Сухов Евгений Евгеньевич

Обреченная цитадель

Часть 1

Возвращение в Берлин

Глава 1

Начало мая 1944 года. Новая стратегия

Майский воздух был прозрачен и свеж как никогда. Небо – сплошная синева. Именно такую погоду предпочитал Адольф Гитлер, утверждая, что она благотворно действует на его общее состояние.

Пребывая в Оберхофе, рейхсканцлер традиционно после обеда в сопровождении адъютантов и приближенных направлялся к павильону «Моослендеркопф», с лужайки которого открывался прекрасный вид на островерхую гряду гор. Именно там он писал свои этюды, раздаривая их в подарок ближайшему окружению, или мог просто посидеть на террасе, наслаждаясь чашкой черного кофе.

До начала прогулки оставалось пятнадцать минут. В это самое время вся местность вокруг тропы обследовалась сотрудниками СД с собаками на случай возможного проникновения в резиденцию канцлера диверсантов.

Адольф Гитлер не любил менять заведенный распорядок и мог отказаться от прогулки лишь только в том случае, если погода была по-настоящему скверной. Особенно не нравился ему дождь, но вот зато холод, как типичный житель Альп, он переносил легко и даже предпочитал свежий задорный морозец.

Глянув в окно, штурмбаннфюрер СС Линге[1] увидел, что из замка уже вышел бригаденфюрер СС Раттенхубер[2] и, заложив руки за спину, стал дожидаться появления фюрера. А это означало, что местность, где будет прогуливаться рейхсканцлер, уже была тщательно проверена, а на всем протяжении пути расставлены посты (тщательно замаскированные разросшимися по обе стороны тропы кустами, они совершенно не были приметны снаружи).

Сюда же, на площадку перед замком, подошел генерал-лейтенант Шмундт[3], с которым Адольф Гитлер любил беседовать во время прогулки, доктор Морель[4], а также женщины, которые неизменно составляли ему компанию во время обеда. После обеда дамы удалялись в свои комнаты, где переодевались в одежды, подходящие для длительной прогулки на свежем воздухе. В этот раз в прогулке кроме самой Евы Браун[5], которая неизменно сопровождала Гитлера, принимала участие миловидная Каструп[6] и молодая экстравагантная австрийка Шенеман. Невероятная спорщица, импульсивная, она забавляла фюрера своим неуемным темпераментом. В жарком споре с ней он даже на короткое время забывал о неблагоприятной обстановке на Восточном фронте.

Вскоре Адольф Гитлер вышел из замка в сопровождении одного из своих адъютантов, державшего в руках тарелку с мясом и большой костью. Обычно в это время он всегда кормил Блонди, и собака, зная о заведенном ритуале и о щедрости хозяина, всегда выходила фюреру навстречу, слегка помахивая хвостом. Никто не имел права прикасаться к собаке, кроме Гитлера, и уж тем более кормить ее. Подошедшая Блонди в ожидании уставилась на хозяина. Погладив овчарку по холке, Гитлер приказал:

– Сидеть.

Блонди охотно исполнила команду и села перед Гитлером, буравя его умными выразительными глазами. Взяв небольшой кусок мяса, он протянул его собаке и проговорил:

– Ешь.

Бережно, с аристократической аккуратностью, псина взяла из рук рейхсканцлера кусок, не дотрагиваясь до ладони. И без всякой спешки зажевала.

Адольф Гитлер любил кормить собаку, столь нехитрая забота о животном доставляла ему несказанное удовольствие. В эти минуты с его лица не сходила доброжелательная улыбка, и сам он как будто бы становился на несколько лет моложе. Даже со стороны было заметно, что общение с собакой доставляет фюреру громадное удовольствие.

Блонди не выпрашивала еды – не скулила и не подпрыгивала, вела себя весьма достойно, просто выразительно смотрела на Гитлера и смиренно дожидалась очередной порции. Взяв следующий кусок мяса, Гитлер протянул его овчарке. Блонди не спешила его брать и умело делала вид, что свежайший кусок мяса ей совершенно неинтересен. И только когда Гитлер произнес: «Ешь», овчарка столь же бережно взяла мясо и энергично его зажевала, разрезая мякоть острыми зубами.

Скармливая собаке мясо, Гитлер то и дело нахваливал собаку, отмечая ее выдержку и воспитание, чем вызывал улыбки у стоявших неподалеку Гретль, сестры Евы Браун, и Шенеман.

Скормив все мясо, фюрер вновь погладил Блонди. На тарелке оставалась кость, любимое лакомство Блонди. Вполне достойный приз за примерное поведение. Однако собака никак не показывала свое нетерпение, оставаясь столь же невозмутимой, как и ранее.

Адольф Гитлер взял кость и некоторое время держал ее перед мордой собаки, проверяя ее выдержку. Блонди, глянув на хозяина, едва махнула хвостом, после чего демонстративно отвернулась.

– У нее прекрасное воспитание, – произнесла вышедшая из дома Ева Браун. – Она ничего не возьмет без спроса.

Погладив собаку по холке, Гитлер протянул ей кость, и овчарка осторожно вытянула ее из ладони хозяина, после чего отошла в сторону, легла на траву и, прижав кость лапами, принялась ее грызть.

Традиционная процедура кормления овчарки была завершена. Подошедший ординарец протянул фюреру фуражку с альпийской палкой. У фюрера было три любимых альпенштока. Два из них были в длину около двух метров, имеющих на конце стальные наконечники. Гитлер использовал их в том случае, когда намеревался совершить восхождение на гору. Третья альпийская палка была значительно короче, снабженная темляком. Она служила именно для таких неторопливых прогулок по склону.

В этот раз в компанию Гитлеру влился полковник Николаус фон Белов, служивший при Гитлере адъютантом от авиации. На прогулку с Гитлером напрашивался генерал-полковник Эберхард фон Макензен, командующий четырнадцатой армией. Но Линге, отвечавший за благостное расположение фюрера, отказал, объяснив, что генерал может высказать свою точку зрения о происходящем на фронте на ближайшем вечернем совещании.

В последнее время дела генерал-полковника складывались не самым лучшим образом. В прошлом году он был назначен командующим четырнадцатой армией, располагавшейся в Италии, в которой когда-то начинал войну начальником штаба. В настоящее время американо-британские войска усиленно штурмовали линию Густава. Оборона прогибалась и растягивалась, наконец была прорвана, и через бреши на север, в сторону Рима, устремились американо-британские войска.

Генерал-полковник Эберхард фон Макензен уже не однажды писал в Генеральный штаб оперативные записки о том, что если не поступит пополнения в ближайшее время, то не останется возможности удерживать занятые позиции. И вот сейчас командующий четырнадцатой армией, не дожидаясь приглашения, решил приехать в Оберхоф лично, чтобы рассказать Гитлеру правду о военной обстановке, сложившейся на территории Италии.

Рейхсканцлер не желал его принимать, считая, что в такое трудное время командующий должен находиться со своими войсками, и его надежда увидеть фюрера на вечернем заседании была крайне призрачна. Самое большее, на что он может рассчитывать, так это переговорить с командующим сухопутными войсками.

Но генерал-полковник был настолько толстокож, что не замечал вокруг себя безмолвного пространства. Похоже, что в связи с наступлением американо-британских войск он вообще не желал ничего замечать.

Возможно, появление Эберхарда фон Макензена в Оберхофе связано с личными обстоятельствами: генерал-полковник как-то хотел отсрочить свою близкую отставку, на чем настаивал Рудольф Шмундт, дважды заявляя на совещании о его неудачном командовании. Последнее слово оставалось за Гитлером, но фюрер по какой-то неведомой причине медлил, полагая, что ситуация в Италии еще как-то может улучшиться.

По широкой лестнице Адольф Гитлер вместе с сопровождающими направился к каменистой тропе, которая вела к выступу скалы, на которой размещался павильон «Моослендеркопф». Фюрер нередко использовал двадцатиминутную прогулку, чтобы обсудить с начальником управления сухопутных войск некоторые вопросы предстоящего совещания. На фронте наступило некоторое затишье, велась позиционная война. Вызывал беспокойство Крымский полуостров, где русским войскам удалось прорвать оборону на Перекопском перешейке южнее Сиваша. Если ситуация будет и далее усугубляться, то у русских появится возможность вывести на оперативный простор танковый корпус.

Позади них, о чем-то переговариваясь, следовали Раттенхубер, начальник полицейской команды Хэгль и Линге. Ева Браун с фотографом Хофманом[7] и оператором Францем[8] замыкали группу. Из обрывков разговора было понятно, что Генрих Хофман не мог нарадоваться ясной погоде, ожидая, что снимет фюрера на фоне горных хребтов. Фотографирование у Хофманов было семейным делом, его отец имел собственное ателье и среди его клиентов были высокопоставленные особы и даже члены королевских фамилий. Он любил рассказывать о том, что однажды в молодости ассистировал в Висбаденском замке придворному фотографу Томасу Фойгту на фотосессии кайзера Вильгельма Второго[9] по случаю его встречи с русским императором Николаем Вторым. Еще тогда он отметил, что глаза императора Николая Второго полны трагической грусти.

С Адольфом Гитлером фотограф Генрих Хофман познакомился еще в Мюнхене около сорока лет назад, где они сблизились на поприще любви к художественному искусству. Оба мечтали стать художниками, однако не сложилось у обоих, хотя Генрих Хофман в отличие от Гитлера успел отучиться в художественной академии пару лет.

За время их знакомства Генрих Хофман запечатлел Гитлера на сотнях пленок и пластин, лучшие фотографии из которых появлялись в дорогих альбомах; плакаты с его изображением были развешены на зданиях и в учреждениях. В Гитлера влюблялись сотни тысяч женщин Третьего рейха, увидев в нем мужчину своих девичьих грез, но по-настоящему фюрера никто не знал даже из самого ближнего его окружения. Для них он был фюрер и рейхсканцлер, для него – мечтательный юноша, бредивший о карьере художника, с которым он едва ли не ежедневно пил пиво и ел мюнхенские сосиски. Именно общее юношеское прошлое позволяло ему называть фюрера по имени.

Неожиданно Гитлер остановился и посмотрел на генерал-лейтенанта Шмундта. Начальник управления сухопутных войск приосанился и, слегка приподняв подбородок, посмотрел прямо в глаза Гитлеру. Выдержать пристальный взгляд фюрера было непросто, требовалась немалая внутренняя мобилизация, чтобы ни голосом, ни движением не выдать душевного трепета, охватившего его в эту минуту.

– Во всех войнах наши солдаты больше привыкли наступать, чем обороняться. А в нынешней войне мы не думали, что нам придется переходить к обороне. Однако пришлось… Наша задача заключается в том, чтобы удержать занятые территории во что бы то ни стало, – твердо произнес Адольф Гитлер.

– Мой фюрер, наши солдаты сделают все возможное, чтобы не только остаться на прежних позициях, но и перейти в ближайшее время в наступление.

– Это наши временные трудности. Я ни на миг не сомневаюсь в том, что мы пойдем дальше… В сорок первом русским удалось оттеснить наши войска под Москвой. Но нам удалось сдержать их наступление на довольно слабых опорных пунктах, усиленных лишь дотами. Они теряли живую силу, вооружение, технику, но не могли пройти дальше. Вспомните Демянск и Холм… Наши гарнизоны были полностью окружены, русские уже торжествовали победу, но сломить дух наших доблестных солдат им так и не удалось. Наши части прорвали кольцо и сумели удержать города… Но русские постоянно совершенствуются, сейчас их войска сражаются значительно лучше, чем в самом начале войны. Вы помните, что стало с нашими гарнизонами в Великих Луках и Погорелом Городище? – неожиданно спросил Адольф Гитлер.

– Гарнизоны оказались в окружении и, к сожалению, были разбиты, – отвечал генерал-лейтенант.

– А все потому, что они не придавали должного значения обороне. А в последние месяцы войска русских проявляют особую наступательную настырность. Мы должны любой ценой остановить русских. Для этого у нас есть все: передовая техника, отличное вооружение и, конечно же, наши доблестные солдаты, которые умеют прекрасно воевать… Чтобы воевать еще более успешно, мы должны будем усилить наши территории хорошо укрепленными опорными пунктами. Особое значение нужно будет уделять большим узловым центрам. Такие опорные пункты должны быть на каждой железной дороге, на каждом шоссе. На пересечении магистралей следует создать укрепленные опорные пункты с гарнизонами, складами вооружения и продовольствия, чтобы они могли как можно дольше противостоять русским. Оттянуть на себя их значительные силы, обескровить их и остановить наступление. Таких гарнизонов и опорных пунктов с полевыми укреплениями должно быть много. Войска русских должны увязнуть в нашей обороне. А когда это произойдет, то мы перейдем в наступление. Не будет ничего страшного, если наши гарнизоны окажутся временно в окружении, снабжать необходимым вооружением и продовольствием, а также производить эвакуацию раненых мы станем по воздуху. У нас лучшие летчики! Такая задача для них вполне по силам. Наше упорство сумеет помешать снабжению атакующих частей русских, а гарнизоны, превратившиеся в крепости, оттянут на себя значительные их силы, чем еще больше затруднят их дальнейшее продвижение вглубь нашей территории. А когда войска русских будут истощены и обескровлены, то мы деблокируем все наши опорные пункты и перейдем в контрнаступление. Сегодня же на совещании мы обсудим более подробно новую стратегическую задачу. Надеюсь, что мне не придется спорить и мое предложение найдет поддержку у генералитета.

– Мой фюрер, вы предлагаете начать строительство опорных пунктов по всей территории сразу?

– Разумеется. Было бы лучше проводить строительные оборонительные работы по всем областям сразу, но в настоящее время у нас не найдется столько ресурсов. Я бы предложил начать построение опорных пунктов в Белоруссии, на пути вероятного наступления Красной Армии. И приступать к этому проекту следует сегодня же!

Сопровождающие фюрера также остановились, образовав две небольшие, оживленно разговаривающие группы. Никто не смел пройти вперед раньше фюрера, и все терпеливо дожидались, когда он пойдет дальше. Ева что-то энергично рассказывала Гофману, и тот, слегка наклонив голову, с интересом внимал возлюбленной Гитлера.

Жестковатые губы Гитлера заметно размякли, как только он перевел взгляд на свою подругу. В этот момент он выглядел значительно моложе, в потускневших глазах появился юношеский блеск. А ведь именно Гофман познакомил его с Евой Браун, устроившейся ученицей в его ателье. В тот памятный вечер, случившийся пятнадцать лет назад, Гофман представил его как господина Вольфа. Но что-то подсказывало Гитлеру, что она сразу догадалась, кто он был на самом деле. Ведь первые портреты, появившиеся сразу после пивного путча, были сделаны именно в фотоателье Гофмана. Позже Адольфа Гитлера снимали и другие фотографы, но никто из них не удостаивался чести снимать его с близкого расстояния.

– Что ж, давайте перенесем нашу дискуссию на вечернее совещание, – заключил фюрер и, заложив руки за спину, уверенным и твердым шагом направился по тропе.

Павильон «Моосхендеркопф», построенный на самом выступе скалы, имел полукруглый фасад с большими окнами. С него открывался великолепный вид на близлежащие горы. Оперевшись на перила, Гитлер любил смотреть на горные вершины – зимой занесенные снегом, а вот летом радующие глаз, приодетые в свежую сочную зелень.

Адольф Гитлер подошел к скамейке, стоявшей подле ограждений павильона, и присел, откинувшись на спинку. Стараясь не показать сопровождающим скверного расположения духа, он едва улыбался, посматривая на горы. Было заметно прохладно, Николаус фон Белов зябко поежился, а Ева Браун накинула на плечи пуловер и потирала ладонями озябшие плечи.

Из павильона стремительно выбежали два черных шотландских терьера и устремились к сидящему на скамье Гитлеру. Сумрак, покрывший на какое-то время его лицо, отступил, теперь он выглядел именно таким, каким Ева увидела его во время их первой встречи.

– Ах вы, сорванцы! – вырвалось у Евы. – Бегут не к своей хозяйке, а к фюреру. Негус, Стаси, ну как вам не стыдно! Чего же вы хозяйку обижаете? – делано рассердилась женщина, сияя от счастья.

Настроение Гитлера сменилось на радушное, что не могло ее не радовать. В последние дни фюрер пребывал в скверном настроении, и требовалось немало усилий, чтобы как-то его подбодрить. На каждый ужин Ева старалась приглашать интересных людей, которые могли бы приободрить фюрера. Даже в обществе фрау Шенеман, известной своим венским темпераментом, способным расшевелить кого угодно, он оставался сумрачным, уходил куда-то глубоко в свои невеселые думы.

Шотландские терьеры доверчиво вертелись у ног рейхсканцлера, и он, явно получая удовольствие от такого непосредственного общения, поглаживал их курчавые спины.

– Получится замечательная фотография! – восторженно проговорила женщина. – Генрих, – обратилась она к Хофману, стоящему немного в стороне и о чем-то разговаривающему с Линге, – сфотографируйте, пожалуйста, фюрера вместе с терьерами.

Неожиданно Адольф Гитлер помрачнел и порывисто поднялся:

– Не нужно снимать. – Увидев потускневшее лицо Евы, осознавая, что сказанным причинил ей боль, примиряющим тоном продолжил: – Крупный государственный деятель не должен фотографироваться с маленькими собаками, это выглядит смешно. Если ты желаешь, так я могу сфотографироваться с Блонди. А давай лучше сфотографируемся вместе, ты будешь с Негусом, а я с Блонди.

Хорошенькое личико Евы вновь осветилось радостью. В сущности, как мало нужно для женщины, чтобы сделать ее счастливой: подобрать правильные слова, и она позабудет о недавней колкости.

– Это будет очень хорошая фотография, – заулыбалась Ева. – Иди ко мне, мой непослушный, – проговорила женщина, пристегнув к ошейнику собаки тонкий кожаный поводок.

Адольф Гитлер подозвал к себе Блонди, которая охотно, очевидно, рассчитывая на угощение, подбежала к хозяину. Гитлер потянул за поводок собаку и подошел к Еве.

– Генрих, сфотографируй нас на фоне гор.

– С удовольствием, сейчас очень хорошее солнце для снимка, – настраивая выдержку, проговорил Хофман. Ошибиться не хотелось. К своему внешнему виду Гитлер относился очень требовательно и заставлял фотографов удалять снимки, с его точки зрения, неудачные.

– А теперь улыбнитесь и не забывайте, что у вас впереди много счастливых дней!

Окончательно расслабляясь, позабыв о том, что его тревожило каких-то пятнадцать минут назад, Адольф Гитлер разлепил губы в сдержанной улыбке.

Прогулка к павильону обычно завершалась чашкой крепкого кофе с яблочным штруделем, до которого Гитлер был весьма охоч. Снаружи со смотровой площадки через большие стекла павильона можно было наблюдать, как внутри павильона ординарцы расстилают на столах белоснежные скатерти. В центр стола неизменно ставилась ваза с цветами, подле тарелок укладывались столовые приборы.

Поддавшись на уговоры Евы, Гитлер не спешил заходить в уютный теплый павильон, заполненный светом, и продолжал позировать Гофману, выбиравшему наиболее выигрышный ракурс.

Настроение у присутствующих было приподнятое. Во всяком случае, не каждый день можно было увидеть фюрера в столь благожелательном настроении. Неожиданно Гитлер подозвал к себе ординарца, стоявшего у дверей в ожидании очередного распоряжения, и, протянув фуражку с альпийской палкой, направился в здание.

Обычно фюрер предпочитал сидеть у самого окна, с одной стороны которого была видна лужайка, огороженная перилами у самого обрыва, а с другой – живописная долина.

– Присядьте сюда, Линге, – предложил фюрер своему личному слуге.

Гейнц Линге немедленно присел на стул напротив и в ожидании смотрел на фюрера, понимая, что разговор пойдет о текущих делах. Сопровождающие Гитлера тактично расположились за соседними столами, чтобы не помешать разговору.

– Вы мне сказали, что у вас скопилась целая папка прошений солдат на брак с иностранками?

– Так точно, мой фюрер, – с готовностью отозвался Линге.

– Она сейчас при вас?

– Да, мой фюрер, – приподнял он кожаную папку, лежавшую на коленях.

Подошедший ординарец расторопно и очень умело, как проделал бы вышколенный баварский официант, расставил на столе чашки с кофе (очень крепкий черный для Гитлера и со сливками для камердинера), тарелки с булочками, в отдельной неглубокой посуде масло и мармелад. В большом блюде поставил перед Гитлером его любимый яблочный пирог.

– Вы положили в кофе шоколад? – неожиданно спросил Гитлер у ординарца.

– Да, мой фюрер, – охотно отвечал офицер. – Самый лучший, швейцарский.

– Как называется марка шоколада?

– «Херши».

– Эту марку в Швейцарии заказывают американцы для своих солдат. В Германии тоже делают хороший шоколад, – буркнул фюрер.

– Я могу заменить и положить наш шоколад, – с готовностью отозвался ординарец.

– Не нужно. Пусть останется. – Сделав небольшой глоток, одобрительно кивнул: – А кофе и в самом деле очень хорош.

Ординарец довольно улыбнулся – похвала рейхсканцлера была приятна.

– Рад, что вам понравилось, мой фюрер.

– Хм, а он сладкий… Сколько же вы сюда положили шоколада? – полюбопытствовал Адольф Гитлер.

– Половину плитки.

Покачав неодобрительно головой, Адольф Гитлер произнес:

– Вижу, что вы ничего не жалеете для своего фюрера. – Когда ординарец ушел, рейхсканцлер вновь обратился к камердинеру: – Так на чем мы с вами остановились?

– Вы спрашивали меня о прошениях наших солдат на брак с иностранками.

– Ах да… Вы как-то обмолвились, что таких прошений набралось уже около ста?

– Точно так, мой фюрер.

– Я бы хотел просмотреть эти прошения после того, как полакомлюсь вот этим восхитительным штруделем. Знаете, ведь австрийцы настоящие гурманы, только такая нация могла придумать штрудель. А какое у него тесто!

Отрезав небольшой кусочек пирога, Гитлер с большим аппетитом зажевал его. Обычно фюрер ел быстро. На завтрак уходило не более пяти минут, на обед поболее – целых двадцать. Но этот штрудель он ел медленно, никуда не торопясь, наслаждаясь процедурой поглощения.

Когда с кофе и со штруделем было покончено, не давая фюреру подняться, подскочил все тот же ординарец с блокнотом в руке и спросил:

– Мой фюрер, желаете сделать заказ на обед и ужин?

Адольф Гитлер всегда заказывал обед и ужин заранее, потому что просто не терпел ждать. Как правило, его обеденное меню не отличалось большим разнообразием, равнодушный к мясу, он мог заказать небольшой кусок рыбы или хорошо прожаренные баварские сосиски, а то и кнедлики с печенью и говяжьим бульоном. Поговаривали, что во времена молодости любимым его блюдом был фаршированный голубь.

Ординарец, застывший у стола с блокнотом в руках, ожидал, что Гитлер закажет нечто особенное, чем наверняка привел бы в неописуемый восторг шеф-повара. Уж слишком глубокомысленной выглядела пауза.

– Хорошо… Давайте приготовьте на обед гороховый суп с пармезанским сыром и омлет с цветной капустой.

– А на десерт? – быстро записал ординарец заказ, едва сдерживая разочарование.

– На десерт что-нибудь из австрийской кухни. Пусть будут сладкие пончики.

– А на ужин?

– На ужин что-нибудь овощное… Картошка с зелеными овощами. Я освобожусь не ранее восьми часов, так что будьте готовы.

– Я предупрежу на кухне, мой фюрер, – заверил ординарец и немедленно удалился.

За соседними столами, где расположилась Ева с фотографом Хофманом и оператором Францем, кофе был выпит, допивали его и офицеры во главе с генерал-лейтенантом Шмундтом. Никто никуда не спешил, все ждали Гитлера. Ева что-то энергично рассказывала Гофману о проказах шотландских терьеров, уверенно утверждая, что это самые умные собаки на свете. За другим столом солировал Николаус фон Белов, рассказывая о технических преимуществах немецких штурмующих бомбардировщиков над британскими самолетами. Адольф Гитлер всегда с некоторым недоверием относился к выходцам из аристократических фамилий, однако это обстоятельство не помешало фон Белову войти в ближайшее окружение фюрера. Рейхсканцлеру импонировали личные качества Николауса, он считал его очень надежным человеком и поэтому доверял ему особые поручения.

– Линге, давайте пройдем в мой кабинет, и вы мне расскажете все поподробнее, – поднялся Гитлер.

– Мой фюрер, вы уже уходите? – с некоторым разочарованием спросила Ева Браун.

– Да, прекрасное дитя, мне нужно еще поработать. – В голосе Гитлера прозвучали отчетливо различимые нотки извинения, что не укрылось от присутствующих. Ева определенно имела влияние на Гитлера, между ними было нечто большее, чем обыкновенная привязанность.

– Возможно, что мне удастся закончить дела пораньше, и тогда я присоединюсь к вам, – сказал Гитлер и решительно зашагал в кабинет, располагавшийся за высокой дубовой дверью.

Нынешнее солнце было ярким. В кабинете Гитлера было светло и свежо. Гитлер всегда настаивал на том, чтобы его помещения тщательно проветривали. Расположившись за столом, рейхсканцлер потребовал:

– Ну что там у вас? Показывайте! Только не все сразу. Давайте для начала пару десятков.

Открыв кожаную папку, штурмбаннфюрер СС Гейнц Линге выложил двадцать прошений с сопутствующими документами, среди которых были биография просителя, подробнейшая справка о его невесте, сведения о родителях молодых, а также развернутая характеристика СД о политических взглядах членов семьи.

– Начнем с этого… Моряк Петер Курц. Вполне симпатичный парень. Настоящее арийское лицо. Кто у него невеста? Француженка Мадлен-Луиза Ру. Вы знаете, Линге, что Мадлен – это французская форма еврейского имени Магдалина, то есть жительницы города Магдалы? – неожиданно спросил фюрер, посмотрев на ординарца, стоявшего подле его стола.

– У меня были некоторые подозрения на этот счет, мой фюрер, – со всей серьезностью отвечал Линге. – Но вряд ли она еврейка. В этом случае ее место в лагере… Ни один солдат фюрера не захочет обременять себя браком с низшей расой. А потом в Париже, откуда она родом, очень энергичные службы СД, они не совершили бы такую промашку.

– Хотелось бы взглянуть на ее фото.

– Оно в отдельном конверте, – подсказал штурмбаннфюрер.

Взяв конверт, Гитлер вытряхнул из него на стол два снимка. Подняв один из них, Адольф Гитлер некоторое время рассматривал фотографию, как если бы в самом деле пытался уловить в ее внешности какие-то еврейские черты. Но с фотографии на него смотрела очаровательная толстушка со слегка вздернутым носом. Волосы, собранные в высокую копну и удерживаемые миниатюрной темной сеточкой, прикрывала небольшая шляпка, кокетливо сдвинутая набок.

– А знаете, как переводится ее фамилия? – неожиданно спросил Гитлер.

– Нет, мой фюрер.

– Рыжая! Мне приходилось бывать в Париже. И мне не чужды француженки… Одна из них учила меня французскому языку. Не хочу сказать, что я владею французским, но кое-что понимаю… Ее фамилия переводится как рыжая. А все эти рыжие женщины такие бестии! Неудивительно, что бедному морячку она вскружила голову. А кто он по званию? Фельдфебель… Какой у него героический вид. Ага, у него еще и награды имеются… А кто у невесты родители? – пролистал Адольф Гитлер сопровождающее письмо.

– От СД имеется на родителей характеристика.

– Вот, нашел… Придерживаются взглядов национал-социализма. Похвально. Это уже кое-что, – удовлетворенно протянул Гитлер. – А вы не находите, что нос у невесты нашего героя чем-то напоминает нос жены Мартина Бормана?

– Некоторое сходство имеется, мой фюрер, – с улыбкой вынужден был согласиться Линге. Фюрер всегда сравнивал невест военнослужащих со знакомыми ему дамами. Порой его наблюдения были весьма остроумны.

– Прошение подпишу, – заключил Гитлер. – Надеюсь, что моряк будет счастлив.

Выбрав следующее прошение, написанное синими чернилами и очень аккуратным почерком, от ротенфюрера 4-й добровольческой панцергренадерской бригады СС «Недерланд», воевавшего с партизанами Хорватии, фюрер тотчас углубился в чтение. Возлюбленная ротенфюрера была Шарлотта Бакер, работавшая парикмахером в военной части. К прошению, как того требовали правила, установленные военным командованием, были приложены две фотографии: одна в профиль до пояса, другая – в полный рост.

Адольф Гитлер любил рассматривать подобные фотографии, неизменно отмечая недостатки во внешности и изъяны фигуры. Но в этот раз он рассматривал снимки несколько дольше обычного.

– Линге, посмотрите, какой у нее подбородок. Вам не кажется, что он в точности такой же, как у подруги Евы Анны Дикер.

– Что-то такое есть, мой фюрер, – сдержанно согласился Линге.

Подобные прошения штурмбаннфюрер СС Линге приносил Гитлеру каждые две недели, особое значение он уделял фотографиям. Порой на их рассмотрение уходило времени гораздо больше, чем на утверждение некоторых военных операций.

– Что же он в ней нашел такого, что заставило его подать прошение на женитьбу? Обычная простушка, каковых в Нидерландах восемьдесят процентов. А ведь сам он какой видный молодой человек! Любая немецкая девушка сочла бы за честь соединиться узами брака с таким бравым парнем. Вот через такие неравные браки и заносится в Германию неполноценная кровь. – Решительно отложив заявление в сторону, сказал: – Я не готов утвердить такой брак. Мне нужно подумать. Принесите это прошение мне как-нибудь позже.

– Слушаюсь, мой фюрер, – с готовностью отвечал штурмбаннфюрер СС Линге, забирая заявление, понимая, что вряд ли когда-нибудь оно будет подписано Гитлером. Фюрер редко подписывал какое-то прошение на брак сразу, чаще просил принести ему позже, но когда дело касалось солдат СС, то здесь он оставался особенно требовательным. Внешность девушки никак не вписывалась в эталон немецкой матери, слишком широкими были скулы, она больше походила на сербку.

Рейхсканцлер взял следующее прошение, к которому была прикреплена фотография бравого оберфельдфебеля в полевой форме с Железным крестом 2-го класса, выдаваемого за храбрость на поле боя, и с нагрудным знаком «За ранение».

– Линге, посмотрите на лицо этого парня. У него лицо настоящего арийца. Такие солдаты очень нравятся женщинам.

– Ему бы служить в войсках СС, – охотно согласился штурмбаннфюрер.

– Но такие парни нужны и в вермахте. Именно на таких героях, как он, держится вся наша армия. Кого же он выбрал? – пролистал Адольф Гитлер несколько страниц. Отыскав фотографии, он взял ту, на которой невеста была запечатлена в профиль. Поджав губы, фюрер некоторое время с интересом рассматривал изображение девушки, а потом вдруг спросил: – Линге, а вам не кажется, что у нее очень длинный нос? Точно такой нос у жены Отто Дитриха.

– Женщины бывают разными, мой фюрер, – дипломатично заметил Линге, зная, что Гитлер слегка недолюбливал жену государственного секретаря в министерстве пропаганды: уж слишком она была молчалива и одевалась весьма старомодно. Перед обедом Гитлер имел привычку избирать на время трапезы среди присутствующих женщин себе даму, что было весьма почетно. Он сажал ее по правую сторону от себя, по левую руку неизменно размещалась Ева. Фрау Дитрих удостаивалась этой чести весьма редко.

– Кто же она по национальности? Бельгийка! – едва ли не поморщился фюрер. – Когда я смотрю на фотографии избранниц моих солдат, то у меня невольно возникают мысли, что парни были очень пьяны, когда предлагали девушкам руку и сердце. Мне невольно приходит на ум такая мысль, что как только они разом протрезвеют, то будут проклинать меня за то, что я дал им разрешение на этот брак. А какова же она будет в полный рост? – взял Гитлер другую фотографию. В модном, слегка приталенном ниже колен платьице девушка смотрелась совершенно иначе. В ней просматривался какой-то шарм. А светлая шляпка, надвинутая слегка на высокий лоб, выдавала в ней природное кокетство. Теперь было понятно, что она не так дурна собой, как могло показаться поначалу. – Хотя с другой стороны, я вижу в глазах этого героя решимость. Уверен, что он из тех парней, что, встретив свою девушку, остаются с ней до конца дней. Надеюсь, что он нашел в ней качества, которые искал. Я подпишу это прошение – и Гитлер размашисто написал: «Разрешаю. Адольф Гитлер». – Если у него родятся такие же бесстрашные сыновья, как и он сам, мы совершим благое дело и Третьему рейху не стоит опасаться своих недругов. А теперь, Линге, давайте отложим все прошения до следующего раза. Мне нужно подготовиться к совещанию с генералитетом.

Глава 2

Январь 1945 года. Секретные послания

Военная кампания в Арденнах принимала критический характер. В середине декабря 1944 года началось наступление немецких группировок в районе Эйфеля. Израненный, истекающий кровью немецкий зверь ожил и, поднявшись во весь рост, с устрашающим рыком мощных танков двинулся на американо-британский фронт. Секретная немецкая операция «Гриф», на которую Гитлер возлагал большие надежды, началась. Целью операции являлся разгром союзных войск в Бельгии и Голландии.

Немецкие армии под командованием Дитриха[10] и Мантейфеля[11] без труда прорвали линию обороны между городами Льежем и Динаном, танковые армады пробились к реке Маас, а далее встретили хорошо организованное сопротивление. Немцы продолжали напирать, и прорыв обороны был всего лишь вопросом времени, – далее остатки разбитых американских и британских частей просто сметут в море.

Командующие объединенными войсками докладывали, что в тылах американо-британских войск находятся шпионы, прекрасно говорящие на английском и распространяющие слухи об убийстве Верховного главнокомандующего войсками союзников Эйзенхауэра[12]. Ввиду нарастающего замешательства Дуайту Дэвиду Эйзенхауэру пришлось выступить по радио с обращением к своим солдатам, чтобы не поддавались на провокации и были верны своему воинскому долгу. Тем не менее умелые действия диверсантов были весьма эффективны – они успешно вносили сумятицу и неразбериху: меняли регулировщиков на постах, указывали ложные направления движения войск, взрывали железнодорожные пути, захватывали склады с боеприпасами и продовольствием; уничтожали таблички, предупреждающие о наличии на дорогах и в полях мин; закладывали на шоссе фугасы. За диверсантами острым клином двигались танковые немецкие колонны, буквально сметающие на своем пути всякое сопротивление.

Находясь в штабе, генерал армии Эйзенхауэр едва ли не ежечасно получал сообщения о новых диверсиях, спланированных воспитанниками Отто Скорцени[13]. В отношении шпионов и диверсантов требовались самые решительные мероприятия. Значительная часть армии была деморализована. За следующим отступлением последует полнейший разгром, следовало врыться в землю и перейти к обороне. Если все-таки остановить немцев не удастся, то требовалось организовать планомерный отход на заранее подготовленные позиции, за которые можно будет основательно зацепиться. Но это будет возможно только в том случае, если удастся выявить диверсантов, внедрившихся в союзные войска.

Вызвав в штаб начальника контрразведки, Эйзенхауэр выслушал его подробный доклад о подрывных действиях немецких диверсантов. Из него следовало, что диверсантами уже нанесен значительный ущерб, от которого американо-британские войска могут оправиться не ранее чем через десять дней. И если их деятельность будет проходить в неослабевающем режиме и далее, то ситуация может катастрофически усугубиться для всего фронта.

– Примите самые активные меры для выявления шпионов, – потребовал генерал армии Эйзенхауэр. – Считайте, что в вашем личном распоряжении тысячи простых солдат. Обратитесь за помощью к ним. Вы говорите, что все немецкие диверсанты неплохо говорят по-английски? – в задумчивости переспросил командующий объединенными войсками.

– Да. Несколько дней назад нами была захвачена группа диверсантов, практически все они говорили без акцента.

– Как бы они хорошо ни говорили по-английски, но они всего лишь немцы, а значит, и думают по-немецки. И они не знают Америку так, как знаем ее мы. Этим обстоятельством нужно воспользоваться. Сегодня же я отдам распоряжение командирам подразделений, что они имеют право задерживать каждого подозрительного военнослужащего независимо от его звания, если он не знает того, что известно всякому американцу.

– Даже если это будет генерал? – улыбнулся начальник военной контрразведки.

– Даже если это будет генерал. Ничего страшного не произойдет, потом можно будет извиниться. Главное, чтобы не пропустили шпиона. Единственное, кого мы не можем подозревать, так это негров. Вряд ли нацисты имеют в своих войсках чернокожих. Выявлять шпиона можно самыми простыми вопросами, которые известны любому американцу. Например, сколько президентов было в США. Где и когда был убит Авраам Линкольн. Кто такая Бетти Грейбл[14] и кто ее муж? Думаю, мне не нужно вас учить, какие вопросы следует задавать шпионам, да и солдаты у нас очень изобретательны. Уверен, что они найдут вопросы, которые известны каждому американцу, но могут быть неизвестны шпиону. Вам все понятно?

– Так точно.

– Тогда выполняйте.

Оставшись в одиночестве, Эйзенхауэр сел за письменный стол. Извлек из папки чистый лист бумаги, достал самопишущую ручку и принялся составлять шифровку.

«Господин премьер-министр.

В настоящее время наши войска испытывают большие трудности. Наша линия обороны между Льежем и Динаном прогибается под натиском танковых армий Дитриха и Мантейфеля. Наши доблестные солдаты делают все возможное, чтобы немцы не сумели прорвать фронт. Но с каждым днем удержать их становится все труднее, они превосходят наши соединения как по численности, так и по вооружению. Особенно тяжелые бои завязались у реки Маас. Господин премьер-министр, мы просим Вашего содействия, чтобы Вы попросили маршала Сталина начать военную операцию на Восточном фронте, чтобы оттянуть часть немецких войск с Западного фронта и тем самым облегчить положение наших солдат, а быть может, спасти нас от поражения. Хотелось бы получить помощь в ближайшие дни, чтобы окончательно не усугубилась ситуация, из которой отыскать выход будет крайне сложно.

Надеюсь на Ваше понимание, Верховный главнокомандующий экспедиционными силами генерал армии Эйзенхауэр».

Перечитав написанное, генерал не стал ничего исправлять и позвал секретаря; когда тот незамедлительно явился, приказал:

– Вот что, Марк, отнеси это письмо в шифровальный отдел. И как зашифруют, пусть срочно отправят его премьер-министру Черчиллю.

* * *

Подземный кабинет премьер-министра Уинстона Черчилля располагался под зданием казначейства, неподалеку от Вестминстера и рядом со зданием парламента. Уходящий под землю всего-то на пятнадцать метров и присыпанный полутораметровым кирпичным слоем, он вряд ли выдержит прямое попадание тяжелой фугасной бомбы. Однако подобное обстоятельство мало пугало мозговой военный центр Британии. Военное ведомство вполне серьезно считало, что они защищены в достаточной мере, – в районе, с соблюдением законов маскировки, были густо понатыканы зенитки, стоявшие в аккуратных квадратных ямах, а вокруг здания казначейства в два пояса несла службу охрана. В подземный бункер вела неприметная дверь, подле которой нес службу усиленный караул.

Большую часть времени Черчилль проводил именно в бункере, в своем личном кабинете, называя его «военным», но на ночь всегда возвращался в свой дом на Даунинг-стрит. Укоренившуюся привычку ночевать дома не отбила даже немецкая авиабомба, расколотившая в щебень просторную кухню. Фаталист по природе, свято веривший в судьбу и отличавшийся редким личным мужеством, Уинстон Черчилль справедливо полагал: «Чему быть, того не миновать». Возможно, к его закоренелой привычке примешивался еще один фактор – домашний уют, к которому он всегда стремился, где бы ни находился волею судеб.

Об этой странности ночевать исключительно дома был осведомлен весь военный штаб, однако распространяться о решении премьер-министра было не принято в целях его безопасности. Никто не исключал вероятности, что службы немецкой военной разведки могли осуществить против него теракт, а потому даже дорога до дома из бункера и обратно осуществлялась разными путями, чтобы минимизировать возможный риск.

Сам бункер был довольно значительным сооружением, растянувшимся на полтора километра, он имел сто пятьдесят довольно просторных комнат. В нем работал штат почти из трехсот сотрудников. Обстановка в комнатах была аскетичная, имелось лишь самое необходимое, включая ночные горшки под кроватями. По личному распоряжению Черчилля пища в бункере была скудной. Каждый из служащих должен помнить, что страна терпит лишения, а потому не самое подходящее время баловать желудок изысками, к каковым, возможно, привыкли в мирное время.

Уинстон Черчилль по обыкновению проснулся в половине девятого. Через плотно зашторенные занавески пробивалась блеклая полоска света, погода явно не ладилась. Не поднимаясь с постели, он нащупал на тумбочке коробку с кубинскими сигарами и вытащил одну. Черчилль никогда не прикуривал сигары от зажигалки или от свечи, и вовсе не потому, что считал это дурным тоном, все дело было в практике, а он опирался на собственный опыт заядлого курильщика и прекрасно понимал, что тем самым может испортить истинный вкус табака. Кубинские сигары впитывают в себя малейшие запахи, чего допустить премьер-министр никак не мог.

Взяв лежащие здесь же спички, он чиркнул о коробок, поднял кончик сигары к крохотному пламени и, слегка поворачивая ее, поджигал табак со всех сторон. Слегка приподнял сигару над пламенем и вдохнул в себя горьковатый крепкий дым, продолжая слегка подкручивать. И когда ободок замерцал крохотными искорками, слегка подул на них, раздувая.

Набрав в полость рта дым, Уинстон Черчилль подержал его несколько секунд, ощущая его тепло, после чего выдохнул узкую упругую струйку. Достаточно надышавшись дымом, Черчилль наконец сделал первую затяжку, которая, слегка обжигая легкие, добралась до самого нутра. Только после нее он почувствовал, что понемногу пробуждается. Дальше будет еще лучше. На выкуривание сигары уходит приблизительно сорок пять минут. На сороковой минуте он полностью сбросит с себя остатки сна и будет готов включиться в текущие государственные дела. А сейчас самое время насладиться табаком, без терпкого сигарного дыма утро потеряет большую часть своего очарования. Самое главное, что сейчас не нужно никуда спешить, сигара не терпит суеты, требует к себе вдумчивого отношения, чтобы неторопливыми небольшими вдохами в полной мере даже в это военное время полнее ощутить вкус табака, а значит, почувствовать жизнь. Клементина, его благоверная, предпочла переночевать в бункере, так что Уинстон Черчилль чувствовал себя полноправным хозяином.

Неожиданно в дверь спальной комнаты негромко постучали. Ранние визиты премьер-министр не приветствовал. Особенно они были тягостны, когда он оставался наедине с сигарой. Об этой его привычке знали и окружающие, но, видно, дело действительно было настолько неотложным, что адъютанты не имели возможности поступить как-то иначе.

– Входите, – буркнул невесело Уинстон Черчилль, вытащив изо рта сигару.

С виноватым видом вошел младший секретарь, сдержанно поздоровавшись, сообщил:

– В оперативный отдел от генерала армии Эйзенхауэра на ваше имя поступило сообщение. Согласно вашим указаниям относительно срочных оперативных данных, поступающих с фронта, письмо было передано в шифровальный отдел и расшифровано.

– Когда пришло сообщение?

– Ночью.

– Почему вы мне его не передали?

– Не хотели вас будить, – безмятежно сообщил младший секретарь.

– Давайте его сюда, черт побери! – невольно выругался премьер-министр. – Ночь уже прошла.

Младший секретарь протянул Уинстону Черчиллю шифровку, запечатанную в конверте.

Нервно надорвав край, премьер-министр вытащил из конверта сообщение и перечитал его дважды. Разумеется, он имел представление, что на Арденнах не все так просто, что в тылах союзных войск работают немецкие диверсанты. Но какую-то неделю назад Главнокомандующий объединенными вооруженными силами союзников генерал армии Эйзенхауэр заверил, что они сумеют противостоять наступлению немцев, а оказывается, что все обстоит совершенно иначе и соединения находятся на грани краха. Генерал Эйзенхауэр не из тех людей, что смотрят на происходящее исключительно в черном свете, за свою военную карьеру он повидал всякого, бывал во многих переделках, но если даже он попросил о помощи, то значит, дела действительно весьма серьезные.

Неделю назад премьер-министр Черчилль проводил заседание кабинета министров. Решались текущие хозяйственные дела, требующие немедленного вмешательства. Обсуждалась военная ситуация на Западном фронте. Обратили внимание и на то, что хлеб стал хуже и требовалось повысить его качество. Ввели ограничение на мясо, теперь гражданин мог купить мясо не более чем на один шиллинг в неделю. Было решено не ограничивать в приобретении овощей и фруктов, а также рыбы. Правительство вынуждено было принять решение о переходе на карточную систему, и вот теперь ограничения коснулись даже ресторанов: из трех различных блюд только в одном из них могла быть рыба или мясо.

Вводились ограничения на одежду, мыло, средства для бритья и даже на бытовые приборы. Наряду с общими вопросами обсуждали положение войсковой операции в Европе. Было отмечено, что авиация союзников наносит эффективные удары по наступающим немецким войскам, удачно бомбит их тылы, склады с оружием и продовольствием. В последнюю неделю уничтожен целый эшелон с топливом, и немецкие соединения ощущают острую нехватку горючего. Наступление немцев было остановлено – им не удалось захватить мосты через Маас, а третья американская армия нанесла контрудар в направлении города Бастонь.

И вот теперь выясняется, что немецкие танковые войска вновь перешли в наступление, но на этот раз в Эльзасе. Оставалось лишь удивляться, откуда у них берутся силы для полномасштабных контратак. А еще около тысячи немецких самолетов нанесли неожиданный удар по аэродромам Бельгии, Франции и Голландии. Ущерб от такого авианалета составил сотни уничтоженных самолетов, большая часть из которых находилась на аэродромах, а кроме того, значительно повреждены взлетно-посадочные полосы.

Уинстону Черчиллю было доложено, что генерал армии Эйзенхауэр с присущей ему прямотой предлагал фельдмаршалу Монтгомери[15] контратаковать немцев, но тот убеждал, что следует повременить – слишком велики риски.

Три союзные дивизии были переброшены в качестве усиления и заняли значительные участки вдоль реки южнее Намюра. Немцы не стали прорываться через укрепленное побережье Мааса и сильным танковым кулаком обрушились на Бастонь.

Внимательно перечитав сообщение, премьер-министр задумался. Немецкое наступление забуксовало, их войска так и не сумели преодолеть реку, зацепив острием наступления город Динан, находившийся всего-то в шести километрах от Мааса. Вторая немецкая танковая дивизия, находившаяся в авангарде, была окружена второй американской и одиннадцатой британской танковыми дивизиями. Но ситуация может в корне поменяться, если немецким соединениям будет доставлено продовольствие и топливо.

Становилось очевидно, что союзным войскам с немецкими танковыми армиями не справиться, требуется помощь извне, а именно серьезное наступление русских на Восточном фронте, чтобы Гитлер, спасаясь от окончательного поражения, перебросил часть своих дивизий на восток.

Перед самым форсированием десантными силами пролива Ла-Манш и высадки их в июле 1944 года в Нормандии премьер-министр Черчилль имел с Эйзенхауэром обстоятельный разговор, который сводился к следующему: в случае крайней необходимости или какого-то недопонимания с командующими британской армией он может обращаться к нему напрямую.

Добродушно улыбнувшись, Уинстон Черчилль с присущим ему юмором добавил:

– Все-таки вы станете воевать в Европе, так что в какой-то степени вы будете нашим гостем, а к гостям у нас особое отношение.

Поддержав шутку премьер-министра, генерал Эйзенхауэр отвечал:

– Мне очень по душе эта добрая старинная английская традиция.

Сложно было понять, какие мысли скрывала добродушная улыбка бравого генерала.

Сигара была докурена Черчиллем почти до половины, а решение так и не было принято. Дым в этот раз показался горьковатым, удовольствия от табака он не получил. Затушив сигару, премьер-министр положил ее на край пепельницы и стал неторопливо одеваться. О непростом положении, сложившемся на фронте, он может переговорить по трансатлантической телефонной связи с Рузвельтом, а также с командующими американской и британо-канадской групп армий.

Осмотревшись по сторонам, Черчилль не отыскал ботинок.

– Черт бы их побрал! – невольно выругался премьер-министр. – Подойдет сюда кто-нибудь ко мне или нет?

За стеной в небольшой комнатушке трудились трое его личных секретарей: Эрик Сил, Энтони Бевер и Эдвард Блейк; в соседней комнате им помогали два младших секретаря, которые мало были знакомы со стилем работы Уинстона Черчилля, и им еще предстояло узнать, что премьер не делает особой разницы между деловым и личным комнатным пространством. Принимать доклады высших чинов и давать солидному журналу интервью в домашнем жилете для него было обычным делом. И в его обычном бормотании, невесть к кому обращенном, следовало различать глубокий смысл и четко отданные приказания.

Через минуту в спальную комнату вошел главный личный секретарь премьер-министра Эрик Сил. В противоположность склонному к полноте Уинстону Черчиллю он был суховатым, поджарым и очень подвижным. На высушенном лице британская безмятежность. Его вообще трудно было вывести из равновесия. Аскетичный, скупой на эмоции, он не был подвержен тревогам. Вся его высушенная фигура являлась воплощением непоколебимости Британской империи.

– Вы что-то хотели, господин премьер-министр?

– Черт возьми! Куда запропастились мои ботинки? Они стояли вот на этом самом месте, – рассерженно ткнул он пальцем себе под ноги. – Прикажете ходить мне по дому босым?

– Но они были не совсем чистые, господин премьер-министр, и младший личный секретарь Джон Пек по моему распоряжению сейчас приводит их в надлежащий вид.

– Они были чисты, как помыслы монашки! – возразил раздраженно Уинстон Черчилль.

– На них была свежая грязь, я видел ее собственными глазами, – уверенно возразил главный личный секретарь.

Обычно Эрик Сил не перечил Черчиллю, но в какие-то минуты на него просто-таки накатывал дух противоречия. В такие минуты Черчиллю хотелось задать ему должную трепку, но никогда он не думал о том, чтобы рассчитать его. Более преданного ему человека невозможно было отыскать даже во всем Британском королевстве. А потом, где он может отыскать столь толкового личного секретаря?

Своей непроницаемостью он чем-то напоминал ему собственную женушку. На Клементину тоже совершенно не действовало его природное обаяние. Если не знать того, что Клементина Огилви Спенсер и Эрик Сил из разных социальных слоев, то можно было бы предположить, что они единокровные брат и сестра, родившиеся где-то на стылой льдине в Арктике.

Расценив хмурость Черчилля по-своему, Эрик добавил:

– Если быть точнее, то на них было два больших грязных пятна. Одно на носке правого ботинка, а у левого был перепачкан задник. Очень даже удивительно, что вы не испачкали свои брюки.

– Они у меня короткие, – ответил премьер-министр в своей привычной манере. Трудно было понять: говорил он искренне или все-таки пошутил.

Напрягшись, Уинстон Черчилль вспомнил, что, выбираясь из автомобиля, действительно наступил на грязную лужу перед самым порогом дома. Неделю назад это была большая яма – результат немецкой массированной бомбардировки. Воронку забросали щебнем, засыпали песком, затем заасфальтировали, что не мешало небольшой впадине всякий раз собирать воду и какую-то грязь. И перепачканные ботинки – это не самая страшная потеря – пару дней назад он оступился прямо у самой воронки в центре Лондона, и, если бы не дружеская поддержка личного секретаря, так он скатился бы в ее глубокое дно.

Почему он должен думать о каких-то перепачканных задниках, когда решается судьба целого фронта? Едва удерживая в себе раздражение, премьер-министр лишь только глубоко вздохнул.

– Хорошо. Пусть принесут мне мои любимые ботинки. Я не намерен больше ждать.

– Джон, у вас все готово? – выглянул главный личный секретарь через приоткрытую дверь.

– Да, сэр, – с поспешностью отозвался молодой голос.

Через несколько секунд в комнату вошел смазливый молодой брюнет с идеально зачесанными назад волосами.

Уинстон Черчилль настороженно относился к таким красавцам. Было в них что-то противоестественное: костюмы всегда отглаженные, на лацканах не встретишь и пятнышка, а ботинки так сверкали, что в них можно было смотреться, как в зеркало.

– Вот, господин премьер-министр, – поставил Джон Пек на пол перед Уинстоном Черчиллем идеально начищенные ботинки.

– Можешь быть свободным, – невесело буркнул Черчилль. Утро сегодня явно не задалось. – Похоже, мокрый снег сегодня будет.

Главный личный секретарь в который уже раз убедился в том, что бормотание хозяина всегда преисполнено величайшего смысла, а это означало: чего их чистить, если через полчаса я их все равно испачкаю.

Вдев короткие руки в рукава поданного сюртука и нацепив на толстую шею старомодный черный в крапинку галстук-бабочку, который он носил в память об отце, Уинстон Черчилль взял с полки шляпу и превратился в Бульдога-победителя, каковым знала его вся Британия.

– Позвоните Гастингу и скажите, чтобы собрал на оперативный совет начальников штабов. Нужно обсудить кое-что серьезное.

В холле, расположившись в мягком удобном кожаном кресле, премьер-министра ожидал лейтенант-командор Томсон. Увидев вышедшего Уинстона Черчилля, он почтительно поднялся и шагнул навстречу.

– Автомобиль у подъезда, господин премьер-министр, – распахнул дверь адъютант.

– Надеюсь, что доедем быстро, – шагнул Уинстон Черчилль в открытую дверь.

Ночью Лондон бомбила немецкая авиация. Среди них были «Арадо Ar 234 Блитц», немецкие реактивные бомбардировщики, прозванные за свою скорость молниями. Проезжая до бомбоубежища, Черчилль насчитал четыре разрушенных здания, подле которых солдаты уже растаскивали завалы: в одну сторону то немногое, что осталось после налета, а в другую в аккуратные стопки укладывали уцелевшие кирпичи.

Уинстон Черчилль прошел в подземный бункер через невыразительную неприметную дверь рядом со зданием казначейства и по узенькой лестнице спустился на тринадцатиметровую глубину, где размещался его кабинет. Он не любил бункер, казавшийся ему излишне влажным и тесным, но работалось здесь хорошо, имелась даже трансатлантическая связь для разговора с Рузвельтом. В кабинете было все так, как он и оставил: на столе с правой стороны лежали кипы документов, требующих срочного решения (Уинстон Черчилль помечал их красными наклейками: «Сделать сегодня»); с левой стороны такая же значительная папка, где на наклейках было написано: «Сделать после главных».

Но даже сейчас нашлись дела, которые следовало выполнить прежде всего. Первое, что нужно сделать, – позвонить президенту Рузвельту. Подняв телефонную трубку, Черчилль потребовал:

– Соедините меня с Рузвельтом… Добрый день, Франклин.

– Здравствуй, Уинстон.

– Сегодня я получил сообщение от генерала армии Эйзенхауэра. Наши дела в Арденнах не столь победоносны, как это рисует наша пропаганда. Войска испытывают значительные трудности, немцы полны решимости пересечь Маас.

– Но мне докладывают, что немцы остановлены и им вряд ли удастся дойти до Мааса. А их вторая танковая дивизия окружена нашими танковыми соединениями.

– Не буду с тобой спорить, Франклин, все так. Только эти танковые дивизии не очень-то стремятся вырваться из окружения. У них большой опыт в таких делах, это мы видим по борьбе с Советами. Мне известно, что в настоящее время они испытывают трудности с топливом, как только проблема будет решена, они двинутся через Маас. Это может только показаться, что немцы в ловушке и обречены, но они всегда находят силы, чтобы атаковать.

– А как же Сталинград? Там была окружена целая армия.

– В Сталинграде им крупно не повезло, с одного края их прикрывали румыны, которые просто не выдержали атаки русских и сдались. Но не забывай, что очень длительное время немцы обеспечивали свою армию по воздуху. Но немцы очень быстро учатся и уже сделали вывод из своего поражения под Сталинградом и сейчас весьма успешно выбираются из окружений на Восточном фронте. А уж от наших солдат, которые не имеют такого громадного боевого опыта, как немцы, уйти им будет еще проще. Нам нужно сорвать их замыслы.

– И каким образом? Что ты предлагаешь?

– Попросим Дядюшку Джо, чтобы он начал наступление где-нибудь на востоке: скажем, в Пруссии или на Висле. Я напишу ему письмо и объясню ему нашу общую позицию.

– Конечно, было бы здорово облегчить участь наших парней. Им сейчас действительно очень несладко. Я с ним тоже поговорю… Сообщишь мне, что он тебе ответит.

Положив трубку, премьер-министр Уинстон Черчилль некоторое время думал над содержанием письма. Свет от настольной лампы освещал разложенные на столе бумаги. Повернув ручку приемника, стоящего на столе, он некоторое время слушал мюзикл с Верой Линн[16] в главной роли, а потом решительно выключил радио. Не самое подходящее время, чтобы предаваться меланхолии. Разгладив полноватой ладонью уголок листа, принялся писать:

«Личное и строго секретное послание от г-на Черчилля маршалу Сталину

На Западе идут очень тяжелые бои, и в любое время от Верховного командования могут потребоваться большие решения. Вы сами знаете по Вашему собственному опыту, насколько тревожным является положение, когда приходится защищать очень широкий фронт после временной потери инициативы. Генералу Эйзенхауэру очень желательно и необходимо знать в общих чертах, что Вы предполагаете делать, так как это, конечно, отразится на всех его и наших важнейших решениях…

Я буду благодарен, если Вы сможете сообщить мне, можем ли мы рассчитывать на крупное русское наступление на фронте Вислы или где-нибудь в другом месте в течение января и в любые другие моменты, о которых Вы, возможно, пожелаете упомянуть. Я никому не буду передавать этой весьма секретной информации, за исключением фельдмаршала Брука[17] и генерала Эйзенхауэра, причем лишь при условии сохранения ее в строжайшей тайне. Я считаю дело срочным.

6 января 1945 года»[18].

Закончив писать сообщение, Черчилль вызвал к себе личного адъютанта и распорядился:

– Вот что, Томми… Отнеси это письмо в шифровальный отдел. Пусть немедленно отправят его Сталину.

– Слушаюсь, господин премьер-министр, – отвечал офицер и быстрым шагом направился к двери.

Все шифротелеграммы, отправленные Уинстоном Черчиллем, направлялись через посольство – наиболее быстрый и надежный путь передачи информации. После расшифровки сообщения оно передавалось Иосифу Сталину посыльным. В случае особой важности шифротелеграмма могла быть передана британским послом Арчибальдом Кларком Керром[19].

– И еще вот что, Томми, – задержал премьер-министр адъютанта у самых дверей. – Пусть Арчибальд лично вручит это письмо Сталину.

Глава 3

7 января 1945 года. Неожиданная просьба

Открыв форточку, Иосиф Сталин проветрил кабинет от застоявшегося табачного дыма и вернулся к столу, на котором была разложена оперативная карта Первого Белорусского фронта. Красными жирными линиями были отмечены позиции, занимавшие рубежи по реке Висла от Сероцка до Юзефува, при этом на ее западном берегу несколько передовых подразделений продолжали удерживать важные плацдармы близ Тулы и Магнушева.

Первому Белорусскому фронту под командованием маршала Георгия Константиновича Жукова противостояла немецкая девятая армия, усиленная четвертой танковой армией.

Варшавско-Познанская операция намечалась на двадцатое января. В задачу наступления входило: расчленить немецкую группировку, а затем уничтожить ее. Силами пяти армий и гвардейского конного корпуса планировалось с Магнушевского плацдарма, выступающего острым клином в немецкие позиции, ударить в направлении Кутш и Познань. И усилить главный удар наступательным эшелоном. Вспомогательные удары (двумя армиями и седьмым гвардейским конным корпусом), что должны были поддержать главное направление, будут исходить с Пулавского плацдарма в направлении городов Радом и Лодзь. А еще через четыре дня сорок седьмая армия и первая армия Войска Польского должны провести наступательную операцию севернее Варшавы и при взаимодействии с шестьдесят первой армией и второй гвардейской танковой армией уничтожить немецкую варшавскую группировку и овладеть Варшавой.

Операция была разработана Ставкой до мельчайших деталей. В ней должны были принять участие свыше одного миллиона человек. Оставалось только подтянуть поближе к переднему краю поотставшие резервы, на что требовалось некоторое время.

Неожиданно в комнату, как всегда неслышно, едва ли не кошачьим шагом вошел Александр Поскребышев[20].

– Пришел посол Великобритании Арчибальд Кларк, – произнес секретарь, заставив Сталина оторвать взор от карты, разложенной на столе. – Хочет передать вам лично срочную шифрограмму от Черчилля.

– Хорошо, пропустите его. И позовите ко мне Павлова[21].

Посол Великобритании Арчибальд Кларк Керр по праву считался одним из опытнейших британских дипломатов, приступившим к своей работе в марте 1942 года, сменив Стаффорта Криппса[22], проведшего на своей должности три значимых года, с которым у Иосифа Сталина сложились личные и весьма доброжелательные отношения.

С полным правом можно было сказать, что именно Стаффорт Криппс сделался одной из ключевых фигур в создании военного союза против Гитлера между западными странами и Советским Союзом. Именно ему в июле 1941 года было поручено подписать соглашение между Британией и Советским Союзом о совместных действиях против Германии. Сразу после возвращения в Великобританию Стаффорт Криппс сделал несколько радиопередач, имевших серьезный резонанс, в которых рассказывал о серьезных военных усилиях, предпринимаемых Советским Союзом, чтобы разгромить полчища фашистов и одержать окончательную победу. В сравнительно короткое время благодаря правдивым историям по радио бывший посол стал одним из популярнейших политиков Соединенного королевства и, будучи председателем Палаты общин, был назначен членом Военного кабинета.

С послом Арчибальдом Кларком Керр, пришедшим на смену Стаффорту Криппсу, отношения сложились не сразу. Иосифу Сталину было доложено, что новый посол личность сложная, состоит из клубка противоречий и тайных пороков, которые принято в приличном обществе тщательно скрывать. Пренебрегая женщинами, он нередко проводит время в обществе молодых мужчин. А в британском посольстве, на тот момент пребывавшем в Куйбышеве, поменял всех женщин на молодых привлекательных мужчин.

Несмотря на свои пагубные пристрастия, Арчибальд Кларк был женат на молодой женщине, дочке чилийского миллионера, которая, не выдержав сложностей натуры мужа-дипломата, вернулась в США. В Куйбышеве Арчибальда преследовала депрессия, и посол большую часть времени проводил со стаканом скотча в руке. Иосиф Сталин, несмотря на все обращения нового посла выделить ему несколько минут для представления Верховному Главнокомандующему Советского Союза, не желал его принимать и постоянно ссылался на занятость. А ведь от встречи со Сталиным зависела не только его будущность, но и судьба всей миссии. В действительности встреча затягивалась намеренно, это была хороша продуманная стратегия, одиночество посла следовало довести до высшей стадии. Параллельно для Арчибальда Кларка подбирался молодой человек, на которого он мог бы обратить внимание. Вскоре такой отыскался – поволжский немец Евгений Йост, которого определили в британское посольство в качестве повара. Совершенно неожиданно для советской разведки Арчибальд Кларк сделал советского гражданина своим камердинером, а еще через три месяца Йост был назначен дворецким британского посла, а вскоре становится его личным секретарем, совершив поистине головокружительную карьеру в британском посольстве. Так что о многих тайнах, касательно советско-британских отношений, Сталин узнавал раньше самого премьер-министра Черчилля.

Постучавшись, в комнату вошел переводчик Владимир Павлов.

– Разрешите, товарищ Сталин.

– Проходите, Владимир Павлович. Сейчас должен подойти британский посол, мне бы хотелось, чтобы вы перевели разговор, – с мягким грузинским акцентом произнес Иосиф Виссарионович. – У вас дома все в порядке?

– Да, товарищ Сталин.

– Если что-то потребуется, дайте мне знать.

Своего переводчика Иосиф Виссарионович ценил, и при разговоре с Павловым нередко звучали заботливые отеческие интонации. Владимир Павлов не был профессиональным переводчиком, языком занимался самостоятельно – закончил энергетический институт по специальности инженер-теплотехник, собирался поступать в аспирантуру, но по личному приглашению Иосифа Сталина был переведен в ЦК ВКП(б), став впоследствии переводчиком Иосифа Сталина и Вячеслава Молотова, а немногим позже параллельно возглавил европейский отдел и стал членом коллегии НКИДа[23].

– Спасибо, товарищ Сталин, у меня все в порядке.

Иосиф Виссарионович одобрительно кивнул.

Через несколько минут в комнату вошел посол Великобритании Арчибальд Кларк Керр. Свою службу в Министерстве иностранных дел он начал еще в начале века, проработав за десятилетия во многих странах Европы, Азии, Латинской Америки, в Соединенных Штатах. Трудно было назвать уголок, в котором бы он не побывал. Несмотря на свой шестидесятилетний рубеж, выглядел он моложаво, был подтянут, строен. Умел расположить к себе всякого собеседника, а с генералиссимусом Чан Кайши, считавшимся весьма трудным и неуступчивым переговорщиком, у него и вовсе установились самые что ни на есть доверительные отношения. Сумел он очаровать и товарища Сталина.

И сейчас Иосиф Виссарионович встречал британского посла радушной улыбкой.

– Как добрались? – спросил Иосиф Виссарионович, пожимая руку посла.

Стоявший рядом со Сталиным Павлов тотчас перевел.

– I was in a hurry as i could. Mr. Prime Minister Churchill handed you the cryptogram, – протянул он Сталину запечатанный пакет. – My predecessor, Ambassador Stafford Cripps, said: «I’m ready to play the role of a humble postman between you and Churchill». I can repeat the same thing.

– Посол сказал, что он торопился, как мог. Господин премьер-министр Черчилль передает вам шифрограмму, – перевел Павлов. – А еще он сказал, что его предшественник посол Стаффорт Криппс говорил, что готов играть роль скромного почтальона между вами и Черчиллем. И что он может повторить его слова.

Дослушав перевод, Иосиф Виссарионович сдержанно улыбнулся.

– Справляется ли со своими обязанностями наш подданный Евгений Йост? Если он вас не устраивает, так мы его отзовем.

Владимир Павлов тотчас перевел, стараясь скрыть улыбку.

– In no case[24], – неожиданно горячо запротестовал Арчибальд Кларк Керр. – Raised him and now he is my personal secretary. He is also a very good massage therapist. He just has magic palms!

– Очень горячо возражает, товарищ Сталин. Евгений Йост теперь личный секретарь посла. А еще он очень хороший массажист. Говорит, что у него просто волшебные ладони.

– Волшебные ладони? – с серьезным видом поинтересовался товарищ Сталин.

– Именно так он и сказал.

– Ну, если дело обстоит именно таким образом, – спрятал Иосиф Виссарионович лукавую улыбку, – тогда мы его оставим в посольстве. Переведите ему вот что… Мы очень рады, что Йост помогает вам в работе.

Владимир Павлов невозмутимо перевел. Порой казалось, что он вообще не способен на проявление даже малейших эмоций.

Выслушав ответ, Арчибальд Кларк вновь заговорил:

– Marshal Stalin, I very often recall our meeting in forty-third.

– Посол сказал, что часто вспоминает встречу в сорок третьем.

Иосиф Виссарионович понимающе кивнул:

– Тогда была бомбардировка, и мы провели ее в бомбоубежище.

– Maybe I’m not saying that, but this is the case when I was grateful to the Germans for this bombing, because I was able to talk with you for two and a half hours.

– Господин посол сказал, что, возможно, он не то говорит, но он был благодарен немцам за эту бомбардировку, потому что смог поговорить с вами два с половиной часа.

Внимательно выслушав перевод, Иосиф Виссарионович заметил:

– Потом наши встречи стали регулярными.

Владимир Павлов немедленно перевел.

– Because many questions have accumulated, and we had to solve them.

– Потому что накопилось много вопросов, и мы должны были их решать, – перевел Павлов.

Приподняв конверт с шифротелеграммой, товарищ Сталин сказал:

– Вот еще один вопрос, который немедленно нужно решить.

Повернувшись к послу, Павлов перевел.

– This is so … Let me take my leave, – на прощание проговорил посол Арчибальд Кларк Керр, – I need to report to Mr. Prime Minister that I personally handed over the message to Marshal Stalin, as he wished.

– Это так… Позвольте откланяться. Мне нужно доложить господину премьер-министру о том, что сообщение я передал лично в руки маршалу Сталину, как он и пожелал, – перевел Павлов.

– Проводите посла, Владимир Павлович.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

Оставшись в одиночестве, Иосиф Виссарионович оторвал край конверта и вытряхнул из него сообщение. Внимательно прочитал. После чего аккуратно положил его на край стола. Обычно наиболее серьезные бумаги, требующие немедленного рассмотрения или консультации, Сталин клал именно на этот угол стола. Нередко случалось, что вопрос решался в ближайшие несколько минут во время разговора по телефону, а бывало, что требовалось серьезное обсуждение.

Иосиф Виссарионович прошелся по кабинету, обдумывая решение, потом потянулся к бутылке с минеральной водой. Наполнив стакан нарзаном, он выпил его в несколько неторопливых глотков.

Подняв телефонную трубку ВЧ, Иосиф Виссарионович произнес:

– Это товарищ Иванов говорит, соедините меня с маршалом Жуковым.

Разговаривая по высокочастотной связи, Сталин всегда представлялся «товарищем Ивановым», подозревая, что его могут подслушивать. Связисты не однажды уверяли Иосифа Виссарионовича, что подобное невозможно, даже если враг захочет подсоединиться к связи, то он ничего не услышит, кроме шума. Однако у Сталина по этому вопросу было собственное мнение.

Ждать пришлось недолго, уже в следующую минуту послышался характерный щелчок.

– Слушаю вас, товарищ… Иванов, – отвечал маршал Жуков.

– Вы сейчас находитесь в штабе Первого Белорусского фронта? – негромко и с характерными тянущимися грузинскими интонациями спросил Сталин.

– Именно так, товарищ Иванов.

– Только что я получил шифротелеграмму от нашего общего английского друга… Кабана, – произнес Сталин, не решаясь называть премьер-министра Черчилля по фамилии. Во всех агентурных донесениях Черчилль фигурировал под псевдонимом Кабан, о чем маршал Жуков был прекрасно осведомлен. – Он просил начать операцию на Висле как можно раньше. Союзники испытывают значительные трудности на Западном фронте. Что вы на это скажете?

Георгий Константинович был не из тех людей, которым требовалось что-то разжевывать, сказанное он понимал еще до того, как будет завершена фраза.

– Товарищ Иванов, мне известно о трудностях, которые сейчас испытывают союзные войска на Арденнах, но Варшавско-Познанская наступательная операция назначена на двадцатое января. К этому сроку подводятся все запланированные резервы, готовятся эшелоны для подвода техники и укомплектованных дивизий. Мы ждем значительное поступление тяжелых танков, которые нужны будут при наступательной операции. Запланировано, что восемнадцатого числа подвезут мощные гаубицы и мортиры, а также реактивные системы залпового огня. Если мы поторопимся, то можем скомкать весь план наступления.

– Речь не идет о немедленном наступлении, – стараясь не раздражаться, произнес Иосиф Сталин. – Можем осуществить наступление и через несколько дней, но раньше намеченного срока. Думаю, что это в наших силах… Нужно помочь союзникам. Разве мы выиграем оттого, если Западный фронт вдруг обвалится?

– Конечно же, нет. Но как быть тогда в таком случае с запланированным пополнением и с тыловым обеспечением армий? Ведь у нас же все расписано буквально по часам.

– Я урегулирую этот вопрос с товарищем Хрулевым[25]. Думаю, что он отыщет для передислокации армейских соединений эшелоны и платформы для танков. Из резервов Ставки для усиления фронта выделим вам стрелковые дивизии, а еще усилим танковую армию штурмовой инженерно-саперной бригадой. Более детально мы еще поговорим об этом на совещании Ставки, а сейчас мне важно знать, как скоро вы можете начать наступление, чтобы помочь союзникам на Арденнах.

– Если дело обстоит именно таким образом… и не будет никаких проволочек, думаю, что ориентировочно можно сократить срок наступления на восемь дней.

– То есть вы предполагаете, что наступление можно будет начать уже двенадцатого января? – переспросил Иосиф Виссарионович.

– Да, товарищ Иванов… Хотя придется все равно все тщательно продумать.

Попрощавшись с маршалом Жуковым, Сталин положил трубку на рычаг и тотчас поднял ее.

– Соедините меня с товарищем Хрулевым.

– Хрулев на проводе, товарищ Сталин.

– У меня к вам большая просьба, товарищ Хрулев…

– Я весь внимание, товарищ Сталин, – с готовностью произнес начальник Главного управления тыла Советской Армии.

– Вместо намеченного наступления на двадцатое января в Карпатах и Пруссии мы планируем провести его раньше на восемь дней. Мы можем на вас рассчитывать, что в обеспечении наступающих войск не будет никаких проблем?

Генерал армии Андрей Хрулев был настоящим мастером по части выхода из труднейших ситуаций. Неутомимый, энергичный, он без конца модернизировал тыловое обеспечение, делая его наиболее удобным для фронта и невероятно эффективным.

Всего едва заметная пауза, в которой Андрей Васильевич решил многоуровневую задачу со многими неизвестными. Главная задача тылового обеспечения включает организацию и осуществление мероприятий тыла по поддержанию в боевом состоянии армии. Тыл должен обеспечить воюющие корпуса всеми видами материальных средств и создать наиболее благоприятные условия для выполнения поставленных боевых задач. Это означает, что на передовую должно бесперебойно поступать вооружение, горючее и смазочный материал, продовольствие, обмундирование. Нужно будет позаботиться о госпиталях и лекарствах. Об огромном автомобильном парке, который в кратчайшие сроки должен будет выдвинуться в сторону передовой. И о массе других потребностей, без которых фронт не сумеет правильно функционировать, а личный состав вести боевые действия.

Одно дело, если подобную задачу приходится решать на уровне дивизии или корпуса, пусть даже армии, что само по себе непросто, но когда дело касается нескольких фронтов, включающих миллионы бойцов, то поставленная задача усложняется многократно. Следует продумать все до мелочей. В этот сложнейший механизм тылового обеспечения будут вовлечены буквально все: портные, что в глубоком тылу шьют форму для бойцов; рабочие, вытачивающие снаряды для фронта; стрелочники, отправляющие первостепенный груз в указанное место, а также те, кто находится во фронтовой зоне и доставляет бойцам вооружение, обмундирование, питание прямо на передний край.

Опираться придется на тыловое обеспечение армий, имеющиеся штатные формирования, на отдельные бригады материального обеспечения, на автомобильные бригады, на базы хранения вооружения и техники, на окружные военные госпитали и еще на многое другое, столь необходимое в условиях боевых действий. А еще предстоит договориться с десятками руководителей, спланировать и согласовать колоссальный поток грузов, движущийся на фронт.

Все это промелькнуло в голове Андрея Васильевича в одну тысячную долю секунды. Понимал, что отказать Верховному Главнокомандующему не сможет, предстоящую задачу выполнит с честью, и с готовностью ответил:

– Сделаем все, что нужно, товарищ Сталин.

– Это очень важно. А как вы думаете, сколько поездов в сутки могут проходить через Познань?

– Думаю, что не меньше восьмидесяти, товарищ Сталин.

– До свидания, Андрей Васильевич, – Сталин мягко положил трубку.

Сел за стол и аккуратным красивым почерком написал телеграмму:

«Лично и строго секретно от премьера И. В. Сталина премьер-министру г-ну У. Черчиллю

Получил вечером 7 января Ваше послание от 6 января 1945 года… Мы готовимся к наступлению, но погода сейчас не благоприятствует нашему наступлению. Однако, учитывая положение наших союзников на Западном фронте, Ставка Верховного главнокомандования решила усиленным темпом закончить подготовку и, не считаясь с погодой, открыть широкие наступательные действия против немцев по всему центральному фронту не позже второй половины января. Можете не сомневаться, что мы сделаем все, что только возможно сделать для того, чтобы оказать содействие нашим, – на какой-то момент он задумался, а потом, не скрывая иронии, дописал, – славным союзным войскам.

7 января 1945 года»[26].

Вызвав Поскребышева, Иосиф Виссарионович сказал:

– Пусть передадут в шифровальный отдел и срочно отправят Черчиллю.

Глава 4

Конец декабря – начало января 1944 года. Вынужденное решение

В последние дни декабря 1944 года Адольф Гитлер перенес свою Ставку Верховного главнокомандования в Бад-Наухайм, в лесистую местность у небольшой деревни Пуцбах. Ставка состояла из шести хорошо замаскированных деревянных домов и нескольких бетонных блиндажей, в одном из которых расположился рейхсканцлер.

По своим укреплениям новое место значительно уступало Ставке «Вольфшанце», расположенной в Восточной Пруссии близ города Растенбурга, в значительной степени напоминающую самую настоящую крепость, включая глубокие блиндажи, способные выдержать самый массированный бомбовый удар.

Адольф Гитлер переехал в «Вольфшанце» в самом начале войны с Советским Союзом. Одурманенный первыми успехами, Адольф Гитлер рассчитывал вылететь с нее прямо в захваченную Москву. Когда советские войска стали приближаться к границам Пруссии, фюрер приказал взорвать в «Вольфшанце» все блиндажи, тем самым похоронив под толстыми бетонными плитами на глубине десятков метров многие военные тайны.

Предстоящую операцию по разгрому американо-британских войск в Арденнах Адольф Гитлер решил проводить лично. Имелись все шансы, чтобы завершить ее благополучно. Союзные войска русских после массированного немецкого авианалета чувствовали себя подавленно; значительно расстроилось сообщение между воинскими подразделениями; диверсанты, проникнувшие и закрепившиеся в тылу союзников, создавали самый настоящий хаос. Снегопады и туманы, пришедшие с Атлантики, парализовали действия американской и английской авиации. Имелся мощнейший кулак из лучших подразделений, которые тайно концентрировали на Западном фронте.

Атмосфера в бункере была приподнята, чего не наблюдалось уже давно. И сам фюрер находился в хорошем расположении духа. Адольф Гитлер много чего не договаривал, но сама идея просто витала в воздухе: после разгрома союзных войск Рузвельту с Черчиллем не останется ничего другого, как заключить сепаратный мир с Германией.

Сразу после прибытия на новое место рейхсканцлер Адольф Гитлер созвал в свой блиндаж весь Генеральный штаб, включая представителей фельдмаршала Карла фон Рундштедта, командующего на Западе.

Оглядев собравшихся, Гитлер с жаром заговорил:

– Предстоящая операция будет иметь решающее значение для хода всей войны в целом. Союзным войскам будет нанесен решающий уничтожающий удар, который приведет к ликвидации всего Западного фронта и создаст коренной перелом в войне. Мы проломим фронт в Арденнах, прижмем их к морю, заставим их эвакуироваться и захватим все порты и базы, через которые происходило их снабжение.

* * *

Контрнаступление в Арденнах развивалось весьма успешно. Немецкие войска, выдвинувшись из Эйфеля, без особого труда прорвали американо-британский фронт и вышли к реке Маас, где завязались упорные бои. На третий день жесточайшего противостояния фюрер созвал совещание, на котором планировалось выработать общее решение. Неожиданно к совещанию подошел вернувшийся с фронта генерал-полковник Гейнц Гудериан, ставший начальником Генерального штаба в июле, сразу после покушения на фюрера.

– Сообщите о моем прибытии, – сказал Гудериан секретарю, сидевшему у входа. – Я хочу доложить фюреру об обстановке на Восточном фронте.

– Хорошо, господин полковник, – поднялся секретарь, – совещание в самом разгаре.

В зале совещаний секретарь пробыл немного и, вернувшись в приемную, сказал сидевшему в ожидании Гудериану:

– Фюрер просил немного подождать.

– Что ж, подожду, – устало опустился Гудериан на свободный, лишенный всякого изящества, но крепко сколоченный стул и принялся терпеливо дожидаться разрешения фюрера.

Внимательно осмотрелся по сторонам. Как непохоже это место на изысканный и любимый Гитлером Оберхоф. Все сделано крепко, но на скорую руку, лишенное всякого изящества. Единственным украшением в блиндаже оставались стены, обитые мореным дубом, и два светильника, стоявшие по углам.

Прошло минут двадцать, но фюрер не приглашал. По какой-то одному ему известной причине заставлял ждать, что невольно вынуждало генерал-полковника нервничать. К такому отношению Гудериан не привык, в прежние времена рейхсканцлер принимал его безо всякого промедления. Следовательно, в их взаимоотношениях произошло нечто такое, что вынудило Адольфа Гитлера подвергнуть унижению заслуженного генерала. Оставалось только гадать, когда именно Гитлер стал относиться к нему с прохладцей.

Впрочем, в данном случае мог присутствовать и второй вариант: в кабинете фюрера действительно могло проходить серьезное заседание, которое он не мог прервать даже на минуту, а тем более отложить, пусть даже из-за такого важного генерала, каковым являлся начальник Генерального штаба сухопутных войск Гейнц Гудериан.

Последние несколько дней генерал-полковник Гудериан разъезжал по фронтам и знакомился с оперативной обстановкой. Что сразу бросалось ему в глаза, так это то, что солдаты начала сорок пятого года значительно отличались от тех, что пересекли границы Советского Союза в начале и середине сорок первого. Уныния на их лицах замечено не было, но царившее в частях напряжение буквально давило на плечи. За все это время он не встретил ни одной части, которая была бы укомплектована полностью. Катастрофически не хватало авиационного бензина, отчего многие самолеты вынуждены были стоять на взлетном поле. Такая же история повторялась и в танковых соединениях, и танкистам буквально приходилось экономить топливо на каждом метре пути. Имелись весьма большие проблемы с вооружением.

Наибольшей организованностью отличались лишь соединения СС, продолжавшие стойко хранить верность своему фюреру и оказывавшие армадам большевиков наибольшее сопротивление. Но даже группы СС мало походили на военную элиту, каковой были каких-то три года назад. Те солдаты были рослые, загорелые, крепкие, хорошо сложенные, белокурые, с голубыми глазами, выросшие в горах и на холмах Германии на молоке и мясе. От них просто веяло какой-то животной силой и духом победителей. Эти другие… От прежнего победоносного состава мало что осталось: они сгинули в многочисленных «котлах», были истреблены в рукопашных схватках, сожжены в танках, ими затыкались дыры в обороне, а все потому, что не было более стойких солдат, чем в соединениях СС.

Прежним победителям на смену пришли солдаты, взрослевшие на поражениях собственной армии, привыкшие к горечи утрат. Да и особой крепости в плечах не наблюдалось. Нечто подобное наблюдалось даже в войсках СС. Они тоже были уже не те. Эсэсовский дух, столь отличавший их от солдат вермахта, как-то поблек и увял. Если они еще и отличались от обычных солдат вермахта, так только благодаря первому набору СС, которым был знаком вкус победы в Западной Европе и в первые годы войны с русскими.

И в этом непростом положении Адольф Гитлер настаивал не только удерживать позиции, но и постоянно контратаковать.

Генерал-полковнику Гудериану верилось, что он довольно тщательно подготовился к предстоящему докладу. Во время дороги продумал каждое слово, чтобы как можно точнее определить обстановку, создавшуюся на Восточном фронте, и вот сейчас, находясь в бункере Верховного главнокомандующего, перед дверьми его кабинета, он вдруг с некоторой растерянностью обнаружил, что все нужные слова безвозвратно потеряны, а воскресить их из глубин памяти у него не было никакой возможности.

В полевой сумке у него лежали оперативные докладные записи, которые хотя и не в полной мере, но все-таки помогут восстановить заготовленную речь. Расстегнув планшет, генерал-полковник Гудериан вытащил из него аккуратно сложенные листы и вдруг не без удивления обнаружил вместе с ними фотографию шестилетней давности, где он был запечатлен на совместном параде вермахта и РККА с комбригом двадцать девятой танковой бригады Кривошеиным по случаю передачи города Бреста под контроль Рабоче-крестьянской Красной Армии. Получив Железный крест первой степени из рук фюрера за успешно проведенную военную кампанию, он пребывал в хорошем расположении духа. Комбриг Кривошеин тоже был весьма доволен, что русские заняли значительную территорию без особых сложностей. Ведь на других участках дела обстояли куда сложнее: подо Львовом между отрядами вермахта и частями РККА произошли серьезные боестолкновения, и отход пехотных частей сопровождался артиллерийскими перестрелками, унесшими немало солдатских жизней.

Теперь предвоенные годы казались такими далекими, как если бы пронеслась вечность. Помнится, у комбрига был прекрасный французский, так что они до самого вечера разговаривали на языке Вольтера, получая обоюдное удовольствие от общения. Конечно, возникали некоторые разногласия касательно передачи территории, но очень славно, что обошлось без кровопролития.

Но каким образом фотография оказалась между страницами оперативной записки? Очевидно, он случайно взял ее среди прочих семейных фотоснимков. И вот теперь она натолкнула его на давние воспоминания, заставившие взгрустнуть о былом.

Неожиданно в приемной зазвонил телефон, выведший его из глубокой задумчивости. Подняв трубку, секретарь некоторое время слушал абонента, а потом коротко произнес:

– Да, мой фюрер, – и аккуратно положил трубку на рычаг, звонко звякнувший. Глянув на приосанившегося Гудериана, произнес: – Фюрер ждет вас.

Генерал-полковник Гудериан ощутил легкое волнение, каковое всегда испытывал перед встречей с рейхсканцлером. Быстро поднявшись, решительно распахнул дверь. Увидев Гитлера, склонившегося у стола, вскинул в приветствии руку:

– Хайль!

Вопреки ожиданию, Гейнц Гудериан не увидел высоколобого сборища генералов, фюрер стоял в окружении адъютантов и личных секретарей. О чем таком секретном они могли разговаривать, если заставили дожидаться в приемной генерал-полковника?

– Что вы хотели мне доложить, Гудериан? – несколько резче, чем следовало бы, спросил фюрер, давая понять, что ценит время.

– Буквально несколько часов назад я прибыл с Восточного фронта. Мне удалось повстречаться практически со всеми командующими армиями и дивизиями. Ознакомился я и с донесениями военной разведки. Особое беспокойство у меня, как у начальника Генерального штаба сухопутных войск, вызывают территории Восточной Пруссии и Вислы, – подошел он к столу, на котором лежала карта. – Особенно Вислы… Если русские прорвут там нашу оборону, то через Познань им будет прямая дорога на Берлин. Я родился в небольшом городке Кульме, рядом с Вислой, и знаю эти места достаточно хорошо. По данным воздушной разведки воздушного флота «Рейх», из глубинных тылов русских к передовым позициям подтягиваются значительные людские резервы. Передислокация войск происходит в основном ночью, под звуки работающих танковых двигателей и под рев пролетающих самолетов. Нами было выявлено, что на Первом Белорусском фронте под командованием маршала Жукова были подтянуты шестьдесят девятая и третья ударные армии. Бесперебойно в район Первого Белорусского фронта подходят эшелоны с вооружением, боеприпасами и военной техникой. В том числе значительным количеством танков… По данным военной разведки, на передовых рубежах рассредоточены первая и вторая танковые армии, – уверенно прочертил генерал-полковник Гудериан овал, указав район сосредоточения танковых войск. – Особая концентрация сил намечается в направлении Кутш и Познань. И если русским удастся захватить город-крепость Познань, то далее им открывается дорога на Берлин. На Пулавском выступе собираются также значительные силы русских. Как докладывает полевая разведка, буквально несколько дней назад в этот район прибыл седьмой гвардейский конный корпус. Мы предполагаем, что русские своими основными силами постараются нанести удар с Пуловского выступа в направлении Варшавы.

– Каково общее количество наступающих? – помрачнев, спросил Гитлер.

– Предположительно около миллиона. Русские превосходят нас как по живой силе, так и в технике. На прусском направлении, по данным Первого воздушного флота, в Третьем Белорусском фронте под командованием генерала армии Черняховского и Втором Белорусском фронте под командованием Рокоссовского рассредоточены значительные силы. Около полутора миллионов человек… Второй Белорусский фронт будет усилен Четвертой воздушной дивизией и Пятой гвардейской танковой армией. Третий Белорусский фронт будет усилен первой и третьей воздушными армиями, а также пятидесятой гвардейской армией. Цель русских очевидна, они хотят прорвать нашу оборону и выйти к Балтийскому морю. Занять всю Восточную Пруссию и часть северных территорий Польши.

– А что скажете по Висле? – спросил Гитлер, разглядывая карту.

– На этом направлении поставили командующих, зарекомендовавших себя в наступательных операциях: генерал-полковника Чуйкова, а также генерал-лейтенанта Родимцева. Именно они главные виновники окружения армии Паулюса. Наступление русских будет проходить через наши города-крепости, и их солдаты имеют немалый опыт ведения боев в городах. У меня все, мой фюрер.

– Не уверен, что русские сумеют продвинуться дальше. – Настроение фюрера после доклада Гудериана заметно ухудшилось, выглядел он более задумчивым, чем прежде. – Если русским даже удастся войти в наши города, то они станут для них могилой… Но вы совсем еще недавно докладывали мне, что для развертывания нового наступления русскими в Пруссии и на Висле у них недостаточно живой силы и танков. А подтягивание резервов займет слишком много времени.

– Все так, мой фюрер, но обстановка на фронтах меняется каждый день. Очевидно, русские изменили свои планы и хотят ускорить наступление.

– Что вы предлагаете? Каков ваш план действий как начальника штаба сухопутных войск?

– Я предлагаю в районе Восточной Пруссии и на Висле возвести дополнительные линии обороны с минными полями и противотанковыми орудиями, – выждав небольшую паузу, продолжил твердым голосом: – Укрепление наших рубежей – это абсолютная необходимость. Если мы этого не сделаем сейчас, то через какой-то месяц русские выйдут на территорию Германии.

– Этого никогда не будет, Гудериан, мы не допустим этого! Не уверен, что контрнаступление состоится. Прогноз погоды на востоке крайне неблагоприятен. А нелетная погода в последующие несколько дней будет только ухудшаться, – убежденно проговорил Гитлер. – Впрочем, давайте на нашем сегодняшнем очередном совещании решим, как нам поступить дальше. Встретимся, господа, через час… А сейчас мне нужно крепко подумать.

Присутствующие вышли из блиндажа на свежий воздух. Погода и в самом деле была скверной и очень ветреной. Со всех сторон деревеньку заволокло плотным туманом, и, несмотря на полдень, было сумрачно, как вечером. По периметру блиндажа несла службу личная охрана фюрера. Держа наготове десантные автоматы, они то возникали в серой плотной дымке облаков, а то вдруг выходили из него блеклыми, лишенными плоти силуэтами. Задумчивое настроение Гитлера передалось и другим. Генералы обменивались о состоянии дел на фронте и сошлись на том, что русские вряд ли станут тянуть с наступлением, и уж тем более им не помешают скверные метеорологические сводки.

Оставшееся время фюрер провел в полнейшем одиночестве. Только однажды к нему зашел Гюнше, который принес требуемые рейхсканцлером карты. Предстоящего совещания ожидали с волнением, понимая, что ключевое слово остается за рейхсканцлером, которое могло определить весь ход дальнейшей военной кампании. Но выбор был явно небольшим: между плохим и очень плохим.

После разгрома американо-британских войск Гитлер рассчитывал заключить с ними сепаратный мир, и вот теперь все его ожидания рассыпались как песочный замок.

За десять минут до начала совещания участники прошли в блиндаж и расположились в небольшой комнате, подразумеваемой как приемная рейхсканцлера. В блиндаж в сопровождении адъютантов вошли Гиммлер с Борманом. Похоже, что рейхсканцлер и в самом деле хотел сделать какое-то важное заявление. Перед дверью по-прежнему сидел секретарь, казалось, что он просто прирос к своему месту и, уткнувшись в бумаги, что-то читал. Посмотрев на часы, он произнес:

– Господа офицеры, фюрер ждет вас.

Растянувшись в короткую очередь, генералы вошли в комнату Гитлера. На большом столе, стоявшем в центре помещения, лежал ворох оперативных военных карт. Фюрер встал в основании стола, взявшись обеими руками за его края, и внимательным сумрачным взглядом наблюдал за вошедшими. Уверенно, как мог делать только он, хранил глубокую паузу, зная, что никто из присутствующих не посмеет ее нарушить. Тут не было каких-то театральных эффектов, в таком поведении была сущность фюрера, он буквально гипнотизировал вошедших одним лишь своим молчанием, подчинял своей несгибаемой воле, что удавалось ему, как никому другому. Ни он сам, ни люди, находящиеся в блиндаже, не ведали об его источнике силы. А они были немалые.

Семь лет назад перед своим выступлением в Вене с балкона императорского дворца, где на площади собрались десятки тысяч людей, он выждал паузу длиной в пять минут. Установилась такая тишина, каковой позавидовал бы даже столичный театр. И когда фюрер наконец произнес первое слово, народ на площади взорвался криками ликования.

Конечно же, сорок пятый год это не тридцать восьмой. Тогда все было иначе и все было впереди – каждый из собравшихся свято верил в политический и военный гений фюрера. С того времени облик Адольфа Гитлера изрядно потускнел, и собравшиеся генералы не могли не осознавать, что с собой в могилу он тащит целые народы. Но даже сейчас, без прежнего ореола, каковой ранее буквально окутывал всю его долговязую фигуру, каждый из присутствующих продолжал ощущать на себе магнетическую силу его личности, не смея произнести что-либо наперекор.

Сейчас не тридцать восьмой год, и сами они не восторженные и наивные венцы, не подозревающие, что их ожидает в ближайшем будущем, а убеленные сединой генералы сорок пятого года, познавшие как сладость побед, так и горечь жестоких поражений, но каждый из них в значительной степени ощущал на себе личность рейхсканцлера.

– Мы хорошо контратаковали американо-британские войска в Арденнах, – наконец заговорил Гитлер негромким, но твердым голосом, буквально сокрушившим звонкую тишину, заставившую присутствующих невольно расслабиться. Состоявшийся доклад Гудериана отпечатком скорби лежал на состарившемся лице фюрера. Думать о чем-либо другом фюрер уже просто не мог. – Главная наша задача на Западном фронте остается прежней – взять Антверпен! Командующий армий «Б» генерал-фельдмаршал Модель указывает, что американцы с британцами упорно сопротивляются, продвижение все более затрудняется. Но мы как никогда близки к своей цели… Однако на Восточном фронте русские продолжают наращивать силы и в ближайшее время должны перейти в наступление по всему фронту. Наиболее благоприятная для них обстановка складывается в районе Вислы, где наблюдается значительная концентрация русских соединений. Нам следует усилить фронт именно на этом направлении… Вот только резервов в настоящее время у нас нет. Усиление Восточного фронта возможно лишь за счет срыва операции, предпринятой в Арденнах. Другого варианта я не вижу… Может, кто-то хочет высказаться?

– Позвольте, мой фюрер, я скажу пару слов, – произнес Мартин Борман.

– Прошу вас, Борман, мы слушаем.

– Господа, я полностью согласен с тем, что изложил фюрер. Ситуация на Восточном фронте складывается для нас крайне неприятно. Нам нужно предпринять самые срочные меры, чтобы максимальнейшим образом усилить там наши позиции. Если русским армиям все-таки удастся прорвать фронт, то их наступление для Германии, да и для всей нации будет иметь самые роковые последствия. И наши победы на западе не будут ничего стоить.

– Может, желает высказаться кто-то еще? – спросил Адольф Гитлер, тяжеловатым взором глянув на присутствующих.

– Мой фюрер, – заговорил Гиммлер. – К сожалению, у нас нет другого выхода, как укреплять Восточный фронт. Русские продолжают усиливать натиск. Весь вопрос сводится к тому, куда именно нанесут русские удар: по Пруссии или пойдут через Вислу. Если судить по тем разведданным, которые мы получаем в последние дни, то русские войска будут наступать на Висле, а направление их главного удара будет направлено через Познань. Но сейчас главной нашей задачей является задержать русские полчища на берегах Вислы. Какую-то часть соединений с Западного фронта следует перебросить на Восточный фронт. Таким образом мы можем спасти положение. Но последнее слово за вами, мой фюрер.

В блиндаже установилась плотная тишина, имевшая осязаемость, вес. Она выглядела настолько материальной, что давила на плечи, заставляла сутулиться, из-за своей повышенной густоты даже затрудняла дыхание, что было видно по фюреру, судорожно вздохнувшему.

– Возможно, что наступление русских в Восточной Пруссии и на Висле действительно несет для нас очень серьезную угрозу, – наконец прервал молчание Адольф Гитлер. Только сейчас в сумрачном помещении блиндажа было особенно заметно, что фюрер за последние месяцы очень сдал. В начале военной кампании он был крепкий пятидесятилетний мужчина, а за последние три года он переродился в дряхлеющего старика. Дряблые щеки на его сухощавом хищном лице ввалились, безобразные усики под носом неприятно топорщились, левая рука подрагивала больше обычного. Неизменными оставались лишь глаза – глубоко посаженные, пронзительные, они буквально пронизывали собеседника. От его немигающего взгляда цепенели самые мужественные мужчины, не единожды показавшие отвагу на поле боя. Сейчас он смотрел на Гиммлера твердым взглядом, и рейхсминистр, слегка приподняв острый подбородок, собрал воедино все свое мужество. – Дела в Арденнах для нас складываются благоприятно, несмотря на существенный перевес американских и британских войск в самолетах и живой силе. Но у нас есть самолеты, которым нет равных, у нас имеются непробиваемые тяжелые танки, которые способны принести нам победу. Наша армия уже готова перейти Маас, – продолжал Гитлер усталым голосом. Вынужденное решение давалось трудно. – Но мы должны совершить нелегкий шаг… С тяжелым сердцем хочу вам сообщить, что наша основная цель на Западном фронте Антверпен отступает на задний план. Мы вынуждены ослабить свои позиции в Арденнах и перебросить на Восточный фронт шестую танковую армию Дитриха… А также основные силы пятой танковой армии. Надеюсь, что принятое мною решение исправит ситуацию, сложившуюся на фронте. А вы, Гюнше, – перевел свой взгляд Адольф Гитлер на личного адъютанта, – поезжайте в Сен-Вит и сообщите о моем решении Дитриху. – Выждав, продолжил совсем негромким голосом: – Конечно, мне следовало бы сообщить ему об этом лично. Дитрих достоин такого внимания… Он одержал много славных побед на поле брани и сейчас делает все возможное, чтобы разбить союзников русских… Надеюсь, что он поймет меня правильно, если услышит мой приказ от моего личного адъютанта.

– Я готов выехать немедленно, мой фюрер.

– Именно этого я от вас сейчас и жду. Промедление может быть равносильно гибели. Скажете Дитриху, что я решил перевести на Восточной фронт всю его армию и чтобы выводил танковые дивизии с линии фронта постепенно. Иначе можно обрушить весь фронт… Крайний срок переброски последних подразделений до двенадцатого января. А теперь, господа, мне нужно побыть одному. Наше совещание закончилось.

Глава 5

Фюрер ценит вашу преданность

Отто Гюнше родился в Тюрингии, в небольшом городке Иена. С детства Отто мечтал стать военным, а потому в 1931 году в возрасте четырнадцати лет вступил в гитлерюгенд, а еще через три года был принят на службу в полк «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер». Еще через год вступил в НСДАП[27]. Годом позже его определили в личное сопровождение Адольфа Гитлера. С января по август 1943 года после окончания военного училища он был выбран Гитлером в качестве личного адъютанта. Служба в тылу, пусть даже рядом с фюрером, Отто Гюнше тяготила, о чем он не однажды делился с Гитлером. Но тот, ценив в молодом офицере исполнительность и преданность, не желал с ним расставаться. Отпустил он Гюнше только в сорок третьем году в августе, когда обстановка под Курском стала накаляться до предела. Гюнше, выбрав подходящий момент, подошел к Гитлеру и проговорил:

– Мой фюрер, я очень ценю ваше расположение ко мне, но я не могу оставаться в тылу, когда гибнут мои товарищи. А потом я хотел бы быть вам более полезен. А такая польза может быть только на фронте.

– Вижу, что вас не уговорить, – помрачнев, проговорил Гитлер. – Пусть будет так. Мне будет вас не хватать. В какой дивизии вы желаете служить?

– Я готов служить в любом звании и в любой должности, главное, чтобы я мог принести как можно больше пользы моему фюреру.

– Вы будете служить в моем полку «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер».

– Спасибо за честь, мой фюрер, я не подведу.

– Вы, кажется, начинали службу именно в этой дивизии?

– Так точно, мой фюрер!

– Значит, вы возвращаетесь к себе домой. Будете командовать танковой ротой.

Но уже в декабре Адольф Гитлер отозвал с фронта Отто Гюнше в Ставку и назначил его, как и прежде, своим личным адъютантом, присвоив ему чин штурмбаннфюрера.

* * *

Штурмбаннфюрер Отто Гюнше прибыл в провинциальный Сен-Вит ранним утром. Прежде он любил этот небольшой старинный городок двенадцатого века, напоминавший родной город Иен. Столь же провинциальный и тихий. Каждый такой городок был интересен и оригинален, значительно отличался даже от мест, расположенных по соседству. В таких небольших населенных пунктах чувствуется дух местности и настроение проживающих в них людей. В городах было все как-то иначе, и чем крупнее был город, тем больше размывалась его индивидуальность.

История Сен-Вита, как и всякого небольшого городка, расположенного на границе государств, была сложна. В Средние века местность принадлежала Люксембургу. В 1919 году после поражения Германии в Первой мировой войне Сен-Вит перешел к Бельгии, но в 1940 году Германия вернула себе утраченные территории. Население города больше было немецким, нежели французским. Так что, когда колонна танков покатила по улицам города, то местные жители встречали их восторженно, как избавителей от местного гнета.

Отто Гюнше было известно, что две недели назад, как раз во время рождественских праздников, Сен-Вит подвергся чудовищной бомбардировке. Но он никак не думал, что последствия будут столь разрушительными. Уже подъезжая к городу, на обочинах и далеко на полях штурмбаннфюрер увидел черные провалы воронок от авиационных бомб. Дороги были жестоко разбиты, ямы кое-как присыпаны песком и щебнем, и через них, переваливаясь из стороны в сторону, катили грузовики и шумно проезжали тяжелые тягачи, волочившие технику. Из сотен старинных особняков, прежде радовавших глаз, он увидел всего-то несколько уцелевших зданий, среди которых небольшая церковь двенадцатого века. Город воплощал самую настоящую картину хаоса, написанную большими небрежными мазками зловещим художником под названием авианалет. Американцы с британцами жестоко мстили за свое недавнее унижение на Западном фронте, вот только бомбы падали не на немецких солдат, а на дома, в которых проживали их семьи. Увиденное подействовало на него удручающе.

Пленные под присмотром военной жандармерии разбирали завалы. Работали организованно, без спешки, а там, где разрушения были не столь значительны, восстанавливали стены и заделывали пробоины кирпичами.

Городские дороги в значительной степени были расчищены, и груды битого кирпича возвышались на пустырях и тротуарах неприглядными кучами. Уцелевшие местные жители, лишившись жилья, разбрелись по окрестностям, лишь немногие из них не пожелали покидать город и, вырыв землянки, проживали прямо подле своих жилищ.

Штаб командующего шестой армии генерал-полковника СС Йозефа Дитриха размещался в одном из уцелевших зданий. Водитель без конца демонстрировал завидное мастерство, чтобы не съехать в одну из бесчисленных воронок и не расцарапать кузов о торчащее во все стороны гнутое и покореженное железо.

Подъезды к штабу армии хорошо охранялись, дважды на контрольных пунктах, несмотря на приклеенный к лобовому стеклу пропуск, у Отто Гюнше потребовали предъявить документы. И всюду, куда ни глянь, задрав стволы к небу, стояли зенитки.

В городе было много военных. Наблюдалась обыкновенная деловая суета, каковая встречается во всякой прифронтовой территории. Отовсюду раздавались громкие отрывистые команды, и разновозрастные солдаты, среди которых было немало пожилых и совсем юных, неровным строем двигались на запад. Несколько удивляло огромное количество полевой жандармерии, среди которых было немало жандармов СС. Невзирая на чины, они проверяли документы и особо пристальное внимание уделяли тем, кто направлялся в отпуск. Жандармов побаивались, с ними не спорили, фюрер наделил их немалой властью: они могли отменить отпуск и отправить проштрафившегося под арест. В последние месяцы участилось дезертирство, тут уже крайние меры – расстрел.

В городе, несмотря на разрушения, дисциплина держалась на высоте. Никакого уныния, и уж тем более не было панического настроения, каковое встречается при отступлении. Наоборот, присутствовало ощущение чего-то значительного. Войска, шедшие на фронт, были полны решимости принять бой, даже если он окажется для них последним. Вполне организованная обстановка: одни солдаты шли на фронт, другие – возвращались в тыл на переформирование. Было множество раненых, и огромные брезентовые палатки с красным крестом на стенах разбивались прямо среди развалин.

Тягачи многосильными двигателями тянули к линии фронта тяжелые гаубицы и мортиры.

Штурмбаннфюрер Отто Гюнше вышел из машины и направился к зданию, в котором размещался штаб армии. Над входом трепыхался штандарт Третьего рейха – прямоугольное красное полотнище с нарисованной в центре на белом круге черной наклонной правосторонней свастикой. У входа караул из двух молодых пехотинцев. Показав удостоверение, Гюнше прошел в здание и поднялся на второй этаж, где размещалась приемная командующего шестой танковой армией генерал-полковника СС Йозефа Дитриха по прозвищу Зепп.

Разговор обещал быть непростым. Зепп был трудным переговорщиком, предпочитал говорить прямолинейно; обладал здравым живым умом, хотя военного образования не получил. Тот самый нестандартный случай, когда человек добивался весьма высокого положения, обладая изрядной волей, комплексом талантов и желанием служить фюреру.

От большинства приближенных рейхсканцлера Зеппа отличала весьма важная деталь характера – в пылу жаркого спора, без оглядки на возможные последствия он высказывал свое мнение оппоненту, включая самого Гитлера, в неоскорбительной, но очень понятной и жесткой манере. Именно за прямолинейность фюрер его и обожал. Йозеф Дитрих походил на простоватого правдолюба, который в силу горячности натуры готов был рубить нелицеприятную правду-матку.

До своего перевода на фронт Дитрих являлся командиром лейб-полка охраны Гитлера в Ставке, а во время его поездок, в том числе на фронт, был начальником команды сопровождения фюрера и лично нес ответственность за его безопасность. На своего любимца правдолюба Зеппа фюрер мог положиться всецело.

Увидев вошедшего личного адъютанта Адольфа Гитлера, секретарь в чине оберштурмфюрера СС невольно вскочил.

– Хайль!

Небрежно вскинув руку в приветствии, штурмбаннфюрер Гюнше поинтересовался:

– Генерал-полковник у себя?

– Так точно, господин штурмбаннфюрер.

– У меня для него срочное сообщение от фюрера.

– Я сейчас доложу, – сказал секретарь, – он только что прибыл с позиций. Подождите немного.

– Хорошо.

Открыв дверь, секретарь поспешно вошел в кабинет генерал-полковника Дитриха. Пробыв минуту, он вышел и бодро сообщил:

– Проходите, господин штурмбаннфюрер. Господин генерал-полковник ждет вас.

Адъютант Гитлера вошел в комнату, оказавшуюся совсем небольшой: в ней размещался стол, на котором лежали оперативные карты, расчерченные разной тушью схемы, кальки; два дивана, поставленных вдоль стен, и несколько венских стульев, стоявших рядком по обе стороны от входа. Через запыленное окно тускло пробивалось сумрачное утро. Генерал-полковник был сосредоточен и хмур. Впрочем, в последнее время его трудно было увидеть иным.

Остановившись у порога, показывая безупречную выправку строевого офицера, Отто Гюнше вскинул в приветствии руку и громко выкрикнул:

– Хайль Гитлер!

Ответив небрежным взмахом руки, генерал-полковник Дитрих разрешил:

– Проходите, Отто. – Гюнше уверенно прошел в кабинет генерал-полковника и сел на свободный стул. – У вас какое-то срочное дело? Только давайте покороче, сегодня мне предстоит очень непростой день. Мне нужно многое еще успеть. Сейчас у нас недостаточно топлива для танков, что лишает нас возможности продвигаться дальше, но, кажется, я нашел выход, – скупо улыбнулся Дитрих. – Возможно, вам это покажется странным, но именно сегодня решается судьба Германии.

Их нельзя было назвать старинными приятелями, разность в возрасте и служебном положении четко провела между ними глубокую борозду. Но они были из тех людей, кто ближе всего находился к фюреру, что их невольно сближало. Кроме служения фюреру и Рейху обоих связывала служба в полку «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер», где Дитрих командовал полком, а Гюнше служил командиром роты.

– Мне не покажется это странным, господин генерал-полковник. Именно поэтому я здесь… Я пришел передать вам приказ фюрера. Он мог бы отдать приказ по телефону через начальника штаба, но решил передать его через доверенное лицо. Через своего личного адъютанта… Воспринимайте его решение как особое расположение к вам.

– Я очень ценю решение фюрера. – Лицо генерал-полковника на мгновение просветлело. – Так что там за приказ? Не тяните, – слегка вспылил Дитрих, уже предчувствуя неладное.

– Господин генерал-полковник, по приказу фюрера вам надлежит приостановить бои в Арденнах, – официальным тоном произнес штурмбаннфюрер Гюнше. – Шестая армия перебрасывается на Восточный фронт. Фюрер попросил, чтобы передислокация осуществлялась постепенно. Крайний срок переброски последних подразделений до двенадцатого января.

Йозеф Дитрих угрюмо замолчал. Затянувшаяся пауза грозила перерасти в вечное безмолвие.

– Он так и сказал? – подавленно спросил командующий шестой танковой армией. Лицо Зеппа выглядело серым.

– Да, господин генерал-полковник, я постарался в точности воспроизвести его слова.

– Мои войска уже завтра могут выбросить американцев с британцами на другую сторону Мааса. У нас уже все подготовлено для форсирования реки. Для этого у нас есть и возможности, и силы. А главное, есть дух… Мне очень непросто будет выполнить приказ фюрера, когда мы стоим буквально в одном шаге от победы. Но если фюрер так решил… Я не смею нарушить его приказ. Он знает ситуацию глубже, чем я.

– Фюрер очень ценит вашу преданность, другого ответа он от вас и не ожидал.

– Когда вы намерены возвращаться обратно?

– Я выезжаю немедленно. Мне нужно немедленно передать ваши слова.

– Тогда добавьте еще вот что…

Генерал-полковник выглядел мрачным, именно так умирает последняя надежда. За окном громко рычали двигатели танков, направляющихся на Западный фронт. Отрывисто звучали команды офицеров. В войсках царило повышенное оживление, все ожидали скорого приказа перейти в контрнаступление. Значительная часть тяжелых танков была выдвинута на острие атаки. Предстоящая стратегия была разработана до мелочей. К смерти уже привыкли, в ней не было ничего необычного. Умереть на поле брани для солдата привычное дело. Просто переходишь в разряд тех, кто не вернулся с этой войны. На лицах проходящих мимо солдат Отто Гюнше отмечал решимость. Чтобы перейти реку, они готовы были пожертвовать собственными жизнями. Терять уже было нечего. В их напряженных лицах штурмбаннфюрер Гюнше узнавал себя. Собственная жизнь уже более ничего не значит, она не принадлежит тебе, а предназначена предстоящему сражению. И совершенно неважно, как ты погибнешь – от разрыва снаряда или от пули снайпера. Становится безразлично, где будет лежать твое тело: в могиле, устланной еловыми ветками, или позабытой всеми где-нибудь на обочине дороги, по которой, громыхая, тянутся танки. В такие минуты все блекнет, становится неинтересным само существование; нет вкуса к жизни, и самобытие становится очень пресным, потому что завтрашний день, возможно, предназначен для кого-то другого. Более удачливого.

В уголках глаз генерал-полковника собралась влага. Со стороны генерал-полковник Дитрих производил впечатление грубоватого человека, лишенного каких бы то ни было переживаний. Глядя на него, казалось, что он вряд ли способен на изъявление каких-то глубинных эмоций и не всегда понимает разницу между своими солдатами и любимой женщиной.

А оказывается, не так все просто, вон оно как нахлынуло… Когда последний день всего того, чем жил, выплывая из сумерек, становится осязаемым, чувства проявляются особенно сильно, и из-под них предательски выпирают оголенные нервы.

Адольфу Гитлеру генерал-полковник Дитрих был не просто предан, он его боготворил. Но в последние годы судьба была к Адольфу Гитлеру немилосердна, и все обрушившиеся на него испытания он считал большой несправедливостью по отношению к великому человеку.

В какой-то момент Отто Гюнше показалось, что слеза, не удержавшись в уголках глаза, скатится по щеке боевого генерала. Но нет, Йозеф Дитрих выдержал и этот экзамен. Только поглубже вздохнул, а потом отвечал спокойным голосом, мужественно пережив крах надежды:

– Скажите фюреру… Что я ему всегда был предан… И буду предан до своего последнего вздоха.

– Господин генерал-полковник, фюрер это знает и очень ценит вашу преданность. А теперь позвольте мне выехать в обратную дорогу. У меня еще очень много дел.

– Можете идти, господин штурмбаннфюрер, – разрешил командующий шестой танковой армией СС.

Отто Гюнше быстрым шагом вышел из штаба армии. На душе было скверно. Тоскливо. В сторону позиций американо-британских войск продолжали двигаться колонны танков, боевито шагала пехота, которая одним своим видом рассчитывала навести страх на строптивых янки. Все было отдано для предстоящей победы. И вот когда, казалось бы, все предопределено, а до триумфа осталось только дотянуться рукой, все рассыпалось прахом.

Мимо по дороге грохотали танки. Ни один из экипажей даже не догадывался, что через какие-то минуты вся эта гремящая железом армада, готовая в ближайший час громить на своем пути все живое, организованно повернет на восток. Теперь их цель там. Впрочем, для этих солдат уже не было никакой разницы, в какой именно сторонушке им придется сложить головы.

На душе было пакостно. Не было лекарства, чтобы залечить усиливающуюся боль: ни крепкой сигаретой, ни стопкой шнапса, не унять задушевным разговором. Все это теперь в прошлом.

Вытащив пачку сигарет, Отто Гюнше закурил. Стараясь запомнить напряженные лица солдат, шедших навстречу, штурмбаннфюрер вдруг осознал, что они для него все на одно лицо. Он не запоминал их особых примет, не различал их возрастов. Все так перемешалось! Свалилось в одну кучу. И под все это подведен общий знаменатель. На войне так бывает.

Докурив до конца сигарету, Отто Гюнше распахнул дверцу и сел в салон.

– Мы возвращаемся, Филипп. Нам больше нечего здесь делать.

* * *

Настроение у Отто Гюнше не улучшалось. Едва ли не всю дорогу в Бад-Наухайм он промолчал и уныло поглядывал на дорогу, по которой двигались войска. На фронт спешили свежие части, преисполненные воинского долга, по наивности продолжавшие верить, что они могут что-то изменить. Смотрелись боевито, даже где-то молодцевато. Похоже, что они всерьез верили, что последнее слово останется за ними.

Обратно возвращались потрепанные остатки из некогда крупных соединений. Встречая лица бойцов, штурмбаннфюрер Гюнше отмечал их потухшие усталые глаза. Как в этом мире все переменчиво. Шли дисциплинированно, аккуратными рядами, в поношенных гимнастерках, продолжавших хранить пыль оставленных окопов. Каждый из них прекрасно осознавал преимущество Западного фронта перед Восточным. Может, поэтому даже у тяжелораненых отмечалась в глазах значительная воля к жизни. Им казалось, что впереди у них будущее. Вот только никто не подозревал, что, возможно, будущее осталось в прошлом, – с востока на них напирали русские, и вряд ли отыщется сила, способная противостоять им.

В Ставку Бад-Наухайм подъехали поздно ночью. Осталось только удивляться наблюдательности и острому зрению водителя, который умело объезжал многочисленные ямы, воронки, глубокие борозды и рытвины. Несколько удивительным выглядело то, что на дороге не встречались контрольно-пропускные пункты. Не было даже привычного КПП перед самым городом, усиленного крупнокалиберным пулеметом. Осталась только стена, укрепленная мешками с песком.

Город тоже как будто бы помертвел и обезлюдел. Не видно было танковой части, что должна была защищать Ставку Верховного главнокомандования. Казармы стрелкового полка тоже опустели. В городе военных было немного, ровно столько, чтобы поддерживать комендантский час. Может, поэтому город выглядел несколько просторнее, чем был в действительности. Ночное время только усугубляло ощущение какой-то безысходности и неминуемого краха.

Неожиданно через мрачные облака пробилась луна. На окраине города на фоне посветлевшего неба штурмбаннфюрер Гюнше рассмотрел руины древнеримской сигнальной башни. На душе как-то немного отлегло. Рядом с развалинами, едва не упираясь в них стенами, стояла католическая церковь двенадцатого века. Ее острый шпиль на фоне вдруг просветлевшего неба показался копьем, и Отто Гюнше, склонный ко всякого рода мистификациям, посчитал это хорошим знаком.

– Прибавь немного, – потребовал штурмбаннфюрер Гюнше и, откинувшись на кожаное кресло, прикрыл глаза.

Единственное, о чем он сейчас мечтал, так это окунуться в термальные источники, каковых здесь было немало. Их целебные свойства оценили в античные времена еще древние римляне: посещая бани, они восстанавливали потраченные в боях силы, залечивали раны.

Отто Гюнше чувствовал, что изрядно вымотался в дорогах, хотелось покоя и уюта. А термы великолепная терапия и отлично снимает усталость. Так что римских центурионов можно было понять.

Открыв глаза, Отто Гюнше увидел, что по обе стороны дороги его встречала средневековая торжественная архитектура. Союзники не стали бомбить город. Как полагало немецкое командование, этому факту было вполне справедливое объяснение: на его территории находился лагерь для военнопленных антигитлеровской коалиции, среди которых было немало высокопоставленных чинов, в том числе американцев и британцев.

И рейхсканцлер Гитлер мог чувствовать себя в относительной безопасности.

– Почему в городе никого нет? – произнес Отто Гюнше. – Куда они все подевались?

– Не могу знать, господин штурмбаннфюрер, – несколько растерянно отвечал Филипп. Произошедшее для него тоже выглядело большой странностью.

Подъехали к Генеральному штабу. Здесь тоже полнейшая тишина.

Прежде на всех подступах к Ставке стояли укрепленные КПП, велось парное патрулирование. Генеральный штаб был окружен двумя кольцами из личной охраны фюрера. Перед каждым бункером несли службу пулеметные расчеты в полном боевом оснащении, усиленные крупнокалиберными пулеметами. Фронт от города находился далековато, но Ставка была готова принять бой на случай возможного десантирования союзников. И вот теперь там, где еще несколько дней назад бурлила жизнь, было на удивление необитаемо.

Отто Гюнше прошел в здание Генерального штаба. Коридоры были пустынны. Спустился в блиндаж фюрера. Опять пусто. Неприбранно, повсюду валялись бумаги, обрывки газет, прочий мусор, как если бы помещение покидали в большой спешке.

Штурмбаннфюрер Гюнше поднялся вверх по десятиметровой лестнице и увидел, как из двухэтажного здания, где размещался фюрер с Евой Браун, вышел крупный плечистый шарфюрер, в котором Отто Гюнше узнал ординарца Гитлера.

– Что здесь происходит, Ганц? Где фюрер?

Увидев личного адъютанта Адольфа Гитлера, шарфюрер распрямился в свой немалый рост и громко произнес:

– Господин штурмбаннфюрер, фюрер со своим штабом срочно выехал из Ставки на станцию близ Гисена. Оттуда он направляется в Берлин.

Действительно на станции около Гисена стоял поезд фюрера, на котором в случае крайней необходимости он мог бы оставить Бад-Наугай и выехать в Берлин. Вот только никто не мог предполагать, что отъезд может случиться столь быстро. Очевидно, у фюрера имелись весьма серьезные основания, чтобы поторопиться с отъездом. Ведь поначалу предполагалось, что он пробудет здесь достаточно долго.

– Сколько здесь человек?

– Нас шестеро ординарцев. Приберем Ставку, а потом также выезжаем в Берлин.

– Когда именно вы планируете выехать?

– Основную работу мы уже выполнили, думаем, что послезавтра мы отправляемся в Берлин.

– Тогда до встречи, – отвечал Гюнше и широким шагом направился к ожидавшей его машине.

Глава 6

Пусть дерутся за каждую улицу

Совещание затянулось, настенные часы пробили два часа ночи, но еще не успели обсудить даже и половину намеченных вопросов. Основным докладчиком был начальник штаба сухопутных войск генерал-полковник Гудериан, отрапортовавший о том, что значительная часть шестой танковой армии оставила свои позиции и двинулась по направлению к Восточному фронту. Пятая танковая армия, двигавшаяся следом, отступала с боями, нанося американским и британским соединениям серьезный урон.

Гейнц Гудериан вновь высказал уверенность, что русские будут наступать на фронте Вислы в ближайшие часы, и убеждал, что следует выстраивать эшелонированную оборону. Гитлер, пребывая в скверном настроении, сослался на прогноз Шустера Курта[28], утверждавшего, что в ближайшие часы несколько дней будет нелетная погода, а русские вряд ли отважатся наступать без поддержки авиации.

Генерал-полковник Гейнц Гудериан, отличавшийся большим личным мужеством, один из немногих, кто отваживался возражать Гитлеру, сказал, что русские не всегда наступают с поддержкой авиации, чаще их наступление сопровождается массированной артподготовкой.

На какое-то время в блиндаже Адольфа Гитлера повисла гнетущая тишина. Гитлер, не любивший возражений и в лучшие времена, в последние месяцы и вовсе не терпел пререканий – нередко срывался на крик. Случалось, что командующие армиями, а то и фронтами после напряженного разговора с Гитлером лишались всех постов и отправлялись в резерв.

Присутствующие помнили случай, произошедший с Гейнцем Гудерианом в декабре сорок первого, когда он предложил Гитлеру ограничить наступление, за что тот отправил его в резерв до февраля 1943-го. По возвращении Гудериан был назначен генеральным инспектором танковых войск, а с июля сорок четвертого возглавил штаб сухопутных войск.

Знавшие фюрера понимали, что в этот самый момент в его душе бушуют десятибалльные штормы, и его показное спокойствие потребовало немало волевых усилий. Неужели за затянувшимся молчанием фюрера последует более суровое наказание?

– Я знаю ваше мнение, Гудериан, – на удивление спокойным голосом проговорил Адольф Гитлер, вот только левая рука, дрожавшая более обычного, свидетельствовала о его крайней взволнованности. – Но оно ошибочно. Я соглашусь с вами, что наступление русских состоится, но это произойдет не скоро. У них для этого просто нет резервов. К Висле уже подтягиваются наши свежие дивизии, чтобы сорвать возможное наступление русских. А потом, если русские осмелятся войти на территорию Германии, то она станет для них могилой! На борьбу с большевиками поднимется весь немецкий народ! Каждый мальчик станет настоящим солдатом! Мы сделаем все возможное, чтобы защитить свой дом. Вы поняли меня, Гудериан?

– Да, мой фюрер.

Совещание завершилось безо всяких последствий для генерал-полковника Гудериана. Рейхсканцлер, выглядевший в этот вечер особенно усталым, сразу ушел к себе в комнату и более не показывался.

В эту ночь фюреру спалось скверно. Донимали воспоминания Первой мировой войны, на которой он получил тяжелое ранение, последствия которого чувствовал и поныне. Припоминалось пребывание в тюрьме, после которого он вышел уже сложившимся политиком. Далее было стремительное восхождение к власти. Обожание нации…

Под самое утро рейхсканцлера разбудил взволнованный голос его личного камердинера штурмфюрера СС Гейнца Линге…

В окружении Адольфа Гитлера Гейнц Линге оказался далеко не случайно. За год до прихода фюрера к власти он вступил в НСДАП и СС, а несколькими месяцами позже был принят на службу в полк «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер». После обучения в школе гостиничного бизнеса его после тщательнейшей проверки направили ординарцем Гитлера, а вскоре он стал его личным слугой, получив звание штурмфюрера СС.

Ему полагалось находиться рядом с фюрером все двадцать четыре часа в сутки, Линге входил в его ближайшее окружение и являлся тем человеком, которому Гитлер доверял безгранично.

– Что там у тебя, Линге? – спросил фюрер, открыв глаза.

– Вас ожидает генерал-полковник Гудериан, у него для вас важное сообщение.

По взволнованному лицу камердинера фюрер понимал, что произошло нечто серьезное.

– Похоже, что Гудериан меня просто преследует… Хорошо, пусть подождет несколько минут. Я сейчас приведу себя в порядок.

Лейнц Линге немедленно удалился.

С момента переезда Ставки в Бад-Наухайм поменялся устоявшийся распорядок дня. Обычно доктор Теодор Морель делал фюреру по утрам бодрящий укол. Почувствовав себя лучше, Адольф Гитлер тщательно брился, а потом, никуда не торопясь, завтракал в одиночестве и просматривал ежедневную прессу.

Но сегодняшнее утро не для чтения газет. Обязательный укол тоже можно будет сделать попозже. За дверью, вышагивая из угла в угол, ожидая его появления, находился начальник штаба сухопутных войск генерал-полковник Гудериан. Несмотря на бронированную дверь, разделяющую их, Гитлер почти физически чувствовал его близкое присутствие.

Сбросив одеяло, Гитлер поднялся и, набросив на плечи халат, направился в умывальную комнату. Следовало тщательно побриться, смыть холодной водой остатки вчерашней усталости и бодрым шагом выйти к начальнику штаба. В последние месяцы Германия переживает не лучшие времена, но это не повод, чтобы скверно выглядеть. Фюрер обязан одним своим видом внушать подчиненным веру в свой военный гений и в близкую победу Третьего рейха. Нужно немного перетерпеть, дать возможность ученым подготовить «оружие возмездия», и тогда произойдет перелом в войне. Физикам-ядерщикам нужно немного времени, чтобы завершить проект до конца. Его можно выкроить, если ежедневно задерживать русских на фронтах войны: пусть на день, на час, на минуту. Но держать! Для этого нужно постоянно контратаковать, превращать города в крепости, усилить оборонительные рубежи, держаться за каждый метр земли!

К своей одежде фюрер относился, как рыцарь к доспехам. Она должна подчеркивать его влияние, пусть даже если он находится наедине с камердинером, показать, что он является главой объединенного немецкого народа. Никаких шорт и голых коленей, которые могли бы указать на его австрийское происхождение. Он фюрер для всех немцев!

Одевшись в униформу – во френч, брюки с кожаными карманами и повязав галстук, Адольф Гитлер прошел в кабинет и позвал слугу:

– Пусть Гудериан заходит.

– Слушаюсь, мой фюрер, – произнес Линке и мгновенно удалился.

В кабинет порывисто вошел генерал-полковник Гудериан, выглядевший невероятно взволнованным. Вскинув руку, он энергично поприветствовал рейхсканцлера, а потом возбужденно заговорил:

– Мой фюрер, три часа назад русские перешли в наступление по всему фронту, от Балтийского моря до Карпат. Более всего они успели продвинуться в районе Вислы. Началу наступления предшествовала мощная артподготовка, особенно интенсивный огонь проводился на участках прорыва. Огневой вал артиллерийского огня шел от переднего края и в глубину обороны. Наши резервы, подтянутые к передовой, оказались в зоне ураганного артиллерийского огня. Уже в первый час артналета были разгромлены дивизии первого эшелона и те, что находились в резерве. Наша эшелонированная оборона разрушена, и русские танки стремительно двинулись в сторону Одера.

– А что в таком случае делают Харпе[29] и Шернер[30]? – Генерал-полковник Шернер был особо доверенным лицом Гитлера. Но в этот раз в словах фюрера прозвучало откровенное раздражение. – Почему они не налаживают оборону?

– Только что я разговаривал с генерал-полковником Шернером. Он сказал, что они делают все возможное, чтобы наладить оборону. Но у противника подавляющее превосходство в живой силе и технике. Фронт наступления русских неизменно расширяется. В настоящее время в районе Вислы он составляет около ста километров и достигает около сорока километров в глубину. Думаю, что наступление русских будет продолжаться.

– Мы немедленно выезжаем в Берлин! Отдайте распоряжение, чтобы все были готовы выехать не позже чем через час!

– Слушаюсь, мой фюрер.

– В Ставке останутся только несколько человек моих ординарцев. Пусть приберут здесь все как следует. Закроют Ставку, а потом немедленно едут за нами в Берлин. Передайте Харпе и Шернеру, что я ценю их мужество и прекрасно понимаю трудности, с которыми им пришлось столкнуться. Пусть дерутся за каждую улицу, за каждый дом. Всеми возможными силами затрудняют продвижение русских на день, на час, на минуту. Мы должны срочно организовать оборону и не пустить русских в глубину территории.

– Разрешите исполнять?

– Исполняйте! – произнес Адольф Гитлер.

Часть 2

Визит к Сталину Глава 7

13 января 1945 года. «Москва, Кремль, товарищу Сталину»

Михаил Велесов включил трофейный приемник, и комнату заполнил размеренный и торжественный голос диктора Всесоюзного радио Юрия Левитана:

– «Войска Первого Украинского фронта, перейдя в наступление двенадцатого января из района западнее Сандомира, несмотря на плохие условия погоды, исключающие боевую поддержку авиации, прорвали сильно укрепленную оборону противника на фронте протяжением сорок километров.

Решающее значение в прорыве обороны противника имело мощное и хорошо организованное наступление.

В ходе наступления наши войска штурмом овладели сильными опорными пунктами обороны противника Шидлув, Стопница, Хмельник… За двенадцатое января войска на всех фронтах подбили и уничтожили тридцать пять немецких танков. В воздушных боях и огнем зенитной артиллерии сбито восемь самолетов противника…»

Велесов подошел к карте, висевшей на стене у самого окна, и отметил границы наступления советских войск. Совсем скоро армия подойдет к старой границе между Германией и Польшей. Дальше продвижение Красной Армии может замедлиться, потому что на их пути будут стоять города-крепости, вобравшие в себя самые лучшие инженерные решения обороны.

В Средние века большинство из крепостей и вовсе считались неприступными. Даже сейчас они не утратили своего оборонного значения. Одна такая крепость, вставшая на пути продвижения вражеских войск, может задержать целую дивизию, а то и не одну. Оборонные сооружения строили лучшие умы прошлых исторических эпох, все свое умение, весь талант был направлен на то, чтобы не дать противнику проникнуть в крепость и нанести ему максимальный урон в живой силе. Надежная крепость имеет множество уровней защиты, первый из них – глубокий ров, часто совершенно непреодолимый для пехоты. Перед ним выложены многометровые пласты вырытой земли, подъем на которые нередко усложняется вкопанным в грунт остро заточенным, пригнанным друг к другу частоколом. К воротам на внешней стене ведет деревянный мост, перекинутый через ров, который в случае опасности можно будет сжечь или поднять на цепях специальными механизмами, укрытыми в толще стен. Часто такой мост служит дополнительным укреплением для ворот.

Стены крепости могут быть настолько крепкими, что от них отскакивают даже современные снаряды. А ведь кроме внешних стен присутствуют еще ряды внутренних коридоров, перегородок, перемычек, которые тоже предстояло преодолеть. Нападающий, оказавшись в коридорах между внутренними стенами, часто становится уязвимой мишенью. Противник может быть завален камнями, его могут сразить стрелой. А расстояние между стенами часто настолько узкое, что невозможно воспользоваться ни копьем, ни луком, ни перекинутой лестницей. А есть еще бойницы, через которые по наступающим производится беспрестанный огонь.

По углам городских стен построены сторожевые башенки, позволявшие вести фронтальный огонь по тем, кто уже успел взобраться на стены. А внутри крепости, часто разделенной на отсеки, каждый из которых приходится брать приступом, имеется немало секретов – ям, колодцев, западней, ловушек, лишавших нападавших жизни.

Брать крепость – это целая наука, тут с ходу и нахрапом не возьмешь. Существуют правила, которым нужно следовать, иначе только погубишь множество народу, а крепость так и не возьмешь. Совершенно не случайно именно в крепостях сосредоточены крупные силы противника.

Город, построенный вокруг крепости, также был создан для того, чтобы нанести наступающему противнику как можно больший урон в живой силе. Строились средневековые немецкие города примерно по одной схеме. В центре располагалась крепость со Старым городом, состоящим из множества узких улочек-лабиринтов, каждая из которых могла стать ловушкой для атакующих. К Старому городу вплотную подступал Новый город, улицы которого, радиально строенные, были направлены к самому центру, способствующие продольному обстрелу. Крыши на зданиях ставились плоскими, на которых можно было занимать выгодные позиции, чтобы обливать нападавших кипящей смолой, заваливать глыбами и обстреливать из луков.

Планировка и архитектура домов были подчинены единственной цели – достойно противостоять неприятелю и нанести ему значительный урон. Многочисленные парки и скверы были предназначены для того, чтобы искусно замаскировать в них живую силу и технику оборонявшихся. В городе всегда имеется немало площадей, на которых удобно можно было обустроить огневые позиции для минометов и артиллерии. А средневековые здания с толстыми кирпичными стенами идеально подходят для того, чтобы организовать в них крепкие опорные пункты, способные обрушить на противника валовую систему огня. Оборудованные огневые точки в таких крепостях-зданиях, имеющих дополнительные инженерные сооружения защиты, превращали некогда жилищный массив в хорошо укрепленный узел сопротивления.

Близко стоящие дома также играли на руку обороняющимся. Проламывая стены в смежных зданиях и заборы между дворами, можно было скрытно передвигаться из одного конца улицы в другой; заходить в тыл противника и наносить ему неожиданные сокрушающие удары, поражать его там, где он совершенно не ожидает нападения.

Кирпичные дома с узенькими небольшими оконцами были больше предназначены для ведения огня, чем для проникновения солнечного света, – все они походили на настоящие долговременные огневые точки, весьма хорошо укрытые, труднопоражаемые, идеально подходящие для обороны. Поэтому, когда советские войска войдут в город, то встретят на своем пути хорошо организованную и продуманную оборону.

Каждый архитектурный памятник не просто красота, радующая глаз неискушенного созерцателя, мало понимающего в крепостных постройках, это в первую очередь сплав блестящей инженерной мысли фортификационного строительства Средних веков со строительным талантом выдающихся мастеров современности, идеально использующих искусственную и полевую фортификацию для оборудования огневых позиций.

На стороне осажденных крепкий камень, под защитой которого гарнизон крепости чувствует себя в безопасности. Мощные многометровые стены, строившиеся веками, – сплав бетона и брони – доведены до идеального состояния в противостоянии огневой мощи противника. Их трудно разрушить даже современными осадными орудиями. При взятии крепостных ворот и проникновении в город нет гарантии в том, что нападавшие сумеют взять город, ведь биться придется за каждую улицу, за каждый дом, за каждый этаж. Зачастую штурмующие имеют смутное представление об инженерной мысли немецкой долговременной фортификации и потому несут большие потери.

Теперь на пути продвижения советских войск была крепость Познань.

Если советские войска будут продвигаться столь же стремительно, как предыдущие несколько дней, то через неделю они будут стоять перед стенами города-крепости. Вряд ли танковым соединениям удастся взять Познань с ходу. Немецкие правители за многие столетия средневековую крепость превратили в шедевр современной фортификации, смешав бетон с железом. Познань – настоящий город-крепость, созданный польской и немецкой инженерной мыслью, чтобы противостоять самому изобретательному штурму.

Крепость Познань была старой. Первые упоминания о ней относятся к концу десятого века как о сильнейшем фортификационном сооружении своего времени. Но вот современный ее облик, сделавший ее по-настоящему крепкой, доведенный до логического конца, был исполнен в конце девятнадцатого века.

С присущей немцам обстоятельностью, опираясь на весь многовековый опыт фортификационных сооружений Средневековья, с применением новейших материалов – железобетона и брони вокруг крепости возвели еще цепь фортов, с общей длинной оборонительной линией, связывающей форты, почти до тридцати километров. Форты были возведены от крепости на расстоянии до пяти километров, а между ними были построены дополнительные укрепления, делающие невозможным дальнейшее продвижение неприятеля. На возвышенности – гением немецкой инженерной фортификационной мысли – в северной части города была возведена Цитадель, которую опоясывали крепостные стены толщиной в несколько метров, представляющие собой разносторонний вытянутый шестиугольник, примыкавший своим флангом к реке.

С крепостью-городом Познань Михаил Велесов познакомился десять лет назад, когда писал диссертационную работу о средневековых западноевропейских крепостях. Его научный руководитель профессор Бритлинг, преподававший архитектуру в Московском строительном институте еще до революции, был большим знатоком немецких фортификационных сооружений и каким-то немыслимым образом сумел выбить для своего любимого ученика поездку в город-крепость для дальнейшего сбора фактического материала.

О том, чтобы попасть в крепость, не могло быть и речи, в ней размещался польский гарнизон. Несколько раз, ссылаясь на научные исследования, Михаил Велесов подавал просьбу на имя начальника гарнизона на посещение крепости, но ответа не получал. Единственное, что ему оставалось, так это работать в архивах: копировать чертежи старых строений, искать интересные решения в архитектуре и детально изучать историю крепости. В свободное время он ходил вдоль стен и любовался фортификационными сооружениями. Даже с расстояния в несколько километров строения внушали уважение к возведенной мощи. И вот когда, казалось бы, надежда на посещение крепости рухнула, неожиданно в гостиницу, где он остановился, пришел офицер, великолепно говоривший по-русски. Представившись капитаном Збигневом Полынским, он сообщил, что его просьба удовлетворена, и молодой ученый может совершить экскурсию в крепость.

– Вот спасибо! – не сумел удержать ликования Велесов. – Когда?

Польский офицер, не удивленный возгласу гостя, понимающе улыбнулся:

– Вы можете посетить крепость прямо сейчас. – И уже шутя, наслаждаясь некоторым замешательством Михаила, добавил: – Только давайте побыстрее, а то ворота могут закрыться, и нас уже не пустят.

От посещения крепости Михаил Велесов получил даже больше того, на что рассчитывал. Капитан Полынский провел его в самые затаенные уголки, позволил изнутри взглянуть на форты и даже отвел в Цитадель, усиленно охраняемую. Во время экскурсии у Велесова сложилось ощущение, что взять такую крепость будет невозможно. Разговоры о том, что она устарела уже к началу Первой мировой войны, явно не соответствовали действительности.

Велесов, вышагивая по раннесредневековой брусчатке, едва сдерживал мальчишеский восторг, а капитан лишь добродушно посматривал на своего подопечного, получая от его широко распахнутых глаз эмоциональное наслаждение.

Позже Михаил Велесов осознал, что это был тот самый случай, когда судьба совершает труднообъяснимый счастливый фортель, случающийся в судьбе человека лишь единожды. Год спустя он несколько раз делал запросы на предоставление рисунков или фотографий фортов, рассчитывая тем самым украсить ими текст диссертации, но всякий раз получал вежливый отказ. Только память, устроенная по принципу копировальной машины, стойко держала увиденные в крепости строительные и архитектурные решения.

Надо полагать, что, готовясь к продвижению Советской армии на восток, немцы многократно усилили крепость вооружением, включив в арсенал штурмовые орудия, минометы, танки; заминировали подступы к фортам. Без подробного плана крепости, без представления, где могли бы располагаться огневые точки, город Познань может стать непреодолимой преградой. Во всяком случае, консервами, крупами, сушеным мясом, галетами крепость обеспечена на несколько месяцев; в воде тоже нет надобности, потому что во внутренней части пробурены собственные артезианские скважины.

Михаил Велесов понимал, что обладает знаниями. Все они устроены по одному принципу, и, взяв один, поднабрав опыт, можно в короткий срок, а главное, с меньшими жертвами брать и другие немецкие города.

А что, если своими знаниями поделиться с командармами, которые вскоре будут штурмовать западноевропейские города-крепости? Ведь даже небольшой немецкий городок с малым гарнизоном может удерживать подле себя значительные силы. А если учитывать, что через каждый такой город проходят стратегические коммуникации – автомобильные дороги, железнодорожные сообщения, мосты, – то наступление Советской армии значительно замедлится.

Некоторое время Михаил Велесов еще размышлял, взвешивая все доводы «за» и «против», а потом, когда окончательно осознал, что по-другому просто невозможно, извлек из папки несколько чистых листов бумаги и принялся быстро, едва успевая за мыслью, писать письмо. Когда послание было написано, он внимательно его перечитал, нашел, что все написано верно и по-деловому, сложил его вчетверо и положил в конверт. На некоторое время ладонь, сжимавшая самопишущую ручку, зависла над конвертом, а потом, отбросив от себя последние сомнения, как ненужный сор, он уверенно написал короткий адрес:

«Москва, Кремль, товарищу Сталину».

Глава 8

Фронтовой треугольник

«Личное и строго секретное послание от г-на Черчилля маршалу Сталину

Я весьма благодарен Вам за Ваше волнующее послание. Я переслал его генералу Эйзенхауэру только для его личного сведения. Да сопутствует Вашему благородному предприятию полная удача!

Мы и американцы бросаем в бой все, что можем. Весть, сообщенная Вами мне, сильно ободрит генерала Эйзенхауэра, так как она придаст ему большую уверенность в том, что немцам придется делить свои резервы между нашими двумя пылающими фронтами…

9 января 1945 года».

Иосиф Виссарионович вновь перечитал письмо от Черчилля, переданное нарочным из английского посольства. Дела на фронте складывались удачно. Советские войска широким фронтом наступали от Прибалтики до Западной Украины, не встречая на пути своего продвижения какого-то ожесточенного сопротивления. Немецкий фронт рухнул. И немцы предпринимали огромнейшие усилия, чтобы собрать его воедино.

Наиболее успешно наступление проходило в районе Вислы. 1-й Белорусский фронт под командованием маршала Жукова уничтожил передовые силы немецкой девятой армии и, прорвав второй пояс обороны, выдвинулся на оперативную глубину более чем на сто километров. Оставалось решительнее преследовать врага, двигаясь к городу Лодзь.

Иосиф Сталин подошел к радиоле, стоявшей на столе, и повернул черную ручку. Из динамиков зазвучал джаз, к которому присоединился сильный голос певицы. Эту радиолу, отделанную красным деревом, Иосифу Виссарионовичу, зная, что это будет прекрасный подарок, подарил Уинстон Черчилль. В ответ Иосиф Виссарионович отправил в подарок премьер-министру коллекционный кизлярский коньяк. Нередко, чтобы отдохнуть душой, товарищ Сталин слушал музыку. Сейчас был тот самый случай.

Неожиданно дверь открылась, и в кабинет вошел секретарь Поскребышев.

– Товарищ Сталин, на ваше имя пришло письмо от архитектора Велесова, специалиста по средневековым крепостям. Я посчитал, что оно будет вам интересно.

– Я не слышал о таком архитекторе. Кто он?

– Молодой ученый. Преподает в строительном институте, занимается средневековыми крепостями. В этом письме он изложил свою позицию, как успешнее брать немецкие крепости.

– Хорошо, – негромко произнес Иосиф Виссарионович, – положи его на стол. Я ознакомлюсь.

Поскребышев положил письмо на край стола, куда он складывал наиболее важные сообщения, и немедленно удалился. Дослушав музыку, Иосиф Виссарионович выключил радиолу и извлек из конверта несколько исписанных листков бумаги с приложенными к ним чертежами. Внимательно перечитав и изучив рисунки, товарищ Сталин вызвал секретаря и произнес:

– Пусть приведут ко мне автора письма, хочу с ним посоветоваться.

* * *

Включив настольную лампу, Михаил Велесов разложил на столе старинные гравюры средневековых крепостей. Завтра в десять часов утра у него по расписанию лекция на четвертом курсе строительного института об оборонительно-фортификационных задачах западноевропейских крепостей.

Ситуация изменилась не только на фронте, но и в вузовских аудиториях – какой-то год назад наполовину пустые, сейчас они наполнялись студентами, вернувшимися с фронта, вынужденными ранее прервать учебу в связи с призывом на фронт. Они были разные: по возрасту, по характеру, внешности, каждый из них прошел собственный путь и имел неповторимую судьбу. Среди них встречались покалеченные, контуженные, списанные военкоматами подчистую, но что их объединяло, так это невероятное стремление к учебе. Желание наверстать упущенное. Все как один в гимнастерках, пропахшие порохом бывшие фронтовики жадно впитывали в себя каждое слово, понимая, что им предстоит строить не заграждения против танков, не бетонированные ДОТы, а красивые и удобные дома для проживания.

В чем-то Велесов им завидовал. Трижды он писал прошения, чтобы с него сняли бронь, но всякий раз получал отказ. А как бы он хотел прийти в аудитории родного института человеком, хлебнувшим военного лиха, пусть раненый, но с полным чувством того, что отдал долг родине. А так идешь по улицам, и стыдно смотреть в глаза женщинам, проходящим мимо. По их напряженным, полным неприязни лицам прочитывал их скорбные мысли: «Высокий, здоровущий, чего же это его на фронт-то не берут? Наверное, сделал какую-то справку, вот и отлеживается у бабы под боком».

Пальцы невольно вцепились в лист бумаги, на которой был нарисован чертеж средневековой крепости. Двухчасовая работа пошла насмарку! Не демонстрировать же студентам измятый лист бумаги.

Не работалось, хоть ты тресни! В голову без конца лезли разные невеселые мысли, от которых просто не было никакого спасу. Изнутри подтачивала досада на самого себя, на окружающих и на то, что так бесталанно складывается судьба.

Потребовалось некоторое время, чтобы успокоиться окончательно и обрести утраченное душевное равновесие. Более всего помогал крепкий индийский чай – небывалая редкость в военной Москве. Такой чай можно было купить только на рынке, и оставалось лишь удивляться, какими путями он попадает на прилавок, за него приходилось отдавать едва ли не половину профессорской зарплаты. Но обойтись без чая Велесов не мог, в последние годы крепкий чай был для него едва ли не единственной отрадой.

Поднявшись, он прошел на кухню и поставил на газовую плиту чайник с водой и, слушая шум уже закипающей воды, нарезал хлеб и закурил папиросу. На столе лежал свежий номер «Правды», на первой странице которой были запечатлены портреты командующих армиями 1-го Белорусского фронта, успешно осуществляющих наступление на реке Висла. Вторым рядком ниже и немного поменьше в размерах были напечатаны портреты командиров корпусов и дивизий, отличившихся при взятии населенных пунктов.

На острие наступления находилась 8-я гвардейская армия под командованием генерал-полковника Василия Чуйкова. В этой армии в одной из стрелковых дивизий служил его однокашник капитан Константин Балабанов, променявший студенческую скамью на учебу в военном училище. А ведь подавал большие надежды… На фронте находится с первых дней войны, сполна хлебнувший горечи, что пришлась на Красную Армию. Дважды родителям на него приходили похоронки: в августе сорок первого, когда дивизия, в которой он служил, оказалась в «котле», а другая в декабре сорок второго, когда Костя воевал в составе шестьдесят второй армии под Сталинградом.

За все годы боев он не получил даже легкого ранения, избежал и контузии. А ведь воюя в штурмовых отрядах, он был из тех людей, кто встречает опасность с открытым забралом. На фронте подобное везение редчайший случай, и одной матушкиной молитвы, чтобы уцелеть в этой беспощадной мясорубке, было явно недостаточно. Это просто судьба. Фарт. Выпадает он только на баловников судьбы, Константин Балабанов был как раз из их числа.

Михаил поднял газету, чтобы ознакомиться со статьей, как вдруг из глубины страниц выпал фронтовой треугольник. Подняв его, он увидел, что письмо было адресовано его жене, Полине. На обратном адресе был написан четырехзначный номер полевой почты, под которым было подписано «капитан К. И. Балабанов». Не успел о нем подумать, а он тут как тут. Не очень далеко и запрятался. Наверняка очень пытливо вслушивался в его мысли. Впрочем, за них Михаилу не было стыдно, в них не было ничего крамольного, и о своем бывшем друге, воевавшем за тысячи километров от родного дома, он никогда не думал скверно. А то, что в последние годы они не общались… На то были серьезные причины.

В какой-то момент Велесов испытал необъяснимое и очень острое желание развернуть треугольник и прочитать то, что в нем было заключено. Возможно, что треугольный конвертик ответил бы на многие вопросы, мучавшие его и досаждавшие последние несколько лет, отметив рубеж окончания их дружбы, некогда крепкой. А может, он вникнет в тайну, знать которую ему не следовало?

Все может быть…

Не без труда преодолев соблазн, Михаил сунул письмо обратно в сложенную вчетверо газету. Читать статью как-то сразу расхотелось. Отпало желание и баловаться чайком, а чайник, недовольно гремуче позвякивая крышкой, требовал к себе внимания, пускал через узкий носик упругую раскаленную струю пара. Приподняв чайник, Михаил отставил его в сторону. Отсутствовала охота дописывать лекции. Как-то все разом смялось, покоробилось. Неприятно было думать о том, что у Полины от него существуют какие-то тайны. Ведь могла бы обмолвиться хотя бы словом о том, что переписывается с Константином, и ведь можно было бы ее понять – парень воюет на фронте, нуждается в поддержке и добром слове, тем более если оно будет исходить от женщины, которая по-прежнему оставалась для него небезразличной. А письмо с родины – это всегда большая радость. Но Полина промолчала, окутав переписку некой завесой секретности.

Балабанов Константин был из потомственных архитекторов. До революции в Московском строительном институте, называвшемся в то время Первыми московскими строительными курсами, преподавал еще отец Кости. И конечно же, он рассчитывал, что сын продолжит семейную династию. Но ожидаемого не произошло – Константин ушел с третьего курса института и поступил в военное училище, так и не признавшись опечаленному родителю, в чем была причина столь неожиданного решения. А имя этой причины – Полина Артамонова, кареглазая девушка с короткими русыми волосами и гибкой лебединой шеей. Как он мог оставаться учиться дальше, когда девушка, которую он любит, предпочла ему другого. Видеть ее каждый день и понимать, что они никогда не будут вместе, было для него очень мучительно. Чего же обрекать себя на такие страдания…

Михаил Велесов и Константин Балабанов учились в одной школе, были закадычными друзьями. Костя всегда хотел стать архитектором, как и его отец, чтобы, отучившись, строить красивые и удобные дома на широких проспектах. После окончания школы у него не было другого пути, как отправиться по стопам родителей в строительный институт. А Михаил, у которого не было призвания, пошел поступать с ним за компанию. Никто тогда из них не мог предположить, что конец их дружбе положит светлое улыбающееся существо по имени Полина.

А ведь поначалу ничто не предвещало разлада. Дружили втроем, сидели на лекциях вместе. Трудно было даже представить их по отдельности. По мере их взросления развивались и отношения между ними, все более усложняясь. Юношество ушло, а вместе с ним легкой дымкой улетучились и прежние беззаботные отношения. Возникла любовь, все изменившая.

Однажды, преодолев себя, Константин признался Полине в своих чувствах. Девушка не ответила отказом, а лишь растерянно произнесла:

– Я думала, что мы останемся друзьями.

Константин понял все, а Полина ответа не ждала. А вскоре неожиданно для всех он забрал документы из института. Лишь только через год они узнали, что Костя поступил в военное училище.

У Михаила Велесова с Полиной все сложилось благополучно. Сразу после окончания вуза они поженились. Он был распределен на кафедру в институт, в котором успешно проучился, и с большой охотой включился в научную работу. Все это время у Михаила оставалось странное чувство, как если бы он проживает не свою жизнь, а чужую, возможно, именно по такому пути пошел бы Константин, бредивший с малолетства архитектурой, не откажи ему в чувствах милое чудо с карими глазами. Даже средневековыми замками он занялся лишь потому, что ими когда-то очень интересовался Костя, написавший две блистательные курсовые по раннесредневековой архитектуре.

Неожиданно для себя Михаил Велесов скоро переродился, и архитектура теперь являлась для него главным делом его жизни, вне которой он себя просто более не представлял.

Михаил Велесов почувствовал на своих плечах теплое прикосновение мягких женских ладоней.

– Почему ты не спишь? – спросил Михаил.

– Хочу побыть с тобой.

– Я не читал этого письма, – произнес Михаил, зная, что Полина понимает, о чем он говорит.

– Я это знаю, – спокойно отозвалась Полина. – Там нет ничего такого, что могло бы тебя обидеть или хоть как-то задеть.

– Костя ведь так и не женился?

– Да… Ему сейчас нелегко. Он ведь по-прежнему мой друг. Ушел честно, не стал вбивать между нами клин. Хотя говорят, что в любви и в войне все средства хороши.

– Не знаю, как в войне, но в любви… Это не про него. Он просто другой.

– Хорошо, что ты меня понимаешь.

В дверь квартиры негромко, но очень уверенно постучали.

– Кто это может быть? – тревожно посмотрела Полина на мужа. За годы войны они успели отвыкнуть от вечерних визитов. Поводов для веселья не существовало. А горе, успевшее войти едва ли не в каждый дом, каждый предпочитал переживать в одиночестве. – Ты никого не ждешь?

– Нет, – удивленно произнес Михаил Велесов. От дурного предчувствия внутри все похолодело.

Стук повторился, но в этот раз он прозвучал сильнее и требовательнее. Человек, стоявший на лестничной площадке, не любил ждать.

– Пойду открою, – сказал Велесов.

Женские ладони соскользнули с плеч.

– Михаил…

Повернувшись к жене, Велесов успокоил:

– Не переживай, все будет хорошо.

– Кто там? – спокойно спросил Велесов, подойдя к двери.

– Это из милиции. Здесь проживает гражданин Велесов? – спросил строгий официальный голос.

Дурное предчувствие усилилось. Стараясь не показать своей растерянности, Михаил сглотнул тугой комок, подступивший к самому горлу, и негромко отвечал:

– Здесь.

– Открывайте, нам нужно с вами поговорить, – произнес все тот же уверенный басок.

Неслышно подступила Полина. Глянув на ее побелевшее лицо, Велесов попытался взбодрить жену улыбкой. Осознавал, что получилось неубедительно. Больше смахивало на ребячью браваду. Помнится, когда в далеком детстве прыгал с высокого обрыва в воду, то, желая продемонстрировать свое бесстрашие мальчишкам, стоявшим на берегу, улыбался вот такой же благодушной улыбкой, не осознавая, что через растянутые в стороны губы проступала самая настоящая гримаса страха. Оставалось последнее – сделать решительный шаг… Тогда ему хватило смелости. Помнится, вниз летел едва ли не целую вечность, потом кожу обжег холод, а над головой сомкнулась потревоженная вода. Нечто похожее он должен был совершить и сейчас. Нынешняя ситуация отличается от той, что произошла с ним в детстве. Тогда у него был выбор, никто его не принуждал, он мог не прыгать и спокойно уйти с края обрыва, вот только в этом случае прослыл бы трусом, чего допустить Михаил никак не мог. Сейчас же у него не оставалось выбора даже на отступление.

Провернув в замке ключ, Михаил широко распахнул дверь, как если бы принимал самых желанных гостей (пусть войдут, ему скрывать нечего).

– Прошу, товарищи. Проходите.

Шаг с обрыва был сделан. Голос прозвучал убедительно твердо. Где-то над головой сомкнулась колыхающаяся темень, но ни холода, ни страха он не почувствовал.

Прямо перед ним стояло двое мужчин в гражданском: один был круглолицый, одетый в серый мешковатый костюм; второй, с крупным носом, носил черный пиджак в едва различимую белую полоску и темного цвета брюки. У обоих на ногах коричневые ботинки. Немного в стороне, прижавшись спиной к стене, ощущая в обществе двух мужчин в гражданской одежде полнейшую беспомощность, стоял шестидесятилетний участковый капитан Марусев. Для Велесова просто Петрович. С ним у Михаила как-то сразу сложились приятельские отношения – встречаясь где-то на улице, им всегда было о чем перемолвиться.

Сейчас Петрович на Михаила не смотрел и всем своим видом демонстрировал, что человек он подневольный, служивый и к происходящему не имеет никакого отношения. Была бы его воля, так остался бы сидеть дома, лежал бы на печи да поплевывал в потолок.

– Гражданин Велесов Михаил Игоревич? – спросил человек в сером мешковатом костюме.

– Он самый, а в чем дело?

– Собирайтесь, вам нужно проехать с нами.

Сказано равнодушным тоном. Ничего такого, что могло бы насторожить. Парни выполняют рутинную работу, порядком им осточертевшую.

– Куда?

– Вам объяснят.

– По какому праву вы забираете моего мужа?! – срывая голос, выкрикнула Полина, отважно шагнув в проем двери. – Он ничего не совершал!

– Полина, успокойся, – ласково проговорил Михаил, – ничего не случилось. Я скоро вернусь.

– Я сообщу товарищу Щербакову[31]. Я напишу товарищу Калинину[32]! Пусть разберутся!

– Полина, не нужно никому ничего писать и сообщать, – сдержанно попросил Велесов, – все образумится.

– У товарища Калинина и без вас дел полно. Постыдились бы! – попытался урезонить мужчина в черном костюме.

– Постыдиться?! – вскричала Полина. – Вы забираете из дома моего мужа, уводите его неизвестно куда, и я должна еще постыдиться?!

На лестничной площадке скрипуче приоткрылась дверь напротив. В проеме показалось высушенное временем старушечье лицо. Некоторое время она подслеповато и внимательно разглядывала людей, стоявших на лестничной площадке, а потом дверь так же скрипуче закрылась.

Михаил Велесов невольно сглотнул: в появлении ветхой старухи, в скрипе, резанувшем установившуюся тишину, усматривался какой-то остерегающий знак. Экая карга! Теперь уже ничего не поделаешь. Пусть случится так, как предопределено.

– Все будет хорошо, Полина, – успокоил Михаил и, взяв с вешалки пальто, вышел в подъезд.

* * *

Никто не причинял Велесову неудобств или хоть как-то пытался ограничить его свободу. Сидел он на заднем сиденье автомобиля рядом с человеком в черном пиджаке и в темных брюках. Круглолицый в сером мешковатом костюме удобно устроился на переднем кожаном пассажирском кресле и немигающим взором смотрел вперед. Водитель, парень лет двадцати пяти, был гладко выбрит и строг.

В Москве наступило время комендантского часа, город враз обезлюдел. Встречались лишь отдельные прохожие, возвращающиеся с работы, и военные патрули, бдительно несшие службу. Проезжающую машину всякий раз провожали внимательными взглядами, но останавливать никто не отваживался.

Миновали заснеженный Филевский парк. Свернули с главного шоссе и по узкой асфальтированной дороге с сугробами снега по обочинам заколесили в сторону Матвеевского леса.

– Послушайте, куда мы едем? – с тревогой спросил Велесов, посматривая по сторонам.

Разомкнув глаза, носатый лениво посмотрел на обеспокоенного Михаила. Хмыкнул каким-то своим явно невеселым мыслям и отвечал безрадостно:

– Куда нужно, туда и везем. Сейчас узнаешь, потерпи.

Прокатили еще километра два, пока дорога не уперлась в КПП, подле которого стояли два автоматчика в шинелях сотрудников госбезопасности. Что все это значит? Автоматчики внимательно проверили документы у водителя и у двух сопровождающих, а потом, показав на Михаила, спросили:

– А это кто будет?

Круглолицый развернул вчетверо сложенную бумагу с гербовой печатью и коротко пояснил:

– Это профессор Велесов, архитектор. Вот распоряжение товарища Власика. Нужно доставить его к товарищу Сталину.

– Нам нужен документ, подтверждающий его личность.

– У вас есть какое-нибудь удостоверение? – повернувшись к Михаилу Велесову, спросил человек в сером костюме.

– Есть паспорт, – обескураженно отвечал Михаил.

– Покажите.

Михаил вытащил из пальто паспорт и протянул его дежурному поста.

Изучив тщательно документ, дежурный удовлетворенно кивнул и, вернув его, разрешил:

– Проезжайте.

Еще несколько минут ехали по грунтовой, хорошо накатанной дороге, пока вдруг в густом, лишенном листвы лесу не возник дощатый забор метров пять в высоту. Дорога упиралась в двустворчатые ворота с калиткой, подле которых был оборудован второй КПП, усиленный четырьмя автоматчиками.

– Все, приехали! – объявил водитель и резко съехал в сторону под высокие ели, к специально оборудованной площадке, где стояло еще несколько заснеженных машин.

Распахнули двери автомобиля. В салон тотчас ворвался вечерний студеный воздух. Вышли втроем из машины, и Велесов в сопровождении двух мужчин в гражданском направился в сторону второго КПП. По периметру забора на всю его длину через каждые метров пятнадцать с карабинами на плечах несли службу солдаты в форме государственной безопасности. Местность вокруг ограждения была неровная, холмистая, засаженная деревьями. Со стороны могло показаться, что она нежилая. И уж тем более трудно было представить, что в самой глубине леса, совершенно не просматриваемой ни с дороги, ни из глубины чащи, может находиться какое-то жилище.

– Документы, – потребовал лейтенант государственный безопасности, стоявший на входе.

Дружно повытаскивали из карманов документы. Без спешки, с подобающей внимательностью лейтенант ознакомился поочередно с каждым документом, зорко всматривался в подписи и печати. Пристальнее, чем следовало бы, пролистал паспорт Михаила Велесова. Пытливо на него посмотрел, определяя идентичность, а потом вернул документы.

– Возьмите. – Подняв телефонную трубку, кому-то сообщил: – Велесов с сопровождающими прибыл. Встречайте… Проходите, товарищи, – посмотрел он на человека в сером костюме, определив в нем старшего.

По неширокой тропинке зашагали по направлению к другому забору. Немного пониже, но столь же крепкому, сколоченному из дубовых досок. Михаил Велесов не мог избавиться от ощущения, что за ним пристально наблюдают. Всмотревшись в забор, увидел просверленные отверстия, служившие для наблюдения за подошедшими.

Пространство между двумя заборами было густо засажено деревьями. Ветки на стволах на уровне человеческого роста были срезаны, что способствовало более детальному обзору. По периметру внутреннего забора несли службу рядовые государственной безопасности. Впереди еще один контрольно-пропускной пункт, подле закрытой калитки несли службу два офицера: капитан и лейтенант госбезопасности.

Бдительно изучили представленные документы и, убедившись в их достоверности, распахнули калитку.

– Я провожу вас, – сказал лейтенант. Показав на большой деревянный сруб, стоявший неподалеку от входа, добавил: – Нам сюда.

Вошли в сруб, где находилось двое: простоватого вида сержант, стоявший у окна, и лейтенант с серьезным лицом, сидевший за столом. Посмотрев на Михаила Велесова, лейтенант доброжелательно и настойчиво потребовал:

– Выкладывайте все из карманов и кладите сюда на стол.

Михаил вытащил из карманов ключи от дома, полупустую измятую пачку папирос «Казбек», выгреб ворох мелочи и объявил:

– Больше ничего нет.

Голос отчего-то прозвучал неуверенно.

– Поднимите руки, – потребовал подошедший лейтенант.

Михаил Велесов высоко поднял руки, лейтенант привычно и очень умело осуществил внешний осмотр, простучал по карманам и, натолкнувшись во внутреннем кармане на что-то твердое, подозрительно спросил, уперев в Велесова жесткий взгляд:

– А это что?

– Э-э… Это нож.

– Какой еще такой нож? – посмурнев, полюбопытствовал лейтенант. Его взгляд все более наливался тяжестью, превращался в мраморную плиту, наваливался на плечи, прижимал к земле.

– Перочинный. Он небольшой. Я на кухне был, когда в дверь постучали, ну я как-то автоматически положил его в карман и позабыл. Я им хлеб нарезаю. Не до того было, а потом позабыл о нем.

– Держать руки! – прикрикнул лейтенант. Сунув руку во внутренний карман Велесова, он вытащил нож.

С помертвевшими лицами, опасаясь пошевелиться, стояли сопровождающие Велесова. Лейтенант вертел в руках перочинный нож с пластиковой ручкой. Раскрыл его, попробовал лезвие на прочность, потом вновь сложил. Похоже, что за время своей службы он ни разу не сталкивался со столь опасным предметом, – выявленная находка никак не вписывалась ни в правила службы на Ближней даче, ни в наставления, отданные суровыми командирами, ни в инструкции, заученные назубок.

Он обвел хмурым взглядом троицу, невесть каким образом, да еще с ножом оказавшуюся в нескольких шагах от Ближней дачи товарища Сталина, а потом трагически протянул, выдыхая из легких сжатый воздух:

– Та-ак, гражданин хороший… И как прикажете мне все это понимать? А теперь ответьте мне на вопрос, для какой такой цели вы пронесли на территорию проживания товарища Сталина холодное оружие? – Глянув на двух побелевших людей в штатском, продолжил с прежними гнетущими интонациями: – Диверсия? – Двое в штатском сильно потеряли в весе. От них оставались лишь едва различимые тени. – Вам троим придется за это ответить!

– Товарищ лейтенант, это всего лишь перочинный нож, – нашелся с ответом штатский в сером костюме.

Неожиданно дверь в сруб широко отворилась, и в помещение вошел крепкий русоволосый генерал-майор.

– Что тут происходит, Ефимцев?

– Товарищ генерал-майор, у Велесова был обнаружен нож. Согласно утвержденной вами инструкции следует задержать подозреваемых для дальнейшего разбирательства.

Начальник охраны Сталина генерал-майор Власик неодобрительно покачал головой.

– И что за нож? Кинжал, что ли?

– Вот он, товарищ генерал-майор, – лейтенант победно протянул Власику перочинный нож.

Николай Власик повертел в могучих ладонях карманный нож, строго посмотрел на ретивого лейтенанта и спросил:

– Знаешь, где таким ножом можно только ковыряться?

– Никак нет, товарищ генерал-майор.

– А ты подумай на досуге.

– Есть подумать!

– Ефимцев, опять страхи на гостей нагоняешь. Сколько раз тебе говорил, не перебарщивай. Понимаю, ты парень старательный, но во всем должна быть мера. Или мне тебя в конвойные перевести? Смотрю, досмотр у тебя очень хорошо получается, иголки мимо тебя не пронесешь. Велесова товарищ Сталин дожидается, а ты тут у меня целое представление устроил… Артист оригинального жанра, понимаешь…

– Виноват, товарищ генерал-майор.

– Вот что сделаем, Михаил Игоревич, – припустив душевную ноту в голос, проговорил Николай Власик. – Давайте это ваше кухонное орудие оставим вот здесь, – положил он перочинный нож на стол, – отсюда его никто не заберет, не переживайте. А когда вы будете возвращаться, то можете взять его обратно с собой. Не возражаете?

– Не возражаю, – приободрился Михаил Велесов.

Сопровождающие тоже повеселели, расслабленно заулыбались. Какую-то минуту назад казалось, что все скверно. Через сгустившееся ненастье должен был оглушительно шарахнуть гром. А тут вдруг разом невзгоды разошлись, и сквозь разверзнувшиеся облака приласкало теплое солнце.

– Вот и славно, – вполне искренне обрадовался Николай Власик. – Да и лейтенанта надо как-то уважить. Старается парень… Вон он как на нас хмуро посматривает. – Сочувственно покачав головой, спросил: – Натерпелись вы, наверное, с ним страхов?

– Ну-у… Не то чтобы натерпелся.

– Давайте я вас лично провожу к товарищу Сталину. А то опять какой-нибудь ретивый добрый молодец на пути появится, у нас тут их хватает. А мне поручено вас беречь. Прошу вас, – отступил Николай Сидорович в сторону. Глянув на сопровождающих в гражданской одежде, добавил: – А вы пока посидите здесь. Составьте лейтенанту компанию, уверен, он вам не наскучит.

* * *

Волнуясь, Михаил Велесов перешагнул рабочий кабинет Верховного Главнокомандующего. Иосиф Виссарионович стоял подле стола, выдвинутого на середину комнаты, на которой лежали три карты, свернутые в рулоны; четвертая карта, совсем небольшая, занимала часть стола, а ее уголки были прижаты двумя пухлыми папками. Рядом со свернутыми картами Велесов увидел свое развернутое письмо, на листах которого синим карандашом были сделаны какие-то небольшие пометки.

Позади Сталина стоял еще один стол, поменьше, с белым телефоном по правую руку. В левом углу стола в неровную стопку собраны несколько папок с потертыми обложками, а в центре лежали еще две, одна завязанная белыми тесемками, обложка которой была исписана короткими заметками, а другая раскрытая. Вдоль стен стояли четыре дивана, обтянутые черной кожей. Вполне рабочая обстановка, каковую можно наблюдать у всякого руководителя.

Увидев вошедшего, Сталин доброжелательно улыбнулся и шагнул навстречу, протягивая руку.

– Как добрались, Михаил Игоревич?

Прозвучал голос, каковой он неоднократно слышал по радиоприемнику: неторопливый, с размеренными спокойными интонациями, глуховатый и с легким грузинским акцентом.

– Без приключений, товарищ Сталин, – перебарывая сухоту в горле, вдруг нежданно возникшую, отвечал Михаил Велесов и сильно стиснул ладонь вождя.

– У вас крепкое пожатие, – улыбнулся Иосиф Виссарионович. – Сразу видно, что вы человек очень сильный… Вы присаживайтесь. – Велесов тотчас сел и смотрел теперь на Иосифа Виссарионовича снизу вверх. – Мне очень понравилось ваше письмо, весьма дельное, все по существу, за каждым словом чувствуется глубокое знание предмета. Вы ведь преподаете в строительном институте?.. Сидите, – махнул рукой Сталин, усаживая на место поднявшегося Велесова.

– Именно так, товарищ Сталин.

– А какие именно предметы читаете?

– Основы архитектуры и строительных конструкций, архитектуру зданий, а еще черчение… Отвечаю за производственную практику. Иногда в деканате мне поручают и другие курсы. Преподавателей сейчас катастрофически не хватает… Ну а еще веду факультативный предмет «Архитектура средневековых европейских замков». В основном делаю упор на немецкие, французские и итальянские.

– У вас большая нагрузка.

– Труднее всего тем, кто сейчас находится на фронте, товарищ Сталин.

– Это вы правильно сказали, – ответил Верховный Главнокомандующий. – Нам трудно, но тем, кто воюет, им еще труднее. Ведь на фронте каждый день погибают люди… Скоро наши войска подойдут к Познани, что вы можете сказать об этой крепости?

– Мне приходилось бывать в Познани, товарищ Сталин. Познаньская крепость – тема моей кандидатской диссертации. Очень грамотно выбрано место для ее постройки. Располагается на господствующих высотах, на западном берегу реки Варты. С нее прекрасно обозревается вся местность. С южной стороны крепость закрывают болота Обры и Обрский канал, а с северо-запада она защищена излучиной реки Варты. Сам город опоясывают восемнадцать фортов, усиленных сверхпрочным бетоном. Расколотить его чрезвычайно трудно, разве что специальными штурмовыми орудиями. К городу с восточной стороны подходят дороги. А в сторону запада уходят уже три железнодорожных полотна и четыре шоссе. Это важный узловой пункт, и я уверен, что немцы сделают все возможное, чтобы удержать город и не пропустить через него грузопоток военных перевозок.

Иосиф Виссарионович опустился на соседний стул, взял со стола курительную трубку, закуривать не стал и негромко заговорил:

– Этого у них не выйдет… Другое дело, что мы должны взять город с меньшими потерями. Ваши наблюдения по поводу важности Познани для немцев подмечены совершенно точно. Этот город один из основных железнодорожных узлов по пути на Берлин. Через него проходят основные коммуникации Первого Белорусского фронта. – Повернувшись к карте, разложенной на столе, Сталин взял длинный карандаш и показал заточенным синим грифелем. – Это двухколейная железная дорога. Варшава и станция Репен, протяженностью около пятисот километров. И еще одна дорога Демблин – Кюстрин, проходящая через Познань. А еще это прямая дорога через Франкфурт-на-Одере на Берлин. Если мы в кратчайшие сроки займем Познань, то, по оценкам наших военных специалистов, сможем пропускать через этот железнодорожный узел до восьмидесяти поездов в сутки. Поэтому наша задача взять город как можно быстрее. У вас есть предложения, как мы можем это сделать, разумеется, с наименьшими жертвами?

– Я много думал об этом, товарищ Сталин. Обычным пехотинцам будет трудно воевать в немецких городах, которые просто созданы для обороны и укреплялись столетиями. Нужно создать специальные подготовленные штурмовые отряды, которые могли бы освоить специфику захвата немецких крепостей и городов. Близ Познани можно было бы построить полигон с деревянными фортами, где штурмовики могли бы оттачивать наступательные навыки: как преодолевать рвы, как взбираться на крепостные стены, куда направляться после того, как они попадут внутрь крепости. Я знаю, как устроены форты, у меня сохранились чертежи.

Едва улыбнувшись, Иосиф Виссарионович заметил:

– Именно таким образом Суворов учил своих солдат брать крепость Измаил.

– И мы знаем, чем это закончилось.

– Вот только у нас нет столько времени, сколько было у Александра Суворова, – перевел он взгляд на стену, на которой висели портреты Кутузова и Суворова. – Нам нужно побыстрее закончить войну… А совет хороший, мы воспользуемся вашими знаниями и чертежами.

– Товарищ Сталин, разрешите мне участвовать в подготовке штурмовиков, – произнес Михаил Велесов. – Я знаю все тонкости архитектуры средневековых крепостей, мое присутствие будет очень полезным и значительно ускорит подготовку.

– Вы проситесь на фронт?

– Да, товарищ Сталин.

– Насколько мне известно, вы трижды просили снять с вас бронь, и всякий раз вам отказывали.

– Именно так, товарищ Сталин.

– Где именно вы бы хотели служить?

– В восьмой гвардейской армии, в семьдесят четвертой гвардейской дивизии.

– Вижу, что ваш ответ очень обдуман. Семьдесят четвертая гвардейская стрелковая дивизия наступает сейчас в первом эшелоне армии. Когда вы бы хотели выехать на фронт?

– Мне бы хотелось выехать завтра.

– Хорошо. Мы решим этот вопрос. Можете завтра идти в военкомат. Вам там все разъяснят.

Глава 9

13 января 1945 года. Где этот Гелен?

В Берлин рейхсканцлер Адольф Гитлер прибыл тринадцатого января. О его приезде знал лишь ограниченный круг приближенных. Уже перед самой остановкой поезда Мартин Борман, руководитель партийной канцелярии, поинтересовался:

– Мой фюрер, может, стоит поднять над рейхсканцелярией вымпел? Пусть берлинцы знают, что фюрер в трудный час находится вместе со своим народом.

Начиная с 1933 года по прибытии Адольфа Гитлера в Берлин над рейхсканцелярией под барабанный бой почетного караула вывешивался его личный вымпел, изготовленный по собственному эскизу фюрера[33].

За многочасовую дорогу Адольф Гитлер не произнес и нескольких десятков фраз. Выглядел хмурым, ушедшим в себя. Единственным человеком, который мог его как-то встряхнуть и отвлечь от скверных мыслей, обезопасить от всего дурного, по-прежнему оставалась Ева Браун. Но сейчас она пребывала в Бергхофе. Ева хотела немедленно присоединиться к фюреру, как только он сообщил ей, что выезжает из Бад-Наухайм в Берлин. Но фюрер, не желая подвергать молодую женщину опасности, настоял на том, что она подъедет несколько позже, когда будет разработан более безопасный маршрут ее передвижения.

И вот сейчас, закрывшись в купе, Адольф Гитлер ощущал почти физические страдания от отсутствия Евы и считал буквально часы до ее приезда.

Голос Мартина Бормана прозвучал будто бы издалека, потребовалось некоторое время, прежде чем он сумел вникнуть в суть вопроса.

– Не нужно. Держите мое прибытие в тайне. Я остановлюсь в старой канцелярии на Вильгельмсплатц.

Молодой, но опытный водитель по приказу Мартина Бормана проехал до резиденции по улицам, которые меньше всего пострадали от бомбежек, но даже то немногое, что увидел фюрер, повергло его в еще большее уныние.

Вместе с Адольфом Гитлером в рейхсканцелярии разместились его адъютанты, личная охрана, секретарши, врачи, а также Отто Дитрих с Мартином Борманом и его личная охрана. Через два часа по прибытии рейхсканцлер велел созвать вечернее совещание, которое решено было провести в Зимнем саду рейхсканцелярии.

Срочным порядком в старую рейхсканцелярию вызвали Гудериана, разместившегося в штаб-квартире, построенной еще перед началом войны близ Цоссена, в тридцати километрах к югу от Берлина.

Ночные совещания имели больше информационный характер, и обстановку на фронтах чаще всего докладывали адъютанты Гитлера, и продолжались они недолго, как правило, не более получаса. Но в этот раз вопреки заведенному правилу Адольф Гитлер велел пригласить весь генералитет, включая Мартина Бормана, который в последние месяцы сделался непременным участником всех совещаний.

Разложив на столе оперативную карту и глядя на Гитлера, стоявшего в окружении Кейтеля и Йодля, начальник штаба сухопутных войск Гудериан уверенно заговорил:

– Русские войска развернулись в наступлении по всей широте фронта, начиная от Балтийского моря и до Карпат. Они уже вплотную подошли к Варшаве, и сейчас на подступах к городу идут ожесточенные бои. Скорее всего, нам не удастся удержать город. Очень сложная обстановка остается в Восточной Пруссии. Русские армии пробиваются к Данцигской бухте, и есть реальная угроза, что они отрежут Восточную Пруссию и сражающиеся там третью и четвертую армии из группы армий «Север». Наши войска яростно контратакуют, но численное преимущество и превосходство в технике на стороне русских. Имеется угроза, что основные силы группы армий «Север» также окажутся в «котле», как и шестнадцатая и восемнадцатая армии группы армий «Курляндия» в Прибалтике. Войска, окруженные в Курляндии, пока еще можно снабжать морским путем, но с очень большими трудностями. На мой взгляд, лучше не оставлять эти войска в Западной Латвии, а перебросить их в Померанию, где наши соединения испытывают сейчас большую нехватку в живой силе.

– Все это мы знаем не хуже вас, Гудериан, – раздраженно проговорил рейхсканцлер. – Меня интересует, что вы, как начальник штаба сухопутных войск, можете предложить для исправления ситуации?

– У меня имеется план, мой фюрер… Со штабом оперативного руководства мы проработали его до малейших деталей. И уверены, что наступление на русских должно состояться из Померании в южном направлении силами группы армий «Курляндия», которые мы перебросим в срочном порядке в Польшу, а также шестой танковой армии Дитриха Зеппа, полностью передислоцированной на Западный фронт в район Вислы, – заточенный карандаш генерал-полковника Гудериана уверенно прочертил круг расположения шестой танковой армии, – и третьей армии, сражающейся сейчас в Померании. Целью операции является отрезать часть русских подразделений, прорывающихся в настоящее время к нижнему Одеру, от их основных сил. Затем разбить части, попавшиеся в окружение, а на старой германо-польской границе создать глубокоэшелонированную оборону с железобетонными дотами. На этой оборонительной линии в настоящее время мы сумели сосредоточить до сорока пяти дивизий и тысячу шестьсот танков, среди которых немало тяжелых класса «Тигр». Предпринятых усилий будет вполне достаточно, чтобы завершить намеченную операцию. Только счет идет на часы и медлить с решением не следует, и нужно как можно быстрее выбросить русские войска с территории Германии.

Адольф Гитлер, слушавший Гудериана с мрачным видом, неожиданно вспылил.

– Гудериан, только мы не нуждаемся в ваших уточнениях и назиданиях. Мы и без вас прекрасно понимаем, что русских из Германии следует выбить как можно быстрее. Для этого мы здесь и собрались, чтобы найти наиболее приемлемое решение, как это сделать. Но мне категорически не нравится ваш план! Мы не должны перебрасывать наши войска из Курляндии, где у нас очень хорошие позиции, в Померанию. Войска в Курляндии сковывают армии русских, которые могли быть использованы ими в Польше, в Восточной Пруссии, в Силезии. Я категорически отклоняю ваше предложение!

– Мой фюрер, я еще прошлой осенью предлагал вам вывести группу армий «Курляндия» из окружения, когда ситуация на Восточном фронте была более благоприятная. Эти армии могли бы из Прибалтики через Мемель выйти в Восточную Пруссию. Но вы тогда не согласились с этим, считая, что нахождение нашей группировки в Прибалтике отрезвляюще действует на Швецию и что она не поддастся английскому влиянию и будет по-прежнему и далее поставлять руды в Германию. Но я переговорил с Геленом, а он, как начальник двенадцатого отдела Генштаба «Иностранные армии Востока», занимающегося армейской разведкой в отношении Красной Армии, убедительно мне доказал, что Курляндская группировка не сдерживает большие силы русских. Это очень красноречиво доказывает оперативная разведка на советско-германском фронте.

– Где сейчас находится Гелен?

– Он за дверью и ждет вашего разрешения, чтобы доложить об оперативных данных на советско-германском фронте.

– Я смотрю, Гудериан, что вы решили подстраховаться. У меня нет доверия к его разведданным. Его служба сотрудничала с Канарисом. Вы не думаете о том, что русские специально подкидывают нам ложные сведения? Армии русских не однажды пробовали уничтожить группу армий «Север» в Курляндии, но у них ничего из этого не вышло. Первый раз они попытались сделать это в октябре прошлого года, но были остановлены у Тукумса. Две недели назад они также попытались пробить линию фронта. И что из этого получилось? Они вынуждены были отступить. Где этот Гелен? Пусть заходит! Хочу услышать, что он скажет.

Вошел генерал-лейтенант Рейнхард Гелен – сухощавый, невысокого роста подвижный человек. Браво вскинув руку, он мгновенно приковал к себе внимание Гитлера и всех офицеров Генерального штаба.

– У вас есть какие-то убедительные доводы, чтобы я изменил свое решение по нашей Курляндской группировке? – нервно поинтересовался рейхсканцлер.

– Да, мой фюрер. Мы очень тщательно собирали оперативные данные по Первому и Второму Прибалтийским фронтам русских. По нашим данным, дивизии у русских неполные. Личный состав каждой из них не превышает пяти тысяч человек. Для русского командования западная часть Латвии не главное направление. Наиболее боеспособные части в настоящее время находятся в районе Вислы и устремляются к Одеру, а также сосредотачиваются в Пруссии, где намечается широкомасштабное наступление. Русские стараются держать малыми силами нашу трехсоттысячную группировку именно для того, чтобы она не стала пробиваться в Пруссию или чтобы не была передислоцирована на другой, более критический участок фронта, – четко докладывал генерал-лейтенант Гелен, стараясь смотреть Гитлеру прямо в глаза. – У нас был благоприятный момент для наступления в конце октября прошлого года, когда русские перешли в наступление и хотели уничтожить нашу курляндскую группировку, тогда бои велись на рубеже Кемери, Гаденс и Лецкава, но прорвать нашу оборону семь русских армий (шесть общевойсковых и одна танковая) так и не сумели. По нашим оперативным данным, значительная часть личного состава русских и большая часть наступательной техники вышли из строя. У нас слишком высока плотность войск на линии соприкосновения. На двести километров приходится тридцать дивизий, хватило бы и половины, чтобы…

– Послушайте, Гелен, – прервал доклад Адольф Гитлер. – Вам бы лучше заниматься своим делом и не лезть туда, в чем вы совершенно не разбираетесь. Ваша прямая обязанность поставлять достоверные разведданные для Генерального штаба. Курляндская войсковая группировка нам еще пригодится, когда мы будем наступать на русских с севера. Это внешний восточный форт Германии. Возможно, что это будет даже наш главный удар… А теперь выйдите, мы поговорим без вас, – резко произнес рейхсфюрер.

Прощаясь, Гелен вскинул руку и под тяжелыми взорами офицеров Генерального штаба вышел из совещательной комнаты.

Левая ладонь фюрера в этот день дрожала больше обычного. Стараясь успокоиться, он прошел с одного конца комнаты до другого. Затем вернулся и остановился напротив Гудериана. Некоторое время Адольф Гитлер буравил генерал-полковника тяжелым выразительным взглядом, а потом, пряча за суховатой интонацией гнев, произнес:

– Больше никогда не приводите на совещание Гелена. Вам все понятно, Гудериан?

– Так точно, мой фюрер, – энергично отозвался начальник штаба сухопутных войск.

– Я не могу мириться с такой работой Генерального штаба! Больше никогда мне не говорите об отводе курляндских дивизий! Совещание закончено. Можете идти. Мне нужно подумать.

Глава 10

Середина января 1945 года. Познань – это ключ к Берлину

Четырнадцатого января войска 1-го Белорусского фронта стремительно пошли в наступление и уже в первые же часы оттеснили немцев на несколько километров. Уже на следующий день 1-я гвардейская танковая армия стремительно вышла к реке Пилица. А еще через день 11-й и 9-й танковые корпуса освободили город Родом. В этот же день 47-я армия в стремительном наступлении выбила противника за Вислу и с ходу форсировала реку севернее Варшавы.

Семнадцатого января польские и советские войска с боями ворвались в Варшаву. Осознав, что город не удержать, немцы оставили город.

Танковые колонны несокрушимым катком двинулись в глубину польской территории и девятнадцатого января освободили город Лодзь, куда сразу за войском стало съезжаться польское правительство.

На пятый день наступления армии 1-го Украинского фронта под командованием маршала Конева продвинулись более чем на сто километров в глубину территории, освободив крупный польский город Кельце. 5-я гвардейская армия генерал-полковника Жадова вместе с 3-й гвардейской танковой армией генерал-полковника Рыбалко освободили город Ченстохов. А передовые части 60-й армии генерал-полковника Курочкина и 59-й армии генерал-лейтенанта Коровникова уже стучались артиллерийскими снарядами в ворота Кракова.

Двадцать второго января танковые армии подступили к первому познанскому оборонительному рубежу…

Впереди был город-крепость Познань.

* * *

– Что у нас с Познанью? – спросил Адольф Гитлер, едва Гудериан вошел в кабинет.

– Мой фюрер, это не просто город, это город-крепость, – уверенно произнес генерал-полковник. – Русским потребуется не менее четырех месяцев, чтобы взять его. Сейчас в городе находятся четыре дивизии, должны подойти еще две. Познань охраняет хорошо подготовленный гарнизон. В городе размещается летное и пехотное училища, их численность не менее трех тысяч человек офицеров и курсантов. Для защиты города созданы батальоны фольксштурма. Вполне крепкие мужчины, готовые сражаться с русскими, а если потребуется, так и умереть за своего фюрера. Еще есть полиция, латышский батальон, проявивший себя с лучшей стороны в борьбе с партизанами, батальон СС. В город также поступают отступающие части.

– Какова численность обороняющихся?

– Сейчас трудно сказать. Цифры уточняются. Но каждый день в город подходят все новые силы. Если брать на сегодняшний день, то не менее пятидесяти тысяч.

Фюрер поднялся с кресла и подошел к разложенной на столе карте.

– Много ли в городе техники?

– В качестве противотанковых орудий восьмидесятивосьмимиллиметровые зенитные пушки. Буквально несколько часов назад подошел целый состав самоходно-артиллерийских установок. В городе есть также и танки. Все форты укреплены современной артиллерией.

– Насколько прочны оборонительные рубежи перед городом?

– С восточной и северо-восточной стороны на расстоянии восьми километров от стен города вырыты глубокие противотанковые рвы, которые задержат наступление танковых корпусов. Второй ров вырыт на расстоянии трех-пяти километров. Его глубина до четырех метров и ширина от пяти до тринадцати метров в танкоопасных направлениях. Сам ров обнесен рядами колючей проволоки. Перед каждым рвом создана мощнейшая система полевой фортификации: передовые позиции, траншеи, ячейки, пулеметные площадки на господствующих высотах. Оборудованы и хорошо замаскированы огневые позиции для артиллерии, в том числе зенитной. Фортификационные сооружения усилены многими рядами колючей проволоки. На наиболее опасных направлениях их количество достигает сорока рядов. На танкоопасных направлениях установлены минные поля.

– А если русским все-таки удастся преодолеть эшелонированную оборону?

– Их встретит хорошо укрепленная крепость с восемнадцатью фортами. В каждом из этих фортов имеется свой гарнизон. В настоящее время ведутся дополнительные работы по бронированию фортов. В крепости несколько десятков танков, а также штурмовые орудия. Мой фюрер, этот город станет для русских большой могилой.

– Нужно сделать все возможное, чтобы задержать русские войска в Познани как можно дольше. Их не нужно пускать к Одеру. Надеюсь, что крепость оттянет на себя немало дивизий.

– По предположению генерального штаба, крепость Познань должна оттянуть на себя, по крайней мере, две русские армии.

– Русские прекрасно понимают, что Познань – это ключ к Берлину, и постараются взять ее в короткий срок. Докладывайте мне обо всем, что происходит в Познани.

– Слушаюсь, мой фюрер, – с готовностью произнес генерал-полковник Гудериан.

* * *

Штаб 1-го Белорусского фронта находился в вырубке смешанного леса, к которому через редкий ельник, перерезая позиции батальона, вела извилистая дорога, утрамбованная тяжелыми «Студебеккерами», и уходила дальше, в глубокий тыл.

На небольшой поляне, окруженной со всех сторон толстоствольными тополями, стояло четыре наспех срубленных избы. В первой размещался маршал Жуков, во второй, несколько просторнее, чем остальные, размещался штаб фронта. В третьей проживали радисты, а четвертая была отдана под гостиницу. Над поляной низко висела маскировочная сеть, отгораживая проживающих от белесого неба и скудного зимнего солнца.

Летчики воздушной разведки четырежды пролетали над штабом фронта, проводили аэрофотосъемку и всякий раз выявляли дефекты маскировки. Бойцы из тринадцатого инженерно-саперного батальона в который раз перетягивали маскировочную сеть: где-то подтягивали ее на десятиметровую высоту, а в каких-то местах, наоборот, опускали предельно низко; наносили специальную краску для уменьшения цветового контраста; нашивали на сеть ветки, скрывая построенные объекты; закрепляли комья ваты; навешивали дополнительный маскирующий материал. Никто не ворчал, все осознавали серьезность проводимой работы. И когда наконец командир аэроразведывательной эскадрильи утвердил выполненную работу, все дружно с облегчением вздохнули.

Но каждый понимал, что поляна среди лиственного леса – это всего лишь временное пристанище штаба 1-го Белорусского фронта. Советские войска уже катком прошли по равнинам Центральной Польши. Только за последние сутки 1-я гвардейская танковая армия преодолела с боями около ста километров. Совсем скоро в прошлом останутся несколько наспех сколоченных срубов и кропотливая работа бойцов из инженерно-саперного батальона. Стол, стулья, наспех сколоченная мебель и даже старенькая кровать, стоявшая в углу, пойдут на растопку для местного населения, как только последний офицер покинет территорию штаба.

В шесть часов вечера в штабе 1-го Белорусского фронта началось совещание. Кроме командующего фронтом маршала Жукова на нем присутствовали начальник штаба фронта генерал-полковник Малинин, член военного совета Телегин, командующие танковыми армиями: 1-й гвардейской – генерал-полковник Катуков и 2-й гвардейской – генерал-лейтенант Радзиевский.

Сгрудились вокруг свежеструганного стола, на котором лежала оперативная карта. Большими красными стрелками были указаны места прорывов. Синими линиями нарисованы немецкие позиции с нумерацией частей, державших линию обороны.

Оперативная карта устареет уже завтра. В следующие часы Советская армия выдвинется на несколько десятков километров, и оперативную карту передадут в архив фронта, где ей предстоит пылиться среди такого же использованного материала. Но сейчас, напичканная информацией с результатами пешей и авиационной разведок, она являлась воплощением предстоящего продвижения на запад.

Все присутствующие прекрасно осознавали, что если бы танки прошли в сутки всего-то двадцать километров, то такой результат можно было бы воспринимать значительным достижением. В прошлые месяцы так оно и случалось. При глубокой эшелонированной обороне, осложненной минными полями, противотанковыми рвами, долговременными огневыми точками, достигнутое можно было бы считать блестящим. Но в этот раз немецкий фронт от сильнейшего удара Советской армии просто рухнул. Избежать немцам краха не помогли даже танковые армии, прибывшие с Западного фронта и тотчас угодившие на самое острие русского наступления, – были разбиты и мелкими разрозненными группами отступали под защиту укрепленных районов.

Красная Армия напоминала лавину, скатившуюся с вершины горы, уничтожавшую все, что встречалось на ее пути. Русские танки могли бы продвинуться и дальше, но вмешался технический фактор: следовало поменять гусеничные траки, осмотреть ходовую часть, дозаправиться на следующие сотни километров, поменять загустевшее масло, подлатать башни; подождать тыловое обеспечение, застрявшее где-то среди перепаханных гусеницами фронтовых дорог, а еще следовало пусть ненадолго, но дать роздых подуставшим в боях экипажам.

Посмотрев на присутствующих, маршал Жуков заговорил:

– Артиллеристы молодцы, хорошо выполнили поставленную задачу. По данным воздушной разведки, в район Вислы подходили свежие силы немцев и две танковые армии генерал-полковника Дитриха. От валового плотного огня штурмовых орудий и гаубиц пострадали как части, стоявшие на переднем крае, так и те, что выдвигались на вторую линию обороны. Многие части были уничтожены, даже не успев вступить в бой. Шестнадцатая воздушная армия тоже нас хорошо поддержала. Ударила сразу по опорным пунктам и по коммуникациям в глубине обороны немцев. Так что нашим армиям они значительно облегчили продвижение. В настоящее время немецкое командование сосредотачивает в Померании значительные силы группы армий «Висла». По нашим разведданным, они рассчитывают ударить в южном направлении. У нас не так много сил, как это может показаться. Всего-то две танковые армии, кавалерийский корпус и четыре общевойсковые армии, – очертил маршал карандашом расположение воинских соединений. Посмотрев на генерал-полковника Катукова, маршал Жуков продолжил чуть строго: – Первая танковая армия, согласно утвержденному Ставкой плану, завтра утром выдвигается на оборонительные рубежи Познани. Вам дается два дня, чтобы войти в город. Попробуйте застать немцев врасплох и взять город с ходу.

– Подойти быстро не получится, товарищ маршал, – возразил Катуков. – Крепость имеет два рубежа обороны, один в десяти километрах от города, другой – в трех. Повсюду минные поля, противотанковые рвы, укрепленные огневые позиции. А потом у нас нет подробной карты города.

– Мне все это известно, – слегка повысил голос маршал. – А саперные и инженерные батальоны у вас на что? В местах прорыва танков пусть разминируют поля, сделают проходы в оборонительных заграждениях, режут проволоку. Ищут обходные места. А потом и инженерные части должны помочь. Подключите инженерную разведку. Пусть определят точные границы заграждения, выявят места, где легче всего преодолеть рвы. Свяжитесь со штабом шестнадцатой армии, у них есть аэрофотоснимки местности. Изучите их непосредственно на местности. Пусть саперы и химики обозначат удобные проходы условными знаками и доложат командирам корпусов. Мне что, учить, что ли, вас нужно?

– Товарищ маршал, все это мы сделаем. Вышлем специальные разведгруппы, способные на месте организовать проход танков. Обезопасим обнаруженные мины и фугасы. Уже собраны группы, которые проникнут вглубь за ограждение и будут дальше расширять проход для танков. Но я хотел сказать, что у нас нет плана крепости.

– Попробуйте сориентироваться на местности, – отрезал маршал Жуков.

Телефонный звонок, прозвеневший по ВЧ, прервал разговор. Подняв трубку высокочастотной связи, маршал Жуков произнес:

– Слушаю.

– Это вас товарищ Иванов беспокоит.

Телефонная связь по ВЧ была громкой, и присутствующие мгновенно узнали размеренный голос Сталина.

– Да, товарищ Иванов.

– Все ли готово к наступлению?

– Сейчас мы как раз проводим совещание с командующими танковых армий. Обсуждаем текущие вопросы. Сегодня был завершен технический осмотр танков, и завтра с рассветом продолжим наступление. Предполагаем, что двадцать второго января подойдем к Познани, товарищ… Иванов. Рассчитываем взять город с ходу.

– Хорошо, если это так. Но думаю, что придется с гарнизоном крепости повозиться. Кто будет наступать на Познань?

– Главный удар будет наносить генерал-полковник Катуков. Рассчитываем взять город с ходу.

– Все немецкие города очень хорошо укреплены. По этому поводу у меня есть некоторая идея…

– Слушаю вас, товарищ Иванов.

– В помощь к вам я отправлю специалиста по западноевропейским крепостям капитана Велесова.

– Капитана? – удивленно переспросил маршал Жуков.

– Именно так. Вас что-то смущает?

– Товарищ Иванов, но у нас немало и своих специалистов, а потом…

– Не спешите с выводами, товарищ Жуков. Этот человек прекрасно разбирается во всем, что касается крепостей. Знает их слабые и сильные места. А потом ему уже приходилось бывать в Познани.

– Я все понял. Когда его встречать, товарищ Иванов?

– Он прилетит завтра. Будет служить в семьдесят четвертой гвардейской стрелковой дивизии.

– Я лично займусь его размещением, товарищ Иванов.

– До свидания, жду от вас завтра хороших новостей.

Маршал Жуков аккуратно положил телефонную трубку ВЧ.

– Задачи вам понятны?

– Так точно, товарищ Жуков.

– Тогда приступайте.

* * *

Еще через два часа генерал-полковник Катуков пригласил на совещание в передвижной командный пункт, под который был оборудован кузов могучего «Студебеккера», командиров 6-го танкового корпуса; командира танковой бригады; командиров отдельных танковых полков; минометного и гаубично-артиллерийских полков; командиров трех лыжных бригад; начальника отдельного моторизованного понтонно-мостового батальона, а также командира моторизованной инженерной бригады майора Герасимова. Несмотря на вызывающую молодость и не самый большой чин, среди старших офицеров Герасимов чувствовал себя уверенно. Было известно, что у начальника Главного управления кадров лежит приказ о присвоении Герасимову очередного звания. Возможно, что уже завтра его плечи украсят новенькие подполковничьи погоны. Успех предстоящей операции во многом зависел именно от работы его бригады. Прошлой ночью один из его батальонов провел тщательную разведку заграждений, о результатах которой было доложено в штаб армии. Последнее слово оставалось за командующим. Все ждали.

В кузове было довольно просторно. Места хватило на длинный стол, за которым разместились офицеры; на шкаф, стоящий в углу, где были упрятаны оперативные карты и справочники; на две кровати, стоявшие по сторонам борта и укрытые байковыми одеялами; на радиостанцию в дальнем правом углу, за которой сидел радист. В центре стола возвышалась лампа, работающая от аккумулятора.

Генерал-полковник Катуков сидел во главе стола и что-то быстро писал в небольшом блокноте. Наконец он уложил записи в полевую сумку и сказал:

– Давайте начнем. Доложите нам, товарищ майор, что вам удалось выяснить.

Прошедшая ночь была на стороне пешей разведки – поднявшийся ветер хлестал снежной крошкой так, что невозможно было поднять голову, а мороз, столь редкий в этих местах, усилился, чем напоминал непогоду средней полосы России. Именно благодаря ненастью разведчикам удалось вместо запланированной ближней разведки осуществить глубинную, пробравшись более чем на десять километров на территорию, занятую немцами. Проползав не один час под колючей проволокой, привыкшие к холоду, они даже не замерзли и большую часть времени провели без варежек, срезая колючую проволоку и растаскивая в сторону танковые заграждения.

За удачную вылазку следовало отдельно поблагодарить гаубично-артиллерийский полк и батальон минометчиков, обрушивших на два рубежа обороны такой плотный огонь, что немцы не могли поднять голову. Осуществлять разведку приходилось практически под артиллерийским огнем – до первой линии разрывов была какая-то сотня метров, оставалось только молиться, что у артиллеристов не собьется прицел. Ничего, обошлось… Добрались живыми.

Три часа назад майор Герасимов передал в штаб армии карту, на которой были указаны наиболее благоприятные места для танковых проходов (многие из которых они проделали самостоятельно); указаны минные поля; наиболее благоприятные участки для обходных маневров.

– Разведчиками нашей бригады была осуществлена ближняя и глубинная разведка. В ближней разведке было установлено, что первый оборонительный рубеж начинается от восьми до десяти километров от крепости. – Склонившись над столом, майор стал показывать первую линию обороны. – Немцами был вырыт ров глубиной до четырех метров, а шириной в некоторых местах доходящий до тринадцати. Нами обнаружено, что этот ров не сплошной, в некоторых местах он отсутствует, например, в квадрате Д-3, Б-6, А-4. Через эти проходы легко могут пройти механизированные колонны. Далее в несколько рядов протянута колючая проволока, за которой практически по всей длине идут окопы, блиндажи, замаскированные полковые пушки. В некоторых местах для облегчения наступления нам удалось завалить рвы, что поможет прохождению танков. Проволочные заграждения не на всех участках. Особенно слабое охранение с южной стороны. А вот здесь, как раз на излучине Варны, для разрушения противотанковых сооружений мы заложили фугасы, а уже отходя взорвали.

– Что показала глубинная разведка? – спросил командующий.

– Я возглавил одну из групп глубинной разведки. Нам удалось пройти около двенадцати километров в глубь вражеской территории. И мы обнаружили, что крепость со стороны реки прикрывает второй противотанковый ров. Такой же глубины и такой же широкий. За ним в несколько рядов тянется колючая проволока. Вот за ней вторая линия окопов. А метров через пятьсот еще окопы, усиленные долговременными огневыми точками. На берегу Варны мы насчитали около тридцати зенитных орудий. Имеются вкопанные танки, самоходные артиллерийские установки, противотанковые пушки. Мы пометили проходы для танков: на столбах с нашей стороны покрасили их белой краской, они будут видны издалека.

– Годится. Какова будет плотность огня?

– На километр не менее шестидесяти пушек, – уверенно произнес Герасимов.

– Немало, – протянул генерал-полковник Катуков. – Твои разведданные, майор, почти полностью совпадают с результатами воздушной разведки. Завтра мы попробуем взять город, атаку начнем с артиллерийского обстрела. По сигналу трех зеленых ракет все минометные полки, гаубично-артиллерийский полк и зенитный артиллерийский полк начинают массированный обстрел первого и второго рубежа на всю глубину немецкой обороны. Лупить по всем огневым позициям и сосредоточению техники и живой силы, выявленной разведкой. Обстрел будет продолжаться два часа. Затем по красным сигнальным ракетам в наступление пойдут танки. Третий механизированный корпус следует в южном направлении… Вот здесь, – показал генерал-полковник. – Шестой танковый корпус обхватывает северную часть. Ну а ты, Иван Никифорович, – посмотрел командующий на дважды Героя Советского Союза полковника Бойко[34], – будешь штурмовать прямо по центру. Задача сложная, не скрою, но лучше тебя с ней никто не справится. Нам нужно будет подавить все огневые точки на рубежах. Артиллерия тоже нам поможет. Ну а как преодолеть противотанковые рвы, мне тебя учить не нужно. Да и разведка тоже поможет. Пути прохода указала, будете идти через них. А потом ведь на броне и пехота. Подсобит, если что. Справишься? – бодро спросил генерал-полковник Катуков.

Все присутствующие невольно обратили внимание на теплоту в голосе командующего. Причина была проста: не хотелось терять такого опытного командира, по-другому Катуков тоже не мог поступить. Прежде на его должности был подполковник Бурда[35], танковый ас, подбивший тридцать танков, с которым у командующего сложились особенно теплые отношения. Однако в Корсунь-Шевченковской операции он погиб. Оказавшись в окружении, подполковник Бурда, спасая штаб, сразился с двенадцатью танками «Тигр», два из которых сумел подбить. Третий «Тигр» пробил башню его танка насквозь, уничтожив экипаж.

– Не впервой, товарищ генерал-полковник, – широко улыбнулся полковник Бойко.

– Постараемся взять город с ходу. Для этого у нас все готово… Сразу за вами пойдет двадцатый моторизованный понтонно-мостовой батальон, – посмотрел командующий на майора, сидевшего в конце стола. – У вас все готово?

– Так точно! Всем расчетам поставлена задача. Мостовые ленты загружены, – посмотрев на трофейные часы, добавил: – Через час со складов должны подвезти железобетонные плиты для укрепления берега.

– Будем вести наступление с одной заправкой и дополнительными баками на глубину сто пятьдесят километров. Наша плотность огня превышает немецкую: восемьдесят пушек на километр, это не шутка! Теперь мы так воюем, это не сорок первый год.

* * *

Наступление началось с массированного артиллерийского огня. Свистели мины, бухали гаубицы, гулко охали пушки и, смешавшись, переросли в один протяжный гул. Земля, поднявшаяся от взрывов в воздух, не успевала оседать и стояла плотной стеной, через которую, несмотря на утро, трудно было рассмотреть и цитадель, возвышающуюся на косогоре Варны, и лес, черневший по сторонам. Лишь иной раз через плотную завесу дыма, песка и пыли пробивались всполохи огня, это горела подбитая бронированная техника, выпуская в сумрачное небо черную клубящуюся копоть.

Вдруг неожиданно наступила тишина. Возникшее безмолвие раздавило, смяло. Показалось противоестественным. Никчемным. И от этого вдруг нежданно явившегося покоя вдруг захотелось отряхнуться, вжаться поплотнее в землю и вновь почувствовать телом нервную дрожь от разорвавшихся снарядов.

Выглянув из командирской башенки танка, генерал-полковник Катуков, вооружившись биноклем, через оседающую пыль рассматривал город, представавший более отчетливо и ясно, обраставший все новыми архитектурными деталями с каждой пробитой минутой. Во всю длину крепостной стены разросся поселок, состоявший в основном из небольших каменных одноэтажных домов. Через него узкой извилистой лентой окопов тянулась вторая линия обороны. А далее в нескольких километрах от города виднелись замаскированные траншеи первого рубежа обороны. Окопы были изрядно перерыты разрывами, противотанковые рвы наполовину осыпаны, из них, переплетаясь в сложную рваную паутину, торчала колючая проволока.

Опытным глазом командующий 1-й гвардейской танковой армией отмечал возможные проходы в рубежах немецкой обороны, разбитых артиллерийской атакой. Их стало больше. Танки, не сбавляя скорости, в боевом порядке пройдут всем фронтом до передних окопов, где уже наблюдалось вражье оживление, а потом, вжав гусеницами оставшихся в живых фрицев, двинутся дальше.

По обе стороны от командующего и где-то далеко в тыловой глубине заработали мощные танковые двигатели, сотрясая окружающее пространство звериным могучим рычанием. Упруго завибрировала под танковыми траками потревоженная земля. Выстроившись в атакующие колонны, стояли сотни танков. Командарм Катуков чувствовал, что в это самое время все взгляды были обращены в его сторону. Рука со всего маха опустилась, и тотчас над полем взлетели три красные ракеты, давая сигнал к общей атаке. На какое-то время, выпустив парашют, ракеты зависли в самой верхней точке, а потом неохотно стали опускаться. А далее, будто бы принимая эстафету, далеко на горизонте, у самого леса, усложненного неровным рельефом, туда, где протянулся боевой строй танков, взлетели еще три сигнальные ракеты.

Танки с низкими округлыми башнями, размешав снег с землей, с грозным ревом моторов ринулись вперед. Генерал-полковник Катуков занял свое место рядом с наводчиком; с правой стороны устроился заряжающий. По бортам башни аккуратно уложены снаряды.

Прижав поплотнее к ушам головные телефоны, Катуков скомандовал:

– Мехвод, давай на Познань! Не отставай от других.

– Есть не отставать! – басовито отозвался молодой сержант.

Гусеницы крутанулись, и танк, подгребая под себя комья земли, устремился на рассеивающуюся пылевую дымку.

Глянув через перископические приборы командирского люка, Катуков увидел, как танковая армада, согласно обговоренному плану, разделившись на три группы, устремилась в шахматном порядке в обозначенные проходы. В боковые смотровые щели он видел, что справа и слева от него движутся танки, а сам он был всего-то крохотной частичкой великого военного действа.

С километр, соблюдая строгий боевой порядок, лишь нарушаемый иной раз рельефом взрыхленного поля, ехали без выстрелов. Рев моторов и сильный лязг гусениц оглашали местность, заставляли прятаться в укрытие все живое. А когда дымовая завеса от разрывов спала и вдали отчетливо возникли очертания города, танки дружно произвели выстрелы.

Через перископ генерал-полковник видел немецкие позиции, на которых царило оживление. Перед рвом высокая насыпь с крутыми склонами, которая, по замыслу немецких инженеров, должна была воспрепятствовать дальнейшему продвижению танков. Но артиллеристы молодцы, поработали хорошо, изрыли вал снарядами, как кроты; насыпь пообвалилась, осыпалась. С каменных брустверов крепости шел интенсивный артиллерийский огонь. На самом гребне вала поднялся столб дыма вперемешку с землей и камнями, за ним еще один и еще. Танкисты, не замедляя движения, пробуют стены крепости на прочность.

С редутов, построенных впереди эшелонированной обороны, пытаясь не дать советским танкам подойти ближе к крепости, палили орудия и зенитки, ослепляя всполохами огня. Вот справа большим костром вспыхнул средний танк. Огонь, жадно облизывая выпирающие по сторонам баки, устремился к небу, пуская высоко вверх черные клубы дыма. Еще некоторое время танк продолжал двигаться, словно бы по инерции, а потом застыл перед самыми немецкими окопами. Сильный огонь, опалив стоявший рядом сугроб, не утихал, только переместился на другую сторону башни. Открылся командирский люк, и из танка, объятый пламенем, на землю спрыгнул молодой лейтенант. Отойти он не успел, боекомплект сдетонировал в тот самый момент, когда он сделал первый неуверенный шаг. Тяжелая машина подпрыгнула вверх, будто бы игрушечная, и отлетевшая башня кубарем покатилась по изрытой взрывами земле.

Не сбавляя движения, танковые колонны двигались все дальше, объезжая подбитые машины, стремительно сокращая расстояние до переднего рубежа.

Генерал-полковник Катуков глянул в правую смотровую щель и увидел, как танк, колесивший немного впереди, вдруг завертелся на месте, избавляясь от перебитой гусеницы. Две другие машины, следовавшие за ним, приостановились и, убедившись, что экипаж покинул машину через днищевый люк, устремились дальше, догонять свое подразделение.

Прилетевший снаряд рикошетом ударил в левую сторону башни, крепко встряхнув экипаж: Катуков больно ударился о броню, а механик-водитель, громко чертыхнувшись, поплотнее припал к щели в лобовой бронеплите, покрепче вцепился в рычаги управления и на полном ходу, громко матерясь, преодолел обсыпавшуюся воронку.

– Бронебойно-трассирующий, заряжай! – зло выкрикнул генерал-полковник Катуков, увидев в пятистах метрах немецкую зенитную пушку «восемь-восемь».

Вокруг зенитки по-деловому копошился расчет: подносили ящики со снарядами, поточнее нацеливали стволы, хищно взиравшие на башню танка, шедшего немного впереди. В какой-то момент Катуков почувствовал, что время застыло. А вместе с ним пришла немота, заполнив собой все окружающее пространство. Все обмерло и за ненадобностью ушло на второй план. Не слышно даже гула работающих двигателей и разрывов снарядов, падающих поблизости. Отчетливо раздавался только звук секундной стрелки, отсчитывающей мгновения. Трофейные часы. Немецкие. Умеют, сволочи, делать точную технику. А с такой игрушкой, как зенитная восьмидесятимиллиметровая пушка, не промажешь. Весьма эффективное средство с воздушными и наземными целями. Скоростная, с высокой начальной скоростью, она разрывает в клочья даже штурмовые подразделения, прикрытые броней.

В щели командной башни генерал-полковник наблюдал, как в броню танков вжался десант. Пули крупнокалиберного пулемета зловещими фонтанчиками рыхлили снег подле зенитного орудия, а расчет, не замечая суматохи боя, пальнул роем снарядов. Башню танка пробило в нескольких местах, в клочья растерзав пехоту, сидевшую на броне.

Потеряв интерес к горящей машине, стволы хищно развернулись прямо на тяжелый танк командующего армией. Тяжелый «ИС-2» вынырнул из безмолвного пространства в хаос звуков, и, перекрывая натужный гул двигателей, Катуков приказал:

– Бронебойным… Заряжай!

– Есть бронебойный! – подхватил заряжающий тупоголовый 25-килограммовый бронебойный снаряд.

Механик-водитель, стиснув челюсти, глядя в щель смотрового окна, гнал танк прямо на поворачивающуюся зенитную пушку. Наводчик привычно и быстро направлял ствол в вертикально поднятую броню зенитки.

– Огонь! – выкрикнул генерал-полковник Катуков.

Танк тряхнуло от выстрела. Стабилизаторы уверенно выровняли пушку. Пространство башни наполнилось пороховыми газами, а зенитка с покореженным лафетом отлетела в сторону, убивая расчет разлетевшимися во все стороны острыми раскаленными осколками.

– Прибавь!

– Есть прибавить! – отозвался мехвод.

Через перископ генерал-полковник наблюдал, как танки, отыскав удачное место для прохода рубежа, на предельной скорости преодолевали осыпавшиеся рвы. Танк, шедший справа, вдруг, зарывшись гусеницами в ров, застрял, представляя собой удобную неподвижную мишень. Через верхний люк прытко выскочил младший сержант с тросом в руках. Пригнувшись к самой земле, стараясь не напороться на пули, он показал трос двигавшейся следом штурмовой самоходке, немедленно остановившейся. Сцепив металлическим тросом застрявший танк и подъехавшую самоходку, сержант благоразумно юркнул в яму и стал наблюдать за тем, как слаженно заработали бронированные машины. Танк медленно, подгребая под себя смерзшуюся землю, стал выбираться на поверхность. Танки, неистово громыхавшие позади, приостановились, защищая собственной броней вылезавшую из рва машину; угрожающе водили стволами и, отыскав цель, стреляли не мешкая.

По башне танка часто и звонко, напоминая дождь, зацокал свинец. Ствол повернулся, бахнул выстрел, и там, где еще какую-то минуту назад была пулеметная точка, в воздух взметнулись земля, обломки бетона и расщепленные бревна. В яблочко!

Танкист уверенно отцепил металлический трос и, махнув на прощание механику-водителю самоходной установки, устремился к своей машине, ствол которой уже хищно выглядывал из-за рва, выискивая очередную цель. Уверенно вскочил на крыло и юркнул в глубину башни.

Танк крутанулся на месте и заколесил прямо на колючую проволоку, разрывая ее броней.

Глава 11

Танковая атака

Командный пункт был выложен в два наката из толстых сосновых бревен. Вряд ли он выдержит прямое попадание гаубичного снаряда, но способен уберечь от полковых орудий. Хорошо замаскированный, спрятанный под метровым слоем земли, с посаженными на кровле кустарниками, с натянутой над ним маскировочной сеткой, он виделся со стороны всего-то небольшим пригорком, столь характерным для этой местности.

Прильнув к перископу, майор Герасимов наблюдал за первым рубежом немецкой обороны. Окопы были вырыты большой скобой, концы которой были направлены к советским позициям. На остриях, занимавших господствующие позиции, установлены долговременные огневые точки. Вовнутрь не пройти – фланги простреливались с обеих сторон.

Поле, изрытое взрывами, за последние два часа смерзлось. На мотоциклах по нему не проехать, тут нужны только танки.

– Ну что скажешь? – спросил командир двадцать второй танковой бригады тридцатитрехлетний Закиров. Скуластый, красивый татарин, любимец полковых связисток. – Мотоциклисты не пройдут.

Полковник Закиров громко расхохотался.

– Какие мотоциклисты? Мне бы на танках пройти через эти рвы, а ты на мотоциклах.

– Моих ребят вместо пехоты возьмешь?

– Они же у тебя инженеры, – продолжал хохотать танкист. – Стрелять-то хоть обучены? А то, знаешь ли, мне туристы на броне не нужны.

Веселье красавца-полковника раздражало. Но смотрел он задорно и весело, обижаться было грех.

– Не беспокойся, умеют. Не оплошают. Местность тоже хорошо знают, ходили в инженерную разведку, проходы для твоих танков делали. Так что еще подскажут, как лучше оборону пройти. А с командиром корпуса я уже согласовал.

– Договорились, пусть подходят, не тяните. Скоро выступаем! А я к своим пойду.

Отгремела артподготовка, оказавшаяся невероятно громкой и разрушительной. В перископ командного пункта было видно, как снаряды, обрушившись на передний край обороны, буквально перепахали разрывами землю, напичкав ее тысячами осколков. Немцы, попрятавшись в окопы и щели, пытались пересидеть налет. Удавалось немногим – то и дело взрывная волна подкидывала в воздух плиты перекрытия и бревна от разбитых блиндажей, крепежи брустверов и то, что какие-то мгновения назад называлось человеком.

Залпы тысячи орудий, слившись в один непреходящий вой, то ослабевали по какой-то причине, а то вдруг вновь усиливались, буквально раздирая своей воющей музыкой до самых кишок. На горизонте поднялась стена из песка и дыма, заслоняя собой город, стоявший на косогоре за рекой Варна. Иногда пятиугольная цитадель, явственно различимая на высоте, появлялась через бреши в дыме, выставляя на обозрение угловатые, сурового облика бастионы, а потом вновь терялась в дыму разрывов.

С немецкой передовой линии, вливаясь в общий гул взрывов и рассекающих воздух снарядов, виднелись яркие всполохи огня. 25-килограммовыми снарядами зло харкали танки, а с фортов крепости громко отбрехивались гаубицы, будоража разрывами вторую линию обороны.

До начала наступления оставалось пятнадцать минут. Герасимов вышел из наблюдательного пункта и заторопился в сторону двадцать второй танковой бригады, уже стоявшей в боевом порядке.

Артобстрел прекратился неожиданно, как если бы стороны договорились о прекращении огня. На фронте наблюдаются такие поразительные минуты, и оставалось только гадать, какое такое чудо заставило умолкнуть одновременно сотни орудий враждующих сторон.

Молчание продолжалось недолго. Сначала где-то в глубине танковой армады громко завелся авиационный двигатель, а за ним, будто бы подхватив эстафету, взревел другой, где-то поблизости басовито и зло зарычал третий, а еще через минуту единым хором уже ревела многоголосо вся танковая армия. Бойцы моторизованной инженерной бригады разместились на броне, крепко вцепившись во все скобы и башенные неровности. Люк головного танка приоткрылся, и из командирской башенки показалась в шлемофоне голова полковника Закирова:

– Давай сюда, майор! Сколько тебя можно ждать? Без тебя наступления не начнем!

Поправив на плече сползающий автомат, майор, пренебрегая протянутыми в помощь руками, проворно взобрался на крыло танка и, крепко вцепившись в скобу, сказал улыбающемуся полковнику:

– Теперь можно наступать.

– Смотри, чтобы тебя не убило, – пожелал полковник. – А то ведь знаешь, как оно на войне бывает.

– Не переживай, поживу еще. Не выточили еще такого снаряда.

– Вот это по-нашему, – задорно сказал полковник и, юркнув в башню, громко хлопнул бронированным люком.

Вспыхнули красные ракеты, подсветив утреннюю дымку в бледно-багровый цвет, и сразу же с громким грохотом, стараясь держаться в боевом порядке, двинулись на передовые немецкие позиции советские танки. Подняв башенные стволы, они отыскивали среди почерневшего снега подходящую цель. Спрятавшись за башенную броню, майор Герасимов чувствовал, как отогревается железо, остывшее за ночь, а сырой сильный ветер жестко хлестал по лицу, заставлял жмуриться, вышибал слезу и не давал возможности рассмотреть, что там делается впереди. Тяжелый танк «ИС-2»[36] уверенно катил вперед, и двигатель, работавший на низких оборотах, заглушал артиллерийскую стрельбу.

Один из шедших впереди танков неожиданно вспыхнул, пустив в небо яркое красное пламя с черными клубами дыма, и остановился; через люк, объятые огнем, в черных комбинезонах выбрались танкисты. Наводчик сумел спрыгнуть с брони и, рискуя попасть под проезжающие мимо танки, стал валяться по земле, стараясь сбить с себя пламя, а командир, выбравшись по пояс, так и застыл на раскаленной броне, поглощенный все более усиливающимся огнем. Порыв сильного ветра вместе с охапкой колючего снега швырнул в лицо Герасимову огненный жар, обжигая кожу.

Танк то и дело подпрыгивал на кочках; его бросало из стороны в сторону; преодолевая неровности, он перепрыгивал с гусеницы на гусеницу, а на одной из ям он так сильно ударился днищем о землю, как если бы хотел сбросить с себя всех седоков. Обошлось. Все на месте, только сильнее вжались в броню. По башне слаженно и громко заколотили пули крупнокалиберного пулемета. Немного левее на небольшой возвышенности разместилась батарея тяжелых противотанковых орудий «Рак-43». Впереди, опираясь на четыре опоры, стояли зенитные 88-мм пушки. Позади них – специализированные тягачи для подвода орудий на передовую. Немецкие артиллерийские расчеты работали слаженно, и пушки проворно вели стрельбу по надвигающимся танкам. Ствол 120-мм танковой пушки вздрогнул, и фугасный снаряд, ударившись в тяжелый тягач, опрокинул его набок.

Короткий ствол зенитки тотчас повернулся в сторону надвигающейся угрозы, намереваясь расстрелять наезжающий танк в упор. Глядя в перископ, майор Герасимов видел, как командир немецкой батареи капитан лет двадцати пяти, хладнокровно стоявший рядом с орудием, как если бы обладал иммунитетом против осколков, взмахнул рукой, и тотчас в верхнюю часть брони башни ударил снаряд. Броневые плиты уверенно выдержали удар, а срикошетивший снаряд, высекая длинную искру, ушел в темнеющее небо. Вздрогнув от сильного удара, танк продолжал накатывать на противотанковую пушку, стремительно сокращая расстояние. Герасимов понимал, что внутри башни в это самое время заряжающий берет фугасный снаряд, вставляет его в автомат заряжания, а командир танка, прильнув к щели литой башни, всматривается в ствол противотанковой пушки, которая через какое-то мгновение снопом огня изрыгнет из себя ворох снарядов. Верхнюю часть башни танка зенитной 88-мм пушке не пробить. Зенитчики будут стараться угодить в нижнюю лобовую деталь, под прикрытием которой в это самое время, уверенно переключая скорости, техник-водитель вел танк на предельной скорости прямо на пушку.

Ствол зенитки заметно понизил градус, устанавливая прицел в наименее защищенное место. Тяжелый танк по скорострельности значительно уступал противотанковой пушке, и прежде чем наводчик наведет на цель, немецкий артиллерийский расчет трижды выстрелит очередью. Ствол танка поворачивался медленно, хотя майор Герасимов понимал, что наводчик в эту самую минуту работал на пределе своих возможностей.

– Давай быстрее! – невольно кричал Герасимов, как если бы хотел поторопить танкистов.

Через какое-то мгновение подкалиберный бронебойный снаряд ударит в основание башни, под самую пушку, и вольфрамовый наконечник с легкостью расплавит гнутую катанную бронеплиту и сотнями осколков уничтожит экипаж. В этот же момент случится детонация боеприпасов, произойдет взрыв, и взрывная волна оторвет башню от корпуса и уничтожит сидящий на броне десант, разбросав растерзанные трупы по смерзшейся земле. Нацеленный на танк ствол пушки – это последнее, что они видят в своей жизни…

Впереди ямы, рытвины, промоины, осыпавшийся ров, усложнявший движение танка. Набрав разбег, многотонная машина взлетела надо рвом, а потом с двухметровой высоты, не долетев до конца рва, испытывая упругость рессор, ударилась колесно-гусеничной частью о борт ямы. И в этот же момент вместе со звуками выстрелов в лобовую часть танка с громким стуком ударился снаряд и, отрекошетив, ушел далеко влево. Направляющее колесо развернулось, выискивая наиболее удобный подъем, а ведущее, усиленно цепляя траками твердый глинозем, продолжало толкать вперед броневую машину. Взобравшись на пологий склон, танк оказался в опасной близости от артиллерийского расчета. Майор Герасимов видел перекошенные от страха лица фрицев. Времени, чтобы зарядить и направить пушку, у немцев не оставалось, а танк, грозно направив ствол, продолжал увеличивать скорость, катил прямо на артиллерийский расчет.

– Стреляй! – кричал Герасимов.

– Дави!!! – кричали сидевшие на корме бойцы.

В их перекошенных лицах он узнавал самого себя. В глазах, расширенных от гнева и ужаса, жажда действий. Сдернув с плеча автомат, майор Герасимов открыл фланговый огонь по разбегающимся немцам.

Бабахнул выстрел. Снаряд, ударившись в щитовое покрытие зенитного орудия, смял его, как тонкую фольгу, брызнув осколками на расчет. Поломавшиеся станины опрокинули пушку набок.

Немногие оставшиеся в живых разбежались по сторонам, пытаясь укрыться во рвах, а майор вместе со всеми, срывая голос, поторапливал танкистов:

– Дави их, гадов! Дави!!!

И когда гусеницы в очередной раз намотали на траки фрица, он от ярости сжимал челюсти, как если бы лично сидел на месте механика-водителя.

– Так их, гадов!!!

Танк, выехав на немецкие позиции, ощущал себя полноправным хозяином, подминал под гусеницы разбегающихся немцев. Пехота, оставшаяся на броне, короткими выстрелами добивала прятавшихся. В неглубоком запасном окопе, вырытом метрах в ста пятидесяти, майор Герасимов увидел, как четверо немецких пехотинцев, вооруженных противотанковыми ружьями PzB39, стреляли по накатывающим на них танкам. В одиночку тяжелый танк не взять, а вот вместе, распределив роли, могли стрелять весьма удачно. Со среднего танка «Т-34» была сбита гусеница. Сделав попытку двинуться дальше, он вдруг развернулся на месте, и в этот самый момент в боковую сторону башни врезался снаряд, уничтожив экипаж.

Противотанковая группа действовала слаженно и быстро. По обе стороны ствольной коробки были закреплены магазины с десятью запасными патронами в каждом. Еще один залповый выстрел – ствольная коробка с затворной группой откатилась назад, и открытый затвор с силой выплюнул из себя стреляную дымящуюся гильзу. Еще один танк подбит, выпустив густо-черное облако едкого дыма.

Противотанковая группа обречена, опытные солдаты не могли не понимать очевидного: бежать некуда, от танков не скроешься. Через какую-то минуту-другую все они будут или раздавлены надвигающимися бронемашинами, или будут уничтожены разорвавшимся снарядом. Вряд ли они задумывались о своей трагической судьбе, просто исполняли привычное дело. В окопах были отличные солдаты, до конца исполнявшие свой долг.

Прижав приклад к плечу, майор Герасимов пытался достать укрывшихся пехотинцев. Но танк то и дело подпрыгивал на неровностях и не давал возможности выстрелить прицельно. Вот один из снарядов взорвался рядом с противотанковой группой пехотинцев, и упругая ударная волна раскидала солдат по сторонам, как невесомые безжизненные манекены, присыпав их комьями земли.

Немного в глубине слева, где расположился немецкий истребительно-противотанковый дивизион, басовито затарахтело противотанковое ружье на колесах. Спрятавшись за металлическую защиту, расчет из трех человек осыпал подходящие танки бронебойными снарядами. К смертоносному барабанному бою присоединилось еще три противотанковых орудия, мало уступая по скорострельности пулеметам. Лупили хлестко, поражали цели, заставляли искать укрытия.

По развернувшемуся дивизиону ударили одновременно десятки танков. Снаряды взрыли пригорок, смешав между собой живое и мертвое. И то, что какую-то минуту назад обливалось злобой, стрекотало, посылало смерть, теперь превратилось в груду покореженного металла.

Через танковое переговорное устройство было слышно, как полковник Закиров зло матерился и коротко отдавал экипажу команды.

– Слева противотанковая пушка… Бронебойно-осколочный заряжай. Пли! Готов, мать его!

Опытный мехвод умело лавировал между воронками, безжалостно вжимал в землю покореженные орудия, наматывал на траки то, что мгновение назад дышало, рвалось к жизни, мечтало, даже строило планы на оставшуюся жизнь, полагая, что все самое главное и интересное впереди. Теперь все это в прошлом. По бронекорме скользящими ударами, заставляя вибрировать металл, пролетали снаряды. Дважды в лобовое бронирование угодили снаряды, но, срикошетив, улетели в затянутое пороховым дымом небо.

Впереди – развороченный взрывом блиндаж, из которого торчали расщепленные и поломанные бревна, а из самой глубины, опасаясь быть заживо погребенным, теряя остатки сил, подгребая под себя коричневые комья земли, выползал немецкий капитан.

– Не уйдешь, гад! – кричал механик-водитель, направляя носовую часть прямо на расщепленные бревна.

Высушенное дерево затрещало под многотонной тяжестью, а потом, ломая бревна, танк рухнул на самое дно блиндажа.

– Все, приехали! – через танковое переговорное устройство зло процедил командир танка полковник Закиров. – Помогай, пехота! А то мы здесь до самой победы просидим.

Немецкий офицер, добравшись до самого края, затих. И безразличным взглядом посматривал на десант, попрыгавший с кормы танка. Теперь он уже не противник, может, и выживет, если повезет…

– Сейчас мы вас вытащим, – пообещал майор Герасимов.

Первая линия немецкой обороны была уничтожена и отутюжена гусеницами танков. Большая часть окопов осыпана. На взрыхленной железом земле валялись трупы. Бронебойная артиллерийская техника поломана, с покореженными лафетами и гнутыми пушками бесхозным хламом валялась на развороченных снарядами позициях.

Оставшиеся в живых немцы отступили на запасные позиции. Следующий огневой рубеж еще более крепкий, усиленный танками и самоходными артиллерийскими установками. Позади запасных позиций, всего-то в трех километрах от Познани, тянулся второй оборонительный рубеж, начинавшийся с глубоко протянувшегося по всей длине противотанкового рва.

Танки, не задерживаясь, устремились дальше за новой целью, а десантировавшаяся пехота подавляла на брошенных позициях оставшиеся очаги сопротивления. На железнодорожной станции шла усиленная перестрелка. Здание вокзала, сложенное из старых кирпичей, изрядно покоцанное осколками и пулями, служило убежищем для полусотни фрицев. Пехотинцы, окружив здание, не позволяли немцам пробиться. Со всех сторон шла интенсивная стрельба. Худощавый майор в короткой шинели отдавал короткие распоряжения, и бойцы грамотно, под прикрытием интенсивного огня, подбирались к окнам первого этажа и забрасывали осажденных гранатами.

На гусеничном тягаче подкатили полковую пушку, и артиллерийский расчет навел орудие прямо на окна первого этажа по скоплению немцев. Бабахнул выстрел. Снаряд взорвался где-то в глубине помещения, пыхнув через окна черным смрадом. Следующий снаряд легко пробил стену и глухо разорвался где-то в противоположной стороне здания. Долго немцам не продержаться.

В крепком деревянном двухэтажном доме, бывшем некогда господской усадьбой, закрепились с десяток фрицев и яростно отстреливались. Подтащив крупнокалиберный пулемет, штурмующие принялись прицельно палить по дверям, вышибать окна…

– Просто так такую машину не вытащить, тягач нужен, – высказался сержант, командир отделения.

– Попробуем сами разобраться, – сказал майор Герасимов. – Неглубоко увяз. Вот что сделаем… Вон рельса торчит, давайте ее всем миром под танк подложим. Должна выдержать. Чугун, он крепкий.

Рельс, державший бетонное перекрытие блиндажа, покореженный, гнутый, несмотря на все старания, не желал покидать приютившую его землю. Вырвали не без труда. Подложили под танк.

– Езжай давай! – махнул рукой майор водителю, отходя в сторону.

Многотонная бронированная машина подмяла под себя железный рельс, заставив его прогнуться. Медленно, но уверенно танк поднимался, усердно цепляя траками края ямы. Выбравшись из западни, танк остановился и хищно осмотрелся. Люк открылся, и из башни показалось почерневшее от пороховой гари лицо полковника:

– Мы дальше!

– Езжай, – кивнул майор. – Мы следом!

Танк, косолапо переваливаясь с одной стороны гусеницы на другую, выехал на ограждение. И заботясь о следующей за танком пехоте, принялся гусеницами рвать и растаскивать по сторонам колючую проволоку. Когда ряды проволоки были растерзаны и вжаты в землю, развернувшись, устремился далее, пальнув по второму рубежу обороны бронебойным снарядом, откуда, увеличивая плотность огня, свирепствовали зенитки.

Глава 12

Новый комендант Познани

После завтрака обергруппенфюрер Юлиус Шауб[37] докладывал Гитлеру о разрушениях, причиненных немецким городам американо-английскими бомбардировками. Рейхсканцлер слушал молча, только иной раз удрученно качал головой, приговаривая:

– Что они делают… Варвары! Как такое возможно? Им еще предстоит держать ответ за каждого убитого немца.

Обергруппенфюрер Юлиус Шауб был одним из доверенных лиц фюрера. Их знакомство состоялось в далекую весну девятнадцатого года, когда Адольфа Гитлера, тогда еще простого солдата, вернули в Мюнхен во второй Баварский пехотный полк, где на тот момент служил Шауб. Некоторое время они даже проживали в одной казарме, где крепко сдружились, имея одинаковые политические взгляды. А с 1920 года Юлиус Шауб находился рядом с Гитлером в качестве одного из личных его адъютантов.

В их судьбе было немало общего. Так же, как и Гитлер, он был осужден за участие в пивном путче. Вступил в СС под номером 7.

Пользуясь расположением фюрера, Шауб даже пригласил его свидетелем на свою свадьбу, на что рейхсканцлер с удовольствием согласился. В 1940 году Юлиус Шауб стал шеф-адъютантом, а восемь месяцев назад получил звание обергруппенфюрера СС. Вполне неплохая карьера для выпускника колледжа аптекарей.

– Союзники разбрасывают в наших городах листовки, где сообщают о том, что будут бомбить города Германии один за другим, пока руководство Рейха не пойдет на капитуляцию.

– Мы лучше погибнем, но никогда не сложим оружие перед врагом… Американцы с британцами планомерно город за городом стирают с карт наши города… – Лицо рейхсканцлера потемнело. – Эти варвары прекрасно знают, что немецкие города очень восприимчивы к огню и могут сгорать дотла… Читай дальше, Юлиус. Я должен знать все, что происходит.

Перевернув страницу, Юлиус Шауб продолжил:

– Примерно на сорок пять процентов разрушен Штутгарт. Служба оповещения о бомбардировках работает безупречно. Люди попрятались в подвалы, но жертвы все равно огромные. Разрушен Старый замок, построенный еще в десятом веке. Буквально стерт с лица Земли Бинген, целыми остались всего лишь несколько зданий. Разрушены церкви и замки тринадцатого века. Во всех случаях американцы и англичане применяли технологию «огненного шторма». Сначала они сбрасывают на город особый тип фугасных бомб. Такие бомбы могут весить до нескольких тонн и взрываются при соприкосновении с землей. При этом сила взрывов настолько мощная, что срывает крыши, выбивает двери и окна домов в радиусе одного километра. Город получается незащищенным, буквально раздетым. Создаются идеальные условия для насыщения города зажигательными бомбами. Потом сбрасывают зажигательные бомбы. Города вспыхивают, как порох, и уничтожают вокруг весь кислород. Кто не погиб от взрывов, погибает от удушья.

– Какие еще города разрушены?

– Разрушен Магдебург. Девяносто процентов разрушений. От него практически ничего не осталось.

– Боже мой… Когда это случилось?

– Шестнадцатого января, в день вашего приезда в Берлин.

– Я очень любил бывать в этом городе. Какой там великолепный собор!

– От Магдебургского собора остались одни руины, мой фюрер. Нет больше монастыря Пресвятой Девы Марии, нет ратуши, нет башни Святого Луки. У меня все, мой фюрер, – закрыл обергруппенфюрер кожаную папку с бумагами.

– Можешь идти, Шауб.

Обергруппенфюрер немедленно удалился, мягко прикрыв за собой дверь.

Как и было запланировано, совещание началось в три часа дня. Начальник штаба сухопутных войск Гудериан должен был доложить обстановку на Висле, но совсем неожиданно оно пошло по другому руслу.

– Мой фюрер, наш народ в последние месяцы испытывает небывалые лишения, – заговорил Гудериан. – Уже никого не удивляет, что каждый день американские и английские бомбардировщики буквально до основания уничтожают по нескольку наших городов. Люди лишены элементарного жилья, особенно страдают дети. Некоторые из них замерзают от холода. А с востока в глубь Германии идут потоки беженцев, спасаясь от наступления русских. У местного населения огромнейший страх перед русскими. К сожалению, зачастую наши войска отступают неорганизованно, хаотично, чем только усиливают боязнь местного населения. Мне довелось видеть эту удручающую картину с воздуха. По дорогам тянутся длинные колонны беженцев вперемешку с военными частями. Они легко становятся жертвами бомбардировок. Если военные как-то обучены прятаться и защищаться от воздушных налетов, то гражданское население даже не представляет, что ему делать в подобных случаях. А ведь в колоннах следуют в основном женщины и дети. Часто на дорогах перед танковыми заграждениями возникают настоящие столпотворения. Людям в самый разгар зимы приходится дожидаться часами, чтобы пройти дальше. Больные и дети замерзают, тем более что в этом году зима особенно сурова.

– Послушайте, Гудериан, – вскипел Гитлер, – вы лезете не в свои дела! И без вас есть кому заниматься этими вопросами!

– Мой фюрер, я просто хотел обратить ваше внимание на то, что очень страдает местное население. А потом колонны с беженцами своей неуправляемостью и хаотичностью очень осложняют маневры воинским подразделениям. А наша техника…

– Вы не о том сейчас говорите, Гудериан, – вновь повысил голос рейхсканцлер. – Чтобы немцы не боялись русских, нужно сделать так, чтобы русские боялись немцев! Нужно бить их на всех фронтах! Вот тогда мы переломим ситуацию и погоним их обратно. А для этого нужно сражаться за каждую деревню, за каждый дом! – до хрипоты кричал Гитлер. – Гиммлер…

– Да, мой фюрер, – вышел вперед рейхсминистр.

– У нас возникли сложности на Висле. Наша задача не дать русским перейти Одер. А потом мы погоним их обратно! Вы назначаетесь командующим группой «Висла»! Надеюсь, что с вашей педантичностью и отменным чутьем на нужных людей вы организуете в войсках порядок и дисциплину. Поставите на ключевые места самых достойных и опытных командиров, способных переломить ситуацию.

– Сделаю все возможное, мой фюрер.

– Мой фюрер, как начальник штаба сухопутных войск я возражаю против такого назначения. У рейхсминистра недостаточно опыта для руководства крупными боевыми соединениями. На такую должность нужно поставить человека, который успешно зарекомендовал себя в наступлении.

– И кого вы мне можете предложить, Гудериан? – с сарказмом спросил Адольф Гитлер. – Может, Манштейна? Буша? Или, может быть, Фрисснера? Или у вас есть какие-то другие достойные кандидатуры?

– Мой фюрер, рейхсминистр не самым должным образом проявил себя на Западном фронте во время Эльзаско-Лотарингской операции. А воевать с русскими будет куда сложнее.

– Я не стану отменять свое решение, Гудериан. Уверен, что Гиммлер делом докажет, что я оказался прав на его счет. Знайте, Познань для нас на сегодняшний момент самый важный город. У вас есть на примете человек, который сумел бы организовать достойную оборону города?

– Да, мой фюрер, такой человек имеется.

– Кто это?

– Это полковник Гонелл[38]. Сейчас он начальник пехотного училища в Познани. Имеет немалый боевой опыт. Воевал на Восточном фронте.

– Пусть будет полковник Гонелл… Если вы в нем уверены, передайте ему вот что… Пусть держит город до самого последнего солдата. Только так мы сумеем остановить русских. А теперь, Гудериан, расскажите, какая обстановка в Пруссии. Хочу сразу сказать, что мы не можем отдать Кенигсберг русским ни при каких обстоятельствах. Пока город находится в наших руках, я могу сказать всему немецкому народу, что в Пруссии находимся мы, а не русские.

* * *

Вернувшись в свое убежище – сравнительно небольшую комнатку, где у одной стены находилась неширокая деревянная кровать, а у другой стены – стол с настольной лампой, удобным кожаным креслом, – Генрих Гиммлер немедленно вызвал к себе полковника Гонелла, прибывшего в Берлин на совещание, с которым был знаком последние три года и знал, как весьма грамотного начальника пехотного училища.

Подняв трубку, рейхсминистр позвонил в канцелярию:

– Полковник Гонелл у вас?

– У нас, господин рейхсминистр, – услышал он голос адъютанта.

– Приведите его ко мне немедленно.

Еще через пятнадцать минут в небольшой кабинет Гиммлера в сопровождении офицера охраны вошел сорокалетний полковник с пронзительным острым взглядом. Распрямив и без того ровную спину строевого офицера, он вскинул руку и поприветствовал рейхсминистра:

– Хайль Гитлер!

– Хайль, садитесь, полковник, – указал рейхсминистр на стул напротив себя. Когда Эрнст Гонелл сел, продолжил: – Вы знаете, что сейчас происходит на Восточном фронте?

– Да, господин рейхсминистр. Русские стоят на Висле и пытаются пробиться к Одеру.

– Именно так… Час назад фюрер назначил меня командующим группы армий «Висла». Мы очень надеемся, что сумеем переломить ход войны и вытеснить русские армии с нашей земли. Я знаю, что выпускники познаньского училища, которое вы возглавляете, в армии пользуются немалым авторитетом. Уверен, что во многом здесь ваша заслуга.

– Стараюсь быть полезным Рейху и фюреру.

– Похвально. А что вы можете сказать о фортификационных сооружениях Познани?

– В городе очень серьезные укрепления. Вокруг городских стен эшелонированная оборона, пробить ее чрезвычайно трудно.

– Соглашусь с вами… Наши военные инженеры немало сделали для обороны города. Как тут мне доложили, – глянул он на бумагу, лежавшую на столе, – крепость включает восемнадцать фортов, пятьдесят четыре дота, а цитадель считается и вовсе неприступной. Но чтобы задержать русских, этого мало… Как вам комендант города генерал-майор полиции Маттерн[39]?

– Мы с ним хорошо сработались.

– Не сомневаюсь… Генерал-майор Маттерн человек старательный, дело свое знает очень хорошо, но у него недостаточно боевого опыта. В условиях войны комендантом такого стратегически важного города, как Познань, должен быть человек, в достатке понюхавший пороха, который сумеет организовать достойную оборону. Я вас знаю как человека очень деятельного, смелого, с непреклонной и твердой волей, для которого воинский долг не пустые слова… У вас блестящий послужной список. Все ваши сослуживцы, с которыми я разговаривал о вас, высказываются в ваш адрес как об очень талантливом и мужественном командире. Что вы скажете, если я предложу вам стать комендантом города и организовать оборону?

– Я готов, господин рейхсминистр, – с готовностью отозвался полковник Гонелл.

– Хорошо. Сегодня же я подпишу указ о вашем назначении на должность коменданта города Познань. На время обороны города у вас будут самые широчайшие полномочия. На вверенной вам территории вы будете вторым человеком после фюрера. Запомните это! Ваши приказы никем не обсуждаются и не оспариваются. Но за все, что будет происходить в городе, вы будете нести персональную ответственность! Передаю вам слова фюрера: вы должны держать город до самого последнего солдата. Не забывайте о том, что если русские возьмут город, то для них открывается дорога на Берлин. За оставшееся время вам нужно будет как следует организовать дополнительную линию обороны. По нашим предположениям, Познань должна оттянуть на себя силы двух армий, а значит, в этом случае на других участках фронта нашим солдатам будет легче и у них появится возможность не только обороняться, но и перейти в наступление по широкому фронту. Не забывайте, что каждый час, каждая минута, которую русские проведут под крепостью, приблизит нас к победе. Мы рассчитываем, что крепость продержится, по крайней мере, пять месяцев. Даже если вокруг вас сомкнется кольцо, не страшно, мы эвакуируем вас на самолетах. Боеприпасов и продовольствия в подвалах крепости хватит на многие месяцы.

– Господин рейхсминистр, я сделаю все от меня зависящее, чтобы русские сломали свои зубы о стены крепости.

– Очень надеюсь, что так оно и будет, полковник. Когда вы можете отправиться к месту новой службы?

– Могу отбыть прямо сейчас.

– Вам не нужно собирать вещи?

– Мои вещи – это моя шинель и мой планшет.

Генрих Гиммлер понимающе кивнул:

– Слова настоящего прусского офицера. Тогда можете уже сейчас вылетать в Познань и принимать дела у генерала Маттерна. Кажется, ваш дед был прусским генералом?

– Так точно, господи рейхсминистр! Я из потомственных прусских офицеров. В нашем роду все мужчины были военными. Тогда-то он воевал в Эльзасе. Мне довелось тоже пройтись этим путем.

– Но он воевал с французами, вам же достался противник покрепче. Кажется, у вас был еще брат?

– Именно так. К сожалению, он погиб под Смоленском.

– Мне очень жаль, полковник. Уверен, что у вас будет еще время навестить вдову своего брата. К сожалению, мы не всегда успеваем воздать должное нашим героям… В Познани вы уже приземлитесь генерал-майором. Это самое малое, что я могу сделать за вашу безупречную службу.

– Я оправдаю ваше доверие, господин рейхсминистр.

– Кажется, генерал-майора Маттерна зовут Эрнст, так же, как и вас.

– Именно так, господин рейхсминистр.

Гиммлер сдержанно улыбнулся:

– Получается, что один Эрнст сменил другого… Надеюсь, что в постоянстве имен содержится некий глубокий смысл. Ваше имя означает благородство. Вы занимаетесь благородным делом, стоите на рубежах Рейха и сдерживаете орды славян. Что может быть еще благороднее? А теперь давайте прощаться, и держите меня в курсе всего, что происходит в Познани.

Глава 13

У меня есть приказ фюрера

В Первую мировую войну Эрнст Маттерн служил в саксонском пехотном полку и, воюя против Российской империи, сумел дорасти до чина оберфельдфебеля. По окончании боевых действий он получил звание лейтенанта. Вместе с сослуживцем уехал в Дрезден и решил пойти работать в полицию. Расследовал криминальные дела и числился на хорошем счету у начальства, а когда к власти пришла национал-социалистическая партия во главе с Гитлером, то ему неожиданно предложили перейти в VI управление[40], что было явным повышением, где он занимался разведывательной деятельностью на территории Советского Союза.

В новом деле Эрнст Маттерн достиг немалых успехов. Его стали продвигать по службе. Благодаря его настырности и чутью в Дрездене была раскрыта разветвленная коммунистическая подпольная сеть, связанная с Третьим интернационалом. Затем его в качестве начальника Первого отдела перевели в родной Кенигсберг, где он сумел разоблачить многочисленную группу, связанную с британской разведкой. Получив звание майора, Маттерн находился на командной работе в различных пехотных частях. В 1940 году получил звание полковника и был назначен начальником военно-технической школы. Еще через год Эрнста Маттерна назначили командиром пехотного полка, с которым он участвовал в войне с Советским Союзом. Провоевал недолго, был серьезно ранен. Некоторое время полковник Маттерн служил в запасном полку во Франции, был командиром учебного лагеря. А в октябре 1944 года был назначен комендантом крепости Познань с присвоением звания генерал-майора.

Прежде бывать в Познани ему не доводилось, но едва увидев старинный, утопающий в зелени город, он влюбился в него тотчас. Кому может не понравиться средневековый город с зелеными парками, просторными площадями, широкими улицами; раннесредневековыми кварталами с узкими изогнутыми улочками; костелами с высоченными островерхими крышами с длиннющими и тонкими, словно иглы, шпилями; с красивыми современными мостами, перекинутыми через полноводную живописнейшую Варну.

И вот сейчас, ощетинившись оружием, город не был похож на себя прежнего, очень уютного и удобного.

Грузно поднявшись из-за стола, генерал-майор Маттерн накинул на плечи шинель и вышел из кабинета. Штаб обороны города располагался в цитадели – огромной крепости пятиугольной формы, со стенами толщиной более двух метров. Как и положено для столь серьезного укрепления, в каждом углу были возведены дополнительные сооружения – редуты, равелины, способные отражать натиск штурмующих.

Внутри самой крепости, представлявшей небольшой городок, находился целый ряд подземных сооружений, в том числе небольшие здания для хранения продуктов и склады для оружия. Немало было и убежищ, в том числе скрытых.

Генерал-майор Маттерн невероятно гордился тем, что именно ему была доверена честь стать комендантом столь впечатляющей крепости. Но сейчас, стоя на восьмиметровой стене, он понимал, что эта ноша не для него. Несмотря на толщину крепостных стен, вопреки многочисленным бойницам, амбразурам, колоссальному количеству новейшего вооружения, которым был напичкан буквально каждый метр, невзирая на глубокий ров с высоким земляным валом, русские крепость возьмут.

Было ветрено и туманно. Подняв воротник, генерал-майор смотрел на восток, откуда в скором времени должны появиться русские танки. Они всегда появляются очень неожиданно, словно из ниоткуда. Презрев страх, они ползут на огнедышащие орудия и побеждают.

– Господин генерал-майор, может, вам принести шаль? – спросил ординарец, безусый юноша, увязавшийся следом. – Тут ветрено.

– Не нужно, – невесело буркнул Маттерн.

Малый он был заботливый. Опекал, словно родная матушка. Будет жаль, если его убьют. Парень даже не подозревает, что через каких-то пару дней тут будет настоящее пекло. Сейчас только в одной цитадели насчитывается двенадцать тысяч солдат, а сколько их останется в конце штурма, предугадать было невозможно. Думается, что большая их часть будет попросту убита.

– Пора спускаться, что-то тут холодно, – поежился генерал-майор.

Огромный, тучный, он торжественно нес свое немалое чрево через галереи замка, снисходительно отвечал на приветствие младших чинов. Подошел к узкой деревянной лестнице. Осторожно ступил на верхнюю ступень, как бы проверяя ее на надежность. Даже не скрипнула, уверенно выдержав его восьмипудовое тело. Спустился во двор, где немолодой, лет сорока, фельдфебель гонял по плацу прибывшее пополнение.

– Господин генерал-майор, – подскочил к коменданту адъютант, – разрешите доложить…

– Докладывайте, что там у вас?

– Только что звонили из канцелярии рейхсминистра, в Познань прибывает новый комендант, полковник Гонелл.

Генерал-майор почувствовал некоторое облегчение, нечто подобное он предвидел. Выглядело бы странным оставить его во главе гарнизона, когда вокруг немало офицеров с большим фронтовым опытом. Вся его боевая выучка сводится к тому, что раз в месяц он стреляет в тире. Да и то не всегда успешно. Вот разве что своим представительным видом и габаритами порой нагоняет страх на молодое пополнение. Но то же самое может сделать и гауптфельдфебель.

С этой минуты, что бы ни произошло в крепости, вина лежит не на нем.

Адъютант пытливо всматривался в лицо теперь уже бывшего коменданта крепости, пытаясь отыскать признаки разочарования или ущемленной гордости, но не нашел даже намека на горечь – генерал-майор был безмятежен, как величественный утес. Похоже, что нежданная новость даже его как-то успокоила.

– Что ж, возможно, так даже лучше для нас всех, – произнес наконец Маттерн, заложив руки за спину. – Полковник Гонелл хорошая кандидатура. Пехотное училище, которое он возглавлял, одно из лучших… Сослуживцы тоже о нем отзываются, как об очень грамотном офицере. Он сумеет усилить оборону… Когда он прибывает?

– Он уже в дороге. Может прибыть с минуты на минуту.

– Позови заместителей, нужно еще раз осмотреть крепость, – раздраженно произнес генерал-майор.

– Есть! – адъютант мгновенно исчез.

Генерал-майор Маттерн неспешно зашагал к воротам. Уже у самой калитки его догнали начальник штаба полковник Майер и первый заместитель майор Зоммер.

– Разрешите присоединиться к вам, господин генерал-майор, – сказал Майер.

Лицо полковника было лишено эмоций, но Маттерн сразу догадался, что подошедшие офицеры уже знают о решении рейхсминистра Гиммлера.

– Буду вам очень признателен, – съязвил генерал-майор.

Выйдя из ворот, они прошли по дощатому мосту через двенадцатиметровый ров и направились в сторону фортов. Повсюду, куда ни глянь, кипела работа. Экскаваторы углубляли рвы, насыпали землю на валы, делая их еще более высокими и труднопреодолимыми. Подъемные краны обкладывали кровли фортов бетонными плитами, ДОТы дополнительно укреплялись мешками с песком.

Форты располагались перед цитаделью полукругом и представляли собой подземные сооружения сложной инженерной конструкции. Вокруг каждого из них вырыт ров шириной до десяти метров, глубина достигала четырех. Стенки рвов выложены кирпичом. В бойницах установлены пулеметы, в редутах – пушки. Все форты крепости имели между собой сообщения, что позволяло перемещать живую силу во время штурма крепости.

На фоне могучих стен форты были малоприметны, невысоко выступали над поверхностью. Кровли прикрыты бронированными колпаками. Выглядели весьма невыразительно. Но в действительности это были грандиозные подземные постройки глубиной до десяти-двенадцати метров, способные вместить в себя до батальона пехоты, – с дополнительными помещениями для длительного проживания, со складами для боеприпасов и продовольствия, с щелями и укрытиями, собственным артезианским колодцем – с толстыми перекрытиями, могущими выдержать даже авиационный удар.

В форте «Бонин» существовала проблема с отоплением и освещением, но инженеры обещали в течение ближайших суток выполнить намеченное. Работой руководил худощавый верткий капитан, без конца подгонявший военных строителей, хотя те и без того работали на пределе собственных возможностей.

– Живее, у нас мало времени! Вы дожидаетесь здесь русских?

Лица у служивых были унылые, хроническая усталость давила на плечи, заставляла ссутуливаться, но они терпеливо нагружали на лебедку очередную порцию кирпичей, мотки проволоки и прочий необходимый груз и опускали на десятиметровую глубину, где столь же энергично проводилась работа.

– Как продвигается прокладка кабелей? – спросил генерал-майор.

– Надеюсь, что в ближайшие сутки в форте будет свет и тепло.

– А как обстоят дела в других крепостях?

– Два форта у нас полностью готовы, а у остальных готовность разной степени. Не хватает специалистов и подходящих материалов. Но мы делаем все возможное. В фортах «Раух» возникла проблема с вентиляцией, стараемся недостатки устранить. В первом редуте пробило проводку, и сейчас мы проверяем всю систему. У форта «Виняри» возникли проблемы с крепежами кровли. Пробуем подобрать подходящий материал.

– Солдаты нужны?

– Рабочей силы хватает. Спасибо, не нужно, – ответил капитан совсем по-граждански. Собственно, он и был сугубо штатским человеком, прежде занимался горными работами – проектировал шахты, и только нелегкая година затолкала его в сукно военнослужащего.

Свет в форте еще не проведен, но из бойниц уже торчали стволы крупнокалиберных пулеметов, подле которых нес службу расчет: подтаскивали ящики с патронами, для укреплений стен волокли валуны…

Порадовал форт «Радзивилл». В отличие от остальных крепостей он был построен в виде низкого правильного цилиндра, имевшего три этажа, выглядел весьма массивно. В узких бойницах грозно торчали тяжелые станковые пулеметы. К форту примыкали одноэтажные полукруглые строения, позволявшие вести фронтальный огонь, не позволявший даже приблизиться к стенам.

Штурмовать такие укрепления отважатся только безумцы.

К форту по каменной брусчатке в сопровождении двух офицеров подошел полковник Эрнст Гонелл. Статный, с широким разворотом плеч, с открытым взглядом голубых глаз, он производил благоприятное впечатление на всякого, кто с ним встречался. Дело далеко не во внешности, хотя последнего тоже не отнимешь, – манера держаться, поведение, разговор, расправленная спина – все в нем выдавало кадрового военного. Именно таковыми были его отец, дед и прадед, верой и правдой служившие прусским королям. Военное ремесло для них мужское ремесло.

– Генерал-майор, по распоряжению рейхсминистра я новый комендант крепости. Вас должны были известить.

– Да, я в курсе, господин полковник. Очень рад, что назначили именно вас, – попытался улыбнуться генерал-майор Маттерн. Но получилось скверно. Теперь он не знал, как воспринимать это назначение. Возможно, что оно худшее из всех, что могло бы состояться. Требовательный, не упускавший ни одной второстепенной детали, он не даст спуску ни себе, ни своим подчиненным. Выпускники пехотного училища, которое он возглавлял последний год, имеют весьма высокую репутацию. Запрос на них всегда самый высокий. Немалая заслуга в этом самого полковника Гонелла.

– Вы, генерал-майор, остаетесь при мне, будете моим заместителем. Ваша помощь будет весьма кстати, введете меня в курс дела.

– Сочту за честь, господин полковник.

– Правильнее будет генерал-майор… Несколько часов назад мне присвоили очередное звание.

– Поздравляю вас… э-э… – взглянул Маттерн на полковничьи погоны Эрнста Гонелла, – генерал-майор.

– Нет времени надевать генеральскую шинель. Еще успею… Давайте, господа офицеры, пройдемтесь по городу. Мне хочется посмотреть, что вы успели уже сделать.

Вышли за крепостную стену форта и оказались в центре города, напоминавшего в этот час потревоженный улей. Повсюду продолжались приготовления к предстоящему штурму русских. Улицы были перегорожены противотанковыми сооружениями, баррикадами, на перекрестках вырыты траншеи, на площадях установлены зенитные пушки, окна оборудованы под пулеметные гнезда.

– Этого недостаточно. Кто отвечает за оборудование огневых точек в городе? – строго посмотрел Эрнст Гонелл на бывшего коменданта крепости.

Под его пристальным взглядом генерал-майор Маттерн невольно почувствовал себя неловко. Не однажды ему приходилось замечать, что Гонелл каким-то невероятным образом может воздействовать на людей. После его слов всякому подчиненному едва ли не бегом хотелось исполнять отданное распоряжение.

– Майор Штауб. – Повернувшись к адъютанту, шедшему рядом, Маттерн приказал: – Немедленно разыскать майора Штауба.

Через пять минут подскочил встревоженный запыхавшийся майор с вытянутым лицом и слегка выступающим подбородком.

– Разрешите доложить. Господин генерал-майор, майор Штауб по вашему приказанию прибыл.

– Вот что, Штауб, во всех домах, примыкающих к окраинам города, нужно оборудовать огневые пулеметные точки. Расположить их в шахматном порядке, чтобы простреливался каждый метр. На перекрестках установить противотанковые орудия и минометы. Ни один танк не должен пройти в город! Также все дома, примыкающие к фортам, усилить пулеметными расчетами.

– Господин генерал-майор, на это у нас сейчас нет времени. Дело в том, что…

– Если за четыре часа не будет выполнен мой приказ, вы будете отданы под трибунал за неисполнение приказа. Вам все понятно?

– Так точно, господин пол… генерал-майор.

– Тогда чего стоите? Немедленно выполнять приказ!

Подступы к крепости перекрыты многочисленными контрольно-пропускными пунктами, подле которых дежурила полевая жандармерия, усиленная автоматчиками, тщательно проверяла документы, не делая исключения даже для старших офицеров. Целая рота полевой жандармерии патрулировала улицы города, следила за порядком. Разбившись по парам, они проверяли документы у всех, кто, по их мнению, не внушал доверие.

Как это нередко бывает перед каждым наступлением, увеличиваются случаи дезертирства. Познань не исключение. Подозвав к себе оберст-лейтенанта жандармерии, Эрнст Гонелл произнес:

– Я новый комендант крепости…

– Мне это известно, господин генерал-майор, – скосил он взгляд на полковничьи погоны Гонелла.

– Прекрасно. Своим приказом отменяю все отпуска! Всех отпускников направлять обратно в части. Город закрыть. Без моего личного разрешения город никто не может покинуть. Есть ли дезертиры?

– Восемь человек, господин комендант.

– Двоих показательно расстрелять перед строем, остальных направить на первую линию обороны рыть окопы на танкоопасном направлении. Исполнять!

– Есть исполнять! – вытянулся во всю немалую длину оберст-лейтенант жандармерии и тотчас растворился среди колонны солдат, шедших к центру города.

– Полковник Майер, – посмотрел Эрнст Гонелл на начальника штаба, – распорядитесь заложить мешками с песком все первые этажи зданий, примыкающие к фортам. Замуровать все подвалы камнями и бетонными плитами, чтобы и мышь не могла проскочила внутрь, не говоря уже о русском пехотинце! Во всех домах на широких улицах, где могут пройти танки, поместить пехотинцев с фаустпатронами. Если русским все-таки удастся перейти Варну и проникнуть в город, то ни один из них не должен пройти дальше этих улиц.

– Господин генерал-майор, но у нас не будет столько пехотинцев для отражения атаки. Почти все солдаты будут защищать форты, вести бои в редутах, защищать цитадель и железную дорогу.

– Значит, их нужно отыскать… В городе есть фольксштурмы[41]?

– Так точно! Взвод фольксштурма.

– Этого недостаточно. В городе много мужчин. Должно быть не менее батальона. По приказу фюрера мобилизуйте всех, кто способен держать оружие, от шестнадцати до шестидесяти лет. Обучить их, как пользоваться фаустпатронами, самозарядными карабинами. Надеюсь, что оружия в городе достаточно?

– Так точно, господин генерал-майор!

– Каждый из призванных должен принести присягу лично фюреру! Через два часа у нас совещание в кабинете коменданта. Собрать всех командиров подразделений от батальона и выше. Выполняйте! А вы следуйте со мной, – сказал Гонелл присмиревшим офицерам.

По мощеной улице спустились вниз и вышли к старому кладбищу с красивым старинным костелом у входа, подле которого был вырыт противотанковый ров с отвесными стенами. Генерал-майор Гонелл подошел к самому краю. Глубокий, не менее шести метров, в такой попадешь и не выберешься. Кладбище разросшееся, очень старое, настоящий лабиринт из семейных склепов, высоких каменных стел, из гранитных плит и надгробий. Идеальное место для укрытия пулеметных расчетов.

– Кто возглавляет восточную часть обороны города? – спросил генерал-майор Эрнст Гонелл, посмотрев на офицеров, шагавших немного позади.

– Я, господин генерал-майор. Майор Штейнберг, – представился офицер, шагнувший на шаг вперед.

– Это кладбище с гранитными памятниками и фамильными склепами идеальное место для пулеметных групп… Думаю, что мертвые простят нам боевые действия. Сейчас мы должны больше думать о живых. После победы мы восстановим здесь все так, как было. Вы разделяете мое мнение, господин майор?

Они были ровесниками. Сходствовали даже внешне. Начинали службу в один год, вот только судьбы были разные: Штейнберг долгое время находился в запасе, служил во Франции, потом был переведен в Голландию, в последнее время служил в комендатуре заштатного городишки. И свое новое назначение – ответственного за оборону восточного сектора города – он воспринимал как значительное продвижение по службе. Гонелл же всегда занимал командные должности, и назначение его комендантом крепости выглядело естественным продолжением его удачной карьеры.

Майор Штейнберг считал, что Эрнст Гонелл по праву носит генеральские погоны. В Германии всегда хватало усердных служак, но Гонелл выделялся даже среди самых рьяных. Объяснение было одно – в его жилах текла густая кровь прусака. А еще в генерал-майоре Гонелле присутствовала непоколебимая убежденность, что он занимается делом, для которого предназначен. Именно такого осознания ему и не хватало.

– Всецело, господин генерал-майор!

– Очень хорошо, что мы понимаем друг друга… Кладбище наименее слабое место в обороне. Я хочу сделать так, чтобы оно было наиболее защищенным. Пусть в этом нам помогут наши дорогие покойники, а мы за них помолимся… Организуйте два десятка передвижных пулеметных расчетов, и пусть они займут ключевые аллеи. Кладбище большое, разобраться в нем не так просто. Во время наступления русских они должны появляться в самых неожиданных местах и бить им в спину! Каждую такую группу усилить фаустпатронами и гранатометчиками. На площади перед костелом можно будет разместить артиллерию и минометные расчеты. Они должны прикрывать пулеметные расчеты от наступающих русских. На самом верху костела установить крупнокалиберный пулемет, он будет контролировать все подходы к костелу и к площади. Там же поставьте наблюдательный пункт. Выполняйте!

Генерал-майор Эрнст Гонелл развернулся и направился по широкой аллее в сторону костела. Уже у самой площади его нагнал запыхавшийся крепкий оберст-лейтенант и взволнованно заговорил:

– Господин генерал-майор, разрешите обратиться… Я начальник грузового эшелона восемьсот четыре. Нас не пропускают через город. Мне сказали обратиться к вам.

– Какой груз вы везете? – остановившись, с интересом спросил Эрнст Гонелл.

– Самоходные орудия «Ягрпантера», «Ягртигр» и «Хетцер», – четко отрапортовал оберст-лейтенант.

Генерал-майор тотчас мысленно представил эшелон, загруженный тяжелым вооружением, равным которому не было по мощи. Самоходные орудия «Ягрпантера», «Ягртигр» были созданы на базе тяжелых танков «Пантера» и «Тигр». «Ягрпантера» была вооружена 88-мм пушкой, имела толщину брони до 80 мм. «Ягртигр» был более мощной самоходной установкой, вооруженной 128-мм орудием. Броневая защита в лобовой части достигала 250 мм, что делало самоходное орудие практически неуязвимым для танков. «Хетцер», представлявший собой жесткую сварную коробчатую конструкцию из листов броневой стали, способен был стрелять осколочно-фугасными снарядами до 3000 метров.

Вот она, удача!

– Так, очень хорошо, – довольно протянул генерал-майор Гонелл. – Выгружайтесь!

– Что вы сказали? – невольно опешил от столь неожиданного решения оберст-лейтенант.

– Я приказал выкатывать все самоходные орудия, – повысил голос генерал-майор Гонелл. – И как можно быстрее! У нас не так много времени. Все они остаются в городе!

– Господин генерал-майор, вы не так меня поняли, у меня приказ доставить самоходные орудия на одерский плацдарм.

– Вы что, не понимаете приказов? – хмурое лицо генерал-майора сделалось свирепым. – Мне нужны ваши самоходки здесь и немедленно! На этом самом рубеже! Моя задача задержать русских у Познани любыми средствами как можно дольше. Если русские танки прорвут оборону Познани, то им открывается прямая дорога на Берлин. В этом случае все ваши самоходки будут никому не нужны. А русские здесь появятся если не сегодня, так завтра. Вам все понятно, оберст-лейтенант?

– Но я имею письменный приказ от рейхсминистра вооружений и военного производства господина Шпеера доставить их по назначению, – достал он бумагу с канцелярской печатью.

Взяв приказ, генерал-майор Гонелл едва взглянул на него, а потом, скомкав, отшвырнул в сторону.

– Меня не интересуют приказы, не имеющие силы. У меня есть приказ фюрера! Я отменяю этот приказ! Теперь я для вас самый главный начальник. Вы поступаете в мое распоряжение. Сейчас Познань для нас – это последний рубеж. Мы или победим, или погибнем здесь все. Другого пути для нас не существует.

– Я человек военный и всегда исполняю приказы, – неуверенно принялся оправдываться раскрасневшийся оберст-лейтенант. – Но мне нужно что-то сказать подчиненным, находящимся сейчас в эшелоне…

– Не нужно ничего выдумывать, – перебил Гонелл оберст-лейтенанта. – Нужно рассказать солдатам правду, почему они будут здесь сражаться и умирать. Скажите им так… Это их долг перед фюрером и Рейхом.

– Я все понял. Разрешите идти?

– Вы свободны, – отвечал генерал-майор и, потеряв интерес к оберст-лейтенанту, направился дальше осматривать позиции, увлекая за собой остальных офицеров.

Со стороны железнодорожной станции, не то приветствуя принятое решение, не то протестуя против отданного приказа, чудовищно громко заревел паровоз, пустив к небу упругую белую струю пара.

– Господин генерал-майор, – едва ли не бегом подскочил к Гонеллу его адъютант Рихард Кунц. – Только что в Познань пришел латышский батальон, направляющийся в сторону Костшина.

– Все соединения, следующие через Познань, оставлять в городе. Немедленно объявить мой приказ по всем контрольно-пропускным пунктам, по всем частям и соединениям. Латышский батальон направить на станцию Лацирус. Пусть держат оборону там, – распорядился комендант крепости.

– Слушаюсь, – боевито отозