и ее задушевная подруга Анечка Белкина тоже пожертвовали какую-никакую копеечку: уж больно развеселил их призыв «Солдатам в окопы на красное яичко!». Правда, за неуместное, по мнению гимназического начальства, веселье барышни снова были наказаны.

И никогда раньше она не видела такого количества солдат – ни своих, ни чужеземных, часто военнопленных.

Бабушка солдат не любит и боится. У них во флигеле живут двое – из расквартированного полка. Когда они напиваются, рвутся в дом – поговорить по душам очень хочется. А дома внучки – девочки-подростки. Вот Петро – мордастый хлопец – и просится:

– Евдокия Матвеевна, дай на внучек твоих хоть поглядеть, своих деток вспомнить, соскучился – спасу нет!

– Иди, Петя, иди спать, сынок, утром увидишь! Нечего тебе там делать!

Огорченный Петро неохотно уходит, а бабушка облегченно крестится.

Евдокия происходила из купеческого сословия. Отец ее, приписанный ко второй гильдии, человек добрейший и чрезвычайно доверчивый, разорился по причине именно этих душевных качеств, но выучить детей в приличных гимназиях успел. Потому, хоть и работала Дуня на железнодорожной станции обычной телеграфисткой, была женщиной грамотной и достаточно образованной. Замуж она вышла тоже за железнодорожника, а потом и сын, Василий, покладистостью и добротой уродившийся в деда, пополнил династию, стал машинистом. Чудо что за парень! И собой хорош, и умен, и воспитан, и на все руки мастер, по дому помочь попросишь – никогда не откажет. Родители уж и невесту ему присмотрели, соседскую девушку, ладную да скромную. Вот тут-то покладистый Васенька вдруг заартачился: мол, всем хороша невеста ваша, да душа не лежит у меня к ней. На вопрос, к кому же лежит, только улыбнулся, туманно как-то, нездешне… А через месяц сошел с поезда с прелестной барышней – светловолосой, кудрявой, голубоглазой, в изящной шляпке и модном платье, нежно поправил ей шарфик и повел знакомить с родителями.

– Мама, папа, это Тоня, моя невеста, она из Харькова.

– Антонина! – кокетливо, но твердо поправила девушка и скользнула оценивающим взглядом по будущим свекрам.

– Ну что ж, Тоня, милости просим! – улыбнулась Евдокия. – У нас тут по-простому.

– Ан-то-ни-на! – с нажимом и по слогам произнесла сыновья избранница.

– Ах, Антонииинааа! – иронично протянул отец. – Ну, Антонина так Антонина, имя красивое… Не из дворян ли будете, барышня? – не сдержался все же!

– Из мещан! – девушка вспыхнула и заносчиво вздернула подбородок.

– Ну, раз такое дело, пойдемте!

Мать тихо вздохнула, посмотрела на насупившегося мужа, и они пошли к дому.

– Коля, ну что? Как тебе невестка? – робко спросила она поздно вечером, уже перед сном.

– Невестка… финтифлюшка она! Намучается с ней наш Вася, вот увидишь! – Николай Андреевич в сердцах махнул рукой и отвернулся к стене.

Антонина оказалась особой вздорной и эгоистичной, но Василий был так влюблен, что весь необъятный букет ее недостатков казался ему чудесным соцветием сплошных достоинств и неординарности.

Рождение старшей дочери, Верочки, поначалу вроде как направило легкомысленную молодушку на путь истинный, она истово предалась родительским обязанностям. Инстинкта хватило ненадолго, и, не успели Кузьмины облегченно вздохнуть, девочка была передана свекрам. Правда, так и осталась материной любимицей.

Елена и Мария, последовавшие за старшей сестрой, такого бурного всплеска материнских чувств уже не вызвали, а на то, чтобы дать имя младшей, четвертой наследнице, у Антонины и фантазии не хватило.

– Тонечка, а может, в твою честь – Антониной? – робко предложил Василий.

– Ну давай, – равнодушно пожала плечами жена. – Но запомни: эта – последняя!

– Последняя, конечно, последняя, – торопливо согласился он.

– И Ниной называть будем! – нахмурилась роженица. – Чтобы нас не путали.

Равнодушие матери к дочерям полностью компенсировали отец и его родители. Мужчины девочек баловали, а бабушка воспитывала, учила домоводству, чтению. Вот уж где был подлинный педагогический талант! Стоя у печи, она помешивала кашу и читала нараспев:

У купца у Семипалова

Живут люди не говеючи,

Льют на кашу масло постное

Словно воду, не жалеючи.

В праздник – жирная баранина,

Пар над щами тучей носится,

В пол-обеда распояшутся —

Вон из тела душа просится!

Внучки-малоежки под это чтение исходили слюной, аппетит просыпался и разгуливался. А после обеда возникало желание самим познакомиться с творчеством Некрасова (Пушкина, Лермонтова и многих-многих из тех, чьи стихи Евдокия Матвеевна знала наизусть – в прежних гимназиях умели учить!).

Сказка на ночь была обязательным ритуалом. Девочки затихали, каждая в своей кровати, а бабушка садилась возле одной из них и тихо, но очень выразительно, в лицах, начинала свое повествование.

– И отправилась дочь купеческая за своим суженым далеко-далеко, на самый край света…

– Бабушка, а где это – край света? – Машке непременно нужно было знать все, проникнуть в самую суть.

– Это такое место, о котором никто даже слыхом не слыхивал, туда нужно долго-долго ехать на поезде, а потом идти, а потом снова ехать. Поняла?

– Да, но где это?

– Если ты когда-нибудь там окажешься, обязательно поймешь. Так мы край света искать будем или сказку слушать?

– Сказку, сказку! – горячо потребовали девочки.

Машкой ее называл дед, и не было в этом ничего пренебрежительно-простонародного, а было родное, семейное, настоящее. Мать кривилась: «Машка! Как корова!» И хохотала, довольная собственной шуткой. Сама же девочка именно тогда тихо возненавидела свое имя.

– Не слушай никого, нет имени красивее, чем твое. Марией саму Богородицу звали! – бабушка ласково гладила ее по голове, и обида уходила, забивалась куда-то в глубину.

Антонина, похоже, ревновала, пыталась всячески задеть дочерей. Говорил ли ее необузданный эгоизм, поднимало ли ей это самооценку? Кто знает…

К учебе внучек Николай и Евдокия относились со всей серьезностью, были строги и требовательны. Маман злилась:

– Кому это нужно?! Вырастут – и замуж! Меня вон вообще из гимназии выгнали, и что?! Сами видите: у меня здесь (она победно похлопала по роскошным кудрям) кое-что есть!

– Дааа, – протянул Николай Андреевич, – ума палата!

– Мама, а за что тебя выгнали из гимназии? – поинтересовалась любопытная Машка.

– За тихие успехи и громкое поведение! Ха-ха-ха-ха-ха!

– А что такое тихие успехи и как это – громкое поведение? – вдумчиво продолжила расспрос дочь.

Тут мать просто упала в кресло в приступе хохота. Дед было вскинулся, да бабушка умоляюще прижала палец к губам: молчи, Коленька, молчи, не буди лихо!

Первое любовное признание Машка получила лет в девять. Соседский мальчик, ранее безжалостно дергавший ее за косички и устраивавший более изощренные пакости, подбежал на улице, молча сунул букет васильков и, покраснев, убежал. Она пришла домой, тихо сияя.

– Мама, а я красивая?

– Кто? Ты?! Ой, не могу! Уши – вареники, нос-вздрючок, глазки змеиные! Ты в зеркало на себя посмотри!

Бабушка утешала рыдающую внучку:

– Ты у нас красавица, Машуня! Вырастешь – и влюбится в тебя прекрасный юноша, и увезет далеко-далеко…

– На край света?

– Именно туда. И будете вы жить долго и счастливо.

– Тридцать лет и три года?

– Тридцать лет и три года. А может, и больше.

– Ты правда думаешь, что я красивая? – доверчиво прошептала Машка.

– Вы все красивые, девочки мои золотые. А Антонина… злая она, потому что любви в ней нет, не умеет она любить. Не сердись, просто пожалей ее.

– Но Веру она ведь любит! А нас с Лелей и Ниной нет!

– Верочка просто похожа на нее больше всех. Ты поверь, Машенька: скупцу хуже, чем тем, кому он не дает, это изнутри ест.

– Бабушка, а Бог есть?

– Бог в душе у каждого, детка.

– Тогда почему одних он делает добрыми, а других злыми? Почему есть хорошее и плохое?

– А как бы ты узнала, что человек добрый, если бы не видела злых? – хитро улыбнулась Евдокия. – Рано тебе еще об этом, всему свое время, давай-ка лучше книжку почитаем…

Она тогда многого не поняла, скорее, почувствовала, о чем говорила бабушка, и успокоилась. Но веру в свою привлекательность потеряла надолго.

Судя по веселым голосам, разносящимся из гостиной, в гостях у матушки была подруга Женечка, кокетливая старая дева. В юности она пережила несчастную любовь с непременными надрывом, коварством и обманом, после которой глубоко разочаровалась во всех лицах мужеска полу, а когда боль разочарования отпустила, свободных лиц не осталось, всех разобрали. И тут, на Женино счастье, познакомилась она со Стефаном Шрейгером, австрийским военнопленным, и преисполнилась жалости, увидев, в каких условиях содержится бедный юноша. И, конечно, принялась его опекать: то посылочку передаст, то деньжат подкинет. Правда, материнские чувства очень скоро трансформировались в иные, не менее нежные. Добрая фея частенько посещала своего подопечного в лагере для военнопленных, а когда его отпускали, и у себя принимала. Она просила почаще писать ей, ибо очень волновалась, зная о скудном пайке и спартанских условиях содержания. К тому же, это было так романтично – хранить в перламутровой шкатулке стопку писем, перевязанную розовой атласной лентой!

– Тоня, ты только послушай это послание: «Дорогой мадам Евгения…»

– Ой, уморила! Дорогой мадам Евгения! Ну, Стефан!

– Ну хватит тебе! Видишь же, человек старается, порусски пишет! Слушай дальше… «Дорогой мадам Евгения! Душевно Вам признателен за бандероль, в который были горячие носки и перчатки, что Вы вязали вашими прекрасными руками. Также я очень обрадовался цукеру и конфетам. Нас кормят хорошо: сегодня на обед давали зуп гороховый и звеклу душеную…»

– Все, все, пощади, не могу больше! – Антонина попеременно то всплескивала ухоженными ручками, то вытирала слезы, выступившие от безудержного смеха. – Горячие носки!.. Это же надо! Зуп гороховый, звекла душеная! Это, надо понимать, свекла тушеная? Ты бы своего Шрейгера хоть подучила!

– Между прочим, он фон Шрейгер на самом деле! Аристократ! – обиделась Женечка. – Ты бы по-немецки и так не написала!

– Все, все, не сердись! Лучше вот послушай, что мне Алексей Игнатьевич прислал: «Душевный друг мой Антонина Семеновна! Невозможно боле терпеть эти мучения. Ваза разбита, двери Вашего дома для меня навсегда закрыты».

Хозяин галантерейного магазина, видимо, решился на столь кардинальные меры после того, как в разгар его пылких признаний в комнату вошел Николай Андреевич и, недолго думая, схватил невесткиного ухажера за шиворот и выкинул вон. После чего брезгливо отряхнул руки и в сердцах плюнул: «Шельма кудлатая! Бедный Васька!» Машке сии пикантные подробности были неведомы, и подслушанная фраза произвела на нее неизгладимое впечатление. Но далее шпионить было опасно, да и бабушка ждала к обеду.

Как всякая уважающая себя уездная барышня, Кузя завела альбом, куда записывались особо полюбившиеся стихи, слова песен и изречения. Туда же был торжественно внесен шедевр о разбитой вазе. Но когда она решила поделиться своими духовными сокровищами с бабушкой, та скривилась:

– Деточка, да такое же только солдаты кухаркам пишут!

– А пожарники?

– Что пожарники?

– Что пожарники пишут кухаркам?

– А это уж ты сама спроси! – засмеялась бабушка.

Машкин интерес был вполне обоснованным. Дело в том, что воздыхателем их кухарки Анисьи был настоящий пожарный. Сама Анисья была толстой, ленивой деревенской девахой. Толку с нее в хозяйстве было мало, ущерба гораздо больше. Засыпала она на ходу. Но не увольняли, держали из жалости.

Однажды бабушка испекла пирог, оставила его на столе, накрыв полотенцем, и отправилась с мужем и внучками за покупками. Василий был на работе, Антонина укатила к родным в Харьков. Когда они вернулись и начали стучать, а затем и кричать, дом ответил полным безмолвием. Ничего не добившись, дед кинулся в сарай за топором и начал выламывать дверь. После первых трех ударов раздался странный звук – будто упало что-то очень тяжелое – и испуганный голос:

– Где я? Кто вы?!

Оказалось, Анисья полезла за чем-то в чулан да прямо там, на верхней полке, и уснула. Вернувшиеся хозяева не только разбудили, но и испугали суеверную девушку так, что она в ужасе свалилась со своего лежбища. Именно звук падающего кухаркина тела и разлетевшейся утвари был слышен за выламываемой дверью.

Войдя на кухню, бабушка с изумлением обнаружила, что от пирога осталось меньше трети.

– Анисья, голубушка, а где же пирог-то?!

– Так это… Евдокия Матвеевна… – тут глаза ее страшно округлились. – Собралась я посуду помыть, а тут… рыжий кот, как ероплан!

– И что, большой кот был? – поджала губы хозяйка.

– Огроменный! Вот такой! – девица убедительно развела руки, обозначая величину ворюги.

– И сам почти весь пирог сожрал?

– Сам! Вот ей-богу! – и Анисья истово перекрестилась.

– Так это ты со страху на полку в чулан забралась? Думала, коту пирога не хватит? – подначил дед.

– Злой вы, Николай Андреич! – надулась Анисья. Очередной повод избежать работы по дому был найден.

– Ох, девка, вековать тебе век одной, – вздыхала бабушка. – Кому ж такая неумеха да распустеха нужна будет?

Анисья в ответ только обиженно сопела. Потому, когда появился ухажер – бравый пожарник, сердце кухарки преисполнилось гордости. В воскресенье он заходил за своей зазнобой, облаченный в парадную форму, и они шли гулять, важно вышагивая по аллеям городского сада.

Уничтожение очередного пирога влюбленная домработница объяснила уже более реалистично:

– А мы тут это… с Ниночкой… шчыпали, шчыпали помаленьку, он и закончился…

– Надо же, какой аппетит у нашей младшенькой! – покачал головой Николай Андреевич. За окном мелькнула пожарная каска.

А отношения между родителями становились все хуже. Антонина вполне откровенно привечала поклонников, сетуя на свою глупость в юности: могла бы подыскать партию получше, такому бриллианту и оправа хорошая требуется, прав начальник почты Михаил Николаич! Василий не скандалил, он, похоже, и не умел этого делать. Просто становился все мрачнее, все больше замыкался в себе.

– Развелся б ты с ней, сынок! Один черт: жена – не жена, мать никудышная! А ты молодой еще, найдешь себе хорошую женщину! – уговаривал дед, уже не стесняясь девочек.

Вася в ответ только грустно улыбался.

Машке было одиннадцать, когда отец погиб. Что называется, на боевом посту – попал под поезд. Только вот мало кто в семье поверил в случайность этой смерти – родители были уверены, что не было у Васеньки больше ни сил, ни желания оставаться на этом свете. И сами начали быстро сдавать. Всего на год пережил сына Николай Андреевич. Бабушка после этого как-то совсем потерялась, сжалась, стала ко всему равнодушной, ушла из нее радость жизни, не было уже той деятельной, энергичной Евдокии.

Управление Транссиба выделило семье погибшего железнодорожника огромный двухэтажный дом в Новониколаевске (прежнее название Новосибирска), где Антонина развернулась вовсю, почувствовав себя хозяйкой. Для начала выселила свекровь во флигель. Та не возражала, ей было все равно, где существовать без Васи и Коли. Внучки попробовали заступиться, но она их остановила: не надо, мол, мне так даже лучше. Машка по собственной инициативе переселилась к бабушке, мать лишь облегченно вздохнула. Впрочем, пенсию за потерю кормильца она и без того тратила почти исключительно на себя и новые привязанности.

Шла Гражданская война. Прежней, пусть не роскошной, но сытой жизни, когда к каждому празднику покупались новые платья и готовился стол с разносолами, наступил конец. Гимназию пришлось оставить, Анисью рассчитали. Бабушка качала головой: «От нечистого все это! Не будет добра!» Однажды, вернувшись из церкви с помертвевшим лицом, тяжело опустилась на стул и заплакала. Кузя тогда подхватила простуду и несколько дней не выходила из дома.

– Бабуленька, милая, что? Ну не плачь, родная, папе с дедушкой там сейчас хорошо!

– Я не о том, – покачала головой Евдокия. – Царя убили. И всю его семью. И цесаревича, – она глухо зарыдала. – Ироды, больного ребенка! Его же дядька во время расстрела на руках держал! Дитятко слабенькое, он ведь и так долго не протянул бы… Ничего, ничего святого!

У Машки все похолодело внутри. Как же так? Царевич Алексей, ребенок-ангел, такой добрый и чистый, любящий свой народ, с красивым, открытым, ясным лицом… И царь с царицей… И их дочери… Значит, во множестве расклеенные на заборах фотографии с повешенными женщинами и убитыми детьми, подписанные лаконично – «Зверства красных», – правда?! А тот же Петруха говорил, что новая власть будет справедливой, что она просто за то, чтобы не было бедных и богатых, чтобы все сыты были. Кстати, после ухода солдат бесследно исчезли иконы в серебряных окладах, где на святых были серебряные же ризы, украшенные натуральным жемчугом – наследство прадеда-купца. Что же теперь будет? Она даже не заметила, что произнесла последний вопрос вслух.

– Хаос, Машенька, такой хаос будет…

Хаос и был, и начался он в их же доме. Безутешная вдова привела нового мужа. Приказчик Леонтий Силыч был маленьким, лысым, потным человечком с крошечными глазками-буравчиками и брюшком. Даже играть в доброго папу он не пытался: сразу же взял в руки домашнюю бухгалтерию и начал ежедневно напоминать о непосильном ярме в виде четырех «здоровенных девах, от которых никакого толку», только объедающих их с Тонечкой. Новому хозяину не составило большого труда убедить Антонину избавиться еще от одного груза, и совсем ослабевшую, равнодушную ко всему Евдокию Матвеевну сдали в больницу для хроников.

Первой не выдержала Вера – вышла замуж. Евгений Александрович Дружинин был намного старше и весьма трепетно относился к юности и красоте своей избранницы, обещая обеспечить ее всем мыслимым и немыслимым, помочь выучиться и сделать карьеру. В тот момент ей было не до романтических мечтаний, надо было бежать, бежать из ставшего ненавистным дома, от мерзкого липкого отчима, от ослепленной новой любовью и оттого еще более равнодушно-жестокой матери, от этой кабальной зависимости. И неравный брак состоялся. Ни о какой учебе впоследствии и речи не было: Верочка родила дочь и до конца своей долгой жизни погрузилась в рутину домашнего хозяйства. Она, закончившая гимназию с серебряной медалью, так и не смогла реализовать своих знаний и старательности, несмотря на то, что и в 92 года читала правнучке стихи по-французски. Наизусть.

У четырнадцатилетней Машки тоже появился воздыхатель – сын истопника Феденька, щеголь семнадцати лет от роду. Он носил лаковые штиблеты и претенциозно именовал себя Ферри, почти как у Маяковского:

Он был

монтером Ваней,

но…

в духе парижан,

себе

присвоил званье:

«электротехник Жан».

Ферри заваливал возлюбленную жаркими письмами, самое впечатляющее из которых заканчивалось словами: «И если Вы, Мари, не ответите на мои чувства и не станете моей, тады каюк и лапти кверху!» Мари не ответила, но лапти, как ни странно, остались на месте.

Они с Еленой пытались иногда подработать где получится, чтобы хоть как-то обеспечить себя и бабушку. Тяжелее всех приходилось младшей, Нине. Над ней отчим просто издевался, видимо, осознавая, что этот груз придется тащить еще долго. Когда девочка переболела тифом, Леонтий Силыч вслух искренне сожалел, что она выжила. Тарелку Нины он посыпал золой (эдакий вид дезинфекции) и брезгливо ставил на пол – есть за одним столом с барами прокаженная теперь не смела. Мать не заступалась, во всем поддерживая мужа. Знать бы тогда заносчивой харьковчанке, что несколько десятилетий спустя именно в московской квартире нелюбимой младшей дочери доведется ей доживать свои дни!..

Одинокая фигурка девочки-подростка со скорбно опущенными плечами стояла в осеннем больничном дворике. Она даже не пыталась вытирать слезы. Бабушка, самая родная, самая близкая… На кого же ты меня оставила?! Я ведь теперь одна, совсем одна во всем мире! Никто и никогда не будет меня больше так любить!

– Я тебе обещаю, – прошептала она, – я клянусь: когда-нибудь я стану такой же бабушкой, как ты!

– Пойдем, Маруся, – Леля мягко потянула сестру за руку. – До этого еще далеко. Бабулю похороним и будем собираться.

Машка с Еленой давно подумывали о переезде в более благополучный в то время Иркутск, куда их звала гимназическая подруга Лели, да не могли оставить бабушку. Теперь же ничто более не сдерживало – полная свобода. Свобода. И пустота. Боже, какая пустота!

Кузя поняла, что детство закончилось.

Глава вторая. Ее университеты

Иркутск встретил девушек доброжелательно. Он разрастался, жил, ничто не напоминало о только что прогремевшей гражданской войне. Недавно введенный НЭП решил продовольственную проблему, обеспечил рабочими местами тысячи горожан. Во множестве появились магазины, разнообразные лавочки, рестораны. Сестры с восторгом и недоверием взирали на витрины, изобилующие розовыми истекающими окороками, разнообразными колбасами, сырами со слезой и без, винами и многим еще, о чем пришлось, казалось, безвозвратно забыть. Они сняли квартирку недалеко от центра и преисполнились самых радужных надежд.

Люди так называемых свободных профессий наводняли улицы, придавая неповторимый колорит городу и эпохе. Цыганки и фокусники, ремесленники и коробейники, акробаты и старьевщики входили во дворы с призывами воспользоваться именно их услугами. Диапазон рекламы распространялся от простеньких «Паять, лудить!», «Сапоги починяю!» и прочих до подлинных шедевров поэзии: «Спички шведские, головки советские! Пять минут вонь, а потом огонь!».

Что это было за время! Сколько лет они будут вспоминать его как самое счастливое и беззаботное!

Карьеру свою Машка и Анечка, еще раньше перебравшаяся сюда с родителями, начали с кондитерской «Вольф и Ко» – совершенно сказочного царства сладостей с какими-то фантастически нежными, воздушными, свежайшими пирожными, конфетами, пирогами с самыми невероятными начинками, только из печи, разнообразнейшими шоколадными шедеврами. Девочки сглатывали слюну, а хозяин ласково улыбался:

– Кушайте, барышни, кушайте!

И барышни, смущенно переглянувшись, начали «кушать». Кулинарная вакханалия продолжалась неделю, по истечении которой они не то чтобы в рот что-то из ассортимента взять – смотреть на все это великолепие не могли – оно превратилось в обычный производственный инструмент. Методика старого нэпмана сработала безупречно.

Подруги почувствовали себя богачками: хватало не только на жилье и еду, но и на то, чтобы щегольски приодеться и даже раз в неделю сходить в синематограф или в театр. Особенно им полюбилась оперетта, старались не пропускать ни одной премьеры, а многие арии знали наизусть.

Появились и серьезные поклонники. Машка все еще находилась во власти комплексов, любовно посеянных матушкой, – считала себя некрасивой и тщательно прикрывала волосами «уши-вареники». Она смотрелась в зеркало – катастрофа! Совсем, совсем ничего от роковой красавицы, такой, как их кумир Вера Холодная! Однако обилие ухажеров медленно, но верно делало свое дело, убеждая, что она прехорошенькая.

Кондитерская быстро надоела, и Маруся, как ее все чаще стали называть, устроилась учетчицей в контору неподалеку. За соседним столом сидел счетовод Жорж – молодой человек с напомаженными усиками и жиденькими черными волосами, разделенными прямым пробором – ну чисто приказчик! «Так, Ферри у нас уже был, теперь вот и Жорж», – мысленно сыронизировала Машка. И как в воду глядела! «Стрела Амура поразила меня в самое сердце, как только Вы вошли!» Подобные записки она теперь находила каждый день – на столе, в кармане пальто, раскрыв конторскую книгу. Часто это были открытки с ангелочками, трогательными румяными девочками, сердечками и голубками. «Змеевидной!», «Ангел мой, люблю безумно!» – отчаянно вопили подписи на них, сделанные счетоводческой рукой. Ухаживания раздражали и смешили, но в ресторан сходить Жорж ее уговорил. Заведение было весьма помпезным, плюшево-золотым. На сцене перезрелая ярко накрашенная брюнетка с трагическим взглядом надрывно пела:

В ранний час так пусто в кабачке,

Ржавый крюк в дощатом потолке,

Вижу трю-у-уп-п на шелковом шнурке.

Разве в том была моя вина,

Что цвела пьянящая весна,

Что с другим стояла у окна?..

– Мне нужно выйти ненадолго, – шепнула Машка, неторопливо прошествовала к дамской комнате, а уж оттуда припустила во весь дух.

Счетовод возроптал и на следующий день лишь сухо ей поклонился. А вскоре Маруся и вовсе уволилась из конторы – удалось устроиться в редакцию газеты на сортировку писем.

Леля к тому времени вышла замуж. Человек азартный и увлекающийся, страстный игрок и коллекционер живописи, блестящий и щедрый кавалер, Виталий Иванович Петров очаровал ее в два счета и увез на золотые прииски в Бодайбо, где делал стремительную карьеру. Машка осталась одна.

У них с Анечкой появилось новое увлечение – тир, причем Кузя оказалась отменным стрелком. Когда барышни отправлялись пострелять, за ними неслась ватага мальчишек, радостно вопя: «Сорок первый пошел!» Тогда на экраны только-только вышел фильм по повести Бориса Лавренева, и сравнение с героиней, ее тезкой к тому же, девушке льстило. В тире она важно натягивала лайковые перчатки, неторопливо подходила к стойке, брала винтовку, целилась… Снисходительные улыбки присутствующих мужчин сменялись непременной бурей оваций.

Журналист Лазарев, с которым они познакомились в редакции, изъяснялся не столь метафорично, как Ферри и Жорж, но атаковать начал стремительно. Он был образован, остроумен, с ним было о чем поговорить, но ничего похожего на романтическое влечение Машка не испытывала. Он же уже через неделю сделал предложение. Она отказала. И во второй раз. И в третий. Лазарев перешел к шантажу: «Если вы не выйдете за меня замуж, я брошусь под трамвай!» И тут в Марусе проснулась строптивая маман:

– Убирайтесь прочь! Замуж?! Да я вас видеть не могу! – она визжала и топала ногами, не узнавая себя. Лазарев ретировался моментально. Но у двери, надевая свою неизменную кепочку, елейно улыбнулся:

– До свидания, ангел мой, я приду завтра!

– Ненавижу! – она запустила в него туфлей, та глухо шлепнулась об уже захлопнувшуюся дверь.

Наутро по выходе из дому взгляду ее предстала чудная сцена. По двору на велосипеде раскатывал Лазарев. Из кармана его пиджака торчал крошечный изящный букет ландышей, а на плече… на плече восседал внушительных размеров кот. Причем был он спокоен как сфинкс.

– Доброе утро, Марусенька!

Она промолчала, изо всех сил сдерживая улыбку и пытаясь сохранить строго-неприступное выражение лица.

– Абзац, поздоровайся с девушкой! – и хозяин протянул коту букетик. Тот осторожно взял зубами цветы, мягко спрыгнул на землю, подошел к Марусе, положил ландыши к ее ногам и коротко мявкнул. Она не выдержала и расхохоталась.

– Спасибо, Абзац! И кто тебе дал такое странное имя?

– Хозяин-журналист. Чего от него еще ждать? – Лазарев развел руками.

– Вы уверены, что занимаетесь своим делом? Вам бы в дрессировщики!

– Талантливый человек и совмещать может, – скромно ответил укротитель.

Несложно представить, какими упорством, терпением и целеустремленностью должен обладать человек, способный так выдрессировать кота – одно из самых свободолюбивых животных. И неприступная избранница в конце концов сдалась.

Можно ли назвать счастливым брак, в котором один довольствуется радостью обладания любимой женщиной, другая относится к нему то ли как неизбежному злу, то ли как к союзу единомышленников? Так или иначе, альянс этот просуществовал несколько лет и имел несомненные плюсы. Прежде всего, Лаза-рев настоял на том, чтобы жена начала писать хотя бы небольшие заметки, помогал, редактировал. Он ввел ее в круг интереснейших людей – молодых, ярких, творческих. И со всем этим можно было бы прекрасно жить, но ночи… Их она ждала с ужасом, заранее просчитывая возможности избежать постылой близости. И все думала, думала, когда же оно стерпится-слюбится…

Через два года супруга перевели в самарскую газету, и молодые уехали из Сибири.

Это было чудесное время – интересное, яркое, насыщенное событиями. Пара быстро обросла новыми знакомыми и приятелями, в основном коллегами-журналистами и их семьями, с которыми часто проводила выходные. После нехитрого угощения играли в буриме, фанты, читали стихи, устраивали поэтические дуэли и импровизированные мини-спектакли. Полноправным участником всех журфиксов был и привезенный из Иркутска Абзац. Если приемный день был в другом доме, он прибывал в гости традиционно – на хозяйском плече. Полосатого аристократа в самарском обществе уже знали, любили, уважали и даже предоставляли место за общим столом: ему ставили отдельный стул, на стул – маленькую скамеечку, выделяли персональную тарелку и отрезали кусочек пирога, который почетный гость очень аккуратно и деликатно съедал. Потом начиналась развлекательная программа, и гвоздем ее, конечно же, был удивительный кот, демонстрировавший чудеса ловкости и сообразительности. Хозяин командовал: «Абзац, умри!» – кот театрально падал на спину, вытягивал задние лапы, передние складывал на груди, закрывал глаза и замирал. Так проходило несколько минут. Публика, затаив дыхание, наблюдала. Затем «покойный» открывал один глаз и вопросительно скашивал его на Лазарева. Тот едва заметно кивал, и усопший благополучно воскресал. Позабывшие об интеллектуальных развлечениях гости восторженно приветствовали звезду.

Но именно благодаря Абзацу Марии пришлось уйти из газеты.

Дело в том, что была у кота слабость: очень он любил выследить направляющегося в туалет человека, забраться на крышу и, когда глупое двуногое будет выходить, спрыгнуть ему на голову. Сами понимаете, какое чувство юмора нужно иметь и насколько любить животных, чтобы простить такое! Так вот, редактор газеты не обладал ни тем ни другим.

Михаил Илларионович Сиделин со своим великим тезкой был схож только именем, но гордился этим безмерно. А после того, как остроумные сотрудники преподнесли шефу ко дню рождения копию картины Кившенко, планерки и не назывались иначе как «Совет в Филях». К тому же Сиделин обрел прозвище – Фельдмаршал. Он делал вид, что сердится, хмурился, но душу это согревало. Дело в том, что основной чертой руководителя газеты было неуемное тщеславие. Гордыню свою он распределял умело. Так, бывая наездами на малой родине, никогда не забывал упомянуть, каких высот достиг, посетовать на то, как сложно управлять коллективом, большинство членов которого из ЭТИХ… Односельчане согласно кивали и гордились вышедшим в люди земляком. На ковре у начальства и среди коллег непременно кичился своим рабоче-крестьянским происхождением и с грехом пополам законченным рабфаком, опять же, горестно покачивал головой, рассуждая об ЭТИХ. ЭТИМИ были грамотные журналисты, преимущественно потомственная интеллигенция, к которой он испытывал подлинно пролетарскую ненависть. Пытался, конечно, стать своим парнем, но получалось плохо. Нет, Михаила Илларионовича не гнали, вслух не высмеивали, но он постоянно комплексовал, ощущая себя инородным телом в среде блестящих интеллектуалов и остроумцев. Трудно было простить и то, что ЭТИМ принадлежало авторство лучших из статей, подписанных его именем.

Маруся однажды попыталась деликатно поправить его, объяснив, как лучше построить фразу, на что Фельдмаршал, злобно зыркнув, ядовито процедил:

– Нас, Мария Васильевна, в гимназии при царе-батюшке не брали, с суконной-то рожей да в ваш калашный ряд!

Она поняла, что погорячилась.

С чувством юмора дела тоже обстояли не лучшим образом. Иногда Сиделин даже сам мог пошутить, хоть и не очень удачно, и сам же своей шутке расхохотаться. Изредка понимал чужие, но только когда они не касались его самого.

А еще редактор терпеть не мог животных…

И вот этот человек стал очередной жертвой четвероногого беспредельщика!

Нечего и сомневаться, Фельдмаршал посчитал зловредную кошачью выходку тщательно спланированной диверсией.

Отношения с начальством были безнадежно испорчены, с работы пришлось уйти, а кота отучить от скверной привычки. Все же он был замечательным!

Социализм наступал по всем фронтам, жизнь менялась с неуловимой быстротой, Лазарев, как и многие его собратья по перу, не вылезал из командировок, дабы успеть запечатлеть капризы советской истории. А оставаться одной в частном доме, да еще по ночам, было страшно: бандитизм в 20-е годы прошлого века процветал. И когда в ночи раздавался жуткий стук в окно, Маруся едва не теряла сознание от ужаса. Превозмогая себя, она подходила и видела… улыбающуюся морду Абзаца, принесшего трофейную мышь. Да-да, он улыбался! И был безмерно горд тем, что может порадовать хозяйку как добытчик, с честью исполняя обязанности единственного мужчины в доме.

И все бы было хорошо, только вот никак не наступало обещанное опытными старшими подругами «стерпится-слюбится». Не стерпелось, не слюбилось. Настал тот день, когда молодая жена, покидав в фанерный чемоданчик свой немудреный гардероб и оставив записку тривиального содержания – «Прости, больше не могу, не ищи меня. Мария», ушла.

Он, конечно же, искал. И даже нашел. И снова были угрозы броситься под трамвай, повеситься, перерезать себе вены, утопиться в Волге.

– А лучше все сразу! – зло пожелала она.

Лазарев не выполнил ни одного из своих обещаний, очень скоро сошелся с какой-то женщиной, боготворившей его за ум и чувство юмора, оставаясь, однако, к ней абсолютно равнодушным. А позже, в самом конце 30-х, бесследно пропал. Поговаривали, что сгинул в сталинских лагерях.

Мария же никогда и никому, даже самой себе, не призналась, что не его она так люто ненавидела – не за что было, а себя – за ту минуту слабости, когда, уступив напору, согласилась стать его женой, за то, что так и не смогла ответить на его чувства. Как часто, бывая жестоки и извергая потоки злобы на других, мы маскируем тем самым недовольство собой!

Глава третья. Журналисты

Редактором новой газеты, куда она вскоре устроилась, был Павел Сергеевич Дыров, жестоко страдавший от неблагозвучности своей фамилии. Исправить это, конечно, было несложно, благо уже существовал знаменитый декрет 1918 года «О праве граждан изменять свои фамилии и прозвища». Он и сам не раз веселился, подписывая в печать номера с объявлениями:

– Гр-н Заплюйсвечка, родившийся в Тамбовской губернии, меняет фамилию на Онегин.

– Гр-н Пипкин, уроженец Иркутской губернии, меняет фамилию на Мятежный.

– Гр-н Дураков меняет фамилию на Ударников (о, это уже эпоха накладывает отпечаток!).

Почитав подобные объявления, Дыров понимал, что находится далеко не в худшем положении, но хотелось чего-то поблагороднее. И он решил проблему гениально просто – изменив всего одну букву, стал подписывать свои статьи как Даров. Братья-журналисты тут же радостно выдали шедевр:

Имеет Даров божий дЫр —

Писать статьи двумя ногами.

Павел Сергеевич и правда автором был неважным, но редактором грамотным, администратором толковым, а человеком хорошим. Поэтому кара автора памфлета не постигла.

Главной темой газетных статей в то время была индустриализация, и Марии, как и многим другим, была поручена производственная рубрика. Она вызывала скуку, но интервью, знакомства со множеством интересных людей компенсировали это. Правда, было сложно избежать штампов. Планерки зачастую начиналась словами редактора:

– Так, Кузьмина, что у вас? Учтите, «когда прозвучал заводской гудок» сегодня уже было, «волнуясь и краснея, она взошла на трибуну» – тоже было! Свое, свое! Больше творчества, особенно в начале!

– Так дайте тему другую, более творческую! – однажды дерзко огрызнулась она.

– Ну что ж, будет вам творческая, – усмехнулся Дыров. – Зайдите ко мне после планерки.

О таком Машка даже мечтать не могла! Ей, молодому репортеру, поручили взять интервью у вдовы Чапаева, того самого, героя Гражданской войны, покрытого неувядаемой славой! Еще ни на одну встречу она не собиралась так тщательно.

Дверь открыла женщина с тяжелым неприветливым взглядом, с лицом простым, некрасивым, и вопросительно уставилась на Марию. Да, не такой, совсем не такой представляла она жену легендарного начдива!

– Здравствуйте! – заученно затараторила репортер. – Я Мария Васильевна Кузьмина, корреспондент местной газеты, мне поручено побеседовать о вашем супруге, герое Гражданской войны Василии Ивановиче Чапаеве…

Пелагея продолжала смотреть исподлобья, не мигая. И, видимо, посчитав, что достаточно выразительно объяснила все взглядом незваной гостье, захлопнула дверь перед ее носом.

– Ну-с? Как поживает наше интервью? – Дыров весело потирал руки.

Маруся затравленно глянула на начальника и… разрыдалась.

– Она… она даже говорить со мной не ста-а-ала-а-а! Халда!

– Что делать, деточка, вам хотелось творческого задания – и вы его получили! Но материал должен быть через два дня – десятая годовщина Советской власти, знаете ли! Ищите!

Ни сам редактор, ни тем более его подчиненная в ту пору не могли знать, как несчастлив в личной жизни был бесстрашный командир, как и о том, что первая благоверная, красавица-мещанка, тоже Пелагея, оставила его с тремя детьми, а вторая не просто изменяла – еще и сдала белым, и гибель Чапая-героя – заслуга той самой мрачной Пелагеи второй. Какие уж тут откровения с прессой?! Но обо всем этом престарелая дочь Чапаева Клавдия расскажет лишь в самом конце двадцатого века. Тогда же… тогда жена Цезаря должна была оставаться вне подозрений, а имя героя напрочь отсечено от досужих сплетен. Журналисты решили, что вдова просто устала от домогательств их многочисленных коллег.

Машка всхлипнула, припудрила носик и отправилась в библиотеку – поднимать подшивки газет, искать воспоминания боевых товарищей и родных. Интервью не интервью, но статья получилась теплой и живой, такой, будто автор лично пообщался со всеми. Похвалили, даже премировали.

Следующее задание было не менее увлекательным: ожидали прибывающий проездом японский театр «Кабуки», и Марусю отправили его встречать. Получасовая стоянка поезда давала шанс даже проинтервьюировать.

Перрон был полон. Здесь находился весь цвет города, играл оркестр и продавали сладости. Наконец появился поезд. Ах, это была сцена, достойная шедевра братьев Люмьер: так оживился вокзал, таким неподдельным восторгом наполнились глаза встречающих! Удивительно, но Машке удалось пробиться к прославленным артистам и даже пообщаться. Но, бог мой, что это было за общение! Доброжелательные японцы радостно улыбались русской красавице-репортеру и пытались говорить с ней на всех европейских языках. Маруся же вдруг с ужасом поняла, что по-немецки помнит только «Гутен морген, гутен таг, дам по морде – будет так». Знание гостями французского обрадовало, она даже пролепетала дежурное «Бон жур, месье! Камо сава?» и… в голове почему-то упорно всплывали только «пур ле пти», «пур ле гран» и «ма повр тет». Все, что было известно помимо этого, бесследно улетучилось от волнения. Она сгорала от стыда и проклинала свою гимназическую лень. Это был позор, больше которого испытывать ни до, ни после не приходилось. Жутко покраснев, корреспондент использовала последнюю конструкцию, картинно прижав пальцы к вискам. Японцы заволновались, сочувственно закачали головами, кто-то побежал за водой, но она сочла за благо поскорее исчезнуть. В ушах холодным металлом звенел голос мадемуазель Натали и ее слова, сказанные на осенней пересдаче французского: «Вы очень способная барышня, Кузьмина, и подготовились в этот раз превосходно. Но я поставлю вам «удовлетворительно» – за ваше отношение к предмету!»

В статье пришлось довольствоваться наблюдениями и эмоциями.

Ее пригласили в «Волжскую коммуну». Вот это уровень, вот это рост, вот это перспектива! Областная газета, с которой сотрудничали Фрунзе, Фурманов, Серафимович, Бедный! Маруся перешла туда с удовольствием. Она и сама чувствовала, что становится настоящим журналистом, популярным и востребованным, виртуозно владевшим массой полезных навыков: искать темы, ловить неуловимых, настигать недосягаемых, входить не только через парадную дверь, но и через черный ход, а иногда и в окно, воспользовавшись пожарной лестницей. Да-да, был в Машкиной практике и такой случай, после которого очень занятой директор завода, люто ненавидевший прессу, сдался под натиском отчаянной амазонки и пробеседовал с ней целых два часа. Пришло понимание того, что зачастую самые интересные материалы получаются не по заданию редактора, а экспромтом, лучшие интервью – не те, что назначены, а проведенные в результате удачного стечения обстоятельств и благодаря находчивости.

Однажды позвонила приятельница – Алла Николаевна, дама светская и приятная во всех отношениях:

– Марусенька, завтра у нас званый ужин, и вы приглашены. Приходите – не пожалеете! Будет интересно – и как женщине, и как журналисту. Ожидается много интересных людей, а среди них… – она выдержала многозначительную паузу и торжественно закончила: – Сам Дыбенко!

– Ого! Алла Николаевна, спасибо, дорогая! Это же такой материал – находка! Буду, непременно буду!

До дома, куда Маруся была звана, оставалось совсем немного, когда сзади послышались звуки приближающихся шагов. Оглянулась – ее догонял какой-то военный. Краем глаза успела заметить, что с бородкой, высокий, в плечах косая сажень. Прибавила шагу, он тоже. Резко свернула в нужный переулок, военный за ней… Тут уж стало не до шуток, и она побежала, петляя дворами. Кажется, удалось оторваться. Выждала минут 20 и продолжила свой путь, все время беспокойно озираясь. Наконец влетела, запыхавшись, в дом и прямо с порога выложила уже озабоченным ее опозданием друзьям:

– Уффф! Черт в портупее! Седина в бороду – бес в ребро! До самой Коммунальной гнался!

– Ну-ну, Марусенька, все хорошо! – ласково проговорила хозяйка. – Выпейте водички, успокойтесь и проходите, все уже собрались! Я вас кое-кому представлю, – добавила она заговорщицким шепотом. Затем ввела гостью в комнату и слегка жеманно произнесла:

– Вот, Маруся, познакомьтесь – Павел Ефимович! А это наша Машенька – очень перспективный журналист, корреспондент «Волжской коммуны».

– Дыбенко! – отрекомендовался мужчина. Маруся подняла глаза и обмерла: перед ней стоял, насмешливо прищурившись, тот самый военный-преследователь, он же – легендарный балтийский матрос, нарком по морским делам и прочая, и прочая… Сам Дыбенко меж тем продолжил:

– Да-да-да, седина в бороду – бес в ребро, до самой Коммунальной гнался! Ах, черт в портупее! Таких к стенке ставить надо, чтобы хорошеньких девушек по переулкам не пугали! – и командующий Приволжским военным округом расхохотался.

– Простите, пожалуйста, было темно, я не разглядела, – пролепетала вконец сконфузившаяся надежда советской журналистики.

– А что нам с вами просто по пути, в голову не пришло, милая барышня?

– Извините…

Много лет спустя Мария с удовольствием рассказывала об этом как о забавном случае, но в тот вечер ей было уже не до смеха. И даже не до интервью.

Как-то раз Антонина, давно уже вдова, решила проведать дочерей. Встреча с Марией ее приятно удивила.

– А ты хорошенькая! – констатировала маман со смешанным чувством удовлетворения и досады. – И самая успешная из всех!

Ну надо же, удостоилась! Машка похвалу восприняла иронично. Да и не относилась мать уже давно к числу тех людей, чье мнение что-то значило. Ощущение было такое, будто приехала погостить дальняя родственница. Та побыла две недели и отправилась к младшей, своей тезке.

Хорошенькая… Да она была просто красавицей! И внимания со стороны мужчин было столько, что иногда раздражало. Везде – на работе, в театре, парке, на улице. Избавиться от назойливых ухажеров острой на язычок барышне труда не составляло.

Николай Абалкин, восходящая звезда журналистики, обхаживал ее долго и упорно, но взаимности так и не дождался. После очередной весьма резкой отставки он не выдержал и решил страшно отомстить. Заключалась месть в том, что отверженный прилюдно заметил:

– Какие некрасивые руки!

– Да, Коля, – улыбнулась Маруся, мгновенно среагировав. – Это последствия полиартрита – детство нелегкое было. Но на некрасивые руки, знаете ли, можно перчатки надеть, а вот что делать с таким носом, как у вас?!

Абалкин обиделся смертельно и долгое время с ней не разговаривал. Со временем он стал известнейшим театральным критиком, литературоведом и телеведущим. Маруся, точнее, уже Мария Васильевна, с интересом смотрела его «Театральные встречи», не без удовольствия, правда, отмечая некоторую слащавость вкупе с иными недочетами и вспоминая былое.

Они столкнулись на лестнице. Она поднималась в редакцию, сдавать материал, а он бежал вниз и чуть не сбил девушку с ног.

– Да что же это такое!

– Простите, простите, пожалуйста, я торопился, ничего не видел!

– Да ничего, смотрите под ноги в следующий раз.

Он стоял и не двигался, внимательно и довольно бесцеремонно ее разглядывая. Она подняла глаза. Как же был хорош этот высокий, стройный военный! Черные, как вороново крыло, волосы откинуты назад, высокий лоб, четко очерченные густые брови, большие выразительные глаза, классической формы нос, упрямый рот, волевой подбородок. «Нет… Слишком, слишком красив!» – подумала Маруся. Сама она – маменькина заслуга! – никогда не считала себя красавицей, хотя таковой и являлась.

– Карл Карлович Еник, военный корреспондент, – отрекомендовался тем временем молодой человек. – А вас как зовут?

– Мария. Мария Васильевна Кузьмина, репортер «Волжской коммуны».

– Значит, встретимся. И, надеюсь, не раз, – улыбнулся он. – Мария… Прекрасное имя! Как и его хозяйка. А можно, я вас подожду, а потом провожу?

– Вы, кажется, куда-то очень спешили? – она строго взглянула и быстро пошла наверх.

Когда Маруся через полтора часа вышла, новый знакомый шагнул ей навстречу и широко улыбнулся:

– Долго же вы! А я уже закончил все свои дела.

– С чем вас и поздравляю!

– А вам совершенно не к лицу эта надменность – заметно, что наносное. Знаете, – он продолжал живо, доброжелательно и невозмутимо, будто не замечая ее недоумения, – у меня замечательная идея: мои друзья сегодня устраивают вечер поэзии, начало часа через два. А пока мы могли бы погулять в парке.

Она и самой себе не могла бы объяснить, почему согласилась. Может, из любопытства? Или из желания присмотреться и позже поставить на место самонадеянного красавца? Но это определенно не была любовь с первого взгляда!

Вечер, впрочем, был замечательным. Читали Северянина, Гумилева, Ахматову, Волошина, исполняли романсы на их слова, танцевали. После шли по ночному городу, снова говорили, спорили.

– Вам понравилось?

– Да, очень мило, но…

– Но что?

– Все это… – она смутилась, не зная, как определить бушующие в мыслях противоречия. – Это мелкобуржуазно и пошло! А мы – советские журналисты!

– Марусенька, ну что за штампы! – Карл засмеялся. – И потом, разве там было что-то антисоветское? Любовь, дальние страны, романтика… Это вечно и никоим образом не зависит от общественного строя. Вы ведь любите Пушкина? А его таким манером тоже можно в пошлости обвинить!

– Нууу, – растерянно протянула она, – Пушкин – это совсем другое!

Маруся лукавила. Ей не просто нравились, ее завораживали стихи Северянина, и почти все их она знала наизусть, а над ахматовским «Сероглазым королем» рыдала еще гимназисткой, но во времена всеобщей индустриализации и электрификации признаваться в этом, да еще военному корреспонденту, казалось неприличным. Он между тем продолжал:

– Вот скажите, что пошлого в этих строках:

В шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом

По аллее олуненной Вы проходите морево…?

И она подхватила:

Ваше платье изысканно, Ваша тальма лазорева,

А дорожка песочная от листвы разузорена —

Точно лапы паучные, точно мех ягуаровый…

Они прогуляли почти до утра, читая любимые стихи, смеясь, болтая. Он боготворил Маяковского, даже однажды встречался с ним. Да и сам был похож на своего кумира. Вот тут они не совпадали: Марусе не нравились рубленые строки Командора. Но с Карлом было необыкновенно интересно, как ни с кем и никогда.

Внимание красавца-военкора льстило, она с удовольствием проводила с ним время, принимала приглашения в кино, театр, на концерты. О дальнейшем не думала. Ей просто было очень хорошо. И лишь когда Карл уехал на месяц в командировку, ощутила гнетущую пустоту: хотелось без конца говорить с ним, видеть это уже ставшее таким родным лицо, слышать любимый голос… Любимый? Неужели это произошло? Неужели она, неприступная и колючая Кузя, влюбилась по-настоящему?..

Он вернулся и сразу же прибежал к ней. Без предупреждения, с цветами и еще каким-то свертком. Взял за руки, посмотрел в глаза, долго-долго. И наконец заговорил:

– Машенька, послушайте. Похоже на то, что меня вскоре отправят в тьмутаракань, на Дальний Восток. Надолго. Возможно, на год, на два. Это приказ. Но там масса интереснейшей работы. Поедете ли вы со мной?

– С вами – хоть на край света! – жарко выпалила Маруся и сама подивилась такой страсти.

– Значит, вы не будете возражать, если на следующей неделе я перевезу сюда свой письменный стол?

– Ну не мой же к вам! Ваша коммуна меня совершенно не привлекает, – засмеялась она.

– Тогда вот! – в свертке оказалась бутылка крымской «Массандры» и того же происхождения фрукты. Они пили вино, танцевали, смеялись и строили планы, так много планов на такую долгую жизнь…

После торжественного водружения стола из мореного дуба, с непременным зеленым сукном, наконец-то перешли на ты. И еще у Маруси появилось два чудесных новых имени – Марийка и Чижик.

Командировка, слава богу, в итоге отменилась, но ячейка общества была создана.

Ей всегда казалось, что подобное может происходить только в романах и фильмах, что она, Машка, никогда не испытает такого всепоглощающего счастья, такого полного взаимопогружения, такой безумной любви. Как же хорошо им было вместе! И совершенно неважно, чем заниматься: работать ли, слушать ли Вертинского или Юрьеву, спорить, путешествовать по Волге, просто сидеть рядом, взявшись за руки – все, абсолютно все приобретает иной окрас, иной вкус, самые заурядные вещи становятся необыкновенными… Она выучила наизусть всего Маяковского – не потому, что вдруг страстно полюбила, а для того, чтобы аргументы в спорах о поэзии были весомее, чтобы заметнее был контраст с тем же Есениным. Он смеялся, аплодировал:

– Вот видишь, а без меня ты только «Что такое хорошо…» знала бы!

Она сердилась и запускала в него подушкой.

– Карли, послушаешь? Я материал закончила.

– Я весь внимание, моя госпожа!

– Ну? – Маруся ждала похвалы. Он задумчиво расхаживал по комнате, почесывая подбородок. Наконец остановился, нежно обнял ее за плечи, потерся щекой.

– Знаешь, Чижик, ты потрясающая женщина, но журналист весьма заурядный…

– Что?! Да ты просто завидуешь! Это твой мужской шовинизм! Конечно! Как же! Женщина – и приличный журналист, да еще в такой газете!

– Ты и правда думаешь, что в «Волжскую коммуну» сложно попасть с такой внешностью и столь живым умом, как у тебя?

– Наглец! Он еще и улыбается! Не ожидала! Убирайся! – она с трудом сдерживала рыдания.

– Чижик… Чижик, любимая, я же из лучших побуждений, не для того, чтобы тебя унизить…

– Радуйся, тебе это удалось блестяще!

– Нет. Мы будем над этим работать. Пойми: материал должен быть не просто грамотно изложенным и достоверным, он должен быть читабельным! Ты должна держать читателя, даже если тема – сухая казенщина, как вот сейчас, к примеру. Садись и пиши. Итак, что мы имеем?..

Он снова ходил взад-вперед по их маленькой комнатке, курил и диктовал, диктовал и курил, а она писала.

Маруся еще раз перечитала новый вариант – от первоначального не осталось камня на камне, но это была интересная, живая, безупречно написанная статья.

– Прости, ты был прав, я бездарность.

– Ты умница, – Карл поцеловал жену в висок. – Поработаем немного так, потом пойдет как по маслу!

Лазарев привел ее в журналистику, Карл сделал журналистом.

Они прожили вместе около двух месяцев, когда соседка принесла то письмо:

– Карл Карлович, это вам!

Он вскрыл конверт, пробежал, криво как-то, горестно улыбнулся, отошел к окну, достал сигарету, затянулся.

– Карл, от кого это? Там что-то плохое?

Муж неопределенно пожал плечами и положил листы перед ней.

«Мой дорогой, мой любимый друг, я уезжаю. Сижу в купе, смотрю в окно, а рядом спит совершенно чужой человек – мой муж. Да, я тоже связала себя узами брака. Он офицер, и мы отправляемся к месту его службы. Нет, я это сделала не назло вам, просто хочу сбежать, исчезнуть. Никакой возможности видеть вас, улыбаться и знать, что эти глаза, эти губы, руки принадлежат другой женщине. Я не осуждаю вас, вы ничего мне не обещали, не сбегали из-под венца, но все это время я надеялась. Надеялась на то, что когда-нибудь мы будем вместе.

Я знала, что у вас появилась другая, я видела ее. Да, она необыкновенно хороша. И, как ни горько это признавать, вы очень красивая пара. Не думала, что все так серьезно, но это произошло – вы стали чужим мужем. Простите, что не приняла ваше предложение дружбы – это выше моих сил. Я сейчас скажу ужасную банальность, но будьте счастливы, Карл Карлович. А в моем сердце вы будете всегда.

Знали ли вы, что я пишу стихи? Вряд ли, вас это никогда не интересовало. А между тем есть посвящение вам. Вот оно.

Солнечному

Я помню вечер этот знойный…

«Мы расстаемся» – ты сказал.

Еще никто такой спокойный

Меня в объятиях не держал…

Я помню рук твоих сплетенье

И запах крепких сигарет,

И неуемное волнение,

И мой вопрос, и твой ответ…

И взгляд, от страсти потемневший,

И нашей ночи первой пыл,

И ветерок внезапный вешний…

А ты? Ты, верно, все забыл…

Как больно бьет, бывает, слово!

Ты предлагаешь мне дружить…

А я произнести готова

Все то же: «Alles aber nichts!»

– Oder, – машинально поправила Мария – откуда-то вдруг всплыли обрывки гимназических знаний.

– Что?

– Кто из нас немец? По-немецки «Все или ничего» – «Alles oder nichts!», если она это хотела сказать. А aber – но. Ты ее любил?

– Мне было с ней хорошо.

– А потом?

– А потом я встретил тебя.

– И?..

– И… И все! – он беспомощно развел руками.

– Мне ее жаль. Очень, – прошептала она. – Умная, интеллигентная и, наверное, красивая…

– Да… Марийка, родная, давай я сожгу это письмо, и мы больше не будем к этому возвращаться. Я просто не посчитал возможным что-либо от тебя скрывать.

– Нет, – она покачала головой. – Возвращаться не будем, а жечь ничего не надо. С чувствами так нельзя.

Они и правда больше никогда не говорили об этом, но письмо Мария сохранила навсегда.

А купеческая Самара тем временем неуклонно превращалась в промышленный Куйбышев. Строились дома и предприятия, открывались клубы и дома отдыха – осуществлялось «планов громадье», и молодые журналисты, уже получившие от щедрот государства квартиру, работали с небывалым подъемом, ощущая свою сопричастность великому делу Сталина – Ленина, свято веруя в правильность курса, указанного вождями и партией.

Благосостояние советского человека выросло настолько, что родное правительство решило запретить аборты: «Нам нужны люди! Наша страна готова вырастить и прокормить всех своих граждан!».

Карандаш резво бегал, едва успевая за словами главврача роддома: теперь непременно повысится рождаемость… женщины будут навсегда избавлены от непоправимого вреда, наносимого искусственным прерыванием беременности, от угрозы бесплодия… каждая, слышите, каждая должна лично поблагодарить товарища Сталина за заботу о здоровье ее и будущих детей, за дарованное ей счастье материнства!

– Спасибо, – Маруся захлопнула блокнот. – А теперь, если можно, не для прессы.

– Не для прессы? – устало взглянула пожилая женщина. – Извольте. Теперь начнут привозить с кровотечением, с морковкой, с ложкой… Раздолье для абортмахеров! Но это между нами, я надеюсь.

– Да-да, я понимаю, конечно!

– Кстати, а у вас дети есть?

– Нет, все как-то…

– Вот и не тяните. И приходите рожать!

– Договорились! – она улыбнулась и направилась к выходу.

А ведь она права, эта докторша с усталыми глазами. Пора. Ей 31 год. Но им так хорошо вдвоем!

Карл увлекся киножурналистикой, и получалось у него здорово. Он вообще был не только умен и красив, но и необыкновенно, всесторонне талантлив: великолепно рисовал, ни дня нигде специально этому не проучившись, прекрасно фотографировал. Сценарии к двум документальным фильмам были одобрены в Москве и уже взяты в разработку. При этом не оставлял службы военкора. Однажды просто влетел домой, радостный, возбужденный, закружил жену:

– Марийка, Чкалов приезжает, послезавтра беру у него интервью!

Отчаянно смелый летчик был идеалом не только для мальчишек, на него молилось несколько поколений, и Маруся даже позавидовала мужу по-белому – уж очень хотелось пообщаться с легендой авиации.

После интервью сидели до глубокой ночи, Карл с восторгом рассказывал о простоте и обаянии кумира, хохотал над его проделками вроде пролета под Троицким мостом в Ленинграде и даже заикнулся было о…

– Нет! – твердо заявила жена. – Никаких ОСОАВИАХИМов! Тем более, скоро нас будет трое…

– Чижик… Любимая! Как же я рад!

Вот чего он был абсолютно лишен, так это столь полезного в хозяйстве набора мужских навыков – даже такая мелочь, как необходимость вбить гвоздь, приводила его в смятение. Марию это не особо огорчало – всегда можно было вызвать электрика, водопроводчика, бригаду штукатуров и заплатить им. Покупку предметов интерьера он тоже считал излишеством, и мудрая жена наловчилась покупать приятные мелочи, создающие домашний уют, когда муж был в очередной командировке.

– Марийка, чьи это стулья? – с недоумением вопрошал он, вернувшись. – Откуда?!

– Я их купила!

– А этот абажур?!

– И его тоже.

– Но это же безумно дорого!

– Но мы ведь прилично зарабатываем, я накопила. Тебе же хочется возвращаться домой, а не в сарай?

– Домой… И знаешь, у нас очень уютно.

– Ну вот видишь, а ты говоришь – излишества…

Подготовкой дома к появлению малыша они все же занимались вместе: Карл рисовал эскизы, она принимала их или отвергала, наконец план генеральной реконструкции был утвержден и Мария принялась его воплощать.

Осенью родилась девочка, крошечное черноволосое чудо, так похожее на отца.

Она читала это сумасшедше нежное письмо, лежа в многоместной палате, и улыбалась.

Октябрь, 1937

Родные мои Марийка и Лорочка!

Жду не дождусь вас. Завтра в 2 или 3 часа приеду за вами. Сообщи мне, пожалуйста, что нужно купить и приготовить. Как быть насчет ванночки? Может быть, можно применить таз?

Сегодня был у Тенниковой (наш новый управдом), нажимал насчет тепла. Говорит, что 26 октября ремонт отопления закончат. Пока придется жечь камин, он спасет нас. Кроме того, можно еще керосинку и большую лампу (в большой комнате, чтобы не было большой разницы температур).

Марийка, как кушает Лорочка? Достаточно ли у тебя молока?

Жду вас с нетерпением!

Ваш любящий муж и отец

Карл Еник

Они с удовольствием погрузились в эту совершенно новую для себя жизнь, попеременно вставая ночами к Лориньке и радостно осваивая родительские обязанности. Малышка росла красивой и шаловливой, Карл упоенно фотографировал жену и дочь, восхищаясь их фотогеничностью. С какой гордостью он вез коляску, держал девочку на руках! Это его, и только его, а значит, самое лучшее, самое любимое! По-прежнему собирались с друзьями, теперь уже тоже молодыми родителями, устраивали пикники, детские праздники, путешествовали по Волге. Самая красивая пара превратилась в самую красивую семью Куйбышева.

Неужели это она, дикая забитая Кузя, родившаяся в сибирской глухомани, на станции Иланская, так счастлива? Неужели это у нее, у Машки, влюбленный как мальчишка, умница и красавец муж и чудесная дочь, своя уютная квартира? Неужели это она работает в крупнейшей областной газете и живет в прекраснейшем из городов, в двух шагах от великой русской реки? Неужели есть все то, о чем она даже мечтать не смела?! Или нет… смела. Но только мечтать. Господи, пусть это никогда, никогда не кончается!..

Глава четвертая. Страх

– Как же так, Мария Васильевна? Вы, советский человек, перспективный молодой журналист – и член семьи изменника родины?

– Это какая-то ошибка, гражданин следователь, – с трудом выговорила она помертвевшими губами. – В нашей семье нет и не может быть изменников.

Боже… Неужели Карл?! Где он сейчас? Вчера пришло письмо из Сумской области – он там в командировке. Все как обычно: тетрадный листок дышал нежностью и заботой – «Родные мои Марийка и Лоринька!..» Писал о работе, о людях, о встречах, спрашивал, что привезти… Но пока письмо шло, всякое могло случиться… Она похолодела.

– Вот как? А кем вам доводится гражданка Петрова Елена Васильевна, 1905 года рождения, в девичестве Кузьмина? – лейтенант госбезопасности вперил в нее тяжелый, холодный, немигающий взгляд.

– Сестрой. Родной сестрой, – будто не она отвечает, будто какой-то равнодушный кукловод дергает за ниточки. Леля! Они же несколько месяцев назад встречались – все было хорошо! И Ларочка, дочка ее, совсем взрослая, барышня уже. Слава богу, что не Карл! Господи, о чем я думаю?!

– Сестра… очень хорошо… Значит, вы утверждаете, гражданка Кузьмина, что сестра ваша никогда ничего порочащего советскую власть не говорила?

– Никогда, – в голосе появилась твердость.

– Ну что ж, прекрасно, прекрасно… А скажите, гражданка Кузьмина, с вашим зятем, Виталием Ивановичем Петровым, вы близко знакомы? – холодный взгляд так же неподвижен, сверлит насквозь. «Как удав на кролика!» – подумалось неожиданно. Тьфу, черт, что за метафоричность в такой момент. Вот оно, профессиональное!

– Не очень, – Мария равнодушно пожала плечами. – Сразу после женитьбы он увез ее в Бодайбо, виделись мы довольно редко, на семейные встречи он приезжал раза три, не более.

– Да-да… А о деле Бодайбо вы не слышали? О злоупотреблении многих руководящих работников служебным положением? И о том, что вашему родственнику крупно повезло – его просто перевели управляющим в ГлавГрузиязолото?

– Слышала, конечно – мы с Еленой виделись в прошлом году.

– Отлично, отлично… А во время встреч о чем вы разговаривали с гражданином Петровым?

– О разном разговаривали. Виталий Иванович – человек образованный, у него прекрасная коллекция живописи. Об истории, о культуре много беседовали.

– Ага… А о своих связях с иностранной разведкой гражданин Петров никогда не упоминал?

– Да вы что? Это, простите, абсурд! – от нелепости вопроса ей стало смешно. Ну да, жулик еще тот Лелин благоверный, игрок, но какая там разведка?

– Абсурд, говорите? – криво усмехнулся следователь. – А вот если я вам сообщу, гражданка Кузьмина, – он навалился всей грудью на разделявший их стол и почти вплотную приблизил к ней свое лицо (прыщавый какой, фу!), – что супруг вашей сестры, Виталий Иванович Петров, 1900 года рождения, изобличен как активный участник антисоветской организации и обвинен в шпионаже в пользу Англии? Вам и тогда будет смешно?

Бред… Не может этого быть! Что же будет с Лелей, с Ларочкой? Она молчала. То, о чем они слышали по радио и на митингах, читали и иногда писали сами, коснулось ее семьи, сестры.

– Вы хотите спросить, что теперь будет? – этот страшный человек будто читал ее мысли. – С гражданином Петровым уже ничего, – лейтенант гадко хихикнул. – Он получил по заслугам: был приговорен к расстрелу. Приговор приведен в исполнение.

– А… а Леля? Елена? Что с ней? – Марии стало по-настоящему страшно. Липкий пот стекл по спине, пальцы противно дрожали.

– Следствие по делу гражданки Петровой Елены Васильевны еще не закончено, и вы могли бы помочь ему. И себе, – с нажимом добавил он.

– Мне нечем вам помочь, правда. Послушайте… моя сестра – честнейший человек, я в этом глубоко убеждена. А у меня грудной ребенок.

– Да, нам это известно. Вот о ребенке и подумайте, гражданка Кузмина. И знаете, я ведь вам верю. И думаю, если вы отречетесь от родственников – врагов народа, это будет правильным шагом.

– Родственников не выбирают, гражданин следователь.

– Воля ваша. Но вы бы подумали все же… Идите. И если вдруг что-то вспомните, сразу же сообщите.

– Да, конечно. Спасибо.

– И вот еще что. Вы ведь замужем за немцем?

– Да, – она подобралась, будто волчица, приготовившаяся к прыжку.

– Позвольте дружеский совет, Мария Васильевна, – голос лейтенанта потеплел, стал вкрадчивым. – Разведитесь. Времена тревожные, случаев шпионажа в пользу иностранных разведок много. Вы ведь русская женщина! Брак гражданский, нигде не зарегистрирован – только вещи собрать…

– Это исключено. Я очень, слышите, очень люблю своего мужа! До свидания.

С трудом поборов искушение запустить в этого жуткого доброжелателя графином и изо всех сил хлопнуть дверью, изображая максимальную невозмутимость, она на ватных ногах добралась до дома.

Приходящая домработница Клава, славная деревенская деваха, укачивала Лориньку:

– Корабли-и-и, о, як горели бу-у-ухты,

Привезли тропические фру-у-укты…

– Оякорили, Клавочка…

– Че?

– Оякорили, а не «о, як горели». Не бухты горели, а корабли оякорили их, то есть бросили якоря.

– Ай, да мне без разницы, красивая песня. Марь Сильна, а чей-то на вас лица нет? Случилось что?

– Нет. Все хорошо, Клавочка, я просто устала.

– Да вы ложитесь, я еще с ребеночком посижу, а хотите – мы погуляем, а вы отдохните.

– Конечно, спасибо тебе.

Мария упала на кровать и уставилась в потолок. «Хаос, Машенька, такой хаос будет!» – вспомнились слова бабушки. Хаос… Страна идет вперед, везде гигантские стройки, стахановское движение вот… «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее. А когда весело живется, работа спорится… Если бы у нас жилось плохо, неприглядно, невесело, то никакого стахановского движения не было бы у нас». Ведь это правда! Сталин мудрый, справедливый, он действительно провидец. Все, что обещает в своих речах, сбывается. С каким энтузиазмом народ работает, едет осваивать тайгу и пески! Разве есть еще в мире такая страна?! Тогда почему арестовывают невинных людей? Почему сегодня ее пытались заставить предать самых дорогих и близких? В измену Елены и Виталия Ивановича было поверить так же невозможно, как во вредительство соседа Коли, в антисоветскую пропаганду их коллеги Грини – остроумного, обаятельного, замечательного журналиста, в умышленное искажение портрета Буденного в прошлогоднем номере «Волжской коммуны». Как они с Карлом ни крутили газету, не нашли сходства звезды на его рукаве с фашистской свастикой. А первый секретарь обкома Павел Постышев углядел… Обвинили фотографа и типографского работника. Может, Гриня был прав, когда за неделю до своего ареста выразил предположение, что Вождь ни о чем не знает, что его обманывают?..

– Тихо, тихо, родная, не надо, услышат соседи. Я тоже не верю и никогда не поверю в вину твоих родственников. А ты умница, что не отказалась от сестры.

– Карли, Карли, что же теперь будет?! Мне страшно! За тебя, за себя, за Лориньку!

– Не бойся, Чижик. Чему быть, того не миновать. Что бы ни случилось, мы всегда будем вместе. Ты мне веришь?

– Верю. Только тебе и верю, – она спрятала лицо у него на груди, еще раз всхлипнула. – Пойдем в детскую, ты, наверное, соскучился по дочке.

А в далеком прекрасном Тбилиси произошло вот что.

Несколько месяцев спустя после вступления в новую должность Виталий Иванович составил справку, в коей указывалось на недостаточное количество золота на вверенном ему объекте и как следствие – нецелесообразность существования организации как таковой. Это было чистейшим безумием – в случае одобрения документа в верхах слишком многие оставались без кормушки, а миф о национальных богатствах одной из братских республик лопался как мыльный пузырь. Но гражданин Петров был надменен и дерзок, за что и поплатился.

К ним пришли ночью. Без ордера, но с большими сумками. Виталия увели, коллекционные картины поснимали со стен и сложили в заранее приготовленную тару – «вещественные доказательства». Ни мужа, ни «доказательств» Елена больше не увидела. Через день после ареста, 3 марта 1938 года, гражданин Петров был осужден как английский шпион, а 4 марта расстрелян.

Ни об обвинении, ни об исполненном приговоре тогда ей никто не сообщил, и, возмущенная грабежом и беззаконием, безуспешно пообивав пороги неприступных кабинетов, верная супруга решила добиться справедливости в высшей инстанции – она позвонила прямо товарищу Сталину, благо его рабочий номер в то время был во всех телефонных справочниках – вот она, истинная демократия! Поговорить с лучшим другом всех советских трудящихся не удалось, но секретарь внимательно выслушал и тепло пообещал разобраться с непонятным делом.

На следующий день пришли за ней… Так Леля стала не только ЧСИР (членом семьи изменника Родины), но и врагом народа.

Допросы в Тбилисском НКВД шли ночью. Окна из-за летней жары были открыты, жуткие крики не давали спать. В 1939-м Берия сменит Ежова и запретит пытки, но это будет лишь через год…

Ее приговорили к 10 годам исправительных работ. Выжить удалось благодаря тому, что Елена прекрасно готовила. Оценив уровень ее кулинарного искусства, жены лагерного начальства часто использовали его в своих интересах. Сколько же раз она с благодарностью вспоминала гимназическую классную даму, обучавшую девочек домоводству!

В 1948 году гражданка Петрова Е. В. была освобождена и выпущена на вольное поселение.

Обо всем этом станет известно много лет спустя, а тогда, в самом конце 30-х, по всей стране молотила мясорубка, запущенная Великим Кормчим. Уже был расстрелян Дыбенко, многих знакомых увезли в никуда «воронки». Даже особая бдительность Постышева, проявившаяся в массовых репрессиях в Куйбышевской области, не спасла его самого. Откровенничать боялись даже с друзьями и родственниками. Мария вскакивала, едва услышав в ночи шорох автомобильных шин, просыпалась от случайного луча прожектора.

Ее еще несколько раз вызывали – и к редакционному начальству, и в обком, и в НКВД. Доверительно беседовали, настойчиво советовали развестись. Она негодовала, а душу все больше и больше заполнял дикий, животный страх.

Впрочем, в их жизни все было достаточно спокойно. Карл попрежнему много ездил, все более склоняясь к киножурналистике. В последнее время его часто отправляли на Вытегорское строительство. Мария работала преимущественно в Куйбышеве – не хотела оставлять ребенка. Получив задание взять интервью у Пальмиро Тольятти, приехавшего в СССР в 1940-м, даже расслабилась немного – это говорило об определенном доверии.

Беседа с доброжелательным и харизматичным итальянским коммунистом прошла на ура, иногда она даже забывала, что общаются они через переводчика. Тольятти рассказывал о себе и любви к Советскому Союзу, об ужасах итальянского и испанского фашизма и закончил оптимистично, с улыбкой: «Но вашей стране это не грозит, тем более здесь такие красивые журналисты. Кстати, вы очень похожи на итальянку!»

«Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!»

Нарком иностранных дел Молотов закончил свое выступление. Мария сидела над корзинкой со снедью, приготовленной для пикника, и молчала, глядя расширенными от ужаса глазами на мужа. Он мрачно смотрел в окно.

– Карли, что это?

– Война, Марийка. Это война.

– Почему ты так спокоен?! Ты знал, да? Ты знал?!

– Ну я же военный корреспондент!

– А почему молчал? Почему мне ничего не говорил?

– А что бы это изменило? Я берег твой покой. Все, Чижик, мне пора!

– Куда?!

– В редакцию. Пикник, думаю, отменяется.

– Но сегодня же воскресенье!

– Есть дежурные.

Через неделю Карл уехал в командировку, снова в Вытегру. Ничего удивительного, пояснил он, война скоро закончится, а мы должны продолжать работать как обычно.

А еще несколько дней спустя она получила покаянное письмо.

Июль, 1941

Родные мои Марийка и Лоринька!

Простите эту ложь, я не нашел в себе сил сказать правду, не смог бы видеть слез, слышать просьбы остаться. Да, я не в Вытегре, я по дороге на фронт.

Чижик, любимая, пойми: мое место там. Не как журналиста – как мужчины и солдата. Ну вспомни, тебе ведь всегда нравились мои мужские поступки, считай и этот одним из них. Я просто не могу оставаться в стороне в такой момент, мой долг – защитить свою Родину, свой дом, свою семью. И я знаю, что мы победим, потому что именно так думает каждый советский человек.

Ждите меня, я очень скоро вернусь.

Ваш Карл

Она читала и перечитывала, строчки плыли перед глазами. Фронт, война, самая настоящая, безжалостная. Его ведь могут убить! Нет, не убьют. Он не погибнет, не может, она точно знает. Они с Лоринькой дождутся, и он вернется, совсем скоро! Страшно? Да, очень. Но сильнее страха было восхищение мужем и гордость за него.

Война, вопреки изначальным обещаниям, затягивалась, но на жизни «запасной столицы», как тогда называли Куйбышев, это пока никоим образом не отражалось. Разве что появились эвакуированные из западных районов страны и сотрудники иностранных посольств, да еще военных на улицах заметно больше стало. И очереди, огромные очереди у военкоматов – патриотизм всегда был и остается в характере русского человека сильнейшей чертой. В остальном же город жил прежней жизнью.

В ту ночь Мария была дежурной по выпуску. Привычно пробежала глазами гранки и споткнулась. Снова этот дикий, липкий, животный страх захватил все ее существо от прочитанного:

По достоверным данным, полученным военными властями, среди немецкого населения, проживающего в районах Поволжья, имеются тысячи и десятки тысяч диверсантов и шпионов, которые по сигналу, данному из Германии, должны произвести взрывы в районах, населенных немцами Поволжья.

О наличии такого большого количества диверсантов и шпионов среди немцев, проживающих в районах Поволжья, советским властям никто не сообщал, следовательно, немецкое население районов Поволжья скрывает в своей среде врагов советского народа и Советской власти.

В случае, если произойдут диверсионные акты, затеянные по указке из Германии немецкими диверсантами и шпионами в республике немцев Поволжья или в прилегающих районах, случится кровопролитие, и Советское правительство по законам военного времени будет вынуждено принять карательные меры против всего немецкого населения Поволжья.

Во избежание таких нежелательных явлений и для предупреждения серьезных кровопролитий Президиум Верховного Совета СССР признал необходимым переселить все немецкое население, проживающее в районах Поволжья, в другие районы с тем, чтобы переселяемые были наделены землей и чтобы им была оказана государственная помощь по устройству в новых районах.

Для расселения выделены изобилующие пахотной землей районы Новосибирской и Омской областей и Алтайского края, Казахстана и другие соседние местности.

В связи с этим Государственному Комитету Обороны предписано срочно произвести переселение всех немцев Поволжья и наделить переселенцев-немцев Поволжья землей и угодьями в новых районах.

Председатель Президиума

Верховного Совета СССР / подпись / М. Калинин

Секретарь Президиума

Верховного Совета СССР / подпись / А. Горкин

№ 21–60

28 августа 1941 г.

Абсурд, какой абсурд! «Никто не сообщал» – и тут же «по достоверным данным»… Господи всемилостивый, да это же приговор им всем! И бред, бред, бред! Такой же, как с Лелей и Виталием Ивановичем, как с Володей Макаровым – первым мужем младшей сестры Антонины, тоже объявленным врагом народа, как с десятками их друзей и знакомых. Бред. Бред и хаос.

А через несколько дней пришло предписание в течение 24 часов подготовиться к переселению и с ограниченным количеством своего имущества прибыть к пункту сбора.

Лориньку мучил жесточайший бронхит, она кашляла. Мария плача собирала вещи, никак не могла решить, что важнее. Энкавэдэшник, вселяющийся в их квартиру № 1 на Ленинградской, 40, стоял тут же, нервничал, поторапливал и сердито поглядывал на часы – он был очень занятым человеком!

Колонну повели на вокзал. Из репродукторов бодро звучал один из последних хитов:

Нам Сталин – отец, нам Родина – Мать,

Сестра и подруга – Советская власть,

В заступниках – Сергий, в сподвижницах – Русь,

Соратник – Советский Союз!

– Мамочка, и нам? И нам тоже? – спрашивала Лоринька.

Мария, одной рукой державшая дочь, другой – тяжеленный чемодан, отворачивалась: слезы заливали лицо, и она не хотела, чтобы ребенок это видел. Девочка упрямо повернула лицо матери к себе:

– Мамочка, и нам Сталин тоже отец?

– Да, доченька, и нам, и нам тоже…

– Марусенька, и вы здесь? – Роберт Бертрам, фотограф «Волжской коммуны», с женой и детьми пришел раньше. Именно Клавдия, жена, ее и окликнула.

– Как видите…

– Ну вот, не будет скучно, вместе в пути веселее, – грустно пошутил глава семьи. – А где Карл? О нем ничего не известно?

Она только грустно помотала головой.

Столыпинский вагон был полон: дети, старики, молодежь, семьи… Двое веселых парней тут же уступили им место, помогли расположиться. Мария немного успокоилась: везде люди живут. Только узнать бы еще, где он, жив ли, все ли в порядке, дать о себе весточку…

Тем же вечером бесконечный состав увез тысячи потенциальных шпионов, диверсантов и прочих пособников мирового империализма в неизвестность.

Глава пятая. Где находится край света

Ни о каких земельных наделах, конечно, и речи быть не могло. Из телячьих вагонов их просто высадили в необъятной выжженной казахской степи, в Карсакпае – выживайте!

Сначала был барак. Огромный, не разделенный даже подобием перегородок. Ютилось там 20 семей. Коммуналка, в которой она жила в первые самарские годы, вспоминалась как рай.

Рядом с Марией и Лоринькой поселилась очень романтичная пара из раскулаченных – брутальный, могучий и волосатый Константин с тощенькой, востроносенькой, с хитрыми бегающими глазками женой Зоей. Он вел себя так, будто делает огромное одолжение, позволяя ей находиться рядом с собой, и разговаривал хамским басом, по-хозяйски. Она искренне радовалась любому проявлению внимания со стороны супруга и охотно поддакивала каждому его слову.

– Зойка! – рычал благоверный. – Опять эта параша на ужин?

– Да, Костя! – шепеляво пищала она. – Вкусно?

– Тьфу, дура, – досадливо кривился он. – Плюй в глаза – скажет, божья роса!

Дура радостно улыбалась, обнажая щербатые зубы.

– Зойка! – слышался знакомый бас среди ночи. – Это ты навоняла?

– Я, Костя! – подобострастно признавалась супруга.

Надо отдать Косте должное, он не преувеличивал: дух в углу стоял такой, что Мария всерьез опасалась, как бы дочка не задохнулась, и прикрывала родное личико простыней.

С другой стороны размещалась семья Бухгалтеров – так она их мысленно окрестила. Стоило разгореться семейной ссоре, соседи начинали делить имущество, с чувством, похоже, даже с удовольствием. Лидка во всеуслышание вспоминала о том, что положила к мужним ногам не только свою девичью честь, но и весьма солидные сбережения, три облигации государственного займа и приличный гардероб. Николай в ответ на это щурил глаза и с пристрастием вопрошал: «Да? А пальто в елочку чье? Пиджак в полосочку – чей?!» Закончилось все это грустно: и пальто в елочку, и пиджак в полосочку были безжалостно изрублены топором вконец разбушевавшимся Колей.

Единственными людьми, общение с которыми не вызывало ужаса, были Беллочка и Лева. Свою высылку они считали чудовищным недоразумением и были уверены, что там, наверху, со всем этим вот-вот разберутся и вернут их домой, в теплую и уютную квартирку, какая и должна быть у успешного зубного техника. Никаких признаков надлома и обиды на советскую власть в них не наблюдалось, напротив, это были веселые и открытые ребята. Лева считал себя душой компании и очень любил пошутить. Шутки было две: «Кушайте компот!» и «Гранд-отель с рестораном». После выдачи каждой из них Лева сам и разражался тоненьким, заливистым смехом, Беллочка же, влюбленно глядя на мужа, томно, с некоторым укором тянула: «Ну Лео-о-ова-а-а!»

А может, все это сон? Кошмарный сон. А потом она проснется – и все будет как прежде: они с Карлом и Лоринькой, чудесные журфиксы с буриме, спорами до хрипоты, чтением стихов, веселыми розыгрышами, любимая работа, интервью, встречи с интересными людьми, с сестрами и их семьями… Но чем больше времени проходило, тем яснее Мария осознавала: нет, это та жизнь стала невозвратным прекрасным сном, а этот полуголодный вшивый барак, населенный столь колоритным народом, – ее настоящее, ее реальность.

Вскоре выделили землянку, и это было счастьем. Со свойственным ей энтузиазмом принялась обустраивать быт, стало почти уютно. Потихоньку обживались.

Старожилы приняли недоброжелательно. Ссыльные подкулачники и уголовники почувствовали себя хозяевами положения, их захлестнула волна патриотизма, или, скорее, разновидности снобизма. Как бы там ни было, бросить с ненавистью вслед новоселам «Фашисты!» стало почти хорошим тоном, и чем более злобно это было произнесено, тем лучше. В четырехлетнюю Лориньку, вылезавшую на свет из землянки, пока мать была на работе, соседские дети кидали камни и с радостным воплем «Фашистская сволочь!» разбегались – их патриотический долг был выполнен. А может, это был реванш за недавнее «кулацкое отродье»?.. Казахи, изначально народ мирный и гостеприимный, не особо разобрались, что к чему, но к старым соседям прислушались. Ненавистью и праведным гневом не пылали, ограничивались бормотанием вслед: «Емс поганый (немец поганый)! Кибитка серит, суслик жрайт!» Правда, охотно меняли имеющиеся продукты на вещи врагов народа. Ах, скольких обреченных спасли эти продукты, этот казахский кумыс!

Когда дочь заболела, Марии уже и менять-то нечего было: серьги и кольцо, платья из легчайшего крепдешина («Три кремдешиновых платья! Это просто разврат!» – негодовала свекровь, изучив невесткин гардероб), кашемировая кофта, элегантное пальто («Ты стала судорожно одеваться!» – ревниво заметил Карл, когда она его заказала у знакомой портнихи) – все было отдано, чтобы накормить ребенка. Лоринька металась в жару. Фельдшерица из медпункта, согласившаяся осмотреть ее, вняв материнским слезам, сделала укол и покачала головой:

– Трудно что-то сказать. Девочка ослаблена, нужно лекарство и хорошее питание. Попробуйте народные средства, я вам сейчас все распишу. Инъекции постараюсь делать сама ежедневно – я тут живу неподалеку, а остальное, мамочка, вы сами.

Она сидела на топчане и плакала, тихонько поскуливая, раскачиваясь из стороны в сторону – от безысходности, от тоски. Что теперь будет? О муже ничего неизвестно, да и ему о них, наверное; сама непонятно где; доченька – умненькая, смышленая, шаловливая – на грани жизни и смерти. Хотелось не скулить – выть.

В дверь тихонько поскреблись, она открыла. На пороге стояла Лиза – соседская девочка с ангельским личиком.

– Здравствуйте, я к Лорочке. Можно посидеть с ней?

Мария была так тронута, что снова чуть не расплакалась – на сей раз от умиления. Даже немногочисленные новые приятели дочь не навещали – родители, видимо, боялись заразы. Лизонька приблизилась к ложу больной и устремила на нее полный сострадания взгляд. Потом встала, подошла к Марии, подняла небесно-голубые глазки и прошелестела:

– А когда она умрет, вы отдадите мне ее игрушки?

Она задохнулась от гнева, возмущенная этой циничной детской непосредственностью:

– Уходи! Ты злая девочка!

Лиза недоуменно хлопнула длинными ресницами, скорбно вздохнула и бесшумно выскользнула. Женщина обессиленно рухнула на грубо сколоченный табурет и горестно обхватила голову.

В дверь снова робко постучали. Наверное, оскорбленная в лучших чувствах мать Лизы пришла… Но перед ней стояла пожилая казашка в затертом плюшевом камзоле и кимешеке (Мария уже знала, как называется этот головной убор, облегающий голову и плечи местных женщин, с неким подобием тюрбана сверху). В руках колоритной гостьи была залапанная стеклянная банка, на дне которой плескалось молоко. Она протянула банку хозяйке, а затем ткнула себя в грудь:

– Менин атым Бота, жене сен? – и указала на Марию, посмотрев вопросительно. Чтобы понять, что это формула знакомства, особо напрягаться не потребовалось.

– Мария. Спасибо вам большое!

– Мария́, – удовлетворенно кивнула Бота. – Жаксы! Карашо! Кируге болама? – и обвела рукой землянку.

– Да, да, конечно, заходите!

Гостья огляделась, покачала головой, поинтересовалась:

– Работа́йт?

– Да, на рудном дворе.

– Женщина рудный двор тяжелый работа.

– Тяжело. А что делать?

– Ну, мен кеттим, – и благодетельница пошла к двери. Затем, вспомнив о чем-то, вернулась, выложила на стол из бездонных карманов горстку светлых твердых шариков и пояснила: «Курт. Кушит!», после чего окончательно удалилась.

– Спасибо вам! Рахмет! – крикнула Мария ей вслед. Та небрежно махнула пухлой ручкой – мол, не стоит благодарности.

С тех пор Бота приходила каждую неделю, всегда с гостинцами, скудными, но необходимыми, помогавшими выжить. И Мария понимала, что делится та последним, отрывая от своей многодетной семьи. Они наловчились беседовать, понимая друг друга больше по жестам, интонации и выражению лица. Так выяснилось, что у новой приятельницы девять детей. Муж и трое сыновей воюют, две дочери уже замужем, остальные пока под родительским крылом. Младшим погодкам всего-то 8 и 9, а самой Боте 40, то есть никакая она не пожилая, старше только на 5 лет. Фотография Карла произвела на многодетную мать неизгладимое впечатление, она цокала языком и все приговаривала:

– Красивый мужчина! Сымбатты жигит!

– А я не красивая? – деланно хмурилась Мария.

– Красивый, Мария́, красивый, сулу!

И «суслик жрайт» тоже приходилось. Первую освежеванную тушку принесли соседские мальчишки. Получился наваристый бульон, которым она отпаивала больную Лориньку, да еще и мясо осталось, вполне съедобное. Позже она научилась сама выманивать зурманов из норы и готовить их так, что было не отличить от рагу из кролика.

В ту ночь она проснулась оттого, что почувствовала на себе чей-то неотрывный взгляд. Дочь лежала на боку и смотрела очень серьезно, по-взрослому.

– Мамочка!

– Что, мое солнышко?

– Мамочка, посмотри мне в глаза. Не так, честно посмотри.

– Я смотрю.

– Мамочка, скажи: ты меня правда в магазине купила или выродила из себя, как Катина кошка?

– Выродила, – честно ответила Мария и радостно рассмеялась. Они победили! Ее девочка снова с ней, она выздоравливает!

Работа выматывала, смены были преимущественно ночными. Однажды, неся два тяжеленных ведра с рудой, поймала на себе пристальный взгляд одного из надсмотрщиков. «Я, наверное, медленно работаю! Сейчас ругаться будет…» – пронеслось в голове. Тот приближался, время от времени важно извлекая из нагрудного кармана часы и поглядывая на них.

– Такой красивый женщина – рудный двор! – наконец удивленно произнес он и сокрушенно покачал головой. – Ка́нтор надо, ка́нтор! Писи́т умеешь?

– Я даже читать умею! – с достоинством ответила Мария.

– Меня зовут Биебай, – представился доброжелатель, не уловив иронии. Немного подумал и не без гордости добавил:

– У меня есть отчество!

Биебай оказался славным парнем, отзывчивым, всегда готовым прийти на помощь. Ссыльные относились к нему по-доброму и даже переименовали в Бибая, посчитав, что так оно будет приличнее и привычнее для чуткого русского уха.

А через три месяца их нашел Карл. Пресловутый указ всесоюзного старосты коснулся и воюющих немцев. Их отозвали в сентябре сорок первого, сорвали ремни и петлицы и великодушно отправили по домам, в которых уже никого не было.

После первых неописуемых восторгов встречи, после того, как она наконец-то поверила и осознала, что это правда, он здесь, живой и невредимый, Мария разрыдалась:

– Господи, куда нас сослали?!

– На край света, Чижик, ты же хотела, – грустно улыбнулся муж.

Даже радость воссоединения с семьей не избавляла от ощущения подавленности. Ирочка – их восемнадцатилетняя племянница, дочь Веры, хрупкая девочка, обладательница великолепного сопрано (ах, какую карьеру оперной певицы ей прочили!) – с первых дней на фронте, санинструктором, а он, мужчина, защитник – здесь… Разве так должно быть?!

Вечером на огонек заглянула Бота, принесла кумыс и невиданную роскошь – шелпек (казахскую лепешку). Стрельнула глазами, привычно поцокала языком, шепнув уже у двери:

– Красивый жигит!

Карла забрали в трудармию (вы ведь хотели выполнить священный долг перед родиной? выполняйте!), в Джезды, и семья тоже перебралась туда.

Ему сказочно повезло: работать довелось на строительстве железной дороги, а не на добыче марганца, выбивая его кирками из-под снега.

На Марию же свалилось и вовсе нежданное счастье – пришла устраивать дочь в детский сад, а ей ультиматум выдвинули: у нас воспитателей не хватает, пойдете – примем вашу девочку, еще и в свою группу возьмете. И она согласилась. Отсутствие педагогического опыта поначалу пугало, но получалось замечательно, и работа приносила радость. Какие веселые утренники она устраивала! А какие костюмы они с Карлом сами мастерили для детей! Он разрабатывал эскизы и рисовал маски, она шила и клеила по ночам. В праздники так называемый зал был забит до отказа, и где-то далеко-далеко, в другой жизни, оставались и долгая, изнурительная война, и тяготы ссылки, и покалеченные судьбы.

После Победы, воистину великой, они, сломанные, обессиленные, пребывали в той же эйфории, что и весь народ их необъятной родины. А потом начали ждать. Терпеливо ждать нового указа – того, что оправдает их, восстановит в правах и вернет домой. Родное правительство, однако, не торопилось его издавать, и по-прежнему неблагонадежные потенциальные диверсанты и шпионы состояли на унизительном спецучете, и попрежнему ежемесячно отмечались.

Тем не менее жизнь налаживалась. Лора подросла, и занимали они уже не землянку, а двухкомнатную квартиру во вполне себе приличном домике с небольшим садом и огородом.

В 1948 году Президиум Верховного Совета все же опомнился и определил места жительства переселенцев как постоянные, то есть о возвращении немцев, финнов, латышей, чеченцев, корейцев, поляков и калмыков в места прежнего проживания не могло быть и речи. Но в Джезказган перебраться удалось.

Тогда это уже был достаточно развитый рабочий поселок, и Карлу предложили преподавать математику, рисование и географию в местной школе. Он обрадовался и полностью отдался новому делу, творческому и интересному, сумев стать не только учителем, но и лучшим другом и советчиком ребят. Готовил с ними вечера, ставил спектакли, выпускал стенгазету. Ученики ходили за ним табуном, прибегали домой с вопросами, радостями и горестями, а иной раз и просто на чай. И всегда им были рады. Мария потчевала гостей своими потрясающими пирожками, знала всех по именам, была в курсе их дел. Сама она устроилась заведующей профилакторием и тоже, несмотря на ностальгию по профессии, работала на радость руководству и отдыхающим.

Обжились здесь довольно быстро, тоже завели подсобное хозяйство, сделали ремонт и впервые за много лет почувствовали, что у них есть дом. А главное – появились новые знакомые и друзья, те, с кем было по-настоящему приятно и интересно общаться.

Интеллигентнейшая Зинаида Петровна Кассиль, жена брата писателя, того самого Оськи из «Кондуита и Швамбрании», поражала Марию мягкостью, добротой, а главное – силой духа.

Иосиф Абрамович был осужден как враг народа: его «первый блин» в прозе «Крутая ступень» признали квинтэссенцией антисоветчины, а автора приговорили к расстрелу. Зиночке, студентке последнего курса института, в лучших традициях того времени предложили отречься от супруга – троцкиста и шпиона. Она отказалась, заявив что «ее муж – честнейший коммунист, и в клевету на него она не поверит никогда», и отправилась защищать диплом в Мордовию, а затем в Казахстан, в лагеря, на целых восемь лет, после чего была выпущена на спецпоселение. Возможно, помогло заступничество орденоносного брата (Лев Кассиль писал прокурорам Вышинскому и Панкратьеву, обивал пороги влиятельнейших партийцев), но после освобождения добились почти справедливости: Зинаиде великодушно выдали то, что осталось от некогда энергичного, веселого, жизнерадостного, такого светлого человека – обездвиженное растение. Выдали и по-доброму посоветовали: не высовывайтесь! По всем документам он проходит как расстрелянный. А она и тому была рада – парализованный, совершенно седой, но ведь живой! И он с ней, ее обожаемый Ося, самый лучший, самый необыкновенный.

Она не замкнулась, не согнулась, напротив – стала для него сиделкой и сестрой милосердия. Мыла, кормила с ложечки, рассказывала о происходящем вокруг, читала вслух. И даже возобновила старую традицию – еженедельно собирала друзей. По пятницам у Кассилей было шумно и весело. Иосиф сидел во главе стола – чистенький, розовенький, как младенец, и переводил глаза с застывшей в них грустной и растерянной улыбкой с одного на другого.

И глядя на эту семью, на саму Зинаиду Петровну, Мария с Карлом задавались только одним вопросом: сколько же может вынести человек, особенно если это хрупкая женщина? И думали о том, что уж им-то, избежавшим пыток и лагерей, выжившим, здоровым, грех роптать на судьбу!

Новый год обычно отмечали у Зильберовичей. Бывший профессор химии Казанского университета Илья Соломонович и его верная Берта Давидовна попали сюда за вполне невинное посвящение декану в день рождения последнего:

Ум, честь и совесть факультета,

Слуга науки, бог студентов!

Во-первых, криминал был усмотрен в самом определении декана как ума, чести и совести. Благодаря классику советской поэзии данные эпитеты могли относиться к коммунистической партии, и только к ней, следовательно, товарищ профессор партию эту самую злостно дискриминировал. Во-вторых, в тексте присутствует слово «бог», причем соседствует со словом «студент». И какая связь может быть между советским студентом и гнусными теологическими измышлениями автора, а? Так что, гражданин Зильберович, свою 58-ю вы честно заработали!

Но профессорская семья состояла сплошь из таких задорных оптимистов-организаторов, что полпоселка начинало ждать встречи Нового года уже 1 января. Меню, конечно же, являлось результатом общих усилий – каждый вносил свою лепту. Собирались дети и внуки, соседи и друзья-приятели. Обязательным требованием был карнавальный костюм. В ход шло все: самодельные маски, гардины и простыни, боевой раскрас. Созданный образ было необходимо представить – в прозе ли, в стихах, сценкой – роли не играло. Но когда на пороге появлялся убеленный сединами ученый муж в маске зайчика с супругой – лисичкой, успех был ошеломляющим. В забавных викторинах, конкурсах, концертах участвовали все, включая трехлетнего правнука хозяев. Мария, и сама обладавшая недюжинными организаторскими способностями и фантазией, здесь пасовала, только аплодируя и вытирая слезы, выступившие от безудержного смеха:

– Как же вы умеете веселиться и радоваться жизни вопреки всему!

– Это уже в генах, Марусенька, – улыбнулся Зильберович. – Выживание – основной навык нашего народа.

Именно здесь Мария и Карл познакомились с двумя удивительными женщинами, ставшими вскоре не просто их ближайшими друзьями, а истинно родными людьми.

Ольга Николаевна Балашова не любила вспоминать о прошлом. Нет, в нем не было ничего постыдного или неприятного, напротив. Было чудесное детство с лучшими на свете родителями, утренниками, летними выездами в деревню, путешествиями во Францию и в Италию, была законченная с медалью гимназия, была любимая гувернантка Марта Фридриховна – строгая, но добрейшая, обожающая свою воспитанницу, и ее дочь Ирмочка, с которой они были так дружны. Оленька никогда не относилась к Ирме как к прислуге, несмотря на фанатичную преданность той, и мудрые демократичные родители воспринимали это спокойно, ведь они и сами давно уже считали Марту членом семьи. А потом юность, а вместе с ней – любовь. Большая, настоящая. И – она точно знала – единственная. Оба влюбились сразу и навечно, как только он подошел к ней на рождественском балу в Дворянском собрании. Да и может ли быть иначе, когда встречаются очаровательная изящная юная девушка, будто разливающая вокруг себя свет, и блестящий морской офицер, бравый красавец, герой Русско-японской войны?! Ну и что, что проиграли? Разве это умаляет подвиги наших солдат и офицеров? – объясняла Ольга Ирме, и та во всем с ней соглашалась. Недолгие, но красивые ухаживания с корзинами цветов, прогулками и даже серенадами под окном, свадьба – конечно, она самая очаровательная невеста на свете, он – самый элегантный жених. Паша, Павел Сергеевич… Два года безоблачного счастья и… революция. Отец сразу предложил уехать от греха подальше, но Павел заявил, что для него это неприемлемо. Может, и надумал бы к началу массовой эмиграции в 1920–1921 годах, но арестовали его в ноябре 1918-го. Беседу вел сам Железный Феликс, и была она чрезвычайно короткой:

– Вы поймите, Павел Сергеевич, мы же не дикари, не разбойники какие-то. Мы высоко ценим ваши заслуги перед Россией, уважаем вас как грамотного офицера и потому предлагаем перейти на нашу сторону.

– Я, милостивый государь, как вы верно заметили, офицер, а не политик, и присягал царю и отечеству.

Они с Ирмочкой горячо обсуждали приданое для малыша, который должен был появиться весной, в апреле, понимая, что купить вот так запросто, как еще год – два назад, уже не удастся, значит, придется все шить самим из того, что имеется, и не услышали, как вошел отец.

– Оля… – его голос стал вдруг каким-то хриплым, беспомощным и дрожал. – Оленька, крепись. Я давно говорил, надо уезжать. Павел… Павла расстреляли.

Не было ни криков, ни рыданий. Просто все куда-то поплыло, закружилось, исчезли звуки, цвета, запахи, и наступила кромешная тьма.

Когда Ольга пришла в себя, ей сказали, что ребенка не будет. И жизнь закончилась. Тело двигалось, ело, говорило, а души в нем уже не было. Это-то тело отец с матерью и Марта с Ирмочкой и отвезли в разоренное имение.

Все последующие события слились в сплошной беспробудный кошмарный сон: голод, гибель родителей и Марты, короткое учительство в сельской школе, возвращение в город, домой, вернее, в единственную комнату их большого дома, которую хозяйке великодушно оставили, преподавание французского и географии, арест, «сволочь белогвардейская», телячий вагон, степь, барак, баланда в алюминиевой миске, ватник, роба, колючая проволока… Десять лет. Десять лет и девять кругов ада.

Она вышла из ворот лагеря и вдохнула свежий весенний воздух. Неужели надо было пройти через все это, чтобы вернуться к жизни?! Да, она снова жила! Одинокая, изломанная, но жила!

– Оля! Оленька! Наконец-то! – к ней бежала маленькая, совершенно седая старушка.

– Ирма! Ирмочка, родная! Боже! Как ты здесь, откуда? Спасибо за посылки, дорогая ты моя! Знаю ведь, от себя отрывала!

Ирмочка привела подругу в халупу на самой окраине поселка и первым делом принялась откармливать. Медленно, но верно она приходила в себя.

Вот поэтому и не любила Ольга Николаевна Балашова воспоминаний: светлые и радостные поначалу, они непременно трансформировались в горькие и тяжелые, и снова начинало казаться, что жизнь из нее вытекает.

– Знаете, а я ведь была уверена, что вы сестры! – как-то заметила Мария.

– Нет, Мария, мы гораздо ближе, – улыбнулась Ольга.

Она никогда не называла ее ни Машей, ни Марусей, ей нравилось именно так – Мария, и, как и Карл и, когда-то давно, еще в другой жизни, бабушка, новая подруга утверждала, что это самое красивое женское имя. Сама же Мария не смогла переступить грань и обращалась к ней только по имени-отчеству. И дело было не в разнице в возрасте, а, скорее, в том, что ни сума, ни тюрьма не выбили из Ольги Николаевны врожденного аристократизма. Она абсолютно ничего не говорила и не делала для этого, но во всех знакомых вызывала огромное уважение. Как она умудрялась выглядеть самой элегантной дамой Джезказгана при той нищете, в которой они с Ирмой жили, оставалось загадкой.

Мария и Карл были, пожалуй, единственными людьми, знавшими о ее жизни и отношении к новой власти все. И о своих злоключениях тоже могли поведать только этим двум.

Лора, превратившаяся тем временем в яркую красавицу с черными косами ниже пояса, на которую оглядывались прохожие, в Ольгу Николаевну была просто влюблена. Забегала в гости чуть ли не каждый день и делилась самым сокровенным, даже на разногласия с родителями жаловалась, за что была ругана нещадно.

– Ольга Николаевна, как стать такой, как вы? – как-то спросила она.

– Что ты имеешь в виду, Лорочка?

– Ну, такой… Красивой, элегантной, вести себя с достоинством. Настоящей женщиной!

– Глупенькая! – засмеялась та. – Тебе же так повезло с родителями! Смотри на свою маму и учись!

Лорка надулась (тоже мне – пример!) и ушла. Отношения дома и правда осложнялись день ото дня, характер у дочери становился все более несносным. Были ли виной тому гены Антонины, недуг ли, перенесенный в карсакпайской землянке, из которого она с таким трудом выкарабкалась, или все тяготы сурового детства, вместе взятые? Мария не находила ответа, а по ночам рыдала в подушку.

– Карли, Карли, за что нам это?!

– Постарайся не принимать это так, Чижик. Попробуй просто пожалеть ее. Мы бессильны что-то изменить, а это наш единственный ребенок. Может, еще перерастет.

Перерастать дочь упрямо не желала. Она была не только кинематографически хороша, но и умна. К тому же великолепно плавала, недурно рисовала, прекрасно вышивала, много и с удовольствием читала. Но вот особого рвения к учебе не проявляла.

– Карта, карта, карта! – тыкал пальцем в атлас отец, занимающийся с ней географией.

Лора зевала и лениво пыталась изобразить интерес к предмету. Занятия математикой были немногим более продуктивны, невзирая на явные способности нерадивой ученицы. Помощь пришла откуда не ждали.

– Здравствуйте, а Лора дома? – на пороге стоял незнакомый мальчик. Высокий, красивый, интеллигентной наружности.

– Дома, проходите, пожалуйста!

Наверное, новый ухажер. Хорош!

– Меня зовут Лева, Лев Меклер. Мы с Лорой договорились позаниматься математикой.

– Очень приятно, а я Мария Васильевна, ее мама. И очень рада, что вы будете заниматься. Выпьете чаю?

– Нет, спасибо, – смутился юноша.

Лева оказался замечательным парнем, а занятия с ним весьма эффективными. Чего греха таить, желание подтянуть черноокую красавицу было продиктовано отнюдь не чувством комсомольского долга, а сумасшедшей влюбленностью. Лора, кажется впервые, снизошла до взаимности. Родители радовались, и не столько результативности уроков репетитора-добровольца, сколько самим этим отношениям. Лев блестяще учился, писал стихи, мечтал стать инженером-металлургом, как и его отец, трепетно относился к их дочери и, наконец, происходил из очень хорошей, большой и дружной семьи.

Меклеры, в отличие от большинства жителей Джезказгана, репрессированы не были и в Казахстан попали по заданию партии – главу семьи Израиля Герцевича, грамотного специалиста и хорошего организатора, направили сюда поднимать республиканский металлургический гигант. Жена его Зинаида Алексеевна, добрейшая и порядочнейшая женщина, умница и хлебосольная хозяйка-хлопотунья, закончив институт и выйдя замуж, положила диплом на полку, родила Изе четверых детей (двоих мальчиков и двух девочек) и полностью растворилась в семье. В конце концов, она была дочерью православного священника и в некотором роде, при всей своей просвещенности, разделяла взгляды авторов «Домостроя» на роль женщины как хранительницы очага. Они с удовольствием поддерживали пристрастия друг друга. Зиночка (а Израиль Герцевич иначе к жене никогда не обращался) обожала животных, и муж не возражал против мяукающих и лающих обитателей дома. Правда, козленка, купленного супругой в порыве умиления и запрыгнувшего на него во время послеобеденного сна, потребовал удалить немедленно. Сам глава семьи был страстным библиофилом, и каждую новую принесенную им книгу Зина с интересом прочитывала, а затем обсуждала с мужем. Дети, конечно же, жизни без книг тоже не представляли.

Избранницу сына приняли и полюбили, восхищаясь ее яркой внешностью и аристократизмом. Увидев киноафишу с изображением красавицы-актрисы, Зинаида Алексеевна восклицала в восхищении: «Как наша Лора!» Несмотря на частые ссоры юной пары, между родителями с обеих сторон сложились добрые отношения, наполненные искренней симпатией и уважением.

Глава шестая. Где-где? В Караганде

На крыше дурным голосом орала кошка Катька, небезосновательно считавшая себя первой красавицей окрестностей, и назойливые ухажеры вторили ей, сей факт подтверждая. Внизу, в доме, Карл ходил из угла в угол, прижимая к груди брошенного страстной мамашей обиженно пищащего котенка. Ни мать, ни дитя униматься не собирались.

– Проститутка! – в сердцах выругался он (благо, никто не слышал). – Ребенок голодный, холодный, плачет, а она там свою похоть неуемную удовлетворяет!

Хлопнула входная дверь – с рынка вернулась жена.

– Марийка, ну наконец-то! Молока принесла? Давай скорее, а то Тиша уже совсем оголодал. Да ты плачешь! Господи, что случилось? У тебя украли кошелек? Ну не плачь, родная, это такие мелочи!

А она стояла в прихожей, не в силах ответить, сотрясаясь от рыданий. Наконец выдавила:

– Н-н-н-н… н-н-нет-т-т, к-кош-шелек на месте. Карл, Карли, он умер!

– Да кто умер? Кто? – он не на шутку встревожился.

– Сталин умер…

– Так что ж ты так убиваешься?!

– Ты не понимаешь?! Он умер, а о нас так и не вспомнил!

– Чижик, Чижик, глупенькая, это ты не понимаешь: в том-то и дело, что он о нас никогда не забывал… – и муж пошел кормить Тишку.

А в ушах звучал торжественно-трагический голос Левита-на и многоголосый плач собравшейся под репродуктором толпы.

Она не понимала, правда, не понимала. Все эти годы свято верила в мудрость и величие отца народов. Сначала думала, что рябой продолжатель дела Ленина не ведает, что творят его подручные, потом ее убедили, что ведает, но, наверное, руки не доходят навести порядок: война, восстановление страны из разрухи… А указ 1948 года о вечном поселении наверняка был необходимостью, продиктованной временем. Вот-вот, совсем скоро вспомнит, и все вернется на круги своя. А он так и не вспомнил… На смену надежде пришли гнев и разочарование, и откуда-то изнутри, из груди, темной мохнатой глыбой поднималась ненависть.

А Катька продолжала оглашать округу страстными воплями. Оно и неудивительно – весна, март. Март 1953 года.

И лишь в конце 1955 лед тронулся – немцы были сняты с поселенческого учета, отпала унизительная необходимость раз в месяц отмечаться в комендатуре. Более того, они получили право переезжать в другие районы страны. Правда, с оговоркой: речь не шла о возвращении конфискованного при переселении имущества или об их возвращении в места, откуда они были выселены.

Но чудо все же произошло – им разрешили вернуться в профессию! Сначала внештатниками, потом полноправными сотрудниками газеты.

С каким же упоением Мария снова проводила интервью, писала судебные репортажи и очерки! Стыдливое указание печататься под псевдонимом ее не смущало – не привыкать! Сколько раз в «Волжской коммуне» приходилось подписываться как М. Петрова! На сей раз фамилия была выбрана более аристократичная – М. Гран.

Беседа с мастером медного комбината не клеилась: Иван Петрович артачился и интервью давать не хотел. Он был человеком серьезным и к корреспонденту в штапельном платье отнесся с недоверием:

– Да разве женщина может быть журналистом? Вы же и писать, поди, толком не умеете, только о цветочках да о любви. Хороший журналист – это всегда мужчина! Вот вы читали, как Михаил Гран пишет? Это я понимаю! Не оторвешься! Как Конан Дойл! С ним бы я поговорил!

– Хм… Приятно слышать, – она хитро улыбнулась.

– Что приятного-то?

– А если я скажу, что М. Гран – это я?

– Как это – вы?! Михаил – мужское имя!

– А почему вы решили, что именно Михаил? Может, Мария? Мария Гран. Это мой псевдоним.

– Врете вы все! – насупился заслуженный работяга. – Ну ладно… расскажете что-нибудь интересное, о чем еще не писали?

– Обязательно расскажу, но сначала задам несколько вопросов вам.

Тот случай рассмешил ее, но и порадовал: есть еще порох в пороховницах, жива старая гвардия!

Карл стал внештатником центральной газеты советских немцев «Neues Leben» и, видимо, был оценен по достоинству – вскоре его сделали специальным корреспондентом, а еще через пару лет предложили переехать в Караганду.

Они получили роскошную двухкомнатную квартиру с балконом, трехметровой высоты потолком и лепными розетками под люстры, прямо над Домом пионеров, расположенную в самом центре города, на улице с красивым и интригующим названием – Дворцовый проезд, впрочем, вполне обоснованным: улица начиналась за Дворцом культуры горняков.

Зданию этому необыкновенно повезло – его успели построить задолго до маразматического постановления «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве», и архитекторы расстарались. Были здесь и массивные восьмигранные колонны, соединенные со стенами изумительной красоты ажурными арками; и портик, который венчали фигуры шахтера, строителя, чабана с ягненком, колхозницы со снопом, акына с домброй и солдата; и фойе с мраморными стенами и лестницами, отделенное от вестибюля ажурной ганчевой стеной с фигурами казашек-танцовщиц; и великолепный зрительный зал на тысячу мест с тяжелым бархатным занавесом, расшитым золотом, отделанный лепным казахским орнаментом, с ложами и балконом. А потолок… Потолок зала символизировал дружбу народов и был расписан изображениями ликующих советских граждан разных национальностей. Одним словом, это был самый настоящий дворец! Улицу через некоторое время переименовали в честь героя-шахтера Игоря Лободы, спасшего товарищей ценой собственной жизни. Но ДКГ, как сокращенно стали называть это чудо советского зодчества, и по сей день считается одной из достопримечательностей Караганды. Мало кто из жителей города оказался там добровольно, и для людей, многие годы проведших в землянках и бараках, добротная сталинская архитектура была символом возвращения к прежней жизни.

Вряд ли в 50-е годы прошлого века кому-нибудь в голову пришло бы дерзко ответить на вопрос «Где?» – «В Караганде!». По той простой причине, что о существовании шахтерской столицы Казахстана знали немногие – преимущественно работники угольной промышленности, ссыльные и их родственники. Даже о том, что в начале войны одну из карагандинских шахт возглавлял Алексей Стаханов, прогремевший на всю страну родоначальник движения имени себя, мало кому известно. Зато этот город был очень хорошо знаком гениальному биофизику Чижевскому, отправленному сюда на поселение на долгие 8 лет. Всегда помнила о нем и великая певица Лидия Русланова. Именно здесь, в Долинке, в Карлаге, произнесла она свою знаменитую фразу, отказавшись услаждать слух приехавшему начальству: «Соловей в клетке не поет!»

Контингент и правда был весьма своеобразный – раскулаченные, «бывшие», эвакуированные, военнопленные, добровольцы – покорители целины и еще десятки тысяч «неблагонадежных», высланных по идейным, национальным и прочим соображениям. И вся эта разношерстная братия добывала уголь, строила дома и больницы, заводы и фабрики, открывала школы и институты. Она жила, любила и создавала удивительный генофонд многонационального восточного города.

Все это открывало необъятное поле деятельности труженикам пера и блокнота. Мария устроилась в областную газету «Социалистическая Караганда». Василий Ефимович Скоробогатов – фронтовик, очень грамотный журналист, писатель и просто замечательный человек, бывший в те годы редактором, сумел собрать вокруг себя яркий, творческий, дружный коллектив единомышленников. Она снова очутилась в своей среде, и каким же это было счастьем! Тем более, работа в отделе писем скучать не давала – это были ежедневные встречи с новыми людьми и очень часто следующий за ними захватывающий процесс, именуемый ныне журналистским расследованием.

Меклеры переехали в Караганду еще раньше – Израиля Герцевича перевели сюда заместителем председателя Совнархоза. Жили они неподалеку – на бульваре Мира. Лева поступил в МИСИ, но богемная атмосфера столичного вуза испугала родителей, и они настояли на переводе в Алма-Ату. Первая любовь, похоже, перерастала в единственную. Молодые люди писали друг другу страстные и нежные письма, с трудом дожидаясь каникул.

Лора работала диктором в только что открывшемся телецентре. Поговаривали, что при приеме решающую роль сыграла внешность, но слухи эти развеял великий и могучий Юрий Левитан. Он приехал в качестве консультанта, сделал несколько замечаний.

– А что вы скажете об этой девушке? – спросил режиссер, указывая на Лору.

– Ничего! Эта девушка уже диктор, – ответил мэтр.

Ее так и называли, даже незнакомые люди на улице: «Наш милый диктор!».

Как-то раз дочь приковыляла домой со сломанным каблуком. Нести туфли в ремонт сама категорически отказалась, настояла, чтобы это сделала мать. Мария махнула рукой – себе дороже! – и отправилась к сапожнику. Тот взял их в руки, улыбнулся, будто старым знакомым, внимательно посмотрел на клиентку и медленно произнес:

– Передайте, пожалуйста, девушке, которая носит эту обувь, что если она выйдет за меня замуж, я сошью ей такие туфельки, что при каждом ее шаге в них лампочки загораться будут! И что у нее будет все, чего она пожелает.

Она посмеялась, но честно передала. Лорка прямо взвилась:

– Идиот! Ты думаешь, как я каблук сломала? Он же за мной по улице бежал, еле ноги унесла!

Какая же она уже взрослая!

Наладилась жизнь и у родных.

В петрозаводской оперетте в ролях Сильвы, Ганны Главари, Марицы блистала Ирина Попова, Ирочка, дочь Веры, жена главного дирижера Лео Балло.

Нина еще до войны вышла замуж за блестящего офицера, полковника Михаила Саввича Яковлева, аристократа духа и крови. Жили в Москве. Он преподавал в Академии бронетанковых войск, она занималась хозяйством и сыном Валерием, будущим морским волком. Приютили и постаревшую Антонину.

Елена с дочерью и зятем переехала в Подмосковье и воспитывала совершенно гениального внука Эдика.

В общем, всем сестрам по серьгам…

Они возвращались из кино через парк. Неторопливо шли березовой аллеей, наслаждаясь весенним воздухом.

– Посмотри, Марийка, сколько красивых женщин появилось в Караганде!

– И раньше были, только забыли надолго о том, что они женщины.

– Но вы с Лорой у меня самые красивые! И всегда такими были, – муж смотрел на нее теми же влюбленными глазами, что много лет назад в Куйбышеве. Она положила голову ему на плечо.

– Вот и выросла наша дочь. Теперь можно снова пожить для себя.

– А знаешь, мы так и сделаем! Поехали в отпуск?

– Обязательно! В этом году ты съездишь в санаторий в Палангу, а в следующем… Давай в Грузию? Как тогда, в тридцать пятом, помнишь?

И они увлеченно заговорили о планах на отпуск, вспоминая, как ездили по Военно-Грузинской дороге, любуясь реками и ущельями, от вида которых захватывало дух; как всюду Карла принимали за своего: «Карло наш!» – обнимали его грузины, «Давно из Афин?» – с почтением спрашивал грек-чистильщик обуви; как купались в Черном море, а потом, уже ночью, пили на берегу хванчкару, закусывая остывшими хачапури, испеченными квартирной хозяйкой, и айвой. И с невыносимой остротой захотелось снова испытать то пьянящее ощущение свободы, любви и молодости.

Карл умер внезапно. Гипертонический криз, больница, вроде бы пошел на поправку… кто-то оставил газету на краю его кровати, хотел взять, приподнялся, так и не дотянулся… Никогда еще Мария не испытывала такой жуткой, гнетущей, вселенской тоски, такого неизмеримого горя. Она поняла, что выражение «душа болит» – никакая не метафора, потому что боль эту чувствовала физически. Пожалуй, единственное, что она была способна чувствовать. Голод, сытость, вкус пищи, усталость превратились в какие-то абстрактные понятия. Как он мог? Почему? Как теперь без него? И зачем? 53 года… Разве это возраст? Только жить снова начали! А теперь жить не хочется. Одной не хочется. Лора тоже переносит смерь отца очень тяжело. Но она молодая, и у нее есть Лева…

Через полгода Лора вышла замуж. Свадьбы не устраивали, не до веселья было, просто пошли и расписались. Лева переехал к жене. Мария Васильевна оставила молодых и уехала в Джезгазган – встретиться со старыми друзьями, так хорошо знавшими их с Карлом, так любившими их семью.

Она и правда отогрелась с ними, начала приходить в себя. Перед отъездом, за прощальным ужином, Ольга Николаевна обратилась к подруге с неожиданной просьбой:

– Мария, если Лора родит девочку, пожалуйста, назовите ее в мою честь.

– Ольга Николаевна, дорогая, конечно! Мои молодые будут только рады, они вас так любят и уважают!

– Ну и хорошо…

Лев блестяще защитил диплом и был распределен в Химико-металлургический институт, где сразу же зарекомендовал себя как перспективный талантливый ученый. И начал настаивать на том, чтобы и Лора получила высшее образование. Она без особых трудов в том же году поступила на филологический факультет пединститута. В декабре у них родилась дочь. Разумеется, Ольга.

Оленька, Ольгунок… Эта болезненная кроха наполнила существование Марии Васильевны новым смыслом, а вернее сказать, попросту вернула ее к жизни. Молодая бабушка полностью растворилась в новой любви. Она тем более ощущала свою необходимость, что зять много работал, а дочь училась. Огорчало одно: не дожил Карл, не увидел этого маленького чуда, не погуляют они все вместе, как когда-то по Куйбышеву с Лоринькой…

Разрываться между работой и внучкой не получалось, и она выбрала последнее – ушла на пенсию. В редакции устроили торжественные проводы, подарили часы каслинского литья – Хозяйка Медной горы полулежа, выставив волнующую линию бедра, завлекающе смотрит на Данилу. Расставаться с опытным журналистом, однако, не спешили, Василий Ефимович частенько подкидывал задания, интересные темы, и она с удовольствием за них бралась.

Лев оказался совершенно сумасшедшим мужем и отцом: вставал к дочери по ночам, стирал пеленки и задыхался от нежности и гордости. Однажды смущенно попросил:

– Мария Васильевна, вы посидите в субботу с Оленькой? Мы с ребятами в ресторан собрались.

– Конечно, Левушка, а что за праздник? Чей-то день рождения, юбилей?

– Да так, что-то Лора заскучала…

– Идите, идите, развейтесь. Ты же знаешь, я всегда с удовольствием!

Достойный повод, подумала она с улыбкой. Ну и замечательно! Дай им Бог!

Лора закончила первый курс, у нее начались летние каникулы, а у Левы отпуск, и Мария снова поехала в Джезказган – на 70-летие Ольги Николаевны. Тем более и Зинаида Алексеевна с удовольствием нянчилась с девочкой.

– Ирмочка, принеси-ка шкатулку, ту, мамину, инкрустированную, ты знаешь, – попросила юбилярша. Достала большую старинную серебряную ложку с монограммой и гранатовое ожерелье, протянула подруге:

– Вот, возьми, это моей тезке. Пусть ест с серебра – нужды знать не будет. Гранаты пока пусть Лора носит. А когда Ольге 18 исполнится, ей отдаст. Мне ведь недолго осталось…

Мария Васильевна с трудом подавила стон, готовый вырваться наружу: еще не утихла боль от потери Карла, а впереди новая. Нет! Не думать об этом, всему свое время! Потом… Сейчас с этим не справиться. Она бодренько пообещала приехать и на 90-летие тоже и перевела разговор на другую тему.

Ольги Николаевны не стало через два месяца…

Леве выдали ордер на двухкомнатную хрущевку. Мария предложила сделать родственный обмен («Мне такие хоромы не нужны!») и завершила цепочку однокомнатной квартирой старого типа.

С соседями в основном повезло. Ближе всего сошлись с Елизаветой Ивановной Савиной, жившей этажом выше, женщиной, на голом энтузиазме создавшей в городе пионерский кукольный театр «Буратино», особенностью которого было то, что и артистами-кукловодами, и мастерами-кукольниками были дети. Юрий Иванович, ее муж, интеллигент старой закваски, десять лет провел в лагерях и вышел оттуда совершенным инвалидом, обогатившись туберкулезом и лютой ненавистью к власти. В туалете у него висела картонка, с одной стороны которой был наклеен портрет Сталина, с другой – Мао Цзэдуна. Посещая отхожее место, Юрка, как его называла жена, непременно плевал на одну из сторон, не забывая соблюдать строгую очередность.

Через стенку, слева, жила славная шахтерская семья, в которой росло четверо детей. Но вот что удивительно: никогда не было слышно ни топота, ни криков, ни ругани. Какими такими секретами педагогического мастерства владели Зиночка и Петр Оттович, Мария Васильевна так никогда и не узнала, но к соседям искренне привязалась.

Оленьку часто забирала к себе. И были сказки на ночь, и вкуснейшие десерты, и вся нерастраченная нежность, которую бабушки так часто выплескивают на внуков. Если детка заболевала, немедленно приглашалась соседка, живущая справа – детский врач Любовь Ароновна, приходившая с медом и запасом ласковых слов.

Бабушка и внучка друг друга обожали. Вскоре после того, как Ольгунок начала говорить, она одарила Марию еще одним именем – «бабусенька Маеинька», закрепившимся на ближайшие годы.

Отношения между Лорой и Львом становились тем временем все напряженнее, и это удручало. Ах, Лорка, Лорка… Так и не сумела обуздать своего вздорного нрава!

Все больше мрачнел Лев, все чаще и охотнее уезжал в командировки, благо была возможность – строился Балхашский горно-металлургический комбинат.

Развелись, когда дочери не было и четырех. Сначала было одно желание: наказать жену – за боль, за скандалы, за унижения. Хотелось разменять квартиру, забрать дочь через суд. Но Мария Васильевна уговорила: «Левушка, ребенку мать нужна! И комната со временем потребуется. Будь выше обид, ты ведь не такой!» И он уступил. Окончательно переехал в Балхаш, где вскоре познакомился с очаровательной медсестрой Валей, удивительно женственной и домашней, и женился на ней. Лора такого исхода не ожидала, была уверена, что Лев однолюб, да он и сам об этом не раз говорил. Но мало ли в чем мы уверены… Мария относилась к зятю как к сыну, понимала его, но и дочь жалела.

– Оленька, как мама?

– Мама лежит на полу и кулит, кулит, кулит, – разводила руками внучка, не вполне понимавшая, что произошло.

Старалась поддержать свою конфликтную наследницу, помочь, а с той становилось все сложнее. Лора разработала новую, собственную систему наказаний, если что-то было не по-ее, и орудием мести стала Оля. Во-первых, она была обучена новой фразе – «мой бывший папа». Во-вторых, Лев был отлучен от дочери и очень от этого страдал. Мария Васильевна несколько раз устраивала их встречи и за это также лишилась возможности видеться с любимой внучкой. Это было невыносимо. Кажется, такой звериной тоски она не испытывала даже после смерти Карла. Хотелось рыдать, кричать, выть. Она и выла, выла белугой.

Оле же запрещалось даже смотреть в бабушкину сторону, под страхом наказаний и всяческих запретов.

Спасла работа. Василий Ефимович, дай Бог ему здоровья, позвонил и сказал, что она снова просто позарез нужна в отделе писем, хотя бы на полгода. Уже потом поняла, что редакция обошлась бы, Скоробогатов сделал это для нее.

Иногда наступали лучшие времена. Видимо, когда Лоре требовалась помощь, она «прощала» мать и открывала ей доступ к горячо любимой внучке. И тогда обе наслаждались обществом друг друга. И снова были любимые сказки – из книг и наизусть. История Мухи-Цокотухи Оленьку заинтриговала, и, уже в который раз, бабушка ее перечитывала.

И теперь, краса-девица,

На тебе хочу жениться!

– Бабусенька-маеинька, а что такое «на тебе хочу жениться»?

– Когда люди очень любят друг друга и хотят быть всегда вместе, они женятся. Поняла?

– Поняла, – важно кивнула Ольга.

В следующий раз она пришла с букетом одуванчиков, протянула их бабушке и выдохнула:

– И тепей, кьяса-девиса, на тебе хочу жениса!

– Какая гадость! Чему ты учишь ребенка?! – вспыхнула Лора.

– Ну о чем ты говоришь! У нее же даже в мыслях нет того, о чем ты подумала! Девочке четыре года!

Но дочь было уже не остановить, и Мария Васильевна оказалась в очередной раз отлучена от воспитательного процесса.

Ранней осенью от щедрот профсоюза тогда уже «Индустриальной Караганды» досталась путевка в дом отдыха в Щучинск. Она, сменившая волжские просторы на голую степь до горизонта, даже не подозревала, что в Казахстане есть места такой красоты. Поездка в Боровое поразила окончательно – совершенно открыточный пейзаж: зеркальная гладь озера, окруженная овеянными легендами скалами и соснами…

Соседкой по комнате была грузная пожилая женщина, тоже недавно овдовевшая и обожавшая поговорить. Очень милая, впрочем, тем паче, что-что, а слушать Мария умела. Они приобрели по берестовому лукошку, ходили по грибы – по ягоды, обменивались кулинарными рецептами и жизненным опытом. Последним – все больше новая приятельница.

– А в девушках-то я, Мария Васильевна, такой хорошенькой пампушкой была, – рассказывала она, – парни так и липли!

– Ну расскажите хоть об одном, Елена Алексеевна, – вежливо поощрила собеседница.

– Так не получится об одном, – кокетливо хихикнула та. – У меня всегда минимум двое было – один официальный, а один про запас. Вот и прицепился как-то один такой – запасной. Сережкой звали. Губастенький, глазастенький, ни кола ни двора. Забавный, правда. А работал – смех сказать! – артистом-кукольником! Я его даже стеснялась. Нет, приглашал он меня, ясное дело, на свои концерты. Ничего, смешно. Но что же это за профессия такая для мужика?! Когда мы вместе в гости шли, я всегда просила его токарем назваться или инженером там – грамотным он больно был, говорил красиво, выразительно так. Но что толку с разговора-то? Вот и мама моя покойная сказала: «Не муж это, дочка, а так, глупость! Тебе с ним жить и детей растить, а не по театрам бегать». А он-то как убивался, когда отказала я ему! Но у меня тогда и Коля уже был. Серьезный, положительный, высокий, красивый. Работал фрезеровщиком, на рабфаке учился – мечта любой советской девушки! За него я и вышла замуж. Ну и прожили жизнь какую-никакую. Попивал, понятно, погуливал, карьеры не сделал, скучно с ним было, денег не хватало вечно – что за зарплата у инженера? Но ведь все так живут, правда?

– Конечно, многие. А что с тем, глазастеньким, стало, вы не знаете? – проснувшийся журналист требовал своего, не терпелось узнать о судьбе отверженного поклонника.

– Знаю, отчего же? – горько усмехнулась Елена Алексеевна. – Весь мир объездил мой Сережка со своими куклами. Да и вы его знаете. Его все теперь знают… Образцов его фамилия. Сергей Владимирович Образцов.

Вот это поворот! Вот это да! Но думалось больше не о роковой ошибке Елены Алексеевны как таковой. Вспоминалось, как сама она выходила замуж за военкора в рваных сапогах. И разве была хоть одна мысль о серьезности – положительности? А лучшего мужа, друга, любовника даже представить не могла.

Ночью пришел Карл.

– Карли, зачем ты так? Ты ведь обещал, что мы всегда будем вместе! Забери меня!

– Не могу, – покачал он головой. – Ты нужна там.

– Да кому, кому я нужна?!

– Нашей внучке.

– Меня к ней не подпускают, – заплакала она. – Мне плохо и одиноко.

– Потерпи, родная, еще не время, – и он исчез.

Она проснулась в слезах, посидела некоторое время на кровати, мирясь с реальностью, умылась и начала собираться за гостинцами для Оленьки.

Удивительное дело, но Лора считала, что круглосуточная группа дочери полезнее, чем общение с бабушкой. Отпуск или командировка особой сложности не представляли – нужно было только договориться с кем-то, чтобы девочку забрали на выходные. Так было и в тот раз, когда Оля заболела свинкой. Растерянная воспитательница позвонила Валентине – Лориной сотруднице, живущей на окраине города, в бараке (именно туда возили ребенка на субботу и воскресенье). Валя испугалась и сказала, что не имеет никакой возможности ухаживать за чужим больным чадом, в конце концов, есть бабушка, которая живет в двух шагах от детского сада, и капризы матери в данной ситуации неуместны. Служба спасения была на месте через несколько минут после звонка, схватила в охапку свое сокровище, привела домой, уложила в постель и напоила чаем с лимоном. Оленька откинулась на подушки, посмотрела печально семитскими глазами и вздохнула:

– Наконец-то я в теплом, уютном доме!

Мария Васильевна чуть не разрыдалась, но вслух сказала:

– Ну и хорошо. А теперь спи. Почитаем немного? Смотри, что я тебе купила, – и достала из шкафа новую книгу с изображенной на обложке избушкой, под окном которой явно подслушивал некто в короне и богатой шубе. Внучка оживилась:

– Давай!

К моменту выздоровления все сказки были прочитаны. Мертвая царевна, князь Гвидон, Царевна-Лебедь и Руслан с Людмилой уверенно лидировали, стервозная Шамаханская царица вызвала неприязнь, и даже глупость сластолюбивого Дадона ее не оправдывала. Оля прижала томик к животу и тихо, очень серьезно и даже строго произнесла:

– Бабушка, даже если я буду очень-очень просить принести эту книжку в садик, никогда этого не делай! Она теперь моя самая любимая!

– А «Каштанку»? – улыбнулась Мария Васильевна. Девочка задумалась.

– «Каштанку» можно! У меня еще одна есть.

Близился первый класс, а Ольгунок упорно не желала выговаривать букву «эр». Маман в очередной раз смягчилась, и на бабушку была возложена почетная обязанность водить ребенка к логопеду. Бились долго, перепробовали все возможные упражнения – не то чтобы света в конце туннеля, даже искорки не наблюдалось.

К родственникам в Петрозаводск она уезжала, потеряв всякую надежду и, в общем-то, почти смирившись. Может, это какие-то артикуляционные особенности? В конце концов, у девочки еврейские корни, а у этого народа грассирующий «р» не редкость. Но внучке строго-настрого велела заниматься.

Вернувшись, первым делом побежала в садик.

Оленька бежала через вестибюль, уже раскинув руки для объятий, и радостно кричала:

– Мур-р-р-р-р-р-р! Мур-р-р-р-р-р-р-р! Мур-р-р-р-р-р! Бабушка, ты слышишь? Слышишь?! Мур-р-р-р-р-р-р-р!

Как же счастлива, как горда ее любимая девочка! Как хочет ее порадовать!

– Котик мой, зайчик мой любимый, лучик мой! «Эр»! Мы научились говорить «эр»!

За месяц до школы отношения с дочерью окончательно испортились, и на встречи бабушки и внучки было наложено суровое вето. Решение было окончательным и обжалованию не подлежало.

Бывая в командировках, обязательно забегал Лева. Расспрашивал о житье-бытье, об Оленьке, которую ему приходилось видеть тоже тайком и урывками; с восторгом рассказывал о жене (Мария Васильевна, я не вижу, когда она моет полы и готовит! Просто в доме всегда все есть и чисто! В гости собираемся – достала из шифоньера какой-то кусок ткани и за два часа сострочила себе моднейшее платье!), о приемном сыне (такой воспитанный мальчик, такой умница, помощник!), о маленькой дочери (это такое чудо!), о блестяще защищенной кандидатской, о ежегодных поездках с семьей к морю… Эх, Лора, Лора, какого мужа ты потеряла!

Подарки Мария Васильевна наловчилась передавать через Левиных сестер или Зинаиду Алексеевну, через общих друзей и соседей. И пусть не знает, от кого, зато радость у ребенка будет. Когда Оля оказывалась в больнице или санатории, обязательно находились врачи и медсестры, готовые «угостить» ребенка передачей от бабушки. А Лора была крепка как кремень – мы бедные, но гордые.

И лишь у главврача санатория «Березка» Эльзы Андреевны, не побоявшейся Лориного гнева, достало терпения и мудрости провести с двенадцатилетней Ольгой разъяснительную беседу и настоять на том, чтобы та поздравила бабушку с 8 Марта. Как же она суетилась, когда жарила столь любимые ее лучиком куриные ножки, пекла свой фирменный нежнейший бисквит, украшала его шоколадным кремом и – для полного деткиного счастья – положила в сумку коробку «Птичьего молока», конфет, в Олином понимании равных не имеющих.

И снова они были вместе, на сей раз в обстановке строжайшей секретности.

Муха-Цокотуха и любимые сказки Пушкина возрастную актуальность утратили, но в скромной домашней библиотеке были Цвейг и Мериме, кое-что из ЖЗЛ, двухтомник мастеров французской новеллы XIX века, О. Генри. Заинтересовать Мария Васильевна умела гениально: обходясь без примитивного «прочтешь-узнаешь», она вкратце излагала содержание, но так, чтобы возникло непреодолимое желание прочитать. И Ольга погрузилась в запойное постижение европейской литературы. Справедливости ради надо отметить, что читала она всегда, с первого класса. У Лоры осталась богатейшая библиотека отца, у Меклеров, уже живших в Алма-Ате, от книг ломились 5 книжных шкафов и кладовка. В детской библиотеке имени Абая (о, это еще одно великолепное карагандинское здание, слева от Дворца горняков, с крышей, украшенной восхитительными зубцами!) Оля тоже паслась постоянно. Но прежнее чтение было довольно бессистемным, теперь же бабушка ненавязчиво, но умело взялась за формирование вкусов подрастающего поколения.

А еще она настойчиво учила пользоваться справочной литературой. Просто перестала отвечать на вопросы, ответы на которые можно было найти в энциклопедическом словаре. Когда Ольга в очередной раз открыла один из томов и обнаружила отсутствие нескольких страниц, она пришла в ужас:

– Бабуль, здесь страницы вырваны! Кому ты давала словарь?!

– Никому, – спокойно ответила она. – Это я сама. И не вырвала, а вырезала бритвой.

– Ты?!

– Я. Все три страницы, посвященные Сталину. Я не хочу, чтобы это было в моем доме, – и впервые рассказала девочке о телячьих вагонах и марганцевом руднике.

Она как раз ждала внучку, на каникулах остававшуюся абсолютно беспастушной, готовила обед, когда раздался грохот – в прихожей рухнуло зеркало. Господи, благослови! Собрала осколки, все вымела, вымыла. Голодная Ольга, притащившая по обыкновению подружку, даже не заметила перемен в интерьере. А на следующий день позвонила старая знакомая, работающая в ХМИ (Химико-металлургическом институте АН Казахстана):

– Мария Васильевна, Лева погиб. Автокатастрофа. Лора с Олей поехали в Балхаш на похороны. ХМИ закрыт – все там, его ведь так любили… Ужасно, ужасно! 37 лет, два месяца до защиты докторской! Наши и кандидатскую-то в эти годы не защищают!

Вот и не верь в приметы…

Оля стояла на пороге, враз повзрослевшая, с застывшей в глазах болью. Она-то думала, что еще три года – и в кармане будет паспорт, и можно будет спокойно ездить к папе и тете Вале, и познакомиться наконец-то с младшей сестренкой Витой. Говорят, они похожи… А с Игорем – сыном тети Вали – у них с первой же встречи, когда оба еще в садик ходили, отношения сложились. Тогда папа просто украл ее, можно сказать. Как же здорово было! Им купили одинаковые спасательные круги для купания в Балхаше, мама Валя сшила одинаковые пилотки и вышила на них кораблики (Игорю красный, а ей желтый) и все наказывала сыну: «Игорь, Оля – твоя сестренка, в обиду ее не давай!». А еще ездили на катере к бабушке, маме тети Вали. Вот так, оказывается, может быть и три бабушки! А теперь – все… Они больше никогда не встретятся. Она смотрела на Марию Васильевну, будто ожидая, что та сейчас разубедит ее в реальности этих последних дней. Бабушка прижала внучку к себе и разрыдалась:

– Бедная моя девочка, какого отца ты потеряла!

Ей удалось сделать то, чего не смог, вернее, не успел сам Лев. Уже после его смерти, рассказывая о поступках и интересных случаях, цитируя шутки, зачитывая письма, Мария Васильевна детально, пошагово знакомила дочь с отцом, заново учила любить его и гордиться им.

Когда Ольга, отдыхая на Западной Украине, впервые столкнулась с антисемитизмом, ее это потрясло. Настолько, что начала стесняться своей фамилии и даже несколько раз сказала, что она немецкого происхождения. Бабушка, вопреки ожиданиям, ни возмущаться, ни жалеть детку не стала, лишь сухо заметила:

– А твой отец гордился своей принадлежностью к этой нации! И когда ему что-то особенно хорошо удавалось, обязательно резюмировал: «Ну я же еврей!»

И были бесконечные беседы – о прошлом и настоящем, о прочитанном и просмотренном. Ни одна из них не задумывалась о том, что по сути это уроки: истории, которую не изучают в школе, этики, которой в программах и в помине не было, человечности, которой не научишь, но без которой невозможно прожить.

И было открытие чуда оперетты, и пересказ оперных либретто (как после этого не захотеть послушать вживую «Аиду» и «Травиату»?), и история русского балета.

В прежние времена для того, чтобы дать ребенку все то, что получала от Марии внучка, в приличных домах брали гувернера.

С 70-летним юбилеем пришли поздравить братья-журналисты из «Индустриалки». Было весело: шутили, вспоминали прежние времена, нахваливали кулинарные таланты хозяйки. Когда наступил торжественный момент, именитый коллега раскрыл адресную папку и слегка патетически начал читать:

– Нет ничего прекраснее и выше…

– Чем Кузьминой воскресная «Афиша», – тут же закончила Ольга.

После паузы, вызванной предерзким поведением отроковицы, стол взорвался хохотом.

– Ах ты, ехидная морда! – с любовью и гордостью посмотрела на внучку Мария Васильевна. – Это в тебе от отца.

В 15 лет Ольга, не выдержав разногласий с матерью, переселилась к бабушке. Лора бушевала. Пыталась воздействовать на строптивую дочь через школу, через инспекцию по делам несовершеннолетних и даже через психодиспансер. Не отдавала пенсию за отца, надеясь, что Мария Васильевна, не выдержав финансовых тягот, откажется от затеи. Но они выдержали.

Помимо пенсии в 70 рублей был скромный, но стабильный гонорар за «Афишу выходного дня» – художественно изложенный анонс мероприятий в клубах и домах культуры (именно на эту тему пошутила внучка в бабушкин юбилей). Да и статьи иной раз пописывала. Тем было множество. Ну например, бывший военнопленный австриец Эрнест Евгеньевич Земмеринг вырастил в теплице Тихоновского дома престарелых свой родной эдельвейс. Это же просто сенсация! Статья, между прочим, была перепечатана в «Известиях», хоть и в виде крошечной заметки, и письма Земмерингу полетели со всех концов Советского Союза. Старик радовался неугасающему интересу и щедро рассылал семена единомышленникам.

А под окнами уже семь лет строят какое-то учреждение, прямо Сизифова стройка какая-то – чем не тема для фельетона?

И Оля уже в стороне не остается: материал готовый вычитает, посоветует, как лучше фразу построить…

Так и жили.

Накануне 7 ноября внучка вернулась из школы тихая, задумчивая и какая-то просветленная. Классный час, посвященный 60-летию Октябрьской революции, который она готовила со своими подшефными, прошел на ура – даже буденновками во Дворце пионеров разжились. Но для ощущения вселенской гармонии явно чего-то не хватало. Наконец вопрос был озвучен:

– Бабушка, а что бы со всеми нами было, если бы не революция?! Как бы мы жили?

Мария Васильевна ненадолго задумалась: надо ли? Можно ли уже? И решилась. Ответ для комсомолки Оли Меклер, свято верившей в победу коммунизма к 2000 году, прозвучал несколько неожиданно:

– Что было бы? А знаешь, очень неплохо жили бы! – и преподала еще один урок нелегальной истории. Бабушке Оля верила даже больше, чем в коммунизм.

После 9 класса Ольга устроилась на каникулы нянечкой в детский сад. Уходила со слезами – уж больно привязалась к детям. Но на заработанные деньги купила плащ и модный свитер-водолазку.

– Правильно, – одобрительно закивали знакомые старушки во дворе, услышав, что Мария Васильевна ни гроша из внучкиной зарплаты не оставила на хозяйство. – Девушке одеваться нужно!

Она чувствовала, что подступает старость. И панически боялась ее, боялась слабости и невозможности себя обслужить, боялась стать обузой Оле. Карл приходил во сне часто, но за собой не звал, повторяя одно и то же:

– Нет, родная, еще рано. Ты нужна внучке.

– Но я же ее вырастила!

– Она еще дитя, – он улыбался и исчезал.

К учебе Ольга относилась традиционно – спустя рукава. Точные науки были для нее тяжелейшей повинностью, естественные выборочно уважала, а вот гуманитарные, особенно литература – это да! Это была ее стихия. Причем, в силу сказочной лени, до самых выпускных экзаменов в восьмом классе не зная толком ни одного правила, кроме, пожалуй, пресловутого «жи – ши», она была непостижимо грамотна. Вот эти врожденные грамотность и языковое чутье частенько и выручали. Так или иначе, школа была закончена с четырехбалльным аттестатом. Вопроса о выборе факультета не стояло – только филологический!

Здесь новорожденная студентка с удивлением обнаружила, что многое читанное еще в школьные годы чудесные, во время, которое должно было посвятить математике и физике, входит в университетскую программу, а кое-что и вовсе изучается уже на старших курсах, как, например, ее обожаемые Голсуорси и Фейхтвангер. И уже приготовилась было расслабиться, но споткнулась о старославянский, латынь, древне- и современный русский, оказавшийся куда сложнее, чем можно было предполагать, свободно им владея. И начался новый пятилетний штурм наук.

Внучкины однокурсницы от Марии Васильевны были в полном восторге. Она периодически удостаивалась титулов ума, чести и совести нашей эпохи, истинной леди, великосветской дамы, старой петербурженки и прочая. Дама смеялась, но было приятно. Она очень любила молодежь, и Ольгины подруги были самыми желанными гостями.

Летом Оля уезжала в стройотряд под Астрахань, зарабатывала по 300 рублей и возвращалась, считая себя богачкой. Бабушка траты контролировала, но в покупках вещей не ограничивала. Правда, журила, когда в день получения стипендии ее любимица возвращалась совершенно счастливой со стопкой новых книг: «Ты книжный алкоголик!» На самом деле «алкоголизм» этот ей нравился, как и внучкина увлеченность учебой и ее общественная активность.

Получив диплом, Ольга пошла в школу и со всей силою страсти отдалась работе. Учеников она обожала, постоянно изыскивая новые формы, пытаясь применить новомодные методы Шаталова и Ильина, проводя с детьми выходные и часы после уроков, готовя с ними спектакли, конкурсы и викторины, выезжая на природу. И они платили ей взаимностью.

Мария радовалась глядя на внучку, но ощущала, что уже не просто стареет – дряхлеет.

– Карли, Карли, почему ты не зовешь меня с собой?!

– Время не пришло, Чижик.

– Я уже отдала ей все, что могла. Оля успешный учитель, дети ее любят…

– Как я? – улыбнулся он.

– Наверное. Гены. Я становлюсь для нее обузой. Забери, я так тоскую по тебе!

– Рано…

Ольгу сманили в мединститут, преподавать русский как иностранный. И она решилась. Начались новые поиски, появились новые друзья и увлечения, а главное – команда КВН. И снова Мария Васильевна радовалась, глядя, как горят внучкины глаза, когда она говорит о работе, о том, как идет подготовка к очередной игре… Только все тяжелее и тяжелее становилось жить.

Она споткнулась о шнур от электрогрелки, упала, и невыносимая боль пронзила, как показалось, все тело.

– Перелом шейки бедра, – сообщила зареванная Ольга на кафедре.

– Оля, молись, чтобы Бог поскорее забрал бабушку.

– Александр Ашотович, да вы что? Как вы можете?

– Это то, что сделал я, когда подобное произошло с мамой. Молись. Для вас обеих это станет мукой.

Они и промучились, долгих три месяца. Мария Васильевна – от сильнейших болей и осознания собственной беспомощности, оттого, что настигло ее именно то, чего она так боялась. Ольга – от непосильной ноши, от невозможности обеспечить такой уход, какой нужно и какого ее лучшая в мире бабушка заслуживает.

Это был не сон, а какое-то тяжелое полузабытье, и она вдруг увидела Евдокию. Вспомнилось детство и тот разговор перед сном. Почему-то нахлынула обида.

– Ты меня обманула, да? Ты ведь обещала, что мы проживем тридцать лет и три года, а мы прожили меньше двадцати пяти.

– Я перепутала, Машенька, – пожала плечами бабушка. – Он ждал тебя здесь именно столько.

– Ждал… Это я ждала. И страдала, и тосковала по нему тридцать лет и три года! Почему вы меня бросили?!

– Вот и славно, вот и дождались, – Евдокия засмеялась и исчезла.

А потом пришел Карл.

– Пойдем, Марийка. Пора, – он протянул руку, такую родную и надежную. И она с готовностью вложила в нее свою.

Ольга рыдала в подъезде, сидя на лестнице.

– Меня никто и никогда больше не будет так любить!

– Будет, Львовна, обязательно будет. И ты будешь. Когда-нибудь ты станешь для своих внуков такой же бабушкой, какой была Мария Васильевна. Пойдем, моя хорошая, простудишься, – в Ксюхе, хоть и была она на 10 лет моложе подруги, мудрости было на целую армию ветеранов войны и труда. И Ольга послушно пошла за ней.

– Ааааа! Нет, я не могу больше! Сделайте мне кесарево!

– Ага, вспомнила! Раньше надо было думать – предлагали ведь тебе, натуралка хренова, с твоим-то анамнезом! Тужься! Еще тужься! Тужься, кому сказано, а то щипцы будем накладывать!

– Накладывайте свои щипцы, я не могуууу большеее!

– Дура! По башке бы тебя этими щипцами! – благодушно отозвался анестезиолог.

Страдалица всхлипнула, и пытка продолжилась.

– Ну воооот, молодец, девочку родила!

Она различила еле слышное кряхтение, потом раздался легкий шлепок, и родзал огласился писком новорожденной.

– Вот, мамочка, посмотри! – ей поднесли ребенка.

Ольга повернула к дочери измученное лицо, увидела черные спутавшиеся волосы, серьезные голубые глазенки и, с трудом разлепив потрескавшиеся губы, улыбнулась:

– Привет, Машка! Я так ждала тебя!

* * *

И когда уже были готовы все документы и собраны сумки, и получена виза в микроскопическую, едва видимую на карте страну, тем не менее гордо именующую себя Государством с большой буквы, Государством Израиль, подруги спросили:

– Ну вот куда вас несет? Ни языка, ни работы по специальности, ни родных… Да и не знаешь ты ничего, кроме того, что там стреляют. Кудааа?!

– На край света, девочки, – улыбнулась Ольга. – В нашей семье так принято.

март, 2018

В одну реку

Ирине и Сергею Ивиным

В одну реку дважды не войдешь.

Народная мудрость

Войдешь, войдешь! И трижды тоже, было бы желание!

Жизненный опыт

Глава первая. О благотворном влиянии кумиров и пользе, которую можно извлечь даже из эсэс

Чаша, испитая подавляющим большинством прекрасной половины СССР, не минула и ее: первой большой любовью Иры стал Штирлиц. Самой настоящей, с первого взгляда. Стоило блистательному штандартенфюреру появиться на экране, как двенадцатилетняя девочка забывала обо всем. Это было счастьем: целый день с нетерпением ждать встречи с возлюбленным, а вечерами наслаждаться, вновь и вновь восхищаясь этой породистой красотой, этой истинно арийской сдержанностью, мудростью, умом и аристократизмом своего героя. Но все хорошее кончается, близился к завершению и культовый сериал. Надо же было ей набедокурить накануне! Наказание последовало более чем суровое – вечер без телевизора. И это тот самый, последний вечер! Ира примостилась в коридоре, смотрела оттуда и тихонько всхлипывала, размазывая по щекам слезы и прощаясь с любимым.

Ночь была беспокойной, она плакала во сне и просыпалась, осознавая всю безысходность и драматизм ситуации. А утром, едва пробудившись, написала письмо, в котором на четырех страницах в изысканнейших выражениях признавалась кумиру в вечной любви. Конверт был подписан предельно лаконично: «Москва. Штирлицу». Прочесть сей шедевр эпистолярного жанра, увы, легендарному разведчику было не суждено: домашний Шестой отдел не дремал.

– Иринушка, – увещевала добрая и мудрая мама, – ты только подумай, сколько писем человек получает со всех уголков страны! А он ведь так занят, когда их читать? Любовь – это прежде всего забота о благе любимого. Пожалей ты его, не отправляй!

Ира всплакнула, но к маме прислушалась.

Чувства, однако, продолжали бурлить и нуждались в достойной реализации.

Белая рубашка в сочетании с папиным черным галстуком и маминым черным же жакетом изменили ее до неузнаваемости. Зализанные назад волосы, обильно сбрызнутые лаком «Прелесть», эффектно завершили образ. Ира критично оглядела себя в зеркале – чего-то не хватало. Взяла булавку, заколола жакет сзади: вот так, по фигуре. Теперь – блеск!

– Мне нужна фотография 3×4, для удостоверения личности, – по-арийски сдержанно и слегка гнусаво произнесла она, стараясь придать максимальную непроницаемость лицу и голосу.

Работники фотоателье еще долго хрюкали от смеха, вспоминая важную пигалицу, но дело было сделано: через пару дней удостоверение на имя штандартенфюрера СС Кэтрин Кин было оформлено надлежащим образом. Ячейка толерантных единомышленников образовалась мгновенно. В целях конспиративного общения руководителем группы был разработан особый шифр. Каждый в обстановке строжайшей секретности получил соответствующий документ с фотографией (в обязательном черном пиджаке и том самом папином галстуке – одном на всех). На переменах члены группы, прежде чем заговорить друг с другом, были обязаны его предъявить. Одноклассники умирали от зависти и писали заявления с просьбой оказать им высокое доверие и принять в новомодную партию.

Некоторое время спустя тайное общество плавно преобразовалось в тимуровскую команду, и местным одиноким старушкам житья не стало от назойливых трудолюбивых эсэсовцев. Самые находчивые раньше других приноровились сразу же усаживать непрошеных помощничков пить чай с пирожками и вареньем, дабы предотвратить стихийное бедствие в виде генеральной уборки. А после ухода гостей аккуратно смывали начертанные мелом на дверях звезды.

Ирке вообще частенько казалось, что она живет не в свое время. И весь богатейший фонд городской библиотеки, освоенный ею уже в детстве, активно тому способствовал.

Она родилась в одном из тех чудных российских городков, которые с такой любовью и болью показывает в своих фильмах Астрахан, о которых столь проникновенно спела Анжелика Варум – «где без спроса ходят в гости, где нет зависти и злости…». Только вот ценить все это начинаешь с годами, а тогда, в детстве и юности… Так остро было сожаление о том, что канула в Лету эпоха трепетных дам в кринолинах и рыцарей без страха и упрека, что безвозвратно ушло время тургеневских барышень и бескомпромиссных нигилистов, и так невыносимо хотелось ощутить запретно-терпкий вкус декаданса! А взять те же революционные годы: ведь она, Ира, так похожа на осеевскую Динку, любимую героиню! Они бы стали лучшими подругами, вместе помогали бы Леньке… Да что же это за время, что за место такое, где ничего, ну ровным счетом ничего не происходит!

Но и из этой, казалось бы, тупиковой ситуации выход был найден. Ведь прочитанные книги можно было инсценировать! Это и стало вторым после чтения увлечением. Как человек крайне ответственный, главные роли, включая ту же Динку, Ира играла сама, а подружки, одноклассницы и соседки с удовольствием подключались и считали существующий расклад абсолютно справедливым, потому что таким артистизмом, таким врожденным чувством стиля и вкуса не обладал больше никто.

Глава вторая. О руководящей роли старших товарищей в формировании подрастающего поколения

Скажите честно, многие из вас помнят такую скромную фигуру, как учитель пения? Да еще в начальной школе? У нас они менялись с неуловимой скоростью. А вот Ирке повезло.

Валерий Владимирович появился у них в первом классе – умница, красавец, сердцеед с внешностью Гойко Митича, перед которым не устояла ни одна из молоденьких учительниц. Злодеем и Дон Жуаном он, впрочем, не был: ну не виноват же человек, в самом деле, что уродился таким талантливым и харизматичным! А человек еще потрясающе пел и виртуозно играл на баяне. И был фанатично предан своей работе. С его приходом пение из «урока балдения» превратилось в наилюбимейший и наиважнейший предмет, которого дети с нетерпением ждали. О внеклассной работе и говорить нечего: вечера, КВН, конкурсы, концерты, а однажды забацали целую рок-оперу! «Колобок». И набившая оскомину детская сказка ожила, запела, заиграла! Кстати, главную роль и здесь блестяще, несмотря на весьма отличную от Колобковой комплекцию, исполнила Ира. Но это было гораздо позже, классе в 6–7-м.

А внимание он обратил на эту худенькую большеглазую девочку с самого начала, на первом же уроке. Она подошла, посмотрела на него очень серьезно и спросила:

– А вы кто будете?

– Я? – он слегка растерялся. – Я ваш учитель пения. Ты петь любишь, девочка?

– Думаю, мы подружимся, – важно кивнула Ира.

Одноклассники изумленно наблюдали за проявлением неслыханной дерзости.

Но они подружились, сразу и навсегда. Разница в возрасте не мешала ни той ни другой стороне. Он учил ее всему, что знал и любил сам: музыке, пению, игре на гитаре, формировал литературные пристрастия.

Летом ВэВэ уезжал в пионерский лагерь воспитателем на все три сезона, и Ира была всегда рядом, в его отряде. Все знали, что она любимица, но принимали это почему-то спокойно, как должное. В походах за руку любимого наставника шла нешуточная борьба – настоящая, со слезами, щипками и интригами. За одну – левую. Потому что за правую неизменно крепко держалась Иришка.

Там же он пытался приучить свою фаворитку к ранним подъемам. Убедившись, что ни слова, ни горн нужного воздействия не оказывают, Валерий Владимирович просто ставил кровать вертикально, и Ира продолжала спать уже стоя, а затем просыпалась от безудержного смеха соседок по палате.

В лагере все было иначе, свободнее, и музыка их тоже была совсем другой: дуэтом под гитару исполнялись «Атланты», «Оранжевый кот», «Над Канадой», «А я еду за туманом». Так и осталась страсть к авторской песне на всю жизнь.

Он никогда не пытался ее менять, ломать – только направлял в нужное русло, в свое, такое, каких уже к тому времени оставались единицы. Это касалось и врожденной страсти к чтению. Под руководством обожаемого Учителя в пятом классе были полностью прочитаны Цвейг и Мериме, в шестом – Золя и Мопассан, в седьмом – Драйзер.

А потом они часами сидели и обсуждали прочитанное, как и фильмы и любимых исполнителей. Ему было интересно Ее мнение!

И музыка. Конечно же, музыка – их общая большая любовь. Он занимался с ней вокалом, ненавязчиво, но очень серьезно. А в третьем классе Ира сама пришла в музыкальную школу, и ее сразу приняли на скрипичное отделение.

Ее будто не коснулся возраст гадкого утенка: прелестная малышка как-то вдруг, незаметно превратилась в самую яркую девочку в школе. К тому же, творческие муки большинства модниц были Ирочке неведомы – искусство одеваться и делать макияж, похоже, родилось вместе с ней. А еще раньше – по наблюдениям того же ВэВэ – кокетство. И мальчики не могли этого не замечать – успехом Ира пользовалась всегда. Но отделить зерна от плевел было достаточно сложно, поэтому за консультацией в делах сердечных она обращалась к человеку проверенному – любимому Валерию Владимировичу.

Правда, был еще ординарец – Севка. Он пришел в их 5-Б из другой школы. Умненький, коммуникабельный весельчак, сын директора завода, на котором работало полгорода, и заведующей гороно. Быстрым цепким взглядом окинул класс, подошел к Ириной парте и безапелляционно заявил:

– Я буду сидеть с тобой!

По неписаным пятибэшным законам в то время девочки делили парты с девочками, а мальчики, соответственно, с мальчиками, но Севку правила волновали мало: он умел принимать собственные решения. Так они и просидели вместе до самого выпускного. Севка таскал тяжеленный соседкин портфель, был поверенным в амурных и прочих девчачьих делах, всегда мог выслушать и пожалеть, дать мудрый мужской совет, а также явился первопричиной Ириных конфликтных отношений с точными науками, поскольку охотно давал ей списывать домашние задания, а на контрольных, и даже на экзаменах, сначала решал ее вариант и только потом – свой. Надо отдать Ирочке должное: она честно писала за него сочинения и проверяла диктанты.

И все же Севка был, скорее, лучшей подругой, а вот Валерий Владимирович… Можно сказать, пожалуй, что он был ее персональным Лениным – другом, вождем и Учителем. Именно так, с большой буквы. Сам же, в свою очередь, всегда мечтал о дочке. Такой, как Иринка.

Не вышло – родила ему жена двоих сыновей…

Что подтолкнуло их друг к другу? Ведь ни один не чувствовал себя одиноким.

Ира росла в прекрасной, полностью укомплектованной семье, с красавцем папой, высоким, породистым, с потрясающим чувством юмора, и хрупкой женственной умницей-рукодельницей мамой. И вовсе не относилась к множеству появившихся в 60–70 годы единственных детей: были у нее и старший брат, и младшая сестра.

ВэВэ тоже грешно было бы жаловаться: замечательная, тонкая и умная, добрейшая мама, отличные друзья – союзники и единомышленники…

Возможно, дело в том, что оба сразу поняли, какое это чудо – встретить своего человека, близкого по духу, слепленного из одного с тобой теста. Возможно, почувствовали, что через много-много лет, когда время все перемелет своими безжалостными жерновами, просеет все и всех через свои бескомпромиссные сита, они так и останутся друг для друга тем светлым, прекрасным и чистым мерилом, по которому строится вся дальнейшая жизнь.

Глава третья. О трансформации чувств и предтече социальных сетей

Как всякая утонченная натура, воспитанная на лучших образцах мировой литературы, Ира верила в любовь с первого взгляда и была свято убеждена, что встретит именно ее, однажды и навсегда. Но к 14 годам пришла к выводу, что и стойкая неприязнь, ничем, как и любовь, не обоснованная, может возникнуть точно так же – с первого взгляда.

Они учились в разные смены, но пересекались постоянно – то в музыкальной школе, то в общеобразовательной. И раздражал этот рафинированный интеллигент уже самим фактом своего существования. Все в нем, казалось ей, было слишком: слишком стильные очочки, слишком наглый прищур серых глаз, слишком ехидная улыбочка, слишком яркие для мальчика губы, слишком аккуратный костюм – и невероятно бесило. Просто выводило из себя. А эта громкая слава лучшего пианиста! А этот успех у девочек! Тьфу! Неприязнь требовала срочного выхода.

Разведка в лице верного Севки донесла, что в кабинете химии Сережка Ивин (а именно так, по тем же агентурным данным, звали мерзкого девятиклассника) сидит на ее месте. Ира воспряла духом и сладострастно вывела на парте каллиграфическим почерком:

Ивин, я тебя люблю:

Как увижу, так блюю!

Сережка, мальчик воспитанный и также не чуждый прекрасного, понимал, что послание от дамы требует ответа, в долгу не остался, и под гениальными строками появились другие:

Ирка из седьмого «Б»

Возомнила о себе!

Будь нормальной ты девчонкой,

Так блевала бы в сторонке!

Этого Ира простить не могла и в следующем послании себя уже не контролировала абсолютно. Завязалась непринужденная беседа. Гадости, написанные друг другу, становились все изощреннее, но ненавистного урока оба ожидали с нетерпением. Химичка Раиса Леонтьевна ругалась, шла пятнами и заставляла их по очереди мыть парту. Занятие это было скучным и неблагодарным, резьба по дереву показалась куда интереснее, и последующие посты оставлялись с помощью перочинных ножиков. В начале следующего учебного года история возобновилась. Чувствовалось, что ребята отдохнули и значительно обогатили свою речь. Проходя мимо своего врага в школе, Ирина презрительно фыркала, он же разражался гомерическим хохотом.

Так продолжалось до традиционного городского осеннего бала…

– Ой, Иришка! Обалде-е-еть! – девчонки окружили ее и восхищенно защебетали.

Она и правда была необыкновенно хороша – белокожая хрупкая брюнетка с огромными карими глазами, и юбка цвета осенних листьев с желтой кружевной блузкой лишь подчеркивали это. Хотела по обыкновению фыркнуть, проходя мимо Сережки, но почему-то передумала, почувствовав себя неожиданно взрослой и такой манящей. Он тоже не рассмеялся привычно, а лишь смотрел на нее не отрываясь.

Ансамбль заиграл «Там, где клен шумит…», и Сергей подошел к ней с галантным полупоклоном:

– Разрешите?

«Издевается, зараза!» – пронеслось в прелестной головке, но отказывать было неудобно, и Ира пошла, все время ожидая подвоха. Танцевали молча, напряженно, на пионерском расстоянии. По дыханию, по дрожащим рукам, еще по каким-то одной ей ведомым признакам она поняла, что все шутки и издевательства остались вырезанными на парте в кабинете химии, Сережа серьезен как никогда. После бала он попросил разрешения проводить ее до дома…

То было время сумасшедшего, всепоглощающего счастья. Они всегда были вместе, в горе и радости. Но о чем это я? Какое горе, когда мир вокруг так прекрасен и переливается волшебными бликами, когда тоскливые часы уроков скрашивает ожидание обязательной встречи, когда каждое, даже самое незначительное, событие расцвечивается необыкновенными красками, потому что ты обсуждаешь его со своим единственным?! Радость, одна огромная сплошная радость!

Их социальная сеть расширилась и усовершенствовалась, появились новые участники – почтальоны и комментаторы – в лице Ириных подруг и Сережиных друзей. Его письма и записочки той поры были наполнены чистотой, нежностью и восторгами и дышали стихами любимого Чекмарева. Мигающий огонек, означающий присутствие на сайте, с успехом заменял лист плотной бумаги, который она выставляла в правой нижней части окна, когда была дома, и тогда он знал, что можно зайти или вызвать свою Джульетту мелодичным свистом.

Она обожала, когда он ей пел. Ей одной! Особенно «Колокола». Когда доходило до слов «Я их возьму и каждый ноготок перецелую, сердцем согревая…», Иришка кокетливо протягивала ему свои изящные пальчики. Пел Сергей и правда замечательно, уже тогда солировал в городском вокально-инструментальном ансамбле и пользовался бешеным успехом у двадцатилетних старушенций. С одной стороны, это даже льстило – выбрал-то он ее! С другой – пока предмет вожделения покорял танцующую публику, соперницы оттаскивали Иру в кусты и нещадно лупили. Она ощущала себя мученицей и почти святой.

Ровными отношения не были: ссорились из-за ничего, на пустом месте, но очень бурно. И тем слаще были примирения, страстные, с искренними клятвами больше никогда-никогда! Вот уж воистину: милые бранятся – только тешатся…

Подруги в такие моменты упорно бойкотировали Джульетту, безоговорочно принимая сторону Ромео. И лишь одна, Ольга, по совместительству являющаяся Сережиной соседкой, сочувствовала обоим и выполняла функции мирового судьи. После ссор Ира приходила к ней поплакаться в жилетку. Она рыдала, а он через стенку, всего лишь через стенку, играл на фортепиано. И эта близость, и то, что благодаря мелодии она чувствовала его тоску и боль, успокаивали и на какое-то время примиряли с действительностью. Затем на бедную Ольгу извергалась новая порция безудержных рыданий. Судья со вздохом поднималась с дивана, в нелицеприятных выражениях излагала свою концепцию произошедшего и отправлялась к Сереге в качестве парламентария. Однажды пришлось подключить даже его маму – тогда-то они и познакомились. Мама к Ирочке прониклась и приняла в примирении самое активное участие.

Алла Петровна сына боготворила и жила ради него. Это вовсе не означает, что она слепо служила своему идолу, выполняя любой каприз любимого чада, как делают многие в порывах материнского обожания. Нет. Но мама вникала во все Сережкины дела и увлечения, много читала с ним, каждый выходной они вместе ходили в лес на лыжах. И сын платил взаимностью. Именно он – удивительное дело! – настоял на ее втором замужестве.

Вот эта замечательная женщина и стала новым надежным союзником Иры.

На весенних каникулах класс Иры отправился на экскурсию в Челябинск. Ехали ночным поездом. Сережа им же – с мамой в Магнитогорск. Предстояло первое серьезное расставание. Они встретились в тамбуре. Стояли обнявшись, не в силах расцепить рук. Он что-то страстно шептал и все пытался поцеловать, а она отворачивалась, не желая, чтобы он увидел слезы, неудержимо катящиеся по щекам. Сережка обиделся: «Значит, ты даже разговаривать со мной не хочешь!» – и ушел в свой вагон. Она расплакалась, теперь уже от досады: опять, опять они так подурацки, на пустом месте поссорились! А по возвращении ее ждало письмо из Магнитогорска, начинающееся словами: «Колобок! Ну уж проститься со мной могла бы по-человечески!» Колобком она была со времен легендарной рок-оперы. Господи, скорее бы он вернулся! И они снова побегут на свой любимый пруд, заберутся на вышку и будут целоваться, целоваться до исступления! Как же не хватает этих серых глаз, этих рук с тонкими нервными пальцами, этих обветренных губ!

А потом был май. И сильнейший ливень, обрушивший с небес целые тонны воды. Они бежали по пустынному городу, сняв обувь, босые и счастливые, держась за руки, радостно хохоча и крича во всю глотку: «Я люблюу-у-у-у тебя-а-а-а-а!!!».

Глава четвертая. О превратностях судьбы и несостоятельности народной мудрости

Та ссора после его выпускного разгорелась, как и предыдущие, из-за пустяка, слово за слово… Но почему-то никто не решился сделать первый шаг, так и не помирились. А потом Сережка уехал в Ленинград, поступил в судостроительное училище и в 18 лет женился.

Он и сам себе не мог объяснить этого судьбоносного шага. Сначала ждал писем от своего Колобка, своей Принцессы, а она упорно молчала. Потом познакомился с девушкой, начали встречаться. Гипертрофированная порядочность, впитанная с материнским молоком, сыграла решающую роль.

Она закусила удила, обиды своей решила не демонстрировать и… а что и?! Ведь впереди вся жизнь – яркая, интересная, полная встреч и приключений! И Ира отчаянно кинулась в нее.

Сергей привез молодую жену в родной город, умудрился даже познакомить своих дам на танцплощадке, где Ира нарочито отчаянно флиртовала с каким-то ботаником (как выяснилось позже, охмуряла на спор). Встреча прошла бескровно, более того, Лариса ей даже понравилась. Новобрачной же не терпелось увидеть ту, о которой муж столько говорит. Забегая вперед, признаемся: и будет говорить всегда, просто не сможет иначе.

Жизнь выполняла обещанное, была яркой и насыщенной. Учеба на филфаке, встречи, расставания… В то время Ира тяготела к декадансу и кабачной поэзии, ее влекли романтика и все, что казалось новым и необычным. Впрочем, кто из нас не пережил таких моментов? Того, кто скажет «Я!», мне искренне жаль: он был лишен важнейшей составляющей прекрасной поры, именуемой юностью.

Студент торгового института – эффектный, ослепительный, щедрый и дьявольски красивый – поразил воображение благовоспитанной барышни из хорошей семьи. Он был шикарным, ветреным и ненадежным. Результатом этой романтической вспышки стала дочь. Много позже Ира с удивлением обнаружила, что не может вспомнить ни одной мало-мальски содержательной беседы с отцом своего ребенка. Красивое знакомство, блестящий фантик – и все…

У нее вообще больше никогда и ни с кем не возникало таких красивых, глубоких, нежных отношений, как с Сережкой. Отношений, в которых было бы столько гармонии и взаимопроникновения, любви, дружбы и понимания. Если б молодость знала…

Он приехал с маленькой дочерью в гости к маме и в первый же день встретил ее. Начался новый виток их любви. Они гуляли по парку с четырехлетней Олечкой и месячной Жанной, болтали обо всем на свете, читали любимые стихи, пели дуэтом, по вечерам смотрели на августовские звезды, снова целовались до одури и были абсолютно счастливы, ощущая себя семьей.

Осенью Сергей ушел от жены.

Ирина проводила его в армию. Письма, письма, письма… Длинные, наполненные страстью и тоской, радостью и ожиданием, с подробным описанием каждой мелочи… Как же она ждала! Ждала? Нет, жила ими, по нескольку раз в день бегала к почтовому ящику, подкарауливала почтальона и жадно следила, как та равнодушно раскладывает газеты и корреспонденцию.

А в начале января поехала к нему в Иваново. Это был подарок ко дню рождения любимого и авантюра чистой воды. Ира назвалась женой, и сердобольное начальство отпустило «мужа» на целые сутки. Они сняли какую-то халупу на окраине, где при свечах и потрескивающей печке провели ночь, которую потом вспоминали долгие тридцать лет…

И снова полетели письма, и снова было планов громадье, и была сумасшедшая любовь – та, что дарит крылья…

А потом письма прекратились. Впрочем, нет. Пришло одно. От армейского друга. Не жди, в его жизни появилась другая.

Ирину новость выкосила совершенно. Она не знала, как жить дальше, как справляться с этой невыносимой болью. Боль разрывала, разламывала, давила, заполняла изнутри и все вокруг. Но на руках была Жанночка, а рядом – страдающие глядя на нее родители. И друзья. И необходимость работать, выкарабкиваться.

Глава пятая. О не лучшей роли лучших человеческих качеств

Господи, как же он мог повестись на все это?!

Банальнейший телефонный роман, мелодичный голосок в трубке, проникновенные беседы… С незнакомым человеком было легко откровенничать тоскливыми армейскими вечерами. Марина, как выяснилось позже, была на восемь лет старше и являлась внештатником Особого отдела. В круг ее обязанностей входило выявление противоправных действий в воинской части. Правда, она уверяла, что ни разу так и не использовала его в служебных целях – влюбилась… Она старалась сделать для него как можно больше, и Сергей не смог не оценить этого. Мама воспитала сына не только романтичным и чувственным, но и благодарным человеком с повышенным чувством ответственности.

Когда понял, что Марина стала для него чем-то большим, чем отдушина в монотонной череде армейских будней, чем просто друг, пришел в ужас. Понимал, что снова предает – Колобка, себя, их любовь. Написал рапорт в Афганистан – отказали. Написал еще – снова отказ. И он отдался течению.

После армии поженились. Он быстро устал. Устал от постоянной опеки, от беспочвенной ревности и истерик. И очень скоро понял, что натворил.

Иринка, Иришка, Колобок… Он вспоминал о ней не ежедневно – ежеминутно: ее огромные доверчивые глаза, ее пальчики, голос, их прогулки, беседы, стихи и песни. Даже не старался, слова сами ложились на бумагу. Взял гитару, подобрал мелодию. Получилась не песня – крик души. Искренний, глубокий, отчаянный.

Принцесса, здравствуй! Я тебя узнал,

Хоть много лет ты мне уже не снилась.

Ведь я давно тебя уже не ждал,

Пусть не из сказки ты ко мне явилась.

Прядь твоих волос и агаты глаз,

И улыбка, как прикосновенье…

Хочется начать все в последний раз,

Хочется вернуть головокруженье.

Принцесса, здравствуй! Ты меня прости,

Что на своих путях необратимых,

Совсем отчаявшись тебя найти,

Любил я часто женщин нелюбимых…

Прядь твоих волос, прелесть твоих глаз

И улыбка, как прикосновенье…

Хочется начать все в последний раз,

Хочется вернуть головокруженье.

Принцесса, здравствуй! Ты – моя судьба.

Ты мне – награда, боль и наказанье.

Прошу, не говори ни нет, ни да.

Продли еще чуть-чуть очарованье.

Прядь твоих волос и агаты глаз,

И улыбка, как прикосновенье…

Хочется начать все в последний раз,

Хочется вернуть головокруженье.

Он приедет, встанет на колени. Она простит, не сможет иначе! И он споет ей эту песню. И она все поймет. Обязательно!

Приехал. Пришел к ней на работу. Ира не стала с ним разговаривать – слишком сильно жгли еще боль и обида. Ну да, она права, конечно, права! Разве можно простить такое? Он и сам бы не простил.

Вернулся в Москву. Жизнь катилась – муторно, однообразно. Завели щенка, колли, девочку. Как-то раз привезли ее на прививку к заводчице и встретили там Лилю. У нее был мальчик из того же помета. Ему понравилась эта трогательная хрупкая девочка, ее одержимость собаками: ведь злой человек не может так любить животных! После несколько раз виделись на выставках, подружились. Однажды Лиля пригласила их в гости в Подмосковье. Жена в последний момент взбрыкнула. Сергей взял собаку и поехал…

Марину он не обманывал, просто ушел из дома в чем был. Она долго боролась, не брезгуя рабочими методами и возможностями: выслеживала, звонила, угрожала. В конце концов сдалась.

Через год у них с Лилей родился сын.

А память вновь и вновь возвращала в прошлое, к Ире. И днем, и ночью. Снилась она, их необыкновенные отношения, поцелуи до синяков, свечи в Иваново, охапки сирени, которыми он ее засыпал… И все больше он осознавал, как чудовищно мало было этих отношений в сравнении с огромным сроком всей прожитой жизни.

Ноги сами несли к ее дому, когда он приезжал в родной город. Стоял под знакомыми окнами в отчаянной надежде хотя бы мельком увидеть ту, что стала радостью и болью. Но она об этом так и не узнала, его любимая, его единственная, его первая и последняя Женщина.

Глава шестая. О науке выживания

Как-то раз, когда было совсем плохо, Ира пошла в церковь. Хотелось исповедаться, выслушать мудрый совет. Священник возложил длань на ее покорно склоненную голову и строго вопросил:

– Жвачку жуешь?

– Жую, батюшка, – оторопело кивнула кающаяся.

– Телевизор смотришь? – продолжил он с пристрастием.

– Смотрю, – она совсем растерялась.

– Отпускаю тебе твои грехи! – и удовлетворенный собственной проницательностью служитель культа осенил рабу божью животворящим крестом.

Спасло всегда отличающее ее чувство юмора. И она вернулась. Вернулась к себе прежней.

Жизнь шла, дочь подрастала. Ира окончила Институт культуры, стала одним из лучших сценаристов и режиссеров, востребованной ведущей концертов и шоу. Ее пригласили работать на радио. Рейтинг зашкаливал, слушатели звонили и требовали побольше передач «как у Неволиной». Услышав такой узнаваемый голос, бо́льшая часть горожан бросала дела и упоенно отдавалась трансляции. Руководство местного телевидения нервничало, наконец переманили.

Тележурналистика, наверное, была у нее в крови: самые свежие новости, самые интересные факты, их подача и анализ – Ира делала это виртуозно. Но хотелось большего. И попрежнему – чего-то такого, что позволит ей полностью излечиться от этой боли – боли потерянной любви.

Началась Вторая чеченская война, а с ней – внезапной вспышкой – понимание, что нужно быть там, в горячей точке, где опасность, где все настоящее. Командировку выбила от МВД – благо начальником был хороший, годами проверенный друг. Поначалу он пытался разубедить, говорил, что она представления не имеет, куда едет, что это война – тяжелая, страшная, реальная, вовсе не та, что она привыкла видеть на экране. «Вот поэтому я туда и хочу!» – упрямо ответила без пяти минут военкор. И друг сдался. А потом и отговаривать не пришлось: в закрытом гробу привезли кинолога Кольку, молодого, красивого, хорошего, доброго парня. Его голова напоминала сдутый футбольный мяч. Родным даже не показали, а ей – да. Попал в плен за день до отправки домой… И впервые за последние годы Ирка подумала не о том, как плохо ей, а о том, как плохо будет родителям и Жанне без нее. И осталась.

Всего за два года сделала блистательную карьеру – от старшего корреспондента до главного редактора. А потом последовали политические репрессии – они с задушевной подругой Ленкой поддержали не того кандидата в мэры… Единственным местом, куда с трудом удалось устроиться, оказалась школа. Ира даже не подозревала, насколько полно сможет реализовать там свои таланты и воплотить самые смелые задумки! Она создала детский телецентр и команду юных журналят, как сама их называла. Ставила спектакли, раскрывала перед детьми прелесть чтения вообще и классики в частности, тренировала команду КВН.

Она по-прежнему была очень хороша собой и пользовалась огромным успехом у мужчин, но серьезные отношения как-то не складывались. Не было того, в ком хотелось бы раствориться, кому в радость было бы стирать рубашки и варить борщи.

Вряд ли это было следствием горького привкуса первой любви: обида на Сережку давно прошла, остались светлые воспоминания, прекрасные, нежные и немного грустные. Но кто же захочет обыденного, даже хорошего, однажды познав лучшее? Кто согласится ползать, узнав, каково это – летать?! А Ира была убежденной максималисткой.

Когда родилась внучка, ее жизнь наполнилась совершенно иным, новым смыслом. Более сумасшедшей бабушки свет не видывал: Ира оставляла в «Детском мире» всю зарплату, нянчилась с малышкой, обвязывала и обшивала ее, занималась, водила в кружки. Их Никуша лучшая, и все у нее должно быть самое-самое!

Даже материнство в свое время не принесло такого счастья. И «Динка», любимая осеевская «Динка»! Ника подрастет и обязательно полюбит ее так же!

Она научилась радоваться тому, что есть: семье, дому, работе, друзьям, просто жизни. Полюбила тихие семейные вечера, проводимые за чтением и рукоделием. Приходило понимание, что судьба была достаточно щедра к ней, наделив умом, внешностью, массой талантов, а самое главное – такими близкими. И что человеку, в общем-то, больше ничего и не надо.

Глава седьмая. О том, как работает закон неизбежности

Его жена написала первой. Представилась. Честно объяснила, что очень много лестного слышала об Ире от мужа, что будет рада, если их общение возобновится.

Просто общаться не получалось – слишком много эти двое всегда значили друг для друга. Они не могли наговориться, рассказывая каждый о себе, вспоминая, будто видя один в другом свое отражение. Теперь уже в полноценных соцсетях. О том, что будет дальше, старались не думать и тему эту обходили стороной. Им просто было хорошо, и счастьем было осознавать, что они друг у друга есть.

Лиля сгорела быстро, за каких-то десять дней. И Ира, абсолютно чуждая каких-либо хищнических инстинктов, искренне переживала и до последнего молилась за ее здоровье. Ей было невыносимо жаль и эту незнакомую женщину, и растерянного и подавленного Сергея. И показалось разумным и человечным дать ему прийти в себя.

Переписка возобновилась через год, и теперь уже он настойчиво заговорил о встрече. А она вдруг поняла, что панически этого боится…

* * *

5 февраля 2016 года Ира сидела в своей уютной кухоньке с любимой подругой. Девушки скромно праздновали день рождения хозяйки и увлеченно вспоминали минувшие дни. А вспомнить им было что! Сколько пережито вместе… А главное, именно Ленка была самым благодарным слушателем откровений, касающихся Сережки, потому как училась с ним в одном классе. Ирин рассказ близился к кульминации, когда под окном раздался свист. Гостья выглянула в окно, и лицо ее приняло слегка удлиненную форму.

– Ивин! – почему-то почти прошептала она.

– Гонишь! – одними губами, еле слышно, потому что горло сжал спазм, произнесла именинница.

– Да ей-богу! Сама посмотри!

Могла бы и не отвечать. Она уже и так знала, и сердце выскакивало из груди, торопливо выстукивая: не-го-нит-не-го-нит! Но как же трудно, оказывается, бывает поверить в чудо! Как тяжело сделать к нему два шага! Два шага на ватных ногах, которые показались ей вечностью…

Он стоял под окном и улыбался. Той самой безмятежной улыбкой, которую она помнила все эти 30 лет.

* * *

22 апреля 2016 года Домодедовским отделом ЗАГС Московской области был зарегистрирован брак между гражданином Ивиным Сергеем Юрьевичем и гражданкой Неволиной Ириной Владимировной.

февраль, 2017

Рассказы

Мелодии бакинского двора

Моим друзьям-бакинцам.

Леночке Благовещенской – с особой теплотой и благодарностью за бесценный материал.

Светлой памяти Александра Ашотовича Агамова – моего духовного гуру.

Мелодии – громко сказано, наверное. Их просто не передать, этих ощущений детства – звуков, запахов, невесомым шлейфом сопровождающих нас по жизни, так часто возвращающихся во сне, вызывая щемяще-сладкую тоску. И все же, как бы далека ни была я от музыки, это именно мелодии. Мелодии из старых кинофильмов 60-х – начала 70-х. Именно так, кинокадрами, мелькают перед глазами картинки из того волшебного времени…

Баку… Так тепло и по-домашнему уютно не может быть ни в одном другом городе. Эти солнечные дворики, иронично-любовно названные кем-то итальянскими! Они были непрестанно наполнены детворой и гортанными криками соседок. Здесь все знали друг о друге все. Вердикты высшего суда справедливости выносились тут же – обличительные и защитные речи разносились прямо с балконов, благо времени у прокуроров и адвокатов было предостаточно, поскольку большинство из них не работало, а занималось хозяйством и детьми. Иногда активное участие в общественной жизни выливалось в поистине корсиканскую вражду, и тогда соседская месть была страшной – от изрядно подпорченного имиджа противника до коварно срезанной бельевой веревки.

Летом по дворам ходили старьевщики, по совместительству собирая бутылки, и мороженщики – колоритные дядьки с зычными голосами. Они активно способствовали нашему первому знакомству с формулой товар-деньги-товар: на вырученные за бутылки деньги можно было купить либо восхитительную трещотку у того же старьевщика, либо мороженое у его сменщика.

А в самой глубине двора росла огромная раскидистая шелковица, под которой, едва наступало лето, ежедневно разыгрывалось какое-либо действо. Ее щедрая тень была нашим домом, штабом, магазином, школой, театром и всем, что подсказывала неудержимая детская фантазия…

Но сегодня я понимаю, что самым интересным спектаклем, а вернее сериалом, была сама бурная и искрящаяся жизнь нашего двора, каждый обитатель которого был поистине гениальным актером – со своими амплуа, репертуаром и… мелодиями.

Мелодия первая. Индеец

Нам, детям, казалось, что Беюк-муаллим всегда был таким – солидным, статным, высоким стариком. На самом же деле, как смущенно поведала бабушка Альвины, в юности по нему сохли почти все окрестные девушки. А сам молодой черноглазый джигит сватался к нашей рассказчице и даже собирался ее украсть, получив отказ от сурового отца возлюбленной. И все уже было решено, но грянула война…

Беюк дошел до Берлина и вернулся в родной Баку бравым орденоносцем. Только вот красавицу Дилару уже отдали замуж. Потосковал-потосковал наш герой, да и ушел с головой в работу. Должность ему досталась знатная – базарком! С обязанностями своими он справлялся превосходно, но многочисленные предложения о повышении упорно отклонял. Так и протрудился там, на Кубинской площади, до самого выхода на пенсию.

Дополнение «муаллим» (учитель, почтительное обращение к старшим) появилось со временем и было вполне заслуженным. На пенсии Беюку-муаллиму не сиделось, и по великому блату его устроили вахтером в Госкомиздат, располагавшийся в старинном купеческом особняке. Так из визитной карточки Губинского рынка наш сосед превратился в лицо Госкомиздата. Внешностью он обладал и правда очень представительной и даже грозной, на деле же был человеком мудрым и удивительно добрым.

А еще обладал весьма своеобразным чувством юмора. Так, мою подругу – натуральную блондинку – называл не иначе как «моя свежезамороженная», а на вопрос «Как дела?» неизменно отвечал одно: «Выще индейски!». Откуда взялось это выражение, оставалось только гадать: может, с войны, а может, Гой-ко Митич произвел неизгладимое впечатление.

Каждое утро Беюка обязательно кто-то навещал. Гости традиционно приносили фрукты и сладости. А поскольку семьей наш добрый индейский дедушка так и не обзавелся, доставались все эти подношения нам. Но самые лакомые кусочки – почему-то Альвине – внучке первой и единственной любви…

Мелодия вторая. Полезная роскошь

Когда Гюльнара проходила мимо, даже самый добропорядочный семьянин скашивал глаза в ее сторону. Что уж говорить о менее устойчивых?! Те просто сворачивали шеи. И их можно понять! Господь не поскупился, одарив ее столь пышными формами, что наша в высшей степени легкая промышленность на подобные размеры даже не рассчитывала – спасал индпошив. В общем, девушка полностью соответствовала своему имени (Гюль – цветок) – расцвела пышным цветом.

Бесконечные поддразнивания ничуть не озлобили ее, характером Гюли обладала мягким и покладистым. А еще очень любила детей и всех дворовых ребятишек перенянчила на своей великолепой груди. Иногда подросшие мальчишки по старой привычке наносили визит нянюшке и… тут же вылетали под громкие возмущенные крики хозяйки.

Аким впервые попал к нам во двор случайно – ошибся адресом в поисках дома приятеля. А Гюли как раз направлялась к колонке. Она была так хороша в лучах предзакатного солнца, так плавно колыхались при ходьбе ее формы, что хрупкий юноша просто онемел от представшей его взору красоты. И пусть он далеко не по всем параметрам соответствовал принцу на белом коне, являвшемуся в девичьих грезах, именно Аким оказался тем самым, ее мужчиной, восторженно принявшим Гюльнару со всем ее богатейшим приданым.

Жили они душа в душу. Муж не переставал восхищаться своим сокровищем и гордился тем, что такая роскошная женщина согласилась стать его женой. Гюли же расцвела еще больше. Исчезла застенчивость, горделиво выпрямилась спина, расправились стеснительно сдвинутые плечи, улыбка стала более открытой, а взгляд поистине королевским!

Но шли годы, и вместе с лишним весом, увы, появились и болезни. Обеспокоенный Аким отправил жену в Кисловодск, в санаторий. Обследовав пациентку, местные эскулапы схватились за голову и перво-наперво посадили ее на строжайшую диету, да к тому же назначили массу процедур и лечебную физкультуру. Через три недели Гюльнара сбросила 8 килограммов и радовалась как дитя, предвкушая мужние похвалы. Но приехавший за ней супруг пришел в негодование, не досчитавшись привычных складок на любимом теле. Гюля в ужасе побежала к врачу и долго рыдала, обвиняя его во всех тяжких и утверждая, что, если ее Акимчик бросит ее, тощую и страшную, виноват будет он, доктор-убийца, да-да, убийца великой любви!

Благодарение Аллаху, исчезнувшие было складочки вскоре вернулись под неусыпным наблюдением заботливого мужа.

А вскоре произошло нечто, заставившее нашу красотку поверить в чудо и абсолютную правильность своего веса. В темном переулке на Гюльнару напал бандит, пытаясь сорвать золотую цепочку. Получив неожиданный отпор, он просто ударил ее ножом в живот и убежал. И если бы не мощный защитный слой, быть бы Акиму безутешным вдовцом! Выписавшись из больницы, Гюльнара торжественно поклялась, что больше никогда в жизни худеть не будет.

Мелодия третья. Страсти по «жигулям»

Когда-то Али считался очень талантливым хирургом. Да вот беда – выпить любил. И не просто любил – к 40 годам стал уже законченным пивным алкоголиком. А значит, и прогулять мог, и глаз уже не тот был, и рука… Но привычкам не изменял. Так и жил один, потихоньку спиваясь и изредка вырезая аппендиксы – мало-мальски серьезные операции ему уже давно перестали доверять. Все вокруг с этим смирились. Кроме одного человека…

Мама несостоявшегося медицинского светила, волевая колоритная Зумруд, давно мечтала передать сына в надежные руки. И внуков, конечно же, очень хотелось. Но основным препятствием был сам Али. И тогда Зума предприняла последнюю попытку остепенить его.

– Сынок, – ласково начала она. – В нашем родном селе подросла чудесная девушка – младшая дочь моей подруги детства. Мне кажется, она могла бы стать тебе прекрасной женой! Умная, скромная, образованная…

– Ну мама, ну сколько можно?!.

– И если ты согласишься, – невозмутимо продолжила мать, – вместо этого, – она брезгливо ткнула в батарею бутылок из-под «Жигулевского», – я куплю тебе… настоящие «Жигули»! Последней модели!

Думал Али недолго, и вскоре в нашем дворе появилась большеглазая изящная Тахмина, а под окнами молодоженов засверкал свежей краской свадебный подарок новоиспеченной свекрови.

Тахмина выросла в дружной многодетной семье, выучилась в городе и вернулась в район учителем начальных классов. Несмотря на то, что считалась, по местным меркам, старой девой, в свои 27 лет она ощущала себя совершенно счастливой. Но родственники считали иначе и настояли на замужестве.

– Доченька, ну что тебя ждет здесь? – уговаривала мать. – А он городской, к тому же, хирург, уважаемый человек!

И Тахмина сдалась.

Жизнь в городе не задалась. Женитьба не обратила Али в трезвенника. Зато все свои обиды на несостоявшуюся жизнь он теперь вымещал на кроткой Тахмине. Она плакала и убегала к соседям. Те утешали бедняжку и уверяли, что вот родится ребенок – муж и образумится. Но нет, не образумился. Рождение первой дочери разочаровало Али – он ждал наследника (надо ведь передать кому-то подаренные мамой «Жигули»). Моя бабушка, помогавшая молодой матери нянчить малышку, пообещала, что уж вторым-то точно будет мальчик. Однако наша Усердная (именно так переводится на русский имя Тахмина) упорно рожала дочку за дочкой. Видимо, это было местью за постигшее ее разочарование в семейной жизни.

Когда Али напивался, первобытные инстинкты и желание иметь сына овладевали им с такой силой, что никакого сладу с этим не было. И тогда он снова шел на приступ. Тахмина вырывалась и с визгом бегала по двору. Муж гонялся за ней с негодующими воплями. Это уже превратилось в славную традицию. Как сейчас вижу эту картину: простоволосая, в исподнем, женщина носится по двору.

– Дай! Ну дай же! – чуть не плача умоляет почти настигающий ее супруг.

Одно за другим распахиваются окна, в них появляются болельщики – те, что не успели занять почетные места на балконах. Сначала раздаются голоса самых нетерпеливых, затем весь двор начинает дружно скандировать:

– Дай ему, дай!

– Умру, но не дам! – задыхаясь, выкрикивает непокорная горянка.

Повторялось это представление с завидной периодичностью, и при всем своем сочувствии Тахмине я не могу вспоминать о нем без улыбки.

Недавно моя бывшая соседка рассказала, что к пенсии Али наконец-то остепенился, бросил пить, очень трепетно относится к Тахмине, безмерно гордится своими красавицами-дочерьми и обожает внучек.

Мелодия четвертая. Гобсек бакинского разлива

Дядя Ашот был очень любвеобильным. Нет, не бегал за каждой юбкой, просто было в его жизни очень много того, что он любил. Вкусно поесть, хорошо поспать, поучить всех и всему и еще массу приятных вещей. Но самой большой страстью Ашота были деньги. И на их алтарь наш сосед был готов возложить все остальные любови. Возможно, именно поэтому в свои 55 мне он казался глубоким стариком: небритый, с седым ежиком на голове, в одних и тех же застиранных вещах и с вечной тачкой… На тачке неутомимый Гобсек перевозил на свой участок строительный мусор, не вывозившийся месяцами после поэтапного сноса военного городка. Надо сказать, применение обломкам было найдено достойное: со временем его просторный двор превратился в нечто, напоминающее стихийно созданный лагерь беженцев, сплошь застроенный халупами из шифера, досок и прочего хлама. И все эти сооружения Ашот… сдавал! Собственному сыну с женой и двумя детьми – тоже, именуя это воспитательным процессом. К моменту завершения стройки века сами хозяева ютились в крошечном флигельке.

Вторая половина двора была заставлена клетками с кроликами. Потому что кролики – это не только ценный мех, это также существенная статья дохода. И именно эта статья больше всего интересовала соседскую ребятню, при первой же возможности мы забегали посмотреть на кроликов и пощупать «ценный мех». Жена дяди Ашота тетя Валя – милая, худенькая, маленькая женщина – обычно угощала нас фруктами и сладостями. Бизнесмен сидел во главе стола и важно пил чай из блюдечка. Делал он это очень смешно, булькая горлом и заглатывая воду с какими-то непостижимыми всхлипываниями. Мы хохотали и просили повторить номер на бис.

Вследствие рационального использования площади фруктовый сад дяди Ашота сильно пострадал. Зато у моей бабушки слив, вишни, абрикосов и инжира было столько, что даже после зимних заготовок и щедрой раздачи родственникам и знакомым их было некуда девать. И сердце рачительного хозяина обливалось кровью, когда он проходил мимо и видел, сколько добра пропадает. В результате была достигнута договоренность: Ашот будет приходить в наш сад по утрам и собирать опавшие фрукты, только опавшие! И как бабушка ни пыталась всучить ведро свеже-сорванных, он благородно отказывался. Впоследствии выяснилось, что Гобсек гнал из них отличный самогон – и себе, и на продажу. Малую толику удавалось отбить тете Вале – на сухофрукты и сказочный джем. Длинные, мясистые и абсолютно несладкие плоды шелковицы мы попросту сметали и закидывали в клумбы как перегной. Дядя Ашот и это узрел и определил как неверный подход. В результате они с бабушкой заключили еще одну сделку.

Кстати, о клумбах. Нашей фамильной гордостью и радостью всегда были цветы. Они росли (и ныне растут!) всюду: под окнами, на подоконниках, в палисаднике. Но такой красоты, как в бабушкином саду, я больше нигде не видела. Цветы сменяли друг друга до самой поздней осени. Это было квалифицировано умным соседом как нерациональное использование земли, а на бабушкин немой вопрос он моментально ответил:

– Все засадить чесноком и зеленью!

Характером дядя Ашот обладал не злым, но весьма склочным. И когда дома разгорался скандал, хриплый голос хозяина был слышен во всех соседских дворах. Однажды, будучи девочкой сердобольной, я притащила бабушке кота-бродягу – требовательное животное, начинавшее голосить благим матом при малейшем недовольстве. Найденыш тут же был наречен Ашотом. Правда, все мы очень боялись назвать кота по имени, когда у нас гостили Ашотовы внуки – Люда и Вадим.

…Он бесследно исчез во время бакинских событий… Сколько лет прошло, а так и стоит перед глазами тесно застроенный ха-лупками дворик, накрытый к чаю стол на террасе и дядя Ашот – наш Гобсек, как кто-то метко его окрестил…

Мелодия пятая. Печальная

Конец 80-х – начало 90-х – не просто смутное, черное время для Баку… Никогда не пойму, какая злая сила и во имя чего сталкивает между собой народы на этнической почве. Как не пойму, почему так охотно и быстро собирается оголтелая толпа и послушно и радостно следует за своим кровожадным вожаком – жечь, разрушать, грабить, убивать. Странно… разбей эту толпу на единицы – и увидишь обычных людей: своих соседей, одноклассников, друзей. Добрых, смешных, сентиментальных… Кто превращает их в дикое стадо?! И ведь уже доказано, что погромы не были стихийными, экстремисты имели список армян и их адреса… А месяцем-двумя раньше жилконторы по всему городу потребовали у жителей заполнить подробные анкеты (якобы для получения талонов на продукты) с указанием национальности каждого члена семьи. Все эти данные были любезно предоставлены погромщикам: в их руках оказались абсолютно точные сведения: где живут армяне, где русские, где смешанные семьи.

Сразу после резни в Сумгаите в Баку ввели войска и комендантский час. Танки стояли прямо возле домов, солдатиков, безусых мальчишек, все подкармливали, храня верность сложившимся традициям. И все же нам это казалось абсурдом – Баку – и танки… Те, у кого были деньги, начали уезжать из города – в никуда, просто как можно дальше от этой звериной ненависти, от ежедневного страха за себя и свои семьи, от фанатичных лозунгов «Слава героям Сумгаита!» и «Да здравствует Баку без армян!». И все – азербайджанцы, русские, евреи – помогали. Кто как мог: упаковывали и грузили вещи, везли на вокзал или в аэропорт, охраняли и провожали. Некоторые – с риском для жизни.

Мне тоже довелось в этом поучаствовать. Позвонил старый друг: «Лена, завтра придет контейнер, а соседи очень недоброжелательно настроены. Можешь попросить своих прийти?» Ни один из моих приятелей не отказался, наутро все мы были у Гарика.

Пустые комнаты некогда такого теплого и уютного дома, знакомого с детства, производили удручающее впечатление. Да и настроение хозяев этому способствовало. Они до последнего надеялись, что все образуется, не верили, что кто-то может причинить им зло в родном и таком любимом городе. Не верили до тех пор, пока кто-то не толкнул в метро под электричку дядю Роберта – папу Гарика, добродушного весельчака, обладателя колоритной армянской внешности. В живых он остался чудом. А вытаскивать его первым бросился парень-азербайджанец…

Я смотрела на усталую мрачную Римму Яковлевну, и мне не верилось, что это та самая вечно улыбающаяся прелестная женщина, радушная хозяйка дома, с которой мы, девчонки, так любили пошушукаться на кухне.

Пока грузчики носили мебель, а мы коробки, никто из экстремистов-соседей и носа не высунул, потому что толпа собралась внушительная, не погеройствуешь!

Последний вагон поезда, уносящего семью Гарика в неизвестность, скрылся из глаз. Мы растерянно смотрели друг на друга: почему? зачем? что дальше?..

Наступило время, когда и нам пришлось задуматься о перемене мест.

Я встречала на вокзале мужа уже здесь, в России.

– Вы тоже ждете бакинский поезд? – спросила молодая красивая женщина-армянка с прелестной девочкой лет пяти. Мы разговорились. Она встречала мужа-азербайджанца. На вопрос о том, как устроились здесь, расплакалась:

– Понимаете, мы везде изгои, куда бы ни приехали! В Баку ему говорят: «Разведись со своей армянской шлюхой!», в Ереване клюют меня: «Куда ты привезла своих азербайджанских выкормышей?!». И куда нам? Только в России оставаться. А здесь… здесь все мы «черные». Нет у нас ни родины, ни судьбы…

Я не знала, что ей ответить.

Мне и позже много раз приходилось слышать эту горькую фразу – «Бакинцы – люди без судьбы». Так ли это? Не знаю. Знаю только, что Баку уже никогда не станет таким, каким я его помню и люблю. Он по-прежнему красив и, уверена, любим своими жителями. Только уже никогда не вернется туда та удивительная атмосфера Дома – нашего общего дома, где всем было так хорошо и спокойно.

Прошло более двадцати лет с тех пор, как мы уехали на Северный Кавказ. Здесь нашли приют многие наши земляки. Осели, завели хозяйство, пустили корни. Но при встречах тема беседы у нас одна – тот, наш Город. И по ночам снятся уютные улочки, бабушкин сад, базар, колоритный дядька-мороженщик и все то, что стало неотъемлемой частью моего детства, моей жизни, моей вечной любовью. Мой Баку, мои бакинцы, особенные люди особенной судьбы…

Дорогой товарищ Монтан

Несет нам радио известье,

Да не во сне, а наяву,

Что Ив Монтан с супругой вместе

Летят в советскую Москву…

Из поэмы Владимира Полякова «Иоанн Московский», посвященной визиту И. Монтана в СССР

Ну вот скажите на милость, какое отношение мог иметь этот всемирно известный шансонье к Караганде, о которой и слышать-то наверняка не слышал?! А вот какое. Хотите верьте, хотите нет, но Ив Монтан буквально облагодетельствовал бедную еврейскую семью, влачившую жалкое существование в полуразрушенном бараке на самой окраине шахтерского города. Ай, не рассказывайте мне, как год от года росло благосостояние советского человека, уж мы-то знаем цену этим лозунгам и рапортам!

– Слушай, Сема! Что, правду пишут, что Ив Монтан с Симоной в Москву приедут? – мать семейства Роза Яковлевна к новости отнеслась осторожно. Она вообще отличалась въедливостью, недоверчивостью и более чем критическим взглядом на мир. И немудрено, при такой-то жизни!

– Монтан?! Сам Ив Монтан?! Вместе с Симоной Синьоре?! – Семен Моисеевич сделал стойку, будто охотничья собака. – Розочка! Душа моя! Это же самый цимес! Ты помнишь, на какой фильм я тебя пригласил после первого свидания?

– «Тереза Ракен», – мечтательно улыбнулась жена. – С прекрасной Симоной…

– А под какую песню Монтана мы танцевали, когда познакомились в Клубе железнодорожников? Ты помнишь?! «Жэтэм, жэтэм»… А «Опавшие листья», боже мой! А какие имена мы дали детям?! Это наш с тобой нахс! Давай пригласим его в Караганду!

Памятуя о таланте мужа шутить с абсолютно серьезным выражением лица, Роза жеманно хихикнула и отправилась заниматься обедом на общую кухню, где соседки уже вовсю судачили о грядущем визите звездной пары.

А Семен Моисеевич задумался. Крепко и надолго. Думал он до самой ночи. И когда все семейство уже спало, сел за письменный стол, встал из-за которого лишь под утро, премного довольный собой и результатами.

Начальник шестого отдела Комитета госбезопасности майор Телятников нервничал. Лежащее перед ним письмо при всей кажущейся невинности прямо-таки вопило о том, что не все спокойно в датском королевстве. И опять, и снова эта пятая графа! Ну чего от них ожидать?! Ох, и участочек достался! Это только в газетах да по радио и в киножурнале «Новости дня» бодренько рассказывают о трудовых победах шахтеров и героев-первоцелинников. А что мы имеем на самом деле? Правильно, а имеем мы осиное гнездо. Более шестидесяти процентов населения – ссыльные и освобожденные из Карлага и АЛЖИРа. Разве может освободившийся преступник перестать быть врагом народа? Какая уж тут безопасность! Сплошь диссиденты! И письмишко это – не иначе как провокация…

За такими невеселыми рассуждениями и застал его срочно вызванный капитан Убоженко.

– Проблемы, Ефимыч?

– Проблемы, – мрачно ответил майор. – И, похоже, серьезные. Вот, полюбуйся, – он брезгливо кивнул на край стола.

Конверт заставил Убоженко улыбнуться: «Франция, Париж, Монмартр, Иву Монтану» (и с чего дурачок взял, что непременно Монмартр?). По мере же ознакомления с текстом глаза его округлялись все больше. А прочитал капитан следующее:

«Дорогой товарищ Монтан!

Рад был узнать, что в скором времени Вы посетите нашу страну. В Советском Союзе Вас очень любят, а мы с женой Розой особенно. Своих прелестных малюток-близнецов мы назвали в вашу честь – Ивом и Симоной. Ах, если бы вы могли подержать их на руках!

Приезжайте в Караганду к нам в гости! Мы будем счастливы принять таких замечательных людей, и соседи наши тоже.

С уважением, Гершман Семен Моисеевич.

P. S. Сейчас я работаю токарем-фрезеровщиком на заводе им. Пархоменко, но мои папа и дедушка были ювелирами и кое-чему меня научили. И если Ваш скромный почитатель сможет быть чем-то полезен, буду очень рад».

Убоженко уже давился от смеха:

– Ну дает! Он хоть соображает, кому помощь предлагает?

– Замолчи, идиот! – злобно прошипел Телятников. – Ты сам-то понимаешь, что это бомба замедленного действия? А если это шифровка? А если есть там еще какие-то связи за границей? С них, с евреев этих, станется! Просто так, – и он помахал перед капитанским носом пальцем, – сюда не ссылали! Думаем дальше.

– А что тут думать, товарищ майор? Письмо в дело, автора к ответу!

– Ишь, умник какой! А вдруг это станет известно ТАМ? А у нас страна свободная, понимаешь, сво-бо-дна-я!

– И что теперь? – осторожно спросил Убоженко. – Отправлять письмо?

– Отправлять, – вздохнул майор. – Но вот ведь какая закавыка! А ну как получит товарищ Монтан это письмо и скажет: «Есть у меня в далекой Караганде поклонник, который даже детей назвал в честь нас с Симоной. Хочу дать там концерт и с ним повидаться, детишек на руках подержать!» И что дальше? Ты видел эти бараки в Старом городе?!

– Так ведь их вроде еще лет пять назад расселять собирались…

– Собирались… да не собрались вот! Значит, Убоженко, какова наша первейшая задача? Встретить большого друга Советского Союза во всеоружии!

– Так точно, товарищ майор! А… а что, он приедет?

– Это уже не нам решать, – нахмурился Телятников. – А вот продемонстрировать готовность номер один надо. На всякий случай. Ибо враг не дремлет! – и он многозначительно воздел к потолку указательный перст.

Через несколько дней произошло событие, взбудоражившее весь барак, – туда нагрянула комиссия из исполкома. В сердцах жильцов снова вспыхнула надежда, но строгая дама с высокой прической спросила, где проживает семья Гершман, и большая тройка скрылась за дверью Семена и Розы. Минут через 20 гости вышли в сопровождении хозяев. Дама умильно улыбалась крошечной Симоне, а серьезный толстячок в соломенной шляпе играл в козу рогатую с Ивкой. Дойдя до машины, толстячок с чувством пожал руку отцу семейства и многозначительно произнес:

– Будем решать!

Еще неделю спустя Гершманы получили ордер на огромную квартиру в центре города.

– Ну вот, теперь и товарища Монтана принять не стыдно! – удовлетворенно потирал руки счастливый Семен Моисеевич.

«Совсем мой Сенечка на радостях свихнулся!» – испуганно подумала Роза Яковлевна, ничего не знающая о причинах внезапных чудесных перемен.

Но то ли так и не дошло письмо до великого шансонье, то ли в Москве не посчитали нужным ознакомить дорогого гостя с экзотическими окраинами империи, только Ив Монтан до Караганды не добрался. Ни один, ни с супругой.

Пришлось маленьким Ивке и Симоне расти без звездного благословения. Да и имена, данные в честь родительских кумиров, похоже, никакой роли не сыграли. Ив, закончив школу и отслужив в армии, вернулся к фамильному делу – стал потомственным ювелиром. Скромная задумчивая Симона много лет проработала в «Союзпечати». Семен Моисеевич до конца жизни с придыханием произносил имя любимого певца, а в гостиной четырехкомнатной квартиры на бульваре Мира над диваном всегда висела большая фотография – счастливые Ив Монтан и Симона Синьоре.

Пианино

Оно было первым, что поразило меня в Алином доме – элегантное, белоснежное, классической формы. Хозяйка, конечно, никогда не скрывала своего музыкального образования, но изумление было другого рода: сразу пахнуло чем-то родным, полузабытым. Здесь ведь мало кто держит дома такой инструмент, обычно покупается его современный суррогат – органит (и дешевле значительно, и места куда как меньше занимает). А тут… Да не «Бехштейн», не «Форстер», а самая что ни на есть наша, советская «Беларусь»!

– Вау, Алька! Никак с собой привезла?! Ни разу белой «Беларуси» не видела!

Она мягко улыбнулась, нежно провела рукой по крышке.

– Да, с собой. Знаешь, а ведь это не простое пианино, а с историей! В Одессе у меня был «Беккер» – настоящий, дореволюционный еще, с медными подсвечниками. Мы с мамой его в комиссионке покупали. Боже, какой инструмент, какие мастера были! – Аля замолчала, прикрыла глаза и покачала головой, будто в такт извлекаемой старинными клавишами мелодии. – А потом, когда мы собрались уезжать, выяснилось, что вещь раритетная и вывозу не подлежит. Пришлось продать и купить вот это. Оно когда-то принадлежало племяннику моей очень близкой подруги…

Их отношения с Риммой были настолько долгими и теплыми, что одна просто не помнила и не представляла себя без другой.

Мишку, брата Риммы, очаровательного шаловливого рыжика, Аля с самого детства воспринимала как родственника. Он был нереально, всесторонне одаренным ребенком. «Ваш сын меня вдохновляет!» – с придыханием говорила на родительских собраниях историчка. «На олимпиаду? Что за вопрос? Конечно, Райхер!» – не терпящим возражения тоном заявляли математик и физик. Мишка был капитаном школьной сборной по баскетболу. Его рисунки ездили на Всесоюзную выставку детского творчества. К тому же, мальчик обладал абсолютным слухом. Правда, за год до завершения обучения был с позором изгнан из музыкальной школы за стойкую неприязнь к Баху и страстную любовь к «Битлз». Немного пометавшись, поступать решил в архитектурно-строительный – и для творчества места хватает, и профессия достаточно серьезная.

К моменту окончания института рыжик превратился в записного сердцееда невероятной харизматичности, с проникновенным бархатным взглядом и удивительного тембра голосом. Если добавить ко всему вышеперечисленному легкий нрав, обезоруживающую улыбку, виртуозное владение гитарой и всеми видами клавишных, стоит ли удивляться, что он был не только гвоздем всех программ и душой любой компании, но и самым желанным женихом для одесских барышень? Сам Казанова не любил и не умел отказывать дамам, и шлейф из разбитых девичьих сердец становился все длиннее и длиннее.

На преддипломную практику Михаила отправили в Ленинакан.

– Конец спокойному сну армянских мам! – злорадствовала одна из бывших пассий.

– Вай, зарэжет нашего Мишеля горячий армянский джигит! – деланно сокрушалась другая.

– Менее чем через год ожидается прирост армянского населения почти вдвое, – имитируя дикторские интонации, ерничала третья.

– Девочки, а в Армении многоженство разрешено? Тогда точно там останется! – за деланым сарказмом многочисленных поклонниц неумело скрывалась серьезная озабоченность.

Но Мишка вернулся. Ко всеобщему удивлению, не один – с красавицей-армянкой. Лилит являла собой живое воплощение легенды о красоте восточных женщин: была высока, стройна, легка, изящна, грациозна. И очень застенчива.

– Знаешь, она такая… как олененок! – возбужденно делилась с подругой Римма. – Совершенно не похожа на прежних Мишкиных оторв! И мама с папой ее сразу как дочку приняли, и мы подружились. Смотри, какие серьги Лиля мне подарила! – и она гордо откинула с аккуратного ушка кудрявую прядь. – Они уже заявление подали, свадьба через месяц! Ее-то родители против, конечно, хотели за своего отдать, но папа сказал, что они сами съездят, все уладят.

Недоразумения с армянскими родственниками и правда были быстро улажены, сыграли веселую свадьбу, и молодые зажили дружно и счастливо, сначала в семейном общежитии, а затем и в собственной квартире. Лилит, ко всему прочему, оказалась прекрасной хозяйкой и истинной леди – интеллигентной, образованной и утонченной.

Мишкин фан-клуб побушевал, не без того. Были возмущения несправедливостью устройства бытия, были рыдания и обещания убить всех участников драмы, включая себя, были злобные «конечно, не дала, вот и побежал в ЗАГС!» и пари: сколько продержится герой девичьих грез в новом статусе, но страсти вскоре улеглись, жизнь потекла своим чередом.

Через год Лиля родила чудесного здорового мальчика и стала замечательной матерью, а по-другому она и не умела. Малыша после недолгих разногласий назвали Арсеном. Что это был за ребенок! Красивый, спокойный, смышленый, ласковый, улыбчивый и очень добрый – мечта родителей и бабушек-дедушек!

Жену Миша не просто любил – обожал. Его восхищало в ней все: внешность, изящество, кулинарные таланты, мягкость, неизбывная женственность. Сам, впрочем, тоже оказался прекрасным мужем, нежным и внимательным, и трепетным, заботливым отцом. Арсюша рос и всех вокруг только радовал: был покладистым, воспитанным, хорошо учился, со сверстниками конфликтовал мало, со взрослыми и того меньше. Что тут скажешь? Таким, наверное, и должно быть счастье.

Только вот с любвеобильностью своей Мишка так ничего и не мог поделать – через пару-тройку лет семейной жизни взялся за старое. Правда, осторожничал, следы заметал тщательно, никаких импульсивных обещаний не давал, в вечной любви не клялся, и Лиля ни о чем не догадывалась. Или только делала вид?..

Однажды Аля встретила Лилит в музыкальной школе, где преподавала сама и учился необыкновенно одаренный Арсен. Бледную, с остановившимся взглядом, плотно сжатыми губами – никогда ее такой не видела.

– Аль, где Таня, не знаешь? – не поздоровавшись, будто с трудом выговаривая слова, спросила женщина. Таня была их общей подругой и по совместительству Арсюшиным преподавателем фортепиано.

– Знаю, конечно, в учительской, пойдем! Да что с тобой, Лилечка?!

Она завела Лилю в пустой класс, принесла ей стакан воды и побежала за коллегой. Когда Аля с перепуганной насмерть Танечкой вошли, счастливейшая из женщин, каковой ее все считали, уже дала волю слезам. Немного успокоившись, полезла в сумочку, достала из нее две фотографии и молча выложила перед изумленными подругами. На обеих была она, красивая, улыбающаяся, с мужем и сыном, но… без глаз. Вместо них была пустота, дыры. Девушкам стало не по себе, несколько минут они пребывали в каком-то ступоре. Первой опомнилась Таня:

– Жуть какая-то… Средневековье. Лиля, да кто же это сделал? Кому ты помешала?

– Вот именно, средневековье! – вскинулась Лилит. – Дикость, мерзость! Как он мог?!

– Он?!

– Он, он! Думаете, я не знала, не догадывалась обо всех Мишкиных похождениях? Просто пыталась относиться к этому с пониманием, как к своеобразному хобби: одному рыбалка, другому домино, а кому-то и плотские утехи… Он же у нас творческая натура, ему разнообразие нужно, свежесть чувств, состояние влюбленности, если хотите. Я всегда знала, что он меня любит и сына обожает, что ни на кого нас не променяет, семья для него – святое, а это все так, шалости. Вековая мудрость кавказских женщин… Но сейчас! Получается, уже домой водит? И кого?! Как он мог связаться с такой тупой дрянью? Порчу она на меня навести решила! Фу, гадость! Такое ощущение, будто меня в грязи изваляли!

И зло, что было так несвойственно ей, выпалила:

– Стерва!

Мишка посыпал голову пеплом. Он каждый день приходил домой с цветами, скребся и плакал под закрытой дверью комнаты жены, клялся в вечной любви, убеждал, что жизни не мыслит без нее и Арсюши, и каялся, каялся, каялся… Каялся так искренне, что доброе Лилино сердце дрогнуло, она его простила. В семью вернулись мир и радость.

Бывшая однокурсница, несостоявшийся магистр черной магии, была окончательно вычеркнута из жизни и забыта, как и все ее предшественницы.

Некоторое время спустя в Ленинакане умерла бабушка Ли-лит, завещав дом любимой внучке.

Свою, как он говорил, гран-тещу Ануш Ованесовну Мишка иронично-восторженно именовал умом, честью и совестью армянской семьи. И был абсолютно прав: даже мужчины, вопреки устоявшимся традициям, не считали зазорным обратиться к ней за советом, ее просили посодействовать в сватовстве, приводили на душеспасительные беседы великовозрастных оболтусов-отпрысков.

И именно она, старая Ануш, немало посодействовала примирению сторон, когда послушная внучка взбунтовалась и сбежала с заезжим практикантом. Уж она-то понимала, что привлекло ее цветочек, ее ненаглядную птичку в интеллигентном остроумном одессите! «Может быть, ты, Артур, скажешь, где девочке найти достойного жениха в этом городе?!» – сурово спросила она сына. И тот сдался: ни для кого не было секретом, что Ленинакан 70-х превратился в криминальную столицу Армении и просто кишел разномастной шпаной. Шпана собиралась везде, рассаживалась – по тогдашней дворовой моде – кругами на корточках, шикарно сплевывала сквозь позолоченные фиксы, изъяснялась исключительно на местной фене и провожала дерзкими взглядами проходящих мимо девушек.

В свое время Ануш получила великолепное образование, знала три европейских языка, свободно изъяснялась по-турецки, в совершенстве владела русским. При этом ни дня в своей жизни не проработала, полностью посвятив себя дому и воспитанию детей (местный менталитет тех времен иного и не допускал). Можно представить, что это было за воспитание! Поговорив с ней однажды, было невозможно не влюбиться в нее саму и во все, о чем она рассказывала, начиная с древнего царства Урарту. Ануш безмерно гордилась трехтысячелетней историей своего города, помнила его еще как Александрополь и была лично знакома со многими своими легендарными земляками, а еще утверждала, что их род берет начало от одной из ветвей Багратидов. Бабушкин дом всегда, сколько помнила себя Лиля, был полон гостей – ярких, интересных, творческих людей, и хозяйка любила вспоминать о том, что именно здесь Хачатур Аветисян задумал свой балет «Анаид», а Аветик Исаакян написал несколько прелестных лирических стихов…

И вот теперь эта замечательная недвижимость, достойная быть памятником истории и культуры, переходила во владение Лилит. Собственно говоря, оформляя завещание, Ануш больше думала о единственном правнуке: «Вот подрастет Арсен-джан, захочет быть поближе к своим корням, вернется на родину, а тут дом готовый его всегда дожидается!» Для внучки же бабушкино слово всегда было законом, потому, взяв Арсюшу, в положенное время она поехала вступать в права наследства.

По дороге она рассказывала сыну о своем детстве, проведенном в этом маленьком раю, о том, какой прекрасный сад – целые джунгли! – разбит вокруг дома, о том, как горько плакала, когда родители наконец-то переехали в свою собственную квартиру в новом железобетонном районе, как сбегала к бабушке Ануш в старый, но такой родной и любимый туфовый[1] дом…

Это был декабрь 1988 года…

Миша пил чай у родителей, когда по телевизору объявили о трагедии. «В эпицентре землетрясения – городе Спитаке – сила подземных толчков достигла 10 баллов (по 12-балльной шкале). В Ленинакане – 9 баллов, Кировакане – 8 баллов…» – монотонно-загробным голосом вещал диктор. Задрожали руки, затряслись колени, онемели губы… Услышав сдержанное «Есть человеческие жертвы», он побелел, сполз со стула и лишь едва выдавил спазмированно: «Лиля… Лилечка моя…» А Рим-ма уже бежала к телефону, уже набирала непослушными пальцами номер, безрезультатно пытаясь дозвониться до Армении…

Погибли все: Лилит, ее родители, Арсен. Чудесный талантливый мальчик, не успевший порадоваться жизни, полюбить, сыграть свой главный фортепианный концерт…

А бабушкин дом устоял…

Через полгода, уже сидя на чемоданах, Аля заехала попрощаться. На Мишку было больно смотреть: почернел, зарос, осунулся, стал чужим, незнакомым, будто окоченело все внутри – вот, жизнь ушла, а он должен зачем-то засыпать, просыпаться, двигаться, есть, ходить на работу… Подошла к пианино, рукой смахнула пыль с крышки, откинула ее, пробежалась пальцами по клавишам. Миша вздрогнул и сдавленно произнес:

– Аль, ты… ты забери инструмент, пожалуйста. Играть некому, а я смотреть на него не могу – все Арсюшу вижу. Тебе ведь «Беккер» свой продать пришлось, Римма говорила. Деньги мне не нужны, ты так забирай, на память.

Просто «на память» Аля не смогла – заплатила. И через несколько дней пианино вместе с мебелью и книгами было погружено в контейнер…

– Вот такая история. Уже давно нет Лилит, нет Арсена, нет и нашего Мишки, а инструмент здесь, со мной. Иногда я на нем играю, и тогда мне кажется, Арсюша все слышит и радуется, что его пианино у человека, который любит музыку так же, как любил ее он.

Модный приговор

Евгению Асмандиярову

Знаете, если бы сейчас кинули по Союзу клич: «Добровольцы! Назад, в Афган!» – я бы ушел… Чем жить и видеть все это дерьмо, эти зажравшиеся рожи кабинетных крыс, эту людскую злобу и дикую ненависть ко всему, эти дубовые, никому не нужные лозунги, лучше туда! Там все проще.

Из письма участника боевых действий в «Комсомольскую правду», 1989

«Афганцы» тогда были в моде. Образ мужественного воина-интернационалиста, прошедшего адское горнило, всячески культивировался: квартирно-автомобильные льготы, закрытые распределители, путевки-приглашения, внеконкурсное поступление в вузы, успех у девушек и прочее…

Невысокий, худенький, добрый и смешливый Женька меньше всего напоминал героя кровавых сражений. А между тем к своим 25 годам он успел отслужить старшим разведчиком в том самом окруженном романтическим ореолом Афганистане, вернуться невредимым и закончить педагогический институт.

В нашей школе он работал военруком, а по вечерам тренировал детишек в бассейне. Ютились они с женой и маленьким сыном в крошечной комнатке коммунальной квартиры (тоже льгота!) и терпеливо дожидались очереди на отдельную жилплощадь.

Мы подружились сразу и как-то очень легко. Частенько на переменах курили в оружейной и сетовали на несовершенство учительского бытия.

В конце учебного года он вывозил молодую поросль на военные сборы, где каждое утро, подхихикивая и матерясь, стирал со своей двери незатейливую надпись: «Чем больше в армии дубов, тем крепче наша оборона!». Следующей ночью сакральные письмена таинственнейшим образом проявлялись вновь.

На всех мероприятиях, посвященных 23 февраля, Евгений Александрович, как водится, был почетным членом президиума, принимал традиционные поздравления-гвоздики-сувениры и неохотно выполнял обязательную просьбу рассказать о славном боевом пути. В эти моменты я его не узнавала. Мой приятель смущался, становился зажатым и немногословным, произносил общие фразы – как автобиографию зачитывал. Со мной он тоже откровенничал редко. У нас будто выработалась негласная договоренность: о войне ни слова. Лишь однажды Женьку прорвало.

Он смотрел мертвым, неподвижным взглядом в одну точку и говорил, говорил… Тогда-то я и услышала о красавице-военвраче Ритке, погибшей на глазах у своего любимого, о том, как выл обезумевший от горя, в момент поседевший ее жених – капитан, не знающий страха, как катался по обожженной земле – той, где только что был полевой госпиталь. Узнала о самом верном и надежном Женькином друге – медсестре Ларисе, фотография которой всегда стояла у него на столе. Она тоже вышла живой из этого ада, вернулась в Питер, закончила Военно-медицинскую академию, родила сына. Только замуж выходить не захотела – все казались слабыми и никчемными. Война ли закалила девушку сверх меры или никто так и не смог затмить образ того единственного, которого потеряла она в ущелье Хазара, – кто знает?..

Но уже через час это был прежний Женька – веселый и смешливый.

Наступил 1989 год. 15 февраля. День, по значимости и эмоциям сравнимый разве что с 9 Мая, радость со слезами на глазах… А потом – декабрь. И Второй съезд народных депутатов. И его итоги.

На педсовете мы, как обычно, сидели рядом, болтая и хихикая, словно нерадивые школьники.

– Прежде чем перейти к подведению итогов второй четверти, несколько слов о других… м-м-м… итогах, – председатель метод объединения Лилия Альбертовна, красивая, холеная, находящаяся в самом расцвете зрелой женской красоты, напоминающая сытую породистую кошку, строго глянула на нас:

– Я попрошу внимания, товарищи!

Мы прекратили шептаться и тут же изобразили максимальную сосредоточенность.

– В свете постановлений Второго съезда народных депутатов решено пересмотреть значение присутствия ограниченного контингента советских войск в Республике Афганистан, – продолжала она. Военрук напрягся. – Так называемый интернациональный долг был не более чем оккупацией! – Лилия Альбертовна исподтишка снова зыркнула в нашу сторону. – Да, товарищи! – ее голос окреп и зазвучал металлом. – Мы должны признать, что ввод войск в Афганистан был грубой политической ошибкой и что мы оккупанты!

Женька побледнел, затем покраснел, скрипнул зубами и выскочил из кабинета.

– Евгений Александрович!.. – одиноко прозвучал растерянный голос завуча.

– Вы… Да как вы?.. – я не договорила и вылетела следом, поймав на себе укоризненные взгляды руководства и презрительный – Лилии Альбертовны.

– Су-ука! Оккупанты, б…! Политическая ошибка! Тебя бы туда!..

Он сидел в оружейной и рыдал – бесстрашный воин-интернационалист, старший разведчик, офицер-орденоносец, не приученный спрашивать, зачем его суровой родине понадобилось посылать его и еще сотни тысяч таких же мальчишек в самое пекло. Им было знакомо только одно понятие – воинский долг.

Мода на «афганцев» прошла.

Балерина

Конечно, ни к какому балету Татьяна Анатольевна отношения не имела, но впечатление производила именно такое – будто перед вами прима Императорского театра, не нового, а того, овеянного легендами, времен Дягилева и Петипа. Легкая, изящно-точеная, с царственной осанкой, любезной, чуть снисходительной улыбкой, она вызывала искреннее и неизменное восхищение даже будучи в пенсионном возрасте. И по-прежнему считалась лучшим в городе преподавателем английского, учиться у нее было престижно, а попасть можно было только по протекции. Вот и Наташа добилась аудиенции через знакомых.

Дверь распахнулась, и перед ней предстала хозяйка. Безукоризненный чуть заметный макияж, свежий маникюр, элегантные брючки со свитером (как выяснилось позже, домашние) – все свидетельствовало о совершенном вкусе. А за спиной, ну натурально, улыбался столь же ухоженный шотландский колли.

Чай пили в огромной, по представлениям обитательницы хрущевки, но очень уютной гостиной. Беседа текла плавно и была весьма приятной. Наталья никак не могла определить, что же мешает ей в таком милом и чистом доме, с такой любезной и интеллигентной хозяйкой, что давит, откуда это ощущение дискомфорта. И наконец поняла – ощущение одиночества – не беспросветного и тяжелого, но – одиночества. Оно сквозило во всем: и в стерильной чистоте, и в совершенстве интерьера, и в отсутствии семейных фотографий. Кроме одной – с нее напряженно, без тени улыбки, смотрел молодой красавец. И было в этом снимке что-то неуловимо пугающее, тревожное…

– Мой сын Герман, – кивнула в сторону фотографии Татьяна Анатольевна, поймав пристальный взгляд гостьи. – Он живет в Москве.

Надо же, даже имя сыну выбрала по себе – красивое, гордое, звучное…

– А почему… почему вы одна? – решилась спросить Наташа. И добавила восхищенно: – Такая женщина!

– Это мой выбор, – сухо ответила «балерина». – Никакой зависимости от чужих капризов. Так когда вы хотите начать? – И Наталья поняла, что разговор о составе семьи педагога окончен.

Все следующее утро она была задумчива и рассеянна. А придя на работу, сразу же устремилась к Ашотычу – тому самому, что составил ей протекцию.

– Правда, потрясающая тетка? – спросил он.

– Правда. Я до сих пор под впечатлением, – призналась Наташа. – Только…

– Только жизнь себе изломала так, что врагу не пожелаешь, – вздохнул кафедральный гуру, опережая ее вопрос. – Пойдем в лингафонный, покурим.

В юности Танечка была королевой вечеров и законодательницей мод, вполне заслуженно причем, ибо являла собой редкое сочетание красоты, ума, изящества, хорошего вкуса и чувства юмора. Возможно, именно поэтому подруг у нее не было – несколько раз столкнувшись с человеческой сущностью, со временем научилась держать всех на определенном расстоянии, оставаясь ровно приветливой и вежливой – воспитание и происхождение (а была Танечка из бывших) давали о себе знать. Впрочем, это с лихвой компенсировалось неизменным успехом у мужчин. Масса ее достоинств, конечно же, всегда принималась к сведению и играла свою роль, но первое и самое сильное впечатление производила потрясающая фигура.

– Балерина! Софи Лорен! – восторженно причмокивали вслед даже самые тонкие ценители. И хотя речь тут о взаимоисключающих параметрах, выражало это одно – высшую степень восхищения.

Борис осаждал ее долго, упорно и терпеливо, не убоявшись ни многочисленных конкурентов, ни холодка со стороны избранницы, ни ее легкой экзальтированности. К тому времени, как лед тронулся, он закончил политехнический и был молодым перспективным инженером-конструктором. Жену обожал, всячески баловал, во всем уступал и прекрасно понимал, что сейчас не до детей – Танюша должна получить диплом, насладиться жизнью, да и квартиру побольше бы…

Годы шли, муж все чаще начал заговаривать о продолжении рода. Татьяна то отшучивалась, то искала причины – она готовится поступать в аспирантуру, она начала работу над кандидатской – разве ребенок даст им заниматься наукой?! И он отступил…

Известие о беременности жены обрадовало Бориса безмерно. И прежде нежный и предупредительный, он превзошел самое себя. Но уготованная роль совершенно не устраивала ее главную исполнительницу. Она стала невыносимой. Исчерпав прочие аргументы, Татьяна раздраженно выложила последний, основной:

– Я не могу позволить себе испортить фигуру!

И он снова уступил…

Что-то надломилось с тех пор в их отношениях. Таня задумалась. У всех друзей подрастали дети, и восхищенные взгляды прежних поклонников теперь были устремлены на них. Да и Борис посматривал на чужих сыновей-дочерей с тоской и нежностью. Он, как и раньше, был трепетным и восторженным пажом своей королевы, но она-то видела и понимала…

Все чаще возникали неловкие ситуации, когда ее спрашивали о количестве, поле и возрасте детей; когда на кафедре бурно обсуждались детские проделки, праздники и подарки. Все назойливее становились сочувствующие и разочарованные взгляды окружающих. Все реже звучал вопрос: «Ну, а вы с Борисом Андреевичем когда нас порадуете?» И все острее ощущалась справедливость фразы Сент-Бева: «Если к сорока годам дом человека не наполняется детскими голосами, то он наполняется кошмарами».

И решение созрело. Благо полезных знакомств у Татьяны Анатольевны было предостаточно.

– Валентина Тихоновна, мне нужен ребенок! Мальчик. Отказной. Нет! Никаких домов малютки! Я хочу со стола, только родившегося! Так он с первых минут жизни почувствует, что я его мать!

– Если ты это сделаешь, я уйду, – очень тихо и отчетливо произнес Борис. – Ты избавилась от моего ребенка, а теперь хочешь заставить меня воспитывать чужого?

А она-то готовила сюрприз! А она-то думала, он обрадуется, оценит ее жертву, опустится на колени, будет целовать ей руки и благодарить, благодарить – как в тот день, когда она согласилась стать его женой… Нет, мужчин понять решительно невозможно! Он, конечно, оттает. Увидит малыша – и оттает. Уж она-то своего Бориску знает! Когда он ей в чем-то отказывал?

Картина была достойна кисти Леонардо – цветущая молодая женщина в небесного цвета блузке и младенец в атласном голубом конвертике, расшитом кружевами. «Ну чем не мадонна?» – Татьяна подмигнула своему отражению в зеркале и отправилась укладывать ребенка. «Веди себя хорошо, Герочка! – шепнула она ему. – Мы должны понравиться папе!»

Ребенок спал, когда Борис вернулся с работы.

– Пойдем, я вас познакомлю, – потянула за рукав жена. Он молча прошел за ней, молча постоял у детской кроватки, как-то отстраненно разглядывая малыша. Славного, красивого. Чужого. Так же молча прошел в кабинет, лишь отрицательно качнув головой в ответ на приглашение к ужину. А утром ушел. Навсегда.

Татьяна Анатольевна растворилась в новой любви – к сыну. Перфекционистка во всем, она и матерью стала превосходной. Гуляла, лечила, закаляла, занималась с ребенком по новейшим методикам.

Что с Герочкой что-то не так, стало заметно в садике. Сначала она боролась, отстаивая право сына на неординарность, объясняя его непохожесть на других и асоциальность чрезвычайно высоким уровнем интеллекта и сверходаренностью. Но в конце концов сдалась и согласилась на обследование. Диагноз был беспощаден и поверг ее в шок. К проблеме отнеслись сочувственно: сразу же предложили оформить мальчику инвалидность или поместить его в специальное учреждение. Рыдая, она позвонила Борису. Он, хоть и был к тому времени удачно женат и имел наконец-то ребенка, помочь не отказался, и Гера попал в Московскую школу-интернат для аутистов.

Пребывать в состоянии стресса и расслабляться было некогда. Нужны были деньги на лекарства, посылки, фрукты, консультации лучших специалистов, постоянные поездки к сыну. И Татьяна решила эту проблему, набрав учеников. Борис, надо отдать ему должное, тоже в стороне не остался – помогал чем мог.

Возможно, благодаря этой неустанной заботе, повзрослев, Герман мало чем отличался от обычного человека. Его трудоустраивали, бывало, на очень приличные места (парень ведь и правда неглуп!), но долго он нигде не задерживался и не задерживается – слишком конфликтен. Так и тащит его Таня до сих пор…

– В общем, она совершила материнский подвиг, – задумчиво подытожил Ашотыч.

– А где сейчас Гера?

– А Гера так и не стал ей родным. У аутистов ведь нарушены коммуникативные функции… Бесконечно скандалил, присылал ей письма с обещанием убить, всего не расскажешь. Иногда отправляет его на лечение, иногда забирает… А ей так хотелось гордиться сыном!

– Да, балет… – только и смогла произнести Наташа.

Ночью она долго не могла заснуть. Все думала об уродливой судьбе красивой женщины. И о своей. Вспоминала, как десять лет назад отец ее сына совал деньги и уговаривал избавиться от ребенка. И какой чудовищной показалась ей эта мысль. И о том захватывающем чувстве, которое зовется материнством.

Вампир

Аню с Гришей познакомили друзья. С дальним прицелом, что называется. «Дожили! – мрачно констатировала она. – Вот меня уже и сватают!» Яркая, независимая умница, хохотушка и заводила сама не заметила, как осталась к 28 одной из немногих незамужних в своем кругу. Особого впечатления Григорий на нее не произвел, но и неприязни не вызвал. Вроде спокойный, хозяйственный, своя квартира, машина – почему не попробовать? Так и начали встречаться. Через пару месяцев Аня к нему почти переселилась – к родителям только за вещами заезжала. Хозяйкой она оказалась неплохой – готовила (причем никогда не делала этого при Грише – он возвращался с работы к накрытому столу), стирала, убирала. Началась вполне налаженная полусемейная жизнь. На подруг времени уже почти не оставалось. Только в одном не могла она себе отказать – в теннисе. Там Аня отдыхала душой и телом. И сама игра очень нравилась, и компания подобралась чудесная, как раз по ней. А вот Григорию эта слабость пришлась не по нутру.

– И что, – ворчал он, – замуж выйдешь – тоже играть будешь?

– Ну конечно! – Аня удивлялась самой постановке вопроса. В секции было достаточно семейных, часто жены и мужья приносили на корт бутерброды на всю команду, приходили поболеть за свои половинки, а некоторые даже присоединялись и становились полноправными членами Tennis-Club.

– Не понял! – не унимался Гриша. – Это как же?! Мужа бросила, хвост трубой, ракетку в зубы – и побежала?!

– Я буду убегать с ракеткой только после того, как муж будет накормлен, обстиран и ублажен, – пыталась отшутиться она. – А взамен он совершенно спокойно может сходить в сауну с друзьями, попить с ними пивка, съездить на рыбалку.

– Все равно, – цедил избранник, – я такого не понимаю.

Аня вздыхала и, пробормотав что-то вроде «Будет день – будет пища», уходила заниматься своими делами.

А еще она любила устраивать праздники. По поводу и без повода. Маленькие и большие. Вот на один из таких праздников и была приглашена вся наша теннисная банда (Гриша решил продемонстрировать широту души). Готовила Аннушка отменно, но верхом ее кулинарного искусства являлась утка, запеченная с яблоками. Когда наша подруга успела все приготовить, уму непостижимо, но стол ломился от салатов, канапе, плова, нашего излюбленного мяса по-французски и, конечно, гвоздя программы – утки. Празднество прошло на ура. Только все больше мрачнел хозяин дома, когда дело дошло до столь любимых нами в молодости окололитературных и околофилософ-ских споров (помните эти полудиссидентские посиделки на советских кухнях до 3–4 утра?). Впрочем, разбор полетов на тему «мы университетов не кончали» проходил постоянно, поэтому Аня сделала вид, что все нормально, а мы радостно поддержали ее.

Часам к 11 утра к кухонному столу начали стягиваться заспанные физиономии тех, кто остался ночевать в гостеприимном доме. Аннушка, уже свеженькая и веселая, варила кофе на всю компанию. На стол были выставлены остатки вчерашнего пиршества. А утка… О, утка, простоявшая ночь в холодильнике и подернутая каким-то необыкновенным желе, образовавшимся из ее жира с яблочным соком, была просто волшебной! О чем мы и не преминули сообщить хозяйке.

– Фу, гадость! – брезгливо сморщился Гриша и сплюнул. – Ну надо же чистить как следует, когда готовишь!

Мы с недоумением уставились на него. О, ужас, о, кошмар и позор! Аня второпях забыла вырезать трахею и зоб! Крайне нежелательное упущение, конечно, но не смертельное. Она сконфузилась и извинилась. Но Григория несло! Он выражал недовольство, он возмущался. Мы недоуменно переглядывались – любой из нас уже давно перевел бы все в шутку и забыл. А Анка… Такого от нее, обычно смешливой, озорной и беззлобной, никто не ожидал. Анка с каменным лицом встала, взяла блюдо с остатками утки и выкинула в мусорное ведро. По кухне пронесся горестный стон тех, кто не успел урвать кусочка. Хозяйка вернулась за стол и до конца завтрака хранила бесстрастное выражение лица.

– Уйдешь? – шепнула я в прихожей.

– Да нет, – она пожала плечами и улыбнулась. – Буду тщательнее чистить птицу.

Некоторое время спустя молодые затеяли ремонт. Аннушка смеялась, рассказывая о том, как он продвигается: «Ребята, вы не представляете, какое это испытание для семейной жизни – клеить вместе обои и подгонять рисунок! Но мы справились, ни разу не поругались!» А на следующий день я ей позвонила.

– Она у родителей, – буркнул Гриша и бросил трубку.

– Ты представляешь?! – моя терпеливая подруга захлебывалась от возмущения. – Гришка доклеивает обои в большой комнате, я подметаю. И вдруг он говорит: «Вот ты, Анька, хоть раз предложила бы: Гриша, давай я тебе помогу!» Я обалдела так, что веник из рук выпал. Ладно бы, сказал, когда я с книжкой валяюсь или телик смотрю! А веник я подобрала и еще раз швырнула – демонстративно!

Попытка извиниться была сделана весьма своеобразно. Ночью.

– Я вот лежу, Анна, и думаю: какой я нехороший человек! Какой же я нехороший человек! – повторил он с нажимом, не услышав ответа. Аня молчала, отвернувшись к стене. Ее душили злые слезы. – Какой я страшный человек! И как ты меня терпишь?!

Расчет был понятен. Григорий часто заводил подобные песни, и Аня начинала его утешать и убеждать, что вовсе он не плохой (не несчастный, не невезучий и т. д.). Но сегодня ожидаемого эффекта не последовало. Девушка рывком поднялась, села и металлическим, столь не свойственным ей голосом произнесла:

– Так, все!

– Что все?! – не понял обличитель.

– Все – значит все! – снова легла и, отвернувшись к стене, уснула.

Утром она встала, заправила только свою постель, позавтракала, убрала и вытерла со стола лишь за собой, помыла свою чашку, собрала вещи и ушла.

– Анют, ты не переживай, – неловко попыталась утешить я. – Прибежит!

– А знаешь, не хочу! Пусть не прибегает. У меня такое ощущение, будто гора с плеч свалилась! Снова можно делать то, что я люблю, и так, как хочу и как умею, не опасаясь критики. Господи, сколько крови он из меня высосал! Сама не знаю, как вынесла.

– Ты его совсем не любишь?

– Привязалась, наверное. Но того чувства, ради которого стоило бы все это терпеть, нет и не было и в помине. Вампир, в натуре!

Я промолчала, вспомнив о многострадальной утке и подивившись Аниному терпению.

Звонок раздался месяца через полтора.

– Привет! Я у твоего подъезда. Выйти можешь?

– Да, конечно.

Она спустилась в халатике и старой стройотрядовской курточке, явно не собираясь никуда уезжать. Села в машину.

– Вот, Аня, – скорбно начал Гриша, – я тут подумал… Чтобы тебе было хорошо, чтобы мне было хорошо… я привез твои вещи…

– Отлично, – улыбнулась Аня, – а я твои ключи.

Что это очередной спектакль, она знала: общие друзья (те, что познакомили) рассказывали, как Григорий жалеет о ссоре, что он никак не ожидал такой реакции и, собственно, не понимает, на что она так обиделась – наверняка просто завела себе какого-то теннисиста, вот и выискала повод…

Знала, но предпочла подыграть.

Аня открыла дверь подъезда, оглянулась, увидела растерянные Гришины глаза и рассмеялась – так легко, так беззаботно, как не смеялась уже давно.

Рождение Венеры

Л. Б.

– Вот тогда-то, девочки, и появились все мои комплексы, – Вера вздохнула и отставила стакан со своим любимым свежевыжатым соком. – И сколько лет потребовалось на то, чтобы начать себя ценить и уважать, на понимание того, что это просто злая шутка придурка из параллельного класса!

Рассудительная Ира с интересом смотрела на обычно вполне самодостаточную, жизнерадостную приятельницу.

– Вер, да что же такое он тебе сказал-то?

– Он просто заорал: «Эй, ты, дура, ты где была, когда бог ноги давал?!» И все вокруг заржали – им это показалось очень остроумным. А меня как подкосило. В зеркало после этого смотреть не могла. Верите? Первые джинсы только на пятом курсе купила – все стеснялась своих коротких толстых ног.

– Пролетарий? – сочувственно спросила мудрая интеллигентная Люда.

– Куда там! Папа – освобожденный парторг шахты, мама – преподаватель вуза. Элита местного значения! Сам смазливенький, популярный жутко! А поди ж ты… Все самоутверждался. Гарик… до сих пор его с неприязнью вспоминаю, – она брезгливо сморщилась и передернула плечами.

– Но ведь в итоге все сложилось? – Люда ободряюще улыбнулась.

– Конечно, сложилось! – задорно тряхнула головой Вера. – Но кто бы знал, чего мне это стоило! Да и ладно, у каждого свои университеты! – и она рассмеялась, с удовольствием разглядывая себя в зеркале напротив.

Дамы вдруг одновременно, не сговариваясь, замолчали. Каждая украдкой стрельнула взглядом в зеркало и унеслась туда, где своенравный резец времени, отсекая лишнее, иногда болезненно, иногда аккуратно и деликатно, и являя лучшее, вытачивал ее сегодняшнюю – яркую, уверенную, независимую…

После означенных событий, произошедших в восьмом классе, Вера свято уверовала в свою неполноценность. Она искренне не могла понять, почему девочки, во многом уступающие ей и внешне, и интеллектуально, пользуются куда большим успехом. Выбор абсолютно женского факультета университета никак не мог способствовать самодостаточности.

На 4-м курсе она устроилась подрабатывать ночной санитаркой в шахтерскую санчасть. Пожалуй, именно там произошел первый перелом, когда она болтала в курилке с симпатичным пожилым язвенником Владимиром Алексеевичем.

– Верочка, каким же счастливым твой муж будет! А пока ты себе цены не знаешь, – сказал он, ласково, по-отечески улыбаясь. – И твои ровесники-мальчишки не понимают, кто перед ними. Ты из тех женщин, которым возраст на пользу. Вот увидишь, годам к 28–30 ты расцветешь, и тогда повезет тому, кто вовремя тебя разглядит.

Вера тогда даже не поняла, о чем он, хотя слушать это было очень приятно. И когда вскоре молодой человек отметил, что у нее красивые ножки, думала, он издевается. Ну а потом… потом стала слышать это все чаще, и не только о ножках. С годами стала более открытой, общительной, заметила, как люди к ней потянулись, поняла, что не в длине ног дело, а в том, как ты сама к себе и окружающим относишься. И личная жизнь сложилась – лучше не бывает! Только иной раз было жаль времени, потраченного на неуверенность и сомнения.

Ростом Ира удалась в папу – под 180 вытянулась. Но профессия манекенщицы популярностью не пользовалась, скорее, считалась чем-то постыдным, как и параметры 90–60-90. В моде были субтильные угловатые девочки-подростки, и весь арсенал высокохудожественных определений – от «коломенской версты» и «пожарной каланчи» до «дылды» и «верзилы» наряду с просьбой достать воробушка – сверстники употребляли прочувствованно и с удовольствием. Непреходящий восторг испытывал, пожалуй, только один человек – учитель физкультуры: благодаря этой высокой девочке баскетбольная сборная школы уверенно удерживала пальму первенства не один год. Попыталась было Ира сутулиться – чтобы рост и пышные не по годам формы скрыть, да мама-умница такую карикатуру нарисовала, что Ирочка тут же осанку выработала, будто с рождения кувшин на голове носила.

А вскоре произошло нечто, заставившее ее совершенно иначе взглянуть на себя.

Все это напоминало ей сюжет любимой новеллы Цвейга. Молодой, но уже популярный журналист, недавно въехавший в их дом русоволосый красавец с легкой пружинистой походкой, заставлял колотиться девичье сердце при каждой случайной встрече на лестнице. Он улыбался так, как можно улыбаться только одной женщине – своей, единственной. Ира смущенно опускала глаза и стремглав пробегала мимо, пытаясь унять дрожь в коленках. Вечерами он, как правило, возвращался не один, а со спутницей. Причем спутница каждый раз была новой, но непременно красивой, ухоженной, дерзкой. Тогда он здоровался с Ирой мельком, на ходу, а его обволакивающий взгляд был устремлен на ту, чью руку он нежно сжимал. И всегда при такой встрече ее сердечко болезненно сжималось. Однажды, когда она бежала на тренировку, перескакивая через две ступеньки, они столкнулись нос к носу.

– Добрый день, – улыбнулся он своей необыкновенной улыбкой.

– Здрасьте, – смущенно буркнула Ирочка. Ну надо же было, чтобы он увидел ее именно сейчас, когда она неслась, как мальчишка, ненакрашенная, с небрежно собранными в хвостик волосами!

– А я и не знал, что самая красивая девушка нашего дома еще и спортсменка. Ты чем занимаешься?

– Баскет. Извините, я опаздываю, – и она промчалась со скоростью, достойной спринтера-чемпиона.

– Беги, конечно, беги! Комсомолка, активистка, в конце концов, просто красавица! – произнес он со специфическим акцентом крылатую фразу и рассмеялся.

Как?! Как он сказал? Самая красивая девушка нашего дома… Значит, он считает ее красивой? И видит в ней девушку, а не гадкого длинноногого утенка?! Как же прекрасна жизнь! Как здорово, что она, Ира, такая… такая, как есть! Молодая, здоровая, сильная, красивая!

На тренировке и ближайших соревнованиях она превзошла самое себя, чем окончательно покорила тренера. В школе тоже многое изменилось: Ира стала другой, уверенной, невозмутимой, мягкой. Откуда-то взялись и женственность, и грация. А там и взгляд новый появился – слегка снисходительный, будто затаенно улыбающийся, уплывающий. Неуютно под этим взглядом задирам стало, замолчали. Муж много позже признавался, что именно на него, на взгляд этот, и купился.

Дашке, дочке, проще было. Новое поколение, новые ценности, иные стандарты… Она уже классе в третьем, когда привычно шептались на ночь, спросила чуть смущенно: «Мам, а когда у девочки ножки длинные, это красиво?»

«Это ОЧЕНЬ красиво!» – убежденно произнесла мам.

…А четырнадцатилетняя Людочка тем временем ехала в поезде. Он уносил ее к тетке, на Кубань, в те волшебные края, где она всегда ощущала такую пьянящую свободу, что в первый же день превращалась в необузданную носящуюся по лугам дикарку, лазающую с мальчишками по деревьям, голышом кидающуюся в реку и чувствующую себя частью природы, а не благовоспитанной девочкой из хорошей семьи, которая снова просыпалась в ней только по возвращении в Ленинград.

Состав выскочил из тоннеля, и Люда зажмурила глаза от внезапно яркого света. А когда открыла, словно споткнулась об этот взгляд – удивленно-восторженный, радостный, восхищенный. И уже тоже не могла отвести своего, смятенного, ошеломленного. Она испытывала что-то непонятное, неведомое ранее: это была какая-то чудовищная смесь смущения, восторга, потрясения и еще неизвестно чего… Но от этого хотелось летать, парить, хохотать, радоваться.

Он был совсем взрослым, по ее представлениям, лет двадцати шести – двадцати семи. И безумно, нереально красивым, будто сошедшим с экрана.

Она все же заставила себя отвести глаза и с деланым равнодушием уставилась в окно. Этот взгляд, однако, не назойливый, не сверлящий, но неотрывный, продолжала чувствовать каждой клеточкой.

Ночью переправлялись на пароме, и пассажиры высыпали на палубу. Наслаждались красотой южной ночи, тихо переговариваясь. Он стоял чуть поодаль и уже улыбался ей как старой знакомой. И не было в этой улыбке ничего плотоядного, сального, оценивающего – лишь открытость, доброжелательность и искренний восторг. Это вызывало какую-то неловкость, но было невообразимо приятно. И Люда тоже изредка поднимала глаза и застенчиво улыбалась.

А ранним утром поезд съехал на берег, и речной пейзаж молниеносно сменился другим – бесконечным полем в предрассветной дымке, раскинувшимся роскошным ковром с незатейливым, но изысканным узором до самого горизонта. И снова люди повысыпали из вагонов, и снова восхищенно охали, любуясь первозданной красотой, которую не способен передать с точностью даже самый гениальный художник.

Она вдруг ощутила предательский холодок пустоты. Будто что-то привычное, удобное внезапно исчезло, а ей этого не хватает. Оглянулась и поняла – среди восторженных пассажиров его не было. Вот и все… насмотрелся… Что это? Обида? Разочарование? Да с чего бы? Ведь и слова друг другу не сказали! Ну и ладно! Подумаешь, Жан Маре…

Он появился так же внезапно, как и исчез. Счастливый, задыхающийся от быстрого бега, с сияющим взглядом, с огромной охапкой еще влажных, покрытых капельками росы полевых цветов. И протянул их ей. Людочка приняла, вспыхнула и спрятала раскрасневшееся лицо в букете. Казалось, что это сон – прекрасный, сказочный, настолько красиво было все происходящее. И просыпаться ей не хотелось.

Пассажиры забыли о предрассветных прелестях природы и теперь смотрели только на них. И вдруг… зааплодировали!

Он вышел на две станции раньше и еще долго стоял на перроне, глядя вслед уходящему поезду. А Люда смотрела и смотрела в окно, пока последние дома неизвестного ей поселка не исчезли из виду.

Все лето она провалялась на диване с томиком Бунина, лишь изредка выходя прогуляться по улочкам приморского городка. Однажды услышала, как тетка гордо сообщила по телефону родителям: «Людмилка-то наша совсем барышня! Да какая красотка – соседские мальчишки глаз не сводят!» А она и не заметила…

Что же было потом? Окончание школы, институт, раннее, но такое счастливое замужество, сын, внуки… И всегда, даже в самые тяжелые времена, осознание себя Женщиной.

Иногда вспоминалась та удивительная встреча – волшебным сном, сказкой, о воплощении которой мечтает каждая девочка. Вот и сейчас всплыла в памяти. И Люда впервые подумала, как же щедра была судьба, послав девочке-подростку этот поезд, и этот взгляд, и эту охапку полевых цветов… А еще она размышляла о том, насколько по-разному превращаются гадкие утята в прекрасных лебедей. И взвешивала, стоит ли делиться своими соображениями с подругами.

Эффект контраста

Лидия Соломоновна и Аркадий Моисеевич поженились еще во студенчестве. И таки что вам сказать? Не семья получилась, а загляденье! Мало того, что оба интеллектуалы, надежда советской науки, так еще и смотрелись в паре настолько гармонично, что иной раз их за брата с сестрой принимали. А отношения!.. Скажите, разве бывают такие после двадцати лет совместной жизни?! Лидочка и Кашенька – иначе друг друга и не называли. И всегда рядышком, и всюду вместе. Все курсовые и дипломные работы – пополам, кандидатские и докторские – она диктует, он печатает, или наоборот, друг друга редактировали, из лабораторий не вылезали. В общем, к сорока годам мы имели образцово-показательную советскую профессорскую семью. Дети (классический вариант – мальчик и девочка) родились и выросли как-то сами собой, между защитами родительских диссертаций. Вундеркиндами, конечно же. Просто замечательно все было в этой семье!

Из того факта, что Аркадий Моисеевич был человеком, к быту абсолютно не приспособленным, жена трагедии не делала – вызвать электрика, сантехника или нанять бравую ремонтную бригаду не составляло сложности. Поэтому жалобы подруг, для которых отсутствие благоверного в момент бытовых катаклизмов являлось катастрофой вселенского масштаба, были ей совершенно непонятны. Она ведь тоже не образцовая хозяйка, благо полуфабрикаты в ближайшей «Домовой кухне» не переводятся. И Аркаша никогда не брюзжал и не рассказывал о кулинарных шедеврах своей мамы.

Вот и в тот день, когда канализация в очередной раз засорилась, а старый добрый вантуз не оправдал радужных ожиданий, ученая дама просто взяла телефонный справочник, позвонила в ЖЭК и вызвала соответствующего специалиста. Дети были в турпоходе, супруг – на очередном симпозиуме, где его доклад с изложением нового взгляда на эффект контраста вызвал бурю оваций.

Профессорша как раз перечитывала только что полученную телеграмму с сообщением о мужнем триумфе, оторвавшись от написания статьи, когда снова раздался звонок в дверь. Она открыла и рассеянно спросила:

– Вы к кому, молодой человек?

– Сантехника вызывали? – ответил вопросом на вопрос ладный хлопец с чемоданчиком.

– Ах, да-да, конечно, проходите! – Лидия Соломоновна окинула гостя отсутствующим взглядом, мельком успев отметить, впрочем, сходство с любимым некогда Есениным, неопределенно махнула рукой в сторону ванной, вернулась в кабинет и снова углубилась в статью.

– Готово, хозяйка, принимайте работу! – отрапортовал прямо над ухом приятный баритон.

– Что? А, деньги там, в прихожей, на тумбочке, возьмите, пожалуйста, – не отрываясь от пишущей машинки, бросила она.

– Ага, спасибо… И что, вы все это прочитали? – удивленно присвистнул гость, оглядывая бесконечные книжные стеллажи.

– И даже кое-что написали. А что в этом необычного? – профессорша приспустила очки и из-под них взглянула на собеседника.

– Да смотрю, тут не только на русском… Интересно!

– Интеллигентный человек должен знать хотя бы два иностранных языка! – назидательно отчеканила жрица науки и попыталась сосредоточиться на написании труда. Но назойливый сантехник, похоже, уходить не собирался.

– Чайком не угостите? – вдруг спросил он.

– Да, там, на кухне. И в холодильнике, сами найдете, – и неприветливая хозяйка, облегченно вздохнув, вернулась в мир формул и синтеза.

– Кушать подано! – предерзкий тип стоял на пороге кабинета с полотенцем, перекинутым через руку, и невыносимо торжественным выражением лица, угодливо изогнувшись. Лидия Соломоновна хотела было рассердиться – до сдачи статьи оставались считаные дни, но не смогла подавить смешка, да к тому же вдруг почувствовала, что и вправду зверски проголодалась.

– Черт с вами, пойдемте!

Кухня приятно поразила. Скопившаяся за несколько дней груда посуды была перемыта, стол радовал вполне эстетично расставленными тарелочками с тонко нарезанными докторской колбасой и сыром, в закрытой сковороде вздыхал пышнейший омлет, а на плите закипал отдраенный чайник.

В профессорской семье никогда не создавалось культов. Ни еды, ни чистоты. Здесь царили иные ценности – духовные. И удивительно теплая дружеская атмосфера, чем хозяева небезосновательно гордились. И они сами, и их частые гости чувствовали себя весьма комфортно в этом «творческом бардаке», как добродушно именовалось хроническое состояние дома. Иногда приходила мама Лидии Соломоновны, горестно воздевала руки, поражаясь безразличию дочери к быту, затем приводила квартиру в порядок, изредка даже подключая внуков, и покидала ее с чувством выполненного долга. Лидочка только пожимала плечами, не видя никакого смысла в материнских усилиях.

Поэтому удовольствие, которое наша героиня испытала при взгляде на чистую кухню и красиво накрытый стол, немало удивило ее саму.

– А это откуда? – кивнула она на салат. – Вроде овощей я не покупала.

– Отсюда, – указал добровольный помощник на чемоданчик. – А если точнее, с огорода. Прихватил вот на тормозок. Да вы садитесь! Кстати, меня Александром зовут. Можно Саша. А вас?

– Защитник, значит? – и добавила ехидно: – Спасибо за приглашение! А я Лидия. Лидия Соломоновна.

– Ух ты! Это вашего папу зовут, как библейского царя? – парировал гость.

– Надо же, какой нынче сантехник образованный пошел! Да еще и домовитый, – усмехнулась хозяйка.

– Я просто читать люблю, – не обиделся Саша. – А делать все умею, потому что дом на мне с детства – мама работала с утра до вечера, а денег на разносолы не было. Потому и учиться не пошел, помогать надо было. После восьмого класса – в фазанку.

– У меня все совсем по-другому было, – задумчиво протянула Лида.

Ей почему-то было весело, легко и интересно с незнакомцем, и это удивляло. Лидочка выросла в очень интеллигентной семье, где снобизм справедливо считался проявлением мещанства. При этом негласно существовало понятие «своего круга», которое никоим образом не культивировалось, просто с самого детства ее окружала исключительно научно-творческая элита. И темы общения были соответствующими: народ, толпившийся на их маленькой кухне, мог до хрипоты ночь напролет спорить о методах решения уравнений и доказательствах теорем, очередном научном открытии, о литературных и киноновинках, о последних театральных постановках. Тут же что-то непонятное. Вот ведь, казалось бы, и поговорить не о чем, а беседа так приятна… И ей уже вовсе не хочется, чтобы закончилась и чтобы он ушел наконец-то, оставив ее наедине с вычислениями и выводами.

– Лидия Соломоновна, а давайте накатим за знакомство!

– Что сделаем?!

– Ну, выпьем по маленькой. У меня с собой есть! Да нет, вы не подумайте, я не алкоголик – от благодарных клиентов, – и он извлек из чемоданчика бутылку «Арагви».

– Разве что по маленькой… – сдалась она.

– А давайте на брудершафт? – осмелел Саша после того, как тарелки опустели полностью, а бутылка на треть.

– А давайте! – лихо махнула рукой профессорша.

Он коснулся ее неожиданно нежно и трепетно. И губы его были сухими и теплыми. И запах от него исходил очень приятный, мужской. По всему телу разлилось какое-то неведомое ранее блаженство, и она с ужасом поймала себя на мысли, что теперь хочет только так, только с ним, с этим странным сантехником. Что больше не сможет отвечать на мокрые поцелуи лучшего в мире умнейшего Кашеньки, не позволит обнимать себя его потным рукам…

– Лида… Лидочка, я, кажется, влюбился… С первого взгляда… – его хриплый голос на мгновение вывел ее из забытья.

– И я… я тоже. Неужели так бывает? – пролепетала звезда советской науки.

– Марик! Марик, за что она так со мной?! Чего ей не хватало?! Почему?! – Аркадий Моисеевич рыдал на плече у друга семьи. Они сидели в лаборатории Марка Давидовича. На столе живописно расположились наполовину опорожненная колба со спиртом и две мензурки. Натюрморт дополняли зельц и полиэтиленовый пакет с винегретом. – Представляешь, я приезжаю, счастливый – прямо летаю! Мою концепцию эффекта контраста на ура приняли. А она замок в дверь своей комнаты врезала! И говорит: «Кашенька, прости, милый, я полюбила другого!» Как в дешевой мелодраме… Сначала думал, это Казанский с органики своего добился – он давно к ней неравнодушен, я видел. Но Лида, Лида-то какова! Она же дальше своего синтеза никогда ничего не видела! А тут… сантехник! Ты представляешь?!

Нет. Ни Марк Давидович, ни кто-либо иной и представить себе ничего подобного не могли. Речь шла не только о внезапном распаде идеальной семьи, но и последующем чудовищном мезальянсе. Разговоры о том, «что станет говорить княгиня Марья Алексевна», не смолкали. Княгиня посерчала, конечно, и к начальству Лидию Соломоновну не раз вызывали, и о том, какой пример неокрепшим студенческим душам подает, вещали, и даже из партии исключить грозились. Но пронесло: заслуги перед наукой оказались важнее. И даже самые суровые судьи не могли не отметить, как расцвела и похорошела профессор Л. С. Бронштейн.

Торжество, посвященное бракосочетанию Лиды и Александра, было скромным. И многие из присутствовавших, прежде чем прийти, выдержали нешуточную борьбу с собой: не хотелось обижать Аркадия Моисеевича, но ведь и Лидия Соломоновна тоже их друг, хоть и некрасиво поступила, ох, некрасиво! Слушайте, да что же там за сантехник, что она на такое решилась?! И сила любопытства одерживала убедительную победу над робкими потугами рассуждений о дружбе и солидарности.

К концу вечера скептически поджатых губ и косых взглядов не осталось – Александр очаровал всех.

– А он мил, очень мил! Лидочку, пожалуй, можно понять. Такой открытый и непосредственный, – ворковали дамы в кулуарах.

– Отличный парень! – пришли к единогласному мнению мужчины, во время перекуров получившие от жениха несколько дельных рекомендаций по техническим вопросам.

Когда же под занавес Саша, остававшийся самым трезвым, взял гитару и запел, чем покорил почтеннейшую публику окончательно, индульгенция Лиде была подписана.

Родители новобрачной, стоически пережив скандал, смирились с выбором дочери. А после того, как новый зять сделал ремонт в их квартире, выложив кафелем кухню и ванную с туалетом и сменив сантехнику, он стал полноправным членом семьи и самым желанным гостем.

Зализав раны, Аркадий Моисеевич тоже вскоре устроил свою судьбу: он перевелся в столичный НИИ и женился на прелестном юном существе – лаборантке вверенной ему кафедры. У Лидии Соломоновны после известия об этом радостном событии как гора с плеч свалилась.

Через несколько лет уже знакомый нам Марк Давидович навестил молодоженов. Гостя традиционно принимали на кухне. Совершенно счастливая Лидочка с сияющими глазами сидела на коленях у своего любимого сантехника и болтала без умолку. Впрочем, нет, это был уже не сантехник, а инженер проектного института. По настоянию жены Саша закончил вечернее отделение Политехнического, и теперь, по ее же уверениям, отечественные коммуникации находились в надежных руках.

Жертвы генетики

Умница, красавица и отличница, сессий Леночка не боялась. Экзамены сдавала легко, особо к ним даже не готовясь – ей хватало материалов лекций, которые она внимательнейшим образом слушала и старательно конспектировала, и семинарских занятий. Поэтому заходила в числе первых, спокойно вытягивала билет, быстренько набрасывала схему ответа, пополняла свою зачетку еще одной оценкой «отлично» и легко выпархивала из аудитории. Под дверью уже ожидала толпа жаждущих консультации – помимо всего прочего, Леночка обладала непревзойденным даром коротко и доступно объяснять самые сложные вещи.

В тот день все шло по накатанной: в аудиторию весело вошел молодой преподаватель общей генетики Виктор Сергеевич, жестом фокусника веером бросил на стол билеты, и пятерка первых ласточек взяла старт… Группа томилась в коридоре. В том, что Лена вышла буквально через 10 минут, ничего особенного не было, но ее лицо! Оно было совершенно ошеломленным, как нынче говорят, опрокинутым.

– Пара, – пролепетала она и уставилась невидящим взглядом в зачетку, будто не веря. – Пересдача через две недели.

– Ленок, ты нас разыгрываешь, что ли? Ну некогда тебе или не хочешь объяснять, так и скажи! – одногруппники чувствовали себя оскорбленными: этого не могло быть, потому что этого не могло быть никогда!

– Нет… Он… он с-ск-казал, – заикаясь, еле выдавила бедняжка, – что я… я не владею материалом! – и ушла неверной походкой.

Сдали все, даже завзятые прогульщики, тем большее недоумение вызывал «неуд» хронической отличницы.

Времени раскисать, однако, не было, впереди оставалось еще два экзамена, которые Леночка блестяще, как обычно, сдала.

И был день пересдачи. И был еще один «неуд»…

Леночку трясло. Ненавистный преподаватель загадочно улыбался. Декан бушевал. Упрямого аспиранта вызывали на ковер, пытались образумить кнутом и пряником – бесполезно. Он упорно стоял на своем: студентка не знает материала.

К четвертой пересдаче Леночка, бледная, невыспавшаяся, с лиловыми кругами под глазами, знала дату подписания учебника в печать, сорт бумаги, на которой он был издан, фамилии и инициалы наборщика, корректора и прочей типографско-редакционной братии.

Виктор Сергеевич задумчиво крутил в руках ее зачетку.

– Достаточно, Елена. Да знаю я, знаю, что материалом вы владеете лучше многих преподавателей. Но понимаете… я не мог придумать ничего другого, чтобы еще раз вас увидеть! А потом еще… и еще… А знаете что? Выходите за меня замуж!

Леночка упала в обморок.

* * *

– Пап, прикинь, я завалила! – Аня, похоже, сама не верила в происходящее. – Я-то думала, на автомат иду – ни одной лекции, ни одного занятия не пропустила, всегда с поднятой рукой! Девчонки вообще говорили, что он мне глазки строит. И ведь все-все ответила – и на вопросы билета, и на дополнительные! – и она обескураженно разрыдалась.

Разъяренный отец даже забыл попенять своей любимице за ненавистное жаргонное словечко:

– Что?! Да я его уничтожу! Ты же лучшая студентка, гордость факультета – мне декан ваш, Ефим Михайлович, сто раз об этом говорил!

– Так, спокойно! – вмешалась мама. – Сколько ему лет?

– Да какая разница?! Он же явно умышленно срезал нашу дочь! – кипятился глава семьи.

– Не знаю. Молодой, года три назад в Новосибе закончил, в аспирантуре учится. Так-то он нормальный, симпатичный, – девочка улыбнулась сквозь слезы. – Но никак не пойму, за что на меня взъелся!

– Не переживай, сдашь! – уверенно ободрила дочь Елена Андреевна. – Хотя, возможно, не со второго и даже не с третьего раза! – и хитро подмигнула мужу.

Виктор Сергеевич смущенно закашлялся.

Счастливая Катенька

– Знаешь, – задумчиво произнесла Галка, и ее роскошные русалочьи глаза подернулись мечтательной поволокой, – я сегодня видела фото счастливой женщины…

Не то чтобы мы сами были обделены счастьем, но услышать подобное от моей язвительной и циничной в миру подруги, да еще сказанное с ТАКОЙ интонацией – это, знаете ли, за гранью возможного! И я тут же попросила ссылку.

Катенька была прелестна: изящная сероглазая блондинка с истинно боттичеллиевским взглядом. И, действительно, производила впечатление абсолютно счастливой. Ее фотографии, обильно сдобренные подробными комментариями, представляли собой законченный дамский роман со всеми непременными составляющими: прозябание в глуши, романтичное знакомство в сети с прекрасным принцем, приезд к Нему в город на Неве и… счастье, счастье, счастье! Обязательный хэппи энд. Принц оказался бывшим офицером-подводником, ныне успешным бизнесменом. Не хрестоматийный красавец, но лицо хорошее, мужественное, настоящее. Павел тут же обеспечил новобрачную работой в своем офисе, а Катины дети очень скоро начали называть его папой.

Альбомы радовали многообразием: работа, горы, море, круизный лайнер, роскошный отель, дом, кафе-рестораны… Он задаривал ее плюшевыми мишками и миллионами алых и белых роз, шубками и бриллиантами, и Катюша с удовольствием демонстрировала все это своим реальным и виртуальным друзьям. Она обожала тонкое эротичное белье и выглядела в нем настолько естественно, что даже мысли о том, что это вульгарно – выставлять фотографии неглиже на всеобщее обозрение, не возникало. Впрочем, нет, каюсь. Пару раз я губы поджала, подумав, что сама бы на такое не решилась. Но тут же отругала себя за излишний консерватизм и продолжала тихо радоваться Катенькиному счастью.

И всюду – застенчивая улыбка. И светящиеся счастьем глаза. Как же хорошеет женщина от любви! Благо была возможность сравнить с фотографиями из той, прежней жизни. Помимо всего прочего, в ней появились лоск и шарм. И немудрено! Каков садовник, таковы и цветы!

Временами почитывала комментарии. Снисходительно улыбалась сентиментальным, иногда нравоучительным, иногда слегка хвастливым, стишкам хозяйки – ну в самом деле, кто из нас не становится сентиментальным, купаясь в любви и счастье?! А она-то, хрупкая женщина, прожившая, по собственному признанию, 17 лет в кромешном аду и выстоявшая, все это заслужила как никто другой!

Умильные розовые сопли подруг и друзей слегка раздражали, но тут ведь так – каждый выражает свою радость как может. Ну не хватает человеку вкуса и образования, ну и что? На его душевных качествах это никоим образом не сказывается.

Изредка попадались и скептики, оно и понятно – завистники. Куда без них? Таких быстро и скопом затыкали.

И каково же было наше удивление, когда однажды, примерно год спустя, мы обнаружили на полюбившейся страничке кардинальные перемены! Все фотографии бравого подводника исчезли бесследно. Стихи, посвященные ему, тоже. Теперь наша Катюша застенчиво улыбалась в объятиях своего исконного земляка. Ее обсуждения пестрели его восторженными комментариями: «Моя королева!», «Моя богиня!» и им подобными. Богатством лексикона новый избранник явно не отличался. Да вообще никакого сравнения с прежним не выдерживал.

За подводника было обидно. Успели к нему привыкнуть. Но не нам судить. Да и кто же знает, что там произошло на самом деле? Может, именно он поступил непорядочно. Не страдать же очаровательной женщине теперь всю оставшуюся жизнь! Встряхнулась, корону поправила и пошла дальше! Красиво, шаг от бедра!

Она, похоже, снова была счастлива. Об этом говорили сияющие глаза. Ее окружали розы, плюшевые медвежата и воздушные шарики с надписью «Ай лав ю». Дай-то бог!

С разочарованием, однако, справиться было трудно, и не только нам. Появились недовольные. Почитателей, правда, было попрежнему больше. Попытки посочувствовать героине пресекались на корню так же, как и критика.

«Я так искренне радовалась за вас, когда вы были с Павлом, а теперь?! Все то же самое, только действующие лица сменились. Если вы так счастливы, почему столько времени проводите в интернете? И зачем выставляете все это напоказ незнакомым людям? Счастье любит тишину!» Автора, естественно, тут же причислили к завистникам.

Одна из верных подруг и защитниц, мудрая и добрая женщина, по-видимому, попыталась призвать реанимировать прекрасные чувства:

«Катенька, представляю, как твое сердце ломает изнутри ребра, а на губах приклеена улыбка. Все можно простить, если есть любовь. В чувствах нет правых и виноватых – любовь превыше всего. Не могу смотреть спокойно на эту вашу взаимную ошибку. Чтоб всю жизнь потом не пришлось жалеть. Я не верю Бегбедеру, что любовь живет три года. Если и у вас случится это, тогда он прав и я разочаруюсь в любви. А то, что ты написала, это слова. Не могут исчезнуть чувства за такой короткий срок. Поверь, я знаю. Прости, что вмешалась. Мы все видели и знали, мы все восхищались. Не верю обычному исходу обычной истории…»

Катерина ответила резко, попросив «не мусолить все это» и указав, что всегда поступает только так, как сама считает нужным. Ну что ж… Классика жанра: зорко одно лишь сердце…

Прошло еще несколько месяцев, и… вы уже догадались, да? Совершенно верно! Земляк Андрей отправился туда же, куда и подводник Павел. Им на смену пришел элегантный мачо Вячеслав. И снова – застенчивая улыбка, и снова – счастливое сияние глаз. И плюшевые мишки. И розы.

В рядах Катюшиного электората назревала революционная ситуация. Ну вот кому какое дело, скажите, до радостей и горестей людских?! Нет ведь! Катя не может, а они не хотят жить по-старому! Осуждение, недоумение, общественное порицание… Хорошо еще, многим хватило чувства юмора просто посмеяться. И нам с Галкой тоже.

Этот звездный роман оказался еще короче прежних. Новых фотографий не появилось, божество ограничилась статусом, выражающим крайнее разочарование.

Вскоре Катюша утешилась, купив себе прелестную британскую кошечку, заменившую на ее последних фотографиях и розы, и медвежат, и собственно дарителей.

А может, прав старик Будда: нет пути к счастью, счастье – это и есть путь?

А вы верите в Деда Мороза?

А. Б.

Каждый год 31 декабря… Нет, не так. Вот, пожалуй: каждый год, примерно за две недели до 31 декабря, начиналось одно и то же. Во-первых, к вечеру горели уши и немел язык от бесконечных что-приготовить – что-положить-под-елочку – что-надеть – где-купить – с-кем-встречаете. Во-вторых, на дорогах выстраивались многочасовые пробки, в которых можно было успеть разругаться насмерть, помириться навек, влюбиться по уши, почти спокойно поразмышлять о судьбах мира и решить важнейшие личные и производственные проблемы. А в-третьих… в-третьих, весь город просто превращался в один гигантский сумасшедший дом. Но дом этот был невероятно, сказочно красивым, и все в нем: и спешащие куда-то люди с возбужденно горящими глазами, нагруженные яркими свертками и пакетами, и радостно мигающие вывески и гирлянды, и украшенные елки на площадях, и традиционный ледяной городок – подлинное чудо архитектуры, вызывающее непреодолимое желание там поселиться, и подготовка к новогодним вечерам, переименованным по последней моде в корпоративы – настойчиво убеждало: жди чуда! Уж в этот-то раз – непременно!

Потому Кира и любила всю эту веселую суматоху больше, чем собственно праздник.

Нынешнее предновогодье ничем не отличалось от прежних.

Так же манили разноцветные огоньки, так же суетились озабоченно-радостные люди, так же витал повсеместно неуловимый дух волшебства и предвкушения чего-то особенного, необыкновенного, того, что может произойти только раз в году, а может, и в жизни.

И так же невозможно было поймать такси, чем, собственно, она и была озабочена, потому что очень спешила. На корпоратив. Традиционный, в предпоследний день уходящего года.

По сложившейся традиции, горожане уже вовсю праздновали. Прямо напротив хохочущая разновозрастная компания увлеченно танцевала под елкой, инсценируя культовую песенку и живо изображая заботливого Мороза, трусишку-зайку, сердитого волка и даже мужичка в дровенках. Убедительнее всего получился образ лошадки, и благодарная зрительница мысленно вручила Оскара ее исполнителю – субтильному лысому человечку интеллигентной наружности. Она так увлеклась театрализованным действом, что не заметила, как буквально в двух шагах затормозило такси, из него шариком выкатился обвешанный пакетами толстячок с добрыми глазами, и зажегся долгожданный зеленый огонек. Машина уже тронулась, когда Кира наконец обратила на нее внимание, отчаянно замахала рукой, издала победный клич «А-а-а-а-а! Сто-о-о-ой!», рысью припустила к вожделенной цели и, уже у самой дверцы, растянулась в элегантном шпагате.

– Женщина, да что же вы? Разве так можно?! Я бы подождал! – водитель выскочил, помог подняться и отряхнуться.

– Женщина… – проворчала Кира, маскируя неловкость. – Неужели невозможно найти другого, нормального слова для обращения к даме?

– Звиняйте, мадам, академиев не кончали, детдомовские мы, – съерничал шофер и обиженно замолчал.

– Да это не к вам претензии, к языку, скорее.

– Ну, к языку так к языку. Вам куда?

Не успела она поудобнее умоститься на заднем сиденье, как затарахтел приемник.

– Внучок, ты где?

– В центре, пассажирку на Голубые озера везу.

– Слушай, тут мужики говорят…

– Водители, не занимайте линию, и так перегружена! – строго вклинилась диспетчер.

– Ладно, ладно, Санна, уговорила!

– Внучок, ты когда своих забираешь? – спросила рация уже другим голосом.

– Или 28-го, или 29-го.

– Молоток! Если сможем, тоже с ребятами подскочим Ленка поздравить!

– Да сколько же вас просить можно?! Хватит языками чесать! Не перегружайте линию, мы работать не можем! – возмутился передатчик.

– Все, Санна, все, умолкаем!

И вправду замолчали. Таксист отчего-то вздохнул, но не печально, а как-то успокоенно, даже радостно – так иногда вздыхают дети, засыпая счастливыми. Кира исподтишка его рассматривала: молодой, мальчишка еще совсем, хотя лицо мужественное, черты крупные, будто высеченные, густые темные брови сходятся на переносице, а из-под них – спокойный взгляд серых глаз. Наконец решилась спросить:

– А почему Внучок? Вы, конечно, молоды, но не до такой же степени!

– Аа-а-а, вы об этом! – он улыбнулся, обозначив на щеках совершенно детские ямочки. – Это долгая история. Правда, и времени у нас немерено, – и кивнул на растянувшуюся по шоссе пробку. – А вам интересно?

– Очень!

– Вот скажите… скажите, а вы верите в Деда Мороза?

– Верю! – она кивнула с такой поспешной готовностью, что даже самой неловко стало. Но это было абсолютной правдой: неутомимая трудяга, всего в жизни добившаяся сама, Кира удивительным образом не растеряла детской веры в чудеса и их главного носителя.

– Тогда слушайте. Только если неинтересно будет, скажете, договорились? Так вот, приключилось со мной все это ровно год назад… Сам-то я и впрямь детдомовский, никого у меня нет. Детдом… что вам рассказывать? Наслышаны, наверное. В детстве сначала все мечтал, что родители меня найдут, потом – что любовь встречу, настоящую, и непременно красивую и добрую – настоящую Елену Прекрасную, да, непременно Елену! Сам не знаю, почему так решил. Спасу ее от какого-нибудь Кощея, и заживем мы душа в душу, родим сыночка и лапочку-дочку… Однажды даже другу о своих фантазиях рассказал, а он всем растрепал. Ох, и смеялся надо мной потом весь детдом! Но ничего, отодрался – отстрадался, закалился, вырос, отслужил в армии, там же и права водительские получил. Потом в таксопарк устроился. Комнатку выделили в коммуналке на 14 человек, как сироте. В парке год болты крутил, потом машину дали. Ну и, как водится, все праздники мои. У ребят-то семьи, жены, родители, а я один как перст – ни мамки, ни папки, ни жены, даже девушки нет. Вот и получается: как праздник, так кто работает? Правильно, Витек (меня Виктором зовут). Так и в прошлую новогоднюю ночь было. Развез я всех клиентов, еду по набережной. А вокруг красота неимоверная! Снег падает вот такими хлопьями! Город разукрашен, огни горят, окна так радостно, празднично светятся! Посмотрел я на все эти окна – и… и знаете, так мне себя вдруг невыносимо жалко стало, что разревелся как пацан. И детство свое детдомовское вспомнил, и нынешние неприкаянность и одиночество! Представляете, взрослый мужик уже, 23 года, а сижу и реву – слезы, сопли. Ну, проревелся, из машины вышел, по сторонам посмотрел – может, пассажиры образуются? Глядь – Дед Мороз идет. Обычный такой Дед Мороз – синяя шуба, синяя шапка, мешок, посох, все как положено, в общем. И такой он весь какой-то уставший, опустошенный… Вот, думаю, не только я работаю, наверное, и у него никого, еще одна одинокая душа. Открываю дверцу и говорю:

– Давай, Дедушка, садись, подвезу тебя!

Взял я у него посох, положил сзади. Дед капризничать не стал, поблагодарил, сел в машину. Довез я его куда нужно. Дед уж выходить собирался, да тут меня снова прорвало:

– Дед Мороз, – спрашиваю, – а ты настоящий?

А он так серьезно отвечает:

– Конечно, настоящий!

– Тогда скажи, почему все так несправедливо устроено? Одним – вот, – и на окна показываю, – праздник, веселье в кругу любящих людей, а у других ничего и никого: ни квартиры, ни мамки, ни папки, ни жены, ни детей?! Почему?! За что мне все это? Чем и кого я прогневал?!

И тут Дед Мороз посмотрел на меня внимательно-внимательно и – верите? – будто души коснулся. Никогда такого взгляда не видел! Глаза у него большущие, прозрачно-голубые. Я бы их ледяными назвал, да не могу – такое тепло из этих глаз шло, что я его физически почувствовал, и до того мне хорошо стало! А дед и говорит:

– Ничто не бывает вечным: ни горе, ни радость. И о неприкаянности своей скоро забудешь. Все у тебя впереди: и квартира, и мамка, и папка, и жена у тебя будет – самая настоящая Елена Прекрасная, и родит она тебе двух детишек: сыночка и лапочку-дочку (и откуда что узнал?!). Вот увидишь, уже в этом году все изменится! А теперь пора мне, до свидания, внучок!

– Дедушка, подожди, а посох-то твой!

Сунулся я на заднее сиденье, а там пусто! Повернулся – Деда Мороза нет, будто растворился. Но не приснилось же мне все это! Я даже ущипнул себя.

Сам не знаю, почему, но я ему поверил.

На работу на следующий день пришел как чумной, и так поделиться с кем-то захотелось! Ну и рассказал все своему сменщику. И пошло-поехало! Недели не прошло – весь таксопарк меня Внучком называл. Вот откуда прозвище-то.

– Симпатичная история, – вежливо улыбнулась Кира. – И что, не встречались вы больше с этим занятным пассажиром?

– Да погодите, это же только начало! Продолжение, как говорится, следует.

Начал я, значит, ждать своего счастья. Месяц жду, другой – даже намека нет. Эх, Дед Мороз, думаю, пошутил ты со мной, видно! Ну да ладно, не со зла ведь, хотел надежду человеку подарить, и на том спасибо. И живу себе как жил, работаю.

А однажды – как сейчас помню, в начале марта дело было – отвез я клиента, выезжаю из переулка, и тут, как черт из табакерки, девчонка буквально мне под колеса кидается. До сих пор не пойму, откуда она там взялась! Я из машины выскакиваю и орать на нее начинаю: ты куда, мол, дура, лезешь, я из-за тебя садиться не собираюсь! Она лопочет что-то, плачет, сама перепугалась, бедная. Я первые пары выпустил, разбирать начал:

– Простите, пожалуйста, я в свадебный салон опаздываю, мне примерку ровно на час назначили, а ждать не будут! – и тут она глаза на меня поднимает – огромные, черные, полные слез, и я понимаю, что пропал.

– Ладно, – говорю, – садись, довезу тебя. Что за салон-то?

Вышла она у «Принцессы на горошине», а я стою, не двигаюсь. И чувствую, что просто не могу уехать, пока ее не дождусь, что мне жизненно необходимо еще раз эти глаза увидеть! Тут диспетчер названивать начинает:

– Ты где?

– Возле «Принцессы».

– Что ты там делаешь?

– Девушку жду. Она платье свадебное меряет.

– У тебя заказ?

– Нет, я ее чуть не сбил только что.

– Что, чуть не сбил – и сразу жениться?

– Да нет, она не за меня замуж выходит. Но я, кажется, влюбился. И никуда сегодня не поеду.

– Ну, Внучок, ты даешь! Ладно, постараюсь тебя прикрыть!

Все-таки Санна у нас тетка отличная!

Стало мне грустно. А и правда, думаю, чего ты ждешь, Витя? Раз она пошла на примерку свадебного платья, наверняка ведь чужая невеста! А с места сдвинуться не могу.

И вот черноглазка моя выходит. Я – откуда прыть взялась? – подхожу и с ходу:

– Как примерка? Нормально?

– Да, все хорошо, спасибо.

– Давайте знакомиться, я Виктор.

– Очень приятно, а я Лена.

И тут у меня внутри что-то как щелкнуло!

– Лена? Какое красивое имя! Значит, Елена? Елена Прекрасная, да?

А она руками разводит:

– Может, и прекрасная, да не вы мой Иван-царевич.

– Это я уже понял, – говорю. – И все же, может, подвезти? Вон какой у меня Серый Волк! – киваю на машину.

– Ой, нет, что вы! – смеется. – Спасибо, что до салона подбросили, а так у меня денег на такси нет.

– Мелочи! Банкет за счет фирмы! Вы позволите? – открываю дверь, Лена садится, и мы едем.

Катались до позднего вечера. И так нам было здорово вместе, будто знакомы всю жизнь, просто не виделись давно. Она рассказывала о себе, я о себе, показывали друг другу любимые места в городе, болтали обо всем на свете…

* * *

В начале апреля все-таки состоялась Еленина свадьба. Поменяли только список приглашенных (частично) и жениха (тотально). Им стал я. Тесть с тещей с самого начала приняли меня как сына, а я сразу после свадьбы начал называть их мамой и папой. Прежнего жениха дочери они не любили, считали его охотником за приданым. Комнатку свою я продал, мы сделали шикарный ремонт в их загородном доме, и родители переехали туда, а нам оставили свою квартиру. Относятся ко мне замечательно: стоит Ленке рот открыть, мама с папой горой за меня. В общем, я абсолютно счастлив!

– А сейчас они где? – спросила Кира. – В отъезде? Откуда ты должен их забирать 28–29-го?

– Так из роддома же! Родила моя Елена Прекрасная вчера сыночка и лапочку-дочку! – и Витя расплылся в улыбке. – Все как было обещано!

– Ну поздравляю тебя от всей души! И правда, замечательная рождественская история!

– Спасибо! И знаете, я все думаю: это просто такое стопроцентное совпадение или я действительно встретился с настоящим Дедом Морозом?

– С самым настоящим! – убежденно кивнула она. – И сделал он тебе отличный подарок, правда? – и добавила тепло и прочувствованно: – С наступающим, Витя, тебя и твою большую семью!

– Правда! И вас с наступающим! И знаете, я желаю вам тоже встретить в этом году настоящего Деда Мороза! Вы ведь в него верите?

Абзац

Светлой памяти моей бабушки, Марии Васильевны Кузьминой, Человека и Журналиста

– Бабуля, расскажи про Абзаца!

– Но я же тебе тысячу раз рассказывала! – смеется она. Я и правда знаю об этом чудесном коте уже столько, что кажется, будто мы вместе выросли и я сама была свидетелем его подвигов. Но готова слушать бесконечно.

– Еще расскажи! А каким он был котенком?

– Не знаю. Когда мы с Лазаревым поженились, он был уже взрослым.

Лазарев – первый муж моей бабушки, взявший ее измором. Вышла она за него, не испытывая никаких нежных чувств, скорее, из сострадания. Каждый раз, когда терпение ее заканчивалось и она кричала: «Убирайтесь! Я вас ненавижу! Я вас видеть больше не хочу!» – он брал с вешалки свою неизменную кепочку, любезно улыбался, отвешивал галантный полупоклон и елейным голосом произносил: «До свидания, ангел мой! Я приду завтра!». Прожили они недолго – настал тот неизбежный миг, когда молодая жена покидала в чемоданчик свой немудреный гардероб и ушла, несмотря на обещания незадачливого супруга броситься под трамвай, повеситься и перерезать себе вены. Да и не сделал он ничего подобного, а много позже, видимо, сгинул в сталинских лагерях. Я даже не знаю его имени: всегда называлась только фамилия. А на единственной фотографии, где кто-то запечатлел их вместе на волжском утесе, изображение бывшего было тщательно заретушировано моим дедом.

Несомненным плюсом недолговечного брака явился тот факт, что именно Лазарев привел жену в журналистику.

И еще потрясающий кот.

История этого уникального животного, как и многих его соплеменников, началась в городских трущобах, где будущий хозяин и подобрал крошечный пищащий комочек. Котенок оказался смышленым, а хозяин талантливым. Не только журналистом, но и дрессировщиком. Настолько, что даже гений Куклачева меркнет, когда я вспоминаю бабушкины рассказы. Будучи человеком остроумным и фанатично преданным своей профессии, Лазарев назвал питомца Абзацем, и благодарному найденышу не оставалось ничего другого, как смириться и попытаться соответствовать. К тому времени, как заморыш из подворотни превратился в роскошного ухоженного кота, он сумел стать местной достопримечательностью благодаря своим недюжинным способностям и удивительной интеллигентности.

Когда молодая чета отправлялась в гости или на прогулку, хозяйский любимец невозмутимо восседал на лазаревском плече. А уж собственно в гостях… Вам приходилось когда-либо наблюдать, как ведет себя кот в незнакомой обстановке, да еще и при большом скоплении чужих? Нет? Так вот, он паникует, тушуется, пытается найти укромное место, чтобы спрятаться. Совсем иным был Абзац. Он считал себя полноправным членом общества и держался с каким-то необыкновенным достоинством. Возможно, именно поэтому на всех журфиксах нашему герою предоставлялось место за общим столом: ему ставили отдельный стул, на стул – маленькую скамеечку, выделяли персональную тарелку и отрезали кусочек пирога, который почетный гость очень аккуратно и деликатно съедал. Потом начиналась развлекательная программа, и гвоздем ее, конечно же, был он, удивительный кот, демонстрировавший чудеса ловкости и сообразительности. Если хозяин командовал: «Абзац, умри!» – кот театрально падал на спину, вытягивал задние лапы, передние складывал на груди, закрывал глаза и замирал. Так проходило несколько минут. Публика, затаив дыхание, наблюдала. Затем «покойный» открывал один глаз и вопросительно скашивал его на Лазарева. Тот едва заметно кивал, и усопший благополучно воскресал. Позабывшие о буриме и прочих интеллектуальных развлечениях гости восторженно приветствовали звезду.

Но свой коронный номер он берег для особо приближенных – хозяев и тех, кто был вхож в дом. Предпочтение, ясное дело, отдавалось новичкам, хотя и более опытными одаренное животное не брезговало. О-о-о, это была настоящая охота! Кот не посрамил своих царственных предков! Он забирался на крышу туалета, находящегося во дворе, и выжидал. Столько, сколько требовалось. Выжидал того волнующего момента, когда появится желающий посетить нужник… Наконец завершившее свои дела двуногое выходило, вот тут-то и наступал час кошачьего торжества: Абзац весь подбирался и совершал молниеносный прыжок на голову жертвы! Пострадавшие реагировали по-разному: одним хватало чувства юмора, чтобы, отойдя от шока, посмеяться над проделкой изобретательного котика, иные так и не смогли оправиться от пережитого потрясения и перестали посещать молодую семью, а некоторые и вовсе обиду затаили. Чаша хозяйкиного терпения переполнилась, когда жертвой четвероногого беспредельщика стал редактор газеты.

Михаил Илларионович Сиделин со своим великим тезкой был схож только именем, но гордился этим безмерно. А после того, как остроумные сотрудники преподнесли шефу ко дню рождения копию картины Кившенко, планерки и не назывались иначе как «Совет в Филях». К тому же Сиделин обрел прозвище – Фельдмаршал. Он делал вид, что сердится, хмурился, но душу это согревало. Дело в том, что основной чертой руководителя газеты было неуемное тщеславие. Гордыню свою он распределял умело. Так, бывая наездами на малой родине, никогда не забывал упомянуть, каких высот достиг, посетовать на то, как сложно управлять коллективом, большинство членов которого из этих… Односельчане согласно кивали и гордились вышедшим в люди земляком. На ковре у начальства и среди коллег непременно кичился своим рабоче-крестьянским происхождением и с грехом пополам законченным рабфаком, опять же горестно покачивал головой, рассуждая об этих. Этими были грамотные журналисты, преимущественно потомственная интеллигенция, к которой он испытывал подлинно пролетарскую ненависть. Пытался, конечно, стать своим парнем, но получалось плохо. Нет, Михаила Илларионовича не гнали, вслух не высмеивали, но он постоянно комплексовал, ощущая себя инородным телом в среде блестящих интеллектуалов и остроумцев. Трудно было простить и то, что ЭТИМ принадлежало авторство лучших из статей, подписанных его именем.

Бабушка как-то попыталась деликатно поправить его, объяснив, как лучше построить фразу, на что Фельдмаршал, злобно зыркнув, ядовито процедил:

– Нас, Мария Васильевна, в гимназии при царе-батюшке не брали, с суконной-то рожей да в ваш калашный ряд!

Бабуля поняла, что погорячилась.

С чувством юмора дела тоже обстояли не лучшим образом. Иногда Сиделин даже сам мог пошутить, хоть и не очень удачно, и сам же своей шутке расхохотаться. Изредка понимал чужие, но только когда они не касались его самого.

А еще редактор терпеть не мог животных…

И вот этот человек стал очередной жертвой нашего героя!

Нечего и сомневаться, Фельдмаршал посчитал зловредную кошачью выходку тщательно спланированной диверсией.

Отношения с начальством были безнадежно испорчены…

Искоренить мерзкую привычку оказалось делом несложным: перед тем, как выйти из туалета, бабушка совершала обманное движение, широко распахивая дверь наружу, но не делая ни шагу вперед. Предвкушающий сладкий миг кот привычно подбирался, стрелой устремлялся вниз и… шмякался на землю. Таким образом, уже после двух сеансов над хитроумным негодяем была одержана блистательная победа.

Социализм наступал по всем фронтам, жизнь менялась с неуловимой быстротой, Лазарев, как и многие его собратья по перу, не вылезал из командировок, дабы успеть запечатлеть капризы советской истории. А оставаться одной в частном доме, да еще по ночам, было страшно: бандитизм в 20-е годы прошлого века процветал. И когда в ночи раздавался жуткий стук в окно, моя бабуля, в ту пору совсем юная, едва не теряла сознание от ужаса. Превозмогая себя, она подходила и видела… улыбающуюся морду котяры, принесшего трофейную мышь. Да-да, он улыбался! И был безмерно горд тем, что может порадовать хозяйку как добытчик, с честью исполняя обязанности единственного мужчины в доме.

Много позже, читая «Мастера и Маргариту» и хохоча над уморительными штучками булгаковского Бегемота, я поражалась сходству последнего с Абзацем. А может, и пересеклись когда-то пути великого Мастера и безвестного самарского журналиста с его фантастическим воспитанником? Предерзкое предположение, конечно, но кто знает? Ведь довелось же им жить в одно время и в одной стране…

Кот исчез из жизни бабушки вместе с первым мужем. Как они появились вдвоем, так и растворились в прошлом, превратившись лишь в легкое мимолетное воспоминание, в короткий эпизод. В крошечный абзац из ее долгого жизненного романа…

2014

Своя крепость

Маше – моему лучшему произведению

Еще подходя к дому, я увидела, что муж нервно высматривает меня из окна. К моменту же подъема на 3-й этаж дверь оказалась гостеприимно распахнутой. Я забеспокоилась.

– Хочешь, порадую? – мрачно спросил Вольдемар.

– Что? На работу не пошла? – я имела в виду нашу дочь, непрерывно фонтанирующую неожиданными решениями и поступками вследствие явно затянувшегося переходного возраста.

– Кошку притащила, – вздохнул он.

– Никаких кошек! – категорично заявила я. Вы только не подумайте, что это от нелюбви к животным! Совсем наоборот – мы являемся дважды счастливыми котовладельцами: роскошная британская шиншилла Леля и добрейший компанейский метис Томас давно ведут себя как полноправные хозяева. А если добавить еще и двух Лелиных котят, получится полноценный кошкин дом, и обзаводиться еще одним питомцем не входит в наши планы.

– И где она?

– В спальне…

– Это исключено! Куда еще?! Ты решила открыть приют для… – распахнув дверь в спальню, я осеклась на полуслове: на меня кротко смотрело создание неземной красоты. То ли персидская, то ли смесь персидской с ангорской, дымчато-серая с песочными подпалинами, кошка была явно домашней. Она подошла ко мне и доверчиво потерлась о ноги, ласково мурлыча. Гнева как не бывало, я взяла ее на руки. Том с Лелей ревниво наблюдали за происходящим, не решаясь переступить порог. Моя заботливая дочь уже побеспокоилась о минимальном комфорте для найденыша: еда, плошка с водой и импровизированный кошачий сортир находились тут же. Героическим усилием воли поборов искушение оставить красавицу у себя, я на удивление быстро сдалась и отправилась печатать объявление в надежде найти хозяев, намеренно оставив дверь в спальню открытой.

Доброжелательный и гостеприимный по натуре Том решил первым познакомиться с новенькой и начал осторожно приближаться к ней. Не тут-то было! Сара, как мы уже успели ее окрестить, приподняла губу и сказала: «Кх-х-х!» Том отскочил на безопасное расстояние.

– Мама, – осторожно заметила Маша, – по-моему, это плохая идея!

– Ничего, пусть привыкают! Не будет же она жить здесь, как в клетке, – и мы покинули спальню. Не прошло и двух минут, как непривычную тишину взорвал дикий вой. Не самая приятная привычка жителей юга Израиля к обстрелам взяла свое – поначалу мы приняли его за сирену воздушной тревоги и кинулись к двери, но, вовремя поняв, что звук доносится из новых апартаментов Сары, в мгновение ока сменили направление. Гостья, вздыбив шерсть, сидела на трюмо с вытаращенными глазами. Том и Леля, демонстрируя редкостное единодушие, – на кровати. И все трое как-то удивительно слаженно выли, в упор глядя друг на друга. Мы расхохотались, сгребли в охапку оскорбленных в лучших чувствах старожилов и вышли, на сей раз закрыв дверь.

Сара покорилась судьбе. Обосновалась на трюмо – там же спала, там же приводила себя в порядок. Дважды в день мы приносили ей еду, меняли воду, чистили туалет, брали на руки и ласкали. Ласку кошка принимала благодарно, еду – как должное, но заточение было ей явно не по вкусу – всякий раз, когда визит заканчивался, она пыталась выйти с нами. Да и мужу доставляло мало удовольствия спать в одной комнате с кошачьим ящиком. Через пару дней я вновь решила рискнуть и оставила дверь открытой.

Робко, будто делая первые шаги, Сара вышла из своей темницы и, принюхиваясь и приглядываясь, добралась до густонаселенного салона (так вот претенциозно в Израиле называется холл, большая комната). Леля неприветливо глянула на узницу, Том напрягся, котята никак не отреагировали, но вызвали определенный интерес у гостьи, что она и не преминула выразить, потянувшись мордочкой к Шоко – более смелому и озорному. И тут мамашу прорвало! С диким воплем она кинулась на захватчицу, и живой клубок с воем и мяуканьем покатился по полу. Том на долю секунды остолбенел, затем кинулся в гущу битвы в надежде разнять дерущихся, но песочно-серый цвет менялся на бело-серебристый с такой скоростью, что разобраться, где кто, не представлялось никакой возможности, и он заметался так же бестолково, как и мы. Наконец воительницы притомились и разошлись передохнуть перед новой схваткой. Дочь, используя момент, бросилась к Саре, а Том… Том с воплем прыгнул на Лелю и вцепился в нее мертвой хваткой. Конечно же, я осуждала агрессию своей любимицы, но материнские чувства возобладали:

– Том, паршивец, что же ты делаешь?! Своих защищают, а не бьют!

– Мама, но он же ведет себя, как папа, когда мы с тобой ругаемся! – заступилась за миротворца дочь. Вот уж воистину!

Итак, Сара была водворена в темницу, хозяева постепенно угомонились – справедливость восторжествовала: большая часть территории осталась за ними, котята были в безопасности. Я же погрузилась в раздумье. Ждать, пока объявятся настоящие владельцы кошки, становилось все труднее, но сказать Маше «Неси, откуда взяла!», как это сделала когда-то моя мама, я не могла. В конце концов, никто не предполагал, что наши питомцы столь буквально воспринимают британское законодательство и принцип «Мой дом – моя крепость» для них не пустой звук! Приходилось терпеть. Объявления, размещенные на всевозможных сайтах, давали результаты, но звонившие дети и подростки, начинавшие нести что-то невразумительное в ответ на просьбу позвать кого-нибудь из взрослых, не вызывали у нас доверия. И вот раздался он, тот самый звонок! Милейшая женщина поинтересовалась, не нашлись ли хозяева, и выразила готовность подумать. Дело в том, что кошку она брать не собиралась, но двенадцатилетний сын потребовал или шиншиллу (представляете, Олечка? крысу в дом!), или – о, ужас! – игуану, и мама решила обойтись малой кровью. Фотография же бесхозной красавицы произвела неизгладимое впечатление на всю семью. Перезвонила она в 8 часов утра, опасаясь, как бы мы не нашли другие хорошие руки, и мы договорились, что в 3 часа пополудни экипаж с роскошной незнакомкой прибудет к парадному…

Никогда ни одному из своих животных я не готовила столь торжественной встречи! Саре были куплены домик-туалет и целый мешок игрушек, корм, предназначенный непосредственно для длинношерстных кошек, и суперрасческа, в ее честь была приготовлена рыба! Не возникало даже тени сомнения, что в этом доме кошке будет хорошо. У меня окончательно отлегло от сердца.

– Только вот… знаете, – застенчиво проговорила интеллигентная Аня, – мне не нравится имя Сара. Пусть она будет Клеопатрой – ей это имя больше подходит!

– Не вопрос! Считайте, что это было рабочим названием фильма, а теперь он выходит на экраны уже с новым, цветной и широкоформатный! Итак, Клеопатра, сокращенно – Клепа!

– Клепа! – радостно подхватила свита новоявленной царицы.

Послесловие

Иногда мы созваниваемся с Аней, и она рассказывает мне о подвигах и достижениях Сары-Клеопатры. И о том, как та привыкает к дому и его обитателям, и о том, как совершила беспарашютный прыжок с третьего этажа, а Аня с заплаканным сынишкой искали ее несколько часов, и о том, что кошка оказалась ласковой и послушной, но необычайно ленивой, и о том, что и наш найденыш, похоже, обрел наконец-то свою крепость.

Томас

Том очень красив. По-настоящему, по-мужски. Это не подслащенная красота Алена Делона или Леонардо ди Каприо. Это мужественная внешность героя качественного боевика, поначалу, казалось бы, незаметного, но к концу фильма ты уже не можешь оторвать от него глаз.

Каюсь, абсолютно не будучи снобом, на сей раз я задалась целью обзавестись непременно породистым питомцем, вернее, питомицей, и выбор пал на британскую короткошерстную. Изучение кошачьего рынка опечалило – за представителей популярной породы просили от трети до половины моей месячной зарплаты. Наконец попалось оно, то самое объявление: «Котята красавцы! Мама британка. Символическая цена». И я позвонила. После всего озвученного прежде цена и правда оказалась символической. Милейшая болтовня двух завзятых кошатниц, и мы перешли к деталям:

– А девочки у вас есть? Очень хочется кошечку!

– И девочка тоже, но у нас есть совершенно потрясающий мальчик…

– Нет-нет, я хочу только девочку!

– Дело ваше, но я уверена, что вы возьмете его! Он такой милый, я даже назвала его Моней!

– Маловероятно, – скептически хмыкнула я, – но посмотрим. До вечера!

Навстречу вышла голубая красавица-британка («О-о-о!» – восхищенно выдохнули мы с дочерью), окинула гостей холодным оценивающим взором и улеглась в центре прихожей. А следом за ней… «Боже мой, вот это надувательство! И надо было переться за таким счастьем в Тель-Авив? – пронеслось в голове. – Подобными кишат ашдодские улицы!» Ни додумать, ни высказаться по этому поводу я не успела – один из котят бросился мне под ноги и начал о них тереться. Я присела на корточки и погладила его.

– Это и есть наш Моня, – улыбнулась хозяйка. – Ну разве не прелесть?!

– Прелесть, – согласилась я. – Но где же девочка?

– А вот она! – и мне вручили ловко пойманную кошечку, которая тут же скандально запищала, вырвалась и убежала. Моня тем временем уютно устроился у моих ног под вольготно раскинувшейся юбкой и сладостно заурчал. Мамаша призывно завалилась на бок, и детки взапуски помчались кормиться.

Я вопросительно посмотрела на дочь. На Машином лице отражалась жесточайшая борьба. Это был пик ее увлечения всем японским, и для кошечки уже было готово имя – Йоко. Пока мы раздумывали, Моня, второпях насытившись и предоставив брату и сестре заканчивать трапезу, подбежал к нашей спортивной сумке и по-хозяйски улегся в ней – забирайте, я готов! Поставленные перед фактом, мы еще раз переглянулись, одновременно вздохнув и разведя руками – мол, выбора, похоже, не осталось, заплатили «символическую сумму» и отправились домой уже с новым членом семьи.

В дороге котенок нервничал. Мы готовились к веселой бессонной ночи, но худшие ожидания не оправдались: не было пряток и отсиживаний за диванами-холодильниками, страхов, поисков мамы и единоутробных братьев-сестер – он спокойно и уверенно вошел в свой дом. В тот же вечер он стал Томасом.

А через неделю у Тома появилась подруга Леля – восхитительная британская шиншилла с огромными глазами цвета морской волны. Он подошел к переноске и изумленно воззрился на нас: кто это?! Новенькая грозно зашипела и оккупировала домик-туалет. Миролюбивый хозяин покорно отошел. И лишь когда стало невтерпеж, мягко, но настойчиво попросил освободить место общего пользования.

С этого момента жизнь кота изменилась – она вся будто подчинилась единственной цели: угодить Леле, не вызвать ее недовольства. Пугливая и деликатная кошечка сделала из своего приятеля истинного джентльмена. Наделенная изрядной долей снобизма, она все же часто уступала, не в силах противиться необыкновенной доброте и открытости Томаса, и снисходительно принимала приглашение поиграть.

Так они и росли.

Незаметно Том превратился в крупного вальяжного красавца с медно-янтарными глазами, а Леля – в изящную юную леди в бело-серебристой шубке.

Прошел год, и у нашей красавицы появились котята. От другого – плюшевого голубого мачо чистейших британских кровей. Признаться, мы переживали: как Том примет детей, да еще чужих? Но именно благодаря этому событию красота его души раскрылась во всю свою необъятную ширь. Такого я даже представить не могла! Добрейший дядюшка вылизывал «племянников», играл с ними, обучал прыжкам, соблюдению личной гигиены, пользованию когтеточкой и прочим кошачьим премудростям. Апогеем всего стал день, когда котята поднялись на слабые разъезжающиеся лапки и сделали первые неуверенные шаги. Том принес каждому по игрушечной мышке. Не одну на двоих – каждому! Дар был поистине бесценным, особенно учитывая, что эти мышки, набитые кошачьей мятой, – любимая игрушка Томаса, с ними он может самозабвенно играть часами.

Детки платили добровольному опекуну полной взаимностью, тем более мамой Леля оказалась неважной – бо́льшую часть времени она возлежала на диване, томно наблюдая за воспитательным процессом и всем своим видом говоря: «Боже, как вы меня утомили!». Как следствие, открытостью и дружелюбием подросшее потомство напоминало дядю Тома.

В отличие от Лели, бесследно растворяющейся с появлением на пороге чужих, Том считает своим долгом выйти к гостям и всячески продемонстрировать им свое расположение. Не устоял еще никто.

Моя подруга, впервые увидев его, воскликнула: «Тю! Да он обыкновенный! У меня таких не помню сколько было! Вот Леля – красавица!» Я не на шутку обиделась за Тома и начала пылко защищать любимца, рассказывая о его подвигах и о том, что этот окрас называется табби (тебби) и встречается у представителей почти всех пород. Сам же предмет диспута мягко запрыгнул на диван, заглянул в сумку Ирочки, затем в ее глаза, приветливо обнюхал саму, по-хозяйски разлегся на коленях у гостьи и включил моторчик. Уходя, она была свято убеждена, что лучшего кота нет, не было и быть не может.

Вечер. Я сижу на диване. Том, крепко обхватив мою ногу и положив на нее лобастую голову, лежит рядом. Он блаженно щурится и урчит, лишь изредка приоткрывая глаза и влюбленно поглядывая на меня. Я боюсь пошевелиться, чтобы не нарушить идиллии. Мы оба абсолютно счастливы.

Несколько лет назад я была уверена, что больше никогда не заведу животного: слишком велики ответственность и боль потери. Теперь знаю, что со мной всегда будут кошки. Спасибо, Томас!

А еще я уже давно и безуспешно ищу эквивалент слову «человечность» применительно к животным. Может, кто-то знает?..

Исповедь свадебного оператора

Геше, с благодарностью за все, включая этот рассказ, и истинно сестринской любовью

Все счастливые семьи, по утверждению классика, счастливы одинаково. И торжества, на которых мне пришлось побывать, тоже уже давно слились в сплошную череду почти неотличимых друг от друга нарядов, тостов и радостных лиц. Но иногда и у нас все же происходит нечто экстраординарное, о чем хочется рассказать.

Заказ на обслуживание этой свадьбы ничем не отличался от предыдущих – фото- и видеосъемка, начиная с момента пробуждения и одевания молодых (мода нынче такая, заметили, да?) и заканчивая их проводами в семейный рай. Договорились о цене и времени начала действа. Как и было условлено, я подъехал к 6 утра, дабы успеть запечатлеть каждый миг волшебного дня, и позвонил. Дверь почти мгновенно распахнулась, и я уже радостно улыбнулся, собираясь поздороваться, да так и остался стоять с открытым ртом, едва успев подхватить чемоданчик с дорогущей новой техникой, выпавший было из моих рук…

– Что же вы стоите? Проходите, пожалуйста, мы уж заждались! – промурлыкало откуда-то сверху порочное контральто.

Я поднял глаза, тут же зажмурился и потряс головой, отгоняя назойливое видение, но оно и не думало исчезать. Надо мной (а росту во мне чистых 180 см) нависла живая несбыточная мечта Рубенса. Попадись эта дива на глаза великому фламандцу или нашему Кустодиеву, они бы просто обрыдались, поскольку все их роскошные Венеры и купчихи выглядели бы субтильными подростками рядом с нашей новобрачной (а это была именно она). Назвать ее пышной – значит безбожно погрешить против истины, ибо была она не просто, а невероятно пышной и сдобной. Но самое главное – все это великолепие явилось моему взору в абсолютной первозданной наготе.

20 лет жизни в Европе нанесли сокрушительный удар по моему консервативному воспитанию, да и работа свадебного оператора обязывает к невозмутимости – повидать пришлось немало. Остались, конечно, раритетные невесты, целомудренно демонстрирующие лишь процесс нанесения макияжа, надевания фаты и шнуровки платья, иные же – посмелее (и их куда как больше!) – готовы показать, как их стройную ножку плавно и нежно обволакивает тончайший чулочек, а самые дерзкие не упускают возможности продемонстрировать и нижнее белье, стоящее целого состояния… но такое… такое я видел впервые!

– Д-д-доброе утро! – наконец-то выдавил я. – А… а п-почему… а к-к-как?

– Ну как же?! – всплеснула пухлыми руками новобрачная. – Мы ведь собирались снимать одевание невесты?

– Да-да, конечно, – торопливо согласился я, – просто это несколько неожиданно – столь… м-м-м… основательный подход к делу.

Рубенсовская мечта недоуменно пожала плечами и пошла к лестнице, знаком пригласив следовать за собой.

Подружки невесты и вся семья, включая родителей, бабушек и тетушек с обеих сторон, пребывали в полной боеготовности: детали туалета невесты, начиная с крошечных легкомысленных трусиков-стрингов и заканчивая кокетливыми перчатками, и очередность их водружения на нее были строго распределены между присутствующими – пресловутый немецкий орднунг соблюдался во всем. Мне оставалось только снимать. Счастливый жених – маленький, щупленький парнишка с русскими корнями, ограничившийся запечатлением процедуры надевания бледно-розовой рубашки, жилетки и галстука-бабочки, – трепетно наблюдал за сборами увлажнившимися от умиления глазами.

Последующие ландшафтные съемки и волнительный процесс в костеле прошли без эксцессов, и кортеж двинулся к банкетному залу.

Торжество началось вполне традиционно: молодых бурно приветствовали собравшиеся гости, были вручены подарки и произнесены довольно стандартные поздравления, а затем… а вот затем последовало таинство первого тоста! И что же это был за тост! В жизни не слышал я ничего подобного! Слово взял свидетель со стороны жениха. Смущенно прокашлявшись, он поднял бокал с шампанским и взволнованно сообщил, что от имени и по поручению уполномочен поведать почтеннейшей публике трогательнейшую лав стори наших голубков, поскольку именно он, Пауль, верный друг и одноклассник брачующихся, был ее самым надежным и беспристрастным свидетелем.

Итак, они познакомились в начальной школе. Ну, все вы знаете, как это бывает: он дергает ее за косички, она в ответ бьет его портфелем по голове, списывают друг у друга, жалуются, ненавидят, ссорятся, мирятся, наконец, каждый просто живет своей жизнью… Так продолжалось до той самой знаменательной поездки всем классом в Лондон! Пауль мечтательно закатил глаза и сделал многозначительную паузу. Так вот, именно в Лондоне, под монотонный бой Биг Бена, свершилось великое чудо любви – слились воедино тела и души наших дорогих Линды и Ой-гена! И с той волшебной ночи они уже больше не расставались! Так давайте поднимем бокалы и выпьем за столь счастливый финал этой сказки!

Гости потрясенно молчали. Дамы растроганно вытирали слезы и всхлипывали, мужчины смущенно улыбались в усы. Тишину прервали поначалу одинокие, а затем вылившиеся в целый шквал хлопки отца невесты и его же крик «Горько!», дружно подхваченный всеми присутствовавшими. Молодые воодушевленно слились в страстном поцелуе.

Я пребывал в состоянии ступора, хотя именно после этих публичных откровений все встало на свои места и виденное ранним утром стало вполне объяснимым.

Свадьба тем временем пела и плясала. И вот настал кульминационный момент – время, когда молодые открывают подарок за подарком, показывая их всем и благодаря каждого в отдельности. О-о-о, сюрпризы были еще впереди. Даже концерт популярной рок-группы не мог бы вызвать столь бурной реакции зрителей! Публика визжала, рыдала и стонала, аплодировала и хохотала! Каждый дар поднимался высоко над головами и являлся возбужденной толпе со всех сторон. Примитивный фаллоимитатор оказался самым невинным презентом из увиденного в тот вечер. Похоже, окрестные секс-шопы сорвали куш, равный годовой выручке…

Я тихо порадовался, что избавлен от необходимости снимать демонстрацию подаренных сокровищ в действии, ибо от этой креативной парочки можно было ожидать всего!

Афинский экстрим

Самолет совершил посадку в столице Древней Эллады. Первым желанием было вскочить, поскорее сдернуть сверху ручную кладь и помчаться гулять по Афинам – оставалось семь транзитных часов. Но пассажиры с непроницаемыми лицами стоически ожидали полной остановки двигателей. Все говорило о том, что кольцо сжимается – я единственная израильтянка на борту[2]. Пришлось принять правила игры.

Экскурсоводы заламывали по 70 евро плюс столько же за трансфер, гены одержали убедительную победу, и я села в автобус номер 95, следующий, судя по табличке, до площади Синтагма – самой что ни на есть центральной. Однако, доехав до конечной, водитель сообщил, что дальше – на метро. Не разобравшись, к стыду своему, с автоматом, продающим билеты, я выбралась из подземелья и решила просто прогуляться по окрестностям. Довольно симпатичным, надо сказать.

Афины напомнили старый центр Тель-Авива – зелено, мило и масса узких улочек, тесно заставленных машинами с обеих сторон – Клондайк для экзаменаторов!

Так, в бесцельном брожении, прошло часа два. Подумав, что спокойнее переждать оставшееся время в аэропорту, я направилась к стоянке такси – с метро отношения не сложились, а остановки автобуса в обратную сторону не нашла.

Первым делом поинтересовалась: тридцать пять евро? Садись, разберемся! – махнул рукой вполне зрелый, но отчаянно хиппующий таксист с усами и бородкой, как у солиста группы «Сябры» образца 70-х, и локонами до плеч.

– Итак, мадам, – галантно начал он, – вы из..?

– Израиля.

– О-о-о! Израиль – это здорово, это супер! – радостно воскликнул хиппи и почему-то восторженно ткнул татуированным пальцем в портрет Че Гевары (изнутри машина была густо оклеена фотографиями знаменитостей, установить связь между которыми не представлялось возможным). Затем включил музыку, сунул мне в руки свой телефон – слушай! – и повел, пританцовывая. Да-да, пританцовывая – ногами, руками, торсом! Вообще-то темпераментных израильтян трудно чем-то удивить, но горячий сын Эллады поверг меня в смятение.

– Да! – он взял блокнотик и написал цифру 38. – Это цена для всех.

– Но в интернете написано, что 35 евро! – робко попробовала возразить я.

– Эти сведения уже устарели. За них тебя отвезет какой-нибудь мальчишка. А я опытнейший таксист экстра-класса! Ай эм олд такси! Ай эм супертакси!

Я проклинала свою лень и незнание языка (то кошмарное подобие английского, на котором мы изъяснялись, в счет не идет) – очень хотелось спросить, указывая на молчаливо взирающих на нас знаменитостей: «Ты их всех возил?» Но вслух миролюбиво согласилась: «Да ладно, не буду я устраивать скандала из-за 3 евро!»

– Меня зовут Пуиджи, – сообщил он и начал расстегивать рубашку движениями опытного стриптизера. Я вытаращила глаза, но испугаться за свою невинность не успела: хиппи обнажил плечо и с гордостью продемонстрировал вытатуированный на нем Маген Давид. Я благоговейно выдохнула:

– О-о-о!

Узкая дорога извивалась, резко поднималась вверх и столь же резко уходила вниз (даже на горных лыжах я скатывалась по более пологим склонам, ей-богу!). Машины виляли по ней, почти сталкиваясь и виртуозно расходясь в последний момент. Экстрим я, конечно, люблю, но наличие какой-никакой страховки любви этой активно способствует. Тут же она отсутствовала напрочь. Однако самое интересное было впереди: таксист экстра-класса потерял дорогу. Въезжая в платный тоннель, Пуиджи важно передал мне квитанцию на 2,80 – мол, я еще и за это плачу! Въезжая туда же во второй и в третий раз, он делал вид, что сосредоточенно разглядывает шоссе.

Я начала нервно коситься на часы, хотя времени до вылета оставалось еще предостаточно. Супертаксист прижимал руку к груди и что-то лопотал на греко-английском суржике. Наконец появились вожделенные указатели с лучшим в мире словом – Airport! Поездка на автобусе заняла у меня 40 минут, с горячим греком же мы колесили полтора часа.

Все еще держа руку у сердца, Пуиджи покаялся и совершил поистине благородный поступок: афинский экстрим обошелся мне в 35 евро.

Самолет приземлился в аэропорту имени Бен-Гуриона и покатился по посадочной полосе. Пассажиры громко заговорили, повскакивали со своих мест и кинулись доставать ручную кладь. Я поняла, что попала домой.

Дары моря

Прототипу главной героини с любовью, верой, надеждой и искренним восхищением

К 20-летию описанных событий

– Боже, как шумит в ушах! – Женя застонала, с трудом разлепив тяжелые веки.

– Да это море, вот же оно, прямо под окном – красота-то какая! Ты лежи, лежи, дочка, отдыхай, – санитарка шустро орудовала шваброй. – Умаялась, сердешная, и нас напугала. Детишек принесут кормить, тогда и сядешь. А ребеночек-то у тебя чудный какой – чистый ангел!

Не обманула: и панорама из окна открывалась изумительная (ого, да у меня номер с видом на море!), и мальчик был – просто загляденье.

– Я так и назову тебя – Мариан – морской, – нежно шепнула свежеиспеченная мама своему малышу, впервые взяв его на руки. И произнесла несколько раз вслух, будто обкатывая: «Ма-ри-ан, Ма-ри-ан…» А новорожденный смотрел на нее сосредоточенным, абсолютно недетским взглядом, словно изучая и спрашивая: «Ну? Кого на этот раз мне послали?».

Он и рос таким, ее младший сын, – серьезным и вдумчивым, поражая и близких, и воспитателей, и учителей зрелостью суждений. Иной раз казалось, что в детском теле поселилась умудренная жизнью душа.

В их новой стране тоже было море – совершенно другое, ласковое, игривое и радостное. И цвета меняло иначе – от нежно-бирюзового до глубоко синего, в отличие от прежнего, где величественно серый переходил то в зеленоватый, то почти в черный. Мальчик мог часами сидеть на песке и наблюдать, как волны, то монотонно рокоча, то негодуя и бурля, то успокаиваясь и превращаясь в зеркальную гладь, живут своей неведомой, загадочной жизнью. Он вообще был убежден, что море, небо, деревья, животные ближе и понятнее, чем многие из людей. Потому что только им можно рассказать о себе все-все без утайки, не боясь быть высмеянным или непонятым.

И Женя любила море, любым – и бурливым, и благодушно-спокойным. В нем она видела отражение своей жизни – вверх-вниз-перекат-гладь, и снова – вверх-вниз-перекат…

Безмятежное детство в маленьком и удивительно уютном городке, мимолетная юность обаятельнейшей умницы-красавицы, оглушительный успех у мальчиков, раннее замужество. Потому что любовь. Потому что самый лучший, самый сильный, самый красивый, самый умный, самый мужественный. Влад, ее Владик! А еще… еще это так романтично – быть женой офицера! Рождение старшего сына, кормления между лекциями в педагогическом институте, единственная мечта – выспаться… Долгожданный диплом – миг триумфа, ощущение, что ты можешь все. И вот она уже не смешливая душа компании Женька, а серьезная классная дама Евгения Зиновьевна – «молодой перспективный педагог», по определению школьного руководства, любимица детей и родителей. И гарнизоны, гарнизоны… Первая измена мужа. Депрессия. Долгий путь к себе – прежней. Эмиграция.

Вверх-вниз-перекат-гладь. Вверх-вниз-перекат…

Не смог перенести ее самый красивый, самый сильный и самый мужественный всех сложностей великого переселения, захандрил. Не смирился с тем, что один из лучших офицеров части оказался весьма посредственным производственным рабочим, что никому здесь не были нужны его стратегические таланты. А он без их реализации сох и чах, чах и сох. И скандалил. И пил.

Хорошо, с детьми повезло. Старший, Мишка, очень рано стал ее надежным помощником и другом. С самого детства было в нем заложено что-то такое, что вызывает в людях восхищенное «Ну, мужи-и-ик!». Никогда не пытался подстроиться под новомодные требования другой страны, куда приехал уже подростком. Прекрасно знал язык, историю и традиции, соблюдал законы, но неуклонно отстаивал свою «русскость». Если приходилось, дрался. Обрабатывая многочисленные ссадины и застирывая окровавленные Мишкины футболки, она втайне гордилась сыном.

Необычность младшего вызывала в Жене двойственные чувства. С одной стороны, сжималось сердце при мысли о том, как тяжело придется этой восторженной и бескорыстной душе в жестоком сегодняшнем мире, с другой – она понимала, что не будет у нее уже никогда и никого ближе и роднее, что никто и никогда не будет нуждаться в ней так, как этот удивительный разумный малыш с широко распахнутыми навстречу всему доброму глазами. За сильного деловитого Мишаню она благодарила судьбу. С Мариком же еще раз, шаг за шагом, взрослела, заново познавая мир, увидев его совершенно иначе – взглядом своего сына. Ма-ри-ан…

Вверх-вниз-перекат-гладь… Вверх-вниз-перекат…

– Я вот все смотрю на вас и никак не пойму, что здесь делает красивая молодая женщина с такими умными глазами? – картаво произнес интеллигентного вида старичок с характерным акцентом и недоуменно оглядел прибрежное кафе, где Женя подрабатывала официанткой. Она, расставляя перед любопытным клиентом источающие невероятные ароматы блюда, чуть наклонилась и ласково, почти интимно, произнесла:

– Красивые женщины с умными глазами тоже питаются отнюдь не святым духом!

Старичок всплеснул руками и разразился тирадой о временах и нравах, об измельчавших мужьях, о том, что вот он бы еще лет двадцать назад… Но покоривший его голос уже обращался к кому-то другому:

– Добрый вечер! Хотите что-нибудь заказать?

Женя стояла у холодильника с напитками, когда почувствовала какой-то странный толчок, словно изнутри, и обернулась. Да так и застыла. Он занимал весь дверной проем – высокий, скульптурно вылепленный, невероятно, ослепительно красивый. И внимательно смотрел на нее. «Как греческий бог! Нет, царь. Спартанский царь Леонид!» – она еле заставила себя отвести взгляд и вернуться к работе, но руки уже не слушались, движения стали не привычно спорыми и уверенными, а какими-то вялыми, заторможенными.

– Евгения, пятый столик! – засуетился невесть откуда взявшийся Жак – хозяин кафе. – Давай, давай, это моряки, они всегда оставляют хорошие чаевые!

Оказывается, он был не один. А Женя поначалу и внимания не обратила на шустрого украинского паренька Андрея, который теперь озвучивал заказ. Приняла, быстро обслужила и буквально сбежала от этого жаркого неотрывного взгляда – нашла себе какую-то работу в подсобке.

– Евгения, посетители просят, чтобы ты посидела с ними, – вездесущий Жак знал, где ее искать.

– Хорошо, – душа ликовала, а лицо горело, непослушные ноги дрожали и еле передвигались.

– Присаживайся, Женечка! – запросто кивнул Андрей. – Вот, мой друг хочет с тобой познакомиться, – и что-то быстро сказал по-английски своему спутнику.

– Yes! – подтвердил тот. – My name is Marian.

– Мариан?!

Они по-своему поняли ее удивленно-радостный взгляд:

– Это греческое имя, означает «морской».

– Я знаю, моего сына зовут Мариан. My son is Marian, – с трудом складывая слышанные когда-то английские слова, повторила она.

– Это судьба! – Мариан улыбнулся, взял ее руку и задержал в своей. – И наша встреча, и имя… Твой сын тоже будет моряком, вот увидишь!

Она не заметила, как в приятной легкой беседе и обслуживании других столиков пролетел вечер. Около полуночи подошел Андрей и, неловко переминаясь, выдавил:

– Он приглашает тебя в гостиницу…

И Женька, Евгения Зиновьевна, молодой перспективный педагог, любимица учеников и их родителей, красивая женщина с умным взглядом, замужняя дама, тридцатидвухлетняя мать двоих сыновей, не раздумывая кивнула:

– Да.

Вверх-вниз-перекат-гладь… Вверх-вниз-перекат…

Они бросились в эту любовь, как в море: то погружаясь в самую пучину, то всплывая и резвясь на поверхности, то расслабленно покачиваясь на волнах.

Мариан не знал русского, Женя – ни одного из пяти знакомых ему языков. Но влюбленные изобретательны, и там, где не хватало слов, говорили глаза, руки, губы. Она приобрела англо-русский разговорник и носила его с собой в сумочке, готовясь к свиданиям, как к урокам. Моряк тоже проявил недюжинную смекалку. Однажды дома раздался телефонный звонок. Трубку взял муж.

– Это тебя, какая-то девчонка, – и добавил ворчливо: – Даже в выходной не могут оставить в покое!

– Здравствуйте, Женя! – Девочка, явно выросшая здесь, старательно выговаривала уже с трудом дающиеся ей русские слова. – Я звоню из кафе. Здесь сидит Мариан. Он ждет вас.

– Да-да, конечно, я смогу подменить тебя сегодня! Через полчаса буду на месте, – и кинулась лихорадочно собираться.

Никогда и ни с кем она не испытывала больше такого блаженства, такой неизъяснимой близости, такого непреодолимого желания раствориться в нем без остатка.

– Почему ты плачешь, Женя?

– Мне так хорошо с тобой…

– А дома? Разве дома тебе плохо?

– А дома муж. Он все время ругается и пьет. Давно мне изменяет. И бьет меня, – ей вдруг захотелось рассказать ему то, о чем не знали даже лучшие подруги. Всхлипывая, она сопровождала и заменяла слова жестами, боясь, что не поймет. Но он понял. И долго молчал. Наконец заговорил:

– Завтра мы пойдем в голд шоп, и ты выберешь себе самое красивое украшение, какое захочешь, хорошо?

– Нет! – Женька испуганно замотала головой – не хватало еще, чтобы он подумал, что ей от него что-то нужно!

Мариан нежно провел рукой по ее волосам, по лицу и продолжил:

– Ты знаешь, я ведь хорошо зарабатываю, у меня много денег. А на берегу всегда много женщин, готовых ради этого на все. Я мог бы купить любую. Но мне они не нужны. А ты… Когда я впервые увидел тебя, твои глаза, я подумал: «Боже, сделай так, чтобы эта женщина была со мной!» У меня есть жена. Она очень славная, но я никогда не чувствовал с ней того, что с тобой. Я не покупаю тебя, Женя, и знаю, что ты не возьмешь денег. Но мне очень хочется сделать для тебя что-то, хочется, чтобы осталась какая-то безделушка на память обо мне. Я взял у капитана зарплату за два месяца, и… Позволь потратить ее на тебя!

– А знаешь что? – Женькины глаза озорно блеснули. – Давай ее прокутим!

И они закутили.

Вверх-вниз-перекат-гладь… Вверх-вверх-вверх!

– Шлюха! Моряцкая подстилка! – с перекошенным от злобы лицом Влад потрясал перед ней разговорником. – Сколько он тебе платит?!

– Сколько платит? Да уж побольше, чем ты – он… я себя с ним женщиной чувствую, понял?! Красивой, любимой, желанной!

– А со мной, значит, уже не чувствуешь?

– А с тобой, как выяснилось, никогда не чувствовала! – и выскочила за дверь, воспользовавшись его замешательством.

Поздней ночью Мариан провожал ее домой. В подъезде обнял, притянул к себе.

– Женя… Женя, я сейчас позвоню в дверь. Твой муж откроет, и я скажу ему, что люблю тебя, что ты лучшая из женщин!

– Не надо, Мариан. Я очень люблю тебя, но ты скоро уедешь, а я останусь… – порывисто прижалась и мягко оттолкнула – иди…

Спустя два дня его корабль ушел к турецким берегам.

Ма-ри-ан… Ма-ри-ан…

Через полгода Женя развелась с Владом. Он уехал в Европу, женился во второй, а затем и в третий раз. Заключение второго брака ознаменовалось курьезом: в качестве свидетеля под рукой оказалась… Женька! Она-то и заверила регистратора в том, что господин брачующийся никакими подозрительными узами не связан. И даже пояснила, кем является, повергнув служащую мэрии в состояние легкого ступора.

Дети выросли, выучились. Когда пришла пора определяться, Мариан Младший, ничтоже сумняшеся, бросил одиннадцатый класс и ушел в школу морских офицеров – судьба!

А Женя еще много лет получала со всех концов света открытки, лаконично подписанные твердым убористым почерком: «С уважением, Мариан».

2015

Сказка о камне

С. Ц.

Однажды Девочка нашла на берегу моря Камень. Она сразу выделила его из сотен других, долго-долго стояла рядом и любовалась. Он отличался от своих собратьев каким-то необыкновенным цветом и формой, чудесной впадинкой-ямкой (ни у одного она больше такой не видела!), мягким, словно притушенным блеском и будто шептал ей: «Возьми меня!». Но Девочка была очень воспитанной, она знала, что самой собирать камни нехорошо, вот если бы он сам под ноги подкатился – тогда другое дело! Камню тоже показалось, что наконец-то пришла Та Самая Девочка, в руках которой он должен оказаться, но и его учили, что Та Самая Девочка должна взять его сама. Так они и смотрели друг на друга молча – Девочка и Камень.

Она стала приходить на море каждый день. Приходить для того, чтобы просто увидеть Его. Он уже привык к ней и ждал, но ни один из них так и не решился взять и сделать то, что хочется.

Как-то раз Девочка пришла и не обнаружила Своего Камня на привычном месте. Глаза наполнились слезами, Она обошла весь берег (бегать и показывать другим свое огорчение считалось очень неприличным) – Его нигде не было. Кто-то сказал, что Ее Камень увезли очень далеко, туда, куда почти невозможно добраться…

И тогда Она начала мечтать. Просто мечтать. О том, как когда-нибудь обязательно приедет в Его волшебный город и пойдет гулять по старинным улочкам. И сразу же обязательно увидит Его. Иначе и быть не может, Он ведь наверняка будет Ее ждать!

Прошло семь лет. Девочка уже заканчивала университет и подрабатывала. Наконец-то она накопила достаточно денег, чтобы съездить в Тот Самый Город, куда увезли Ее Камень! А что он Ее, Она не сомневалась. Бродя по мостовым сказочных средневековых улочек, Она разглядывала каждый камень под ногами, но ни один даже отдаленно не напоминал Тот, Ее, с берега моря. Ей все казалось, что вот сейчас, за тем углом, появится знакомое мягкое сияние, что Он ждет Ее… Но чуда не произошло. Она не знала, что Ее Камень нашла другая, чужая девочка, быстро схватила и забрала домой, но не увидела его света, не разглядела совершенства формы, не поняла, чем владеет. И Камень потерялся.

Годы шли. Девочке попадались другие камни, чем-то привлекающие внимание. Иногда она поднимала их и подолгу разглядывала, но ни один не хотелось взять и сохранить. У всех ее подруг уже были свои камни: кто-то нашел по-настоящему Свой, кто-то взял то, что было не хуже, чем у других, а кому-то достался просто свободный. Вот и нашей героине пора было обзаводиться собственным. Она и обзавелась. Ее камень был хорошим, надежным и крепким, с ним было спокойно. Так Девочка стала Такой, Как Все: перестала заниматься стихотворными и прозаическими глупостями, которые были интересны только ей да ее безбашенным друзьям, ученикам и студентам, и с головой погрузилась в быт. Она часто вспоминала о Своем Первом, Самом Главном Камне. О том, как могла любоваться Им неотрывно, о мягком свете, который Он излучал. Иногда Он Ей снился. Во сне они снова были совсем юными, Она хохотала и весело о чем-то рассказывала, а Он лежал на Ее ладони и согревал Ее своим сиянием… А потом… потом Она просыпалась и возвращалась в свою обычную жизнь. Но вот однажды…

Однажды она наконец-то увидела на одном из интернет-сайтов (ведь с момента начала нашего повествования прошло 35 лет, и мир вокруг очень изменился!) фотографию Того Самого Камня. Снимок был темным, изображение несколько размытым, но ошибки быть не могло – это был Он, Ее Камень! Та же форма, то же мягкое сияние, та же чудесная впадинка – ямка. Он по-прежнему находился в волшебном городе с башенками, черепичными крышами и старинными мостовыми, куда она когда-то так стремилась попасть ради еще одной встречи. А поскольку Девочка стала уже совсем взрослой и давно узнала цену времени и шансам, она собралась и поехала в Тот Самый Город. Камень ждал Ее. Он доверчиво подкатился и прильнул к Ней. Она наклонилась, бережно взяла Его в руки и нежно прижала к щеке: «Ты мой! Ты мой, слышишь?! Самый Главный и Единственный! И я больше никогда не потеряю Тебя!». А Камень… Камень вдруг засветился, заиграл всеми своими гранями, которых раньше никто не замечал, и разлил вокруг такой свет, что Девочка зажмурилась. А когда открыла глаза, радостно рассмеялась и начала рассказывать о том, как скучала, как приезжала в надежде найти Его, как много Он для Нее значит. А Он лежал на ладони и согревал Ее своим сиянием…

Впрочем, это был уже не Камень…

Поместье

– Цель вашего приезда в Латвию? – строго спрашивает рижский пограничник.

– Отдых, – блаженно улыбаюсь я.

– Вы будете жить в гостинице?

– Да.

– В какой?

– Э-э-э… какая-то Крымская муза, – бормочу уже без прежней уверенности. – Это в Сигулде…

– Что-о-о?! – удивленно округляются глаза таможенника.

– Ой… вот, сейчас, подождите! – лезу за телефоном (о, будь трижды благословен век высоких технологий!), нахожу свой заказ и радостно сую под нос молодому человеку.

– А-а-а, так это произносится как Кримулдас муйжа – Кримулдское поместье, – он облегченно улыбается. – Приятного отдыха!

Путешествия – моя давняя страсть, как это и прописано в гороскопе среднестатистического Стрельца. Но даже ознакомившись заранее с историей Сигулды, куда, собственно, и держала путь, я не предполагала, сколько сюрпризов для пытливой натуры она хранит.

К гостинице мы подъезжали на такси поздним декабрьским вечером. Окружающая лесную дорогу тьма порождала самые противоречивые мысли и чувства – от радостного возбуждения любителя экстрима до первобытно-жуткого страха. Усадьба неожиданно, как-то вдруг высветилась из темноты, сияя на вершине горы золотистыми огнями, прекрасная и величественная. Вот она, рождественская сказка! От этой полумистической красоты я буквально онемела.

– Ну вот, это и есть Кримулдас муйжа. Красивое место, вам понравится, – прокомментировал таксист.

– Мне уже нравится! Очень! – горячо заверила его я.

При ближайшем рассмотрении старинный особняк, выстроенный в стиле классицизма, покорил меня окончательно: желто-белый, с непременными портиками и колоннами, восхитительной ротондой, террасой и даже смотровой башней. Восторг! И здесь я буду жить целую неделю!

Администратор Алла, симпатичная молодая женщина, ждала меня. Покончив с формальностями, вручила ключ от комнаты, на которой красовалась табличка – «Комната Павла». Я сделала стойку – вот она, дичь! Время, конечно, позднее, надо бы отпустить человека домой, но любопытство родилось раньше меня, сдержаться было трудно:

– Аллочка, а кто такой Павел? И вообще, нельзя ли узнать поподробнее о прежних хозяевах поместья?

– Можно, конечно, – Алла тепло улыбнулась, и я поняла, что внимание гостей к истории родных мест ей даже приятно. – Ведь мать первого владельца дома была гувернанткой детей российского императора! Вы слышали когда-нибудь фамилию Ливен?

– Нет… к сожалению, – я растерянно помотала головой и выжидающе воззрилась на нее.

– Тогда слушайте. Хорошо, что вы спросили, это и в самом деле очень интересная история…

Рассказ заинтриговал настолько, что по возвращении домой я зарылась в справочники, энциклопедии и мемуары. И чем глубже в них погружалась, тем больше влюблялась в этих замечательных людей, членов одной семьи, так несправедливо забытой, людей, чьим неизменным девизом были слова.

«Служу российскому престолу»

Светлейшая княгиня Шарлотта Карловна фон Ливен обладала массой добродетелей. Собственно говоря, благодаря им она и стала княгиней – редчайший случай в истории дворянства, когда подобный титул не перешел по наследству, а был честно заслужен. После того, как супруг ее, барон Отто-Гейнрих (Андрей Романович) Ливен, ушел в небытие, вдова, в ту пору, соответственно, еще баронесса, не имеющая средств на полноценную светскую жизнь в Санкт-Петербурге, поселилась с четырьмя детьми в пустующем дотоле поместье Мезотен в Курляндии и посвятила себя воспитанию наследников. Поместье это было даровано барону за долгую и верную службу российскому престолу в чине генерал-майора. В вынужденном отшельничестве мудрая Шарлотта находила даже определенные плюсы: выросшие без излишеств, дети ее будут менее избалованы и более самостоятельны. Но человек предполагает, а…

Вскорости великая государыня Екатерина Вторая озаботилась воспитанием своих внучек, великих княжон. Тем паче сына, как известно, она ни в грош не ставила, супругу его, Марию Федоровну, тоже не особо жаловала в последнее время, хоть и выбирала невестку сама и поначалу души в ней не чаяла. И вот тут рижский генерал-губернатор Георг Браун поведал ей об удивительной женщине, честности, силы духа, благородства и бескорыстия необыкновенных. Императрица генеральским советам вняла, и вдовствующая баронесса была срочно вызвана в Санкт-Петербург, где и было сделано предложение, от которого она не смогла отказаться.

В Зимний дворец из своего имения Шарлотта Карловна явилась без особой охоты и тут же, перед аудиенцией, посетовала в приватной беседе со знакомым по прежней светской жизни царедворцем:

– Как возможно воспитывать детей в таких условиях, милостивый государь?! Пфуй! Вы только посмотрите, что творится при дворе! О, mein Gott! Это же сплошь блуд и пьянство! И Ее Величество подает внукам дурной пример! Это есть schlecht, sehr schlecht! – негодовала она со своим неповторимым курляндским акцентом.

Царедворец сочувственно кивал и молча разводил руками.

В этот момент произошло невероятное. Из-за ширмы, в лучших традициях остросюжетных романов, вышла Екатерина, собственной императорской персоной. Тут бы и закончиться не успевшей начаться педагогической карьере баронессы, ан нет! Императрица, недаром прославившаяся умом и оригинальностью мышления, подошла к оторопевшей вдове, обняла ее и растроганно молвила:

– Вы именно та женщина, какая мне нужна! Честь, прямота и чистота помыслов – качества, необходимые наследникам русской короны!

И процесс пошел. Баронесса не обманула высочайших ожиданий и довольно скоро создала себе прочное положение при дворе, заслужив не только доверие императрицы, но и расположение матери девочек – великой княгини Марии Федоровны. «Дородная и величественная на вид», по характеристикам современников, незаурядный ум, высочайшую нравственность и религиозность она соединяла с необыкновенной душевной добротой, но при необходимости могла проявить жесткость, даже суровость, да так, что граф Безбородко как-то воскликнул: «Жаль, что генеральша Ливен не мужчина: она многих бы удобнее нашлася воспитывать князей молодых!» Слова эти, впрочем, оказались пророческими, и на воспитание сыновей Павла Первого, великих князей – будущего Николая Первого и Михаила Павловича – влияние Шарлотта Карловна также оказала.

В страшную мартовскую ночь 1801 года именно графиня Ливен (да-да, к тому времени уже графиня – оценил император ее преданность по достоинству!) принесла Марии Федоровне весть о гибели мужа. Императрица, как и следовало ожидать, упала в обморок. Впрочем, быстро оправилась и перешла к делу, вспомнив, что она вообще-то коронована, следовательно, теперь должна царствовать. Порывы бежать к Павлу, к которому ее не пускали, сменялись истеричными выкриками «Ich will regieren!». Куда подевалась нежная, женственная, талантливая, мудрая цесаревна-рукодельница, всегда идеально владевшая собой?! Шарлотта попыталась успокоить венценосную вдову, воззвать к ее разуму, но скоро убедилась в тщетности своих усилий. Да и можно ли ожидать иного от женщины, только что лишившейся мужа, да еще при столь ужасных обстоятельствах?! Преданная гувернантка и сама с трудом сдерживала рыдания – она была искренне привязана к императорской семье, и та платила ей взаимностью. Но медлить было нельзя. Проявив невероятные невозмутимость и хладнокровие, Шарлотта Карловна разбудила своих воспитанников и воспитанниц: Марию, Екатерину, Анну, пятилетнего Николая и трехлетнего Михаила; одела их, потребовала заложить карету и под прикрытием конвоя отвезла детей в Зимний дворец, куда в ту же ночь экстренным образом перебрался двор.

Если и раньше наша героиня пользовалась неограниченным доверием и любовью всех без исключения Романовых, то после достопамятной ночи, как замечает составитель «Российской родословной книги» князь Петр Долгоруков, вышла из разряда подданных и стала фактически членом императорской семьи: великие княжны целовали ей руку, а когда сама она прикладывалась к царственной деснице Марии Федоровны, та, едва сдерживая слезы, подносила к губам руку воспитательницы своих детей, которую Шарлотта, разумеется, спешила отдернуть. В день коронации Александра Первого графиня Ливен была награждена драгоценными браслетами с портретами императорской четы. Она всегда старалась внешне держаться в стороне от дел, но, имея огромное влияние на Марию Федоровну, считалась негласной опорой немецкой партии при дворе.

Шли годы. Выросли воспитанники Шарлотты Карловны. Каждая из великих княжон нашла свою судьбу – все девушки стали супругами европейских монархов (кстати, к двум из них, Екатерине и Анне, сватался сам Наполеон Бонапарт, правда, неудачно – узурпатор-с!). Всюду, где бы наши Павловны ни появлялись, отмечались их образованность, такт, благородство. И чья это была заслуга? Конечно, бывшей курляндской баронессы!

Несмотря на окончание педагогической миссии, она попрежнему оставалась при дворе, являясь одной из самых влиятельных особ. Зная об этом, к Ливенше (в просторечии) бесконечно обращались со всяческими просьбами. И вот тут-то проявлялась ее единственная, пожалуй, слабость: принципиальная и порядочнейшая статс-дама безумно любила подношения, не брезгуя абсолютно ничем, даже куском ситца. Впрочем, думается, этот порок можно легко простить, особенно учитывая важность заслуг Шарлотты фон Ливен перед престолом.

Царскую семью она боготворила настолько, что после подавления восстания на Сенатской площади твердо заявила, что не переживет, если бунтовщики будут помилованы. Все Романовы также относились к заслуженной гувернантке с огромным уважением и нежностью. И это притом что с воспитанниками своими она нимало не церемонилась. Перед самым вступлением на престол Николай Павлович командовал гвардейским корпусом и был ненавидим офицерами (совершенно несправедливо, на мой взгляд). Шарлотта Карловна как-то резко сказала ему: «Николай, Вы делаете глупости! Вас все ненавидят!» И будущий император проглотил это как должное. В день коронации же возвел любимую воспитательницу в княжеское достоинство вместе со всем нисходящим потомством, а затем пожаловал ей и титул светлости. Он писал в своих воспоминаниях: «…мы, разлученные с отцом и матерью, мои сестры и я, оставались на попечении графини Ливен, уважаемой и прекрасной женщины, которая была всегда образцом неподкупной правдивости, справедливости и привязанности к своим обязанностям и которую мы страшно любили. Мой отец по вступлении на престол утвердил ее в этой должности, которую она и исполняла с примерным усердием. Обязанности ее, при жизни императрицы, были тем более тяжелыми, что отношения между сыном и матерью были часто натянутыми и она, постоянно находясь между обеими сторонами, только благодаря своей незыблемой прямоте и доверию, которое она этим внушала, умела всегда выходить с честью из этого трудного положения».

Княгиня фон Ливен верно прослужила российскому престолу 45 лет, и дети ее достойно продолжили дело, начатое родителями.

Старший сын, Карл Андреевич, был участником шведской войны, состоял адъютантом при светлейшем князе Потемкине, затем, уже при Павле Первом, губернаторствовал в Архангельской области, а завершил свою блистательную карьеру министром народного просвещения.

Средний, Христофор Андреевич, любимец Павла, участник сражения под Аустерлицем, свидетель Тильзитского мира, уже тридцати двух лет от роду был удостоен чина генерал-лейтенанта и награжден орденами св. Георгия, св. Анны и св. Иоанна Иерусалимского. В тридцать шесть он переходит на дипломатическую службу, где очень скоро получает орден Александра Невского. В самом начале Отечественной войны 1812 года фон Ливен назначается послом в Англию, где с честью выполнет свои обязанности в течение 22 лет. Будучи участником и свидетелем важнейших событий начала девятнадцатого века, а по натуре – человеком кристальной честности, умеренным, благородным и в то же время настойчивым, светлейший князь вызывал такое уважение английских политических деятелей, что лорд Грей на заседании парламента выразил ему признательность за сотрудничество – единственный случай в истории Великобритании.

Супруга его, Дарья (Доротея) Христофоровна Ливен, урожденная Бенкендорф, право, заслуживает не одного тома своего жизнеописания! Родная сестра легендарного шефа жандармов, первая русская женщина-дипломат, прозванная «дипломатической Сивиллой», тайный агент российского правительства в Лондоне и Париже и, наконец, просто красавица и блестящая светская львица! Получить приглашение в ее салон, соперничавший по популярности с салоном самой мадам Рекамье, считалось великой честью (именно за это, видимо, жена российского посла и подверглась уничижительной критике со стороны Шатобриана – преданного поклонника Рекамье). Сказать, что Дарья Христофоровна была верной супругой – погрешить против истины: в разное время кокетку связывали романтические отношения с великим князем Константином Павловичем, князем Долгоруким, австрийским канцлером Меттернихом, французским премьер-министром Франсуа Гизо. Кстати, именно благодаря близости с Гизо во время Крымской войны она была посредником между враждующими сторонами. При этом мужа Сивилла очень уважала и искренне любила, была ему верным другом и помощником. После смерти Дарьи Христофоровны один из самых влиятельных британских журналов, «Эдинбургское обозрение», писал: «Отличаясь мужским умом и женской чувствительностью, она держала под своей властью монархов и государственных людей и благодаря этому имела политическое влияние, редко доступное женщинам. Что она имела слабые стороны, происходившие от недостатков суждения и характера, – об этом не будут спорить ее самые горячие поклонники; но что она имела большие достоинства сердца и ума, не могут забыть даже ее противники».

Вернемся, однако, к прямым потомкам Шарлотты Карловны.

Иван (Иоганн Георг) Андреевич Ливен, как и старшие братья, участник трех войн, был генерал-лейтенатом Российской императорской армии. В Отечественную войну 1812 года командовал 10-й пехотной дивизией. И пусть его карьерная звезда не взошла так высоко, как у Христофора, все качества, свойственные роду фон Ли-венов, присутствовали вполне, что делало Ливена-младшего одним из самых уважаемых в России людей.

Именно Иван Андреевич, особо трепетно относившийся к своим корням, в 1817 году приобрел имение в Кримулде, поскольку считал, что именно там в двенадцатом веке жил родоначальник Ливенов – ливский вождь Каупо. Обратили внимание? Ливы – Ливен. В семье всегда считалось, что именно таково происхождение фамилии. Сразу же развернулось строительство нового дворца. Завершено оно было в 1848 году, уже детьми светлейшего князя. А всего их было пятеро – четыре дочери и сын. Так вот, именно единственный сын генерала – Павел Иванович – и являлся обитателем той самой комнаты, в которой я провела свой балтийский отпуск.

С годами вокруг дома был разбит чудесный парк с фонтаном, двумя деревянными лестницами и множеством тропинок для прогулок.

В 1854 году свой отпуск в Кримулде провел генерал-губернатор Видземе Александр Суворов, внук великого полководца. А в 1862 году там же принимали еще более высокого гостя – российского государя Александра Второго.

Имение находилось во владении Ливенов до 1921 года, после чего было передано Красному Кресту Латвии. Затем там был открыт Всесоюзный реабилитационный центр для детей, страдающих заболеваниями костной системы и позвоночника, который просуществовал вплоть до развала СССР. С тех пор мало что изменилось, здесь и сейчас располагается реабилитационный центр «Кримулда», но, поскольку поместье перешло в частные руки, оплачивается все самими болящими. Сюда можно приехать и просто как в гостиницу, если вам нужны покой, уединение, изумительной красоты природа и дурманяще чистый воздух.

А что же стало с родом Ливенов? Да ничего. Его представители – генералы, вице-адмиралы, полковники, сенаторы, тайные советники – продолжали верой и правдой служить России. По счастью, всем удалось спастись от революционной бури и ее страшных последствий. И по сей день живы их потомки – британский политолог, писатель и журналист, профессор Кембриджского университета Анатоль Ливен и его старший брат, историк, член Британской академии Доминик Ливен. Дай им Бог здоровья! Надеюсь, они помнят о своих замечательных предках.

* * *

Чем больше я гуляла по окрестностям, тем больше осознавала: у фон Ливенов был прекрасный вкус! Несмотря на зиму, причем абсолютно бесснежную, места совершенно очаровали: безлюдный серпантин, ведущий к Сигулде; вышеупомянутый воздух, какой-то совершенно необыкновенный, прозрачно-хрустальный, пьянящий, им не надышаться; долина Гауя – это и вовсе одно из самых красивых мест, виденных мною: лес, опавшие листья, чудные деревянные мостики через реку и ручьи… Из поместья, с вершины горы, открывается волшебный вид на эту роскошную, величественную панораму, которую не портит даже хмурое балтийское небо. А главное, меня ожидала еще масса сюрпризов.

Миновав парк и перейдя мостик, я увидела столь живописные развалины, что дух захватило…

Многое и многих повидал на своем веку кримулдский замок, построенный в тринадцатом веке орденом меченосцев: войны и мир, разрушение и восстановление, рижского архиепископа, шведского графа и польского старосту. А в семнадцатом веке отступающие шведы сожгли его… Все, что уцелело, и предстало теперь моему взору – небольшой фрагмент каменной стены и огромные готические окна.

И знаете, что порадовало? На территории замка сегодня живут молодые латыши, пытающиеся воссоздать быт своих предков: они готовят пищу на огне, занимаются древними ремеслами и даже учатся драться на мечах в доспехах. Разве может не тронуть такая преданность национальным традициям?

Но пора двигаться дальше, времени не так уж много, и вскоре появляется еще один любимый туристами объект, о котором я уже кое-что знаю, породивший.

Легенды древней пещеры

Когда-то, давным-давно, жил здесь один хороший человек. Настолько хороший, что лечил людей, между прочим, абсолютно бесплатно. А главное, обходился безо всяких там медикаментов и вредной химии, дающей побочные эффекты – просто использовал целебную родниковую воду. Родник, чистейший, прозрачный, протекает тут же. Многие даже не знали, как зовут народного лекаря, но пещеру назвали в его честь – пещера Хорошего Человека. А по-немецки хороший человек – gut Mann. Так и стала она пещерой Гутманя.

Мораль: бескорыстное добро люди принимают как должное. В лучшем случае в вашу честь назовут пещеру.

Но вот ведь вопрос: а откуда же источник этот целебный взялся? А сама пещера? О, это совершенно очаровательная, хоть и очень грустная история!

В глубокой древности в окрестностях проживали вождь ливов Риндауг и его красавица-жена. Все у них в доме было: и достаток, и счастье. Но долг превыше всего: Риндауг отправился на войну, возглавив дружину. По возвращении его ждали ткачихи-бабарихи местного разлива, в подробностях живописавшие, какой разгульный образ жизни вела развратная красавица в отсутствие воина-освободителя.

Мужественного лива и прежде-то раздражали вожделенные взгляды, бросаемые на супругу многими соплеменниками, и тягостными подозрениями он маялся неоднократно. Поэтому думать долго не стал, кляузу завистливых баб принял как подтверждение своей необыкновенной проницательности и велел замуровать неверную красавицу живьем в скалу, даже не выслушав оправданий. Несчастная так горько и долго рыдала, проливая обильные слезы, что от них, от слез этих, образовался чистейший ручеек, который и выбил силой своего течения пещеру.

Мораль: грамотно преподнесенная сплетня способна породить чудесный источник. Нет худа без добра – сколько людей исцелилось! Правда, красавицу все равно очень жаль.

Между прочим, родник этот и сейчас считается целебным.

Но самой главной и любимой для местных жителей считается много раз пересказанная и перепетая.

История о Турайдской Розе

Было дело в начале XVII века, а точнее – в самом начале. А еще точнее – в 1601 году. Шведы захватили Турайду. Ну вы же знаете, что такое Прибалтика! То шведы, то поляки…

Так вот, после побоища дворцовый писарь Грейф нашел среди трупов крошечную живую девочку, истощенную голодом. Произошло это в мае, посему Грейф нарек малышку Майей, взял к себе и поклялся вырастить. Удалось это ему великолепно: Майя выросла такой писаной красавицей, что местные жители прозвали ее Розой Турайды, или Турайдской Розой.

Конечно же, поклонники так и вились вокруг, и был среди них польский дезертир Адам Якубовский, подвизавшийся наемником управляющего замка. Но сердце девушки было отдано садовнику Виктору, работавшему неподалеку – в Сигулдском замке. Вечерами влюбленные встречались в пещере Гутманя, благо находится она аккурат между Сигулдой и Турайдой.

А зловредный поляк тем временем не оставлял своих гнусных, но безуспешных попыток охмурить Майю. После очередного отказа он решил, что одна голова хороша, а две лучше, и призвал на помощь своего ординарца Петериса Скудритиса (вы только вслушайтесь: даже фамилия паскудная!) – такого же мерзавца и дезертира, как он сам. Петерис оказался хитрее: он написал Майе письмо от имени Виктора и назначил срочную встречу в той самой пещере (где встречается наша парочка, мерзавцы выследили уже давно). Наивная девушка примчалась на свидание с возлюбленным и была мало того что глубоко разочарована, а еще и атакована грубым поляком. Все просьбы пощадить ее невинность были тщетны. И тогда Майя решилась на последнее средство:

– Отпусти меня, – обратилась она к Якубовскому, – и ты получишь такой дар, которого не даст никто более! Видишь этот алый платок на моей шее? Он заговоренный. Того, на чьей шее он повязан, ни стрела, ни меч не возьмет! Пощади меня – и платок твой!

Жадный пшек задумался. И в самом деле, баб много, а платок такой один! Служба и опасна, и трудна, вещица в самый раз будет! Но вы-то знаете, чем человек паскуднее, тем он подозрительнее.

– А чем докажешь, – спрашивает он девушку, – что он и впрямь чудодейственный?

– А ты проверь! – дерзко отвечает она. – Вот, руби и увидишь, что ничего мне не будет! – и на шею свою белую нежную показывает.

Ну, жадный дезертир на шею эту девичью с бьющейся жилкой глянул, слюну напоследок сглотнул, мечом размахнулся и… Майя рухнула как подкошенная.

Якубовский пришел в такой ужас от содеянного, что кинулся с места преступления и повесился тут же, в лесу, недалеко от пещеры, на перевязи от того самого меча.

Виктор обнаружил любимую тем же вечером и едва с ума не сошел от горя.

Судопроизводство в те времена данными экспертиз и прочими хитрыми штучками не располагало, потому в убийстве несчастного жениха же и обвинили. Но Скудритиса замучила совесть, и он рассказал господам присяжным, как все было на самом деле. К тому же, маленькая девочка, сопровождавшая Майю на свидание (родная дочь папы Грейфа), тоже все видела и подтвердила слова злодея. Виктор был оправдан, но до самой смерти оплакивал погибшую любимую.

История гордой красавицы, которая предпочла смерть бесчестью, по нынешний день очень известна в тех местах, на ее могиле всегда живые цветы – конечно же, это прекрасные алые розы!

В общем, все умерли, но справедливость восторжествовала.

Мораль: первым делом постарайтесь ознакомиться с почерком своего возлюбленного!

* * *

Отпуск закончился, я возвращалась домой. Уже в самолете почему-то вспомнилась излюбленная присказка израильских гидов: «Здесь история на каждом шагу – где ни копни!». И я вдруг подумала: а ведь неинтересных мест нет! Вообще нет. Копайте!

2017

Отзывы от читателей

Как прекрасно автор ориентируется во времени и пространстве! Нет ни малейшего проявления надуманности, искусственности, а есть искусство – искусство повествования, простое и гениальное. За каждым персонажем, за каждым сюжетом, действием и событием стоят настоящие переживания, настоящая жизнь, и читатель пьет этот изысканный коктейль большими, жадными глотками.

Примечания

1

Туф – горная порода вулканического происхождения. Легка в обработке, используется в строительстве. После Спитакского землетрясения сохранились именно сооружения из туфа.

2

В первые минуты в Греции вспомнился один из любимых анекдотов.

В аэропорту Бен-Гурион в Израиле совершает посадку лайнер Эль-Аль. Сев, самолет рулит к терминалу. Пилот обращается к пассажирам: «Благодарим вас за то, что вы выбрали израильскую авиакомпанию Эль-Аль. Просьба не отстегивать ремни, не вставать и не включать мобильные телефоны до полной остановки самолета. Тех, кто сидит, поздравляю с Рождеством и желаю приятного визита в нашей гостеприимной стране. Тех, кто стоит в проходе и разговаривает по мобильным телефонам, поздравляю с Ханукой! Добро пожаловать домой! А тем пассажирам, кто лежит в креслах и лыка не вяжет, экипаж желает счастливого Нового года, дорогие товарищи!»

Content

Ольга Меклер
Где находится край света

Повести

Где находится край света

Глава первая. Кузя

Глава вторая. Ее университеты

Глава третья. Журналисты

Глава четвертая. Страх

Глава пятая. Где находится край света

Глава шестая. Где-где? В Караганде

В одну реку

Глава первая. О благотворном влиянии кумиров и пользе, которую можно извлечь даже из эсэс

Глава вторая. О руководящей роли старших товарищей в формировании подрастающего поколения

Глава третья. О трансформации чувств и предтече социальных сетей

Глава четвертая. О превратностях судьбы и несостоятельности народной мудрости

Глава пятая. О не лучшей роли лучших человеческих качеств

Глава шестая. О науке выживания

Глава седьмая. О том, как работает закон неизбежности

Рассказы

Мелодии бакинского двора

Мелодия первая. Индеец

Мелодия вторая. Полезная роскошь

Мелодия третья. Страсти по «жигулям»

Мелодия четвертая. Гобсек бакинского разлива

Мелодия пятая. Печальная

Дорогой товарищ Монтан

Пианино

Модный приговор

Балерина

Вампир

Рождение Венеры

Эффект контраста

Жертвы генетики

Счастливая Катенька

А вы верите в Деда Мороза?

Абзац

Своя крепость

Томас

Исповедь свадебного оператора

Афинский экстрим

Дары моря

Сказка о камне

Поместье

«Служу российскому престолу»

Легенды древней пещеры

История о Турайдской Розе

Отзывы от читателей

Примечания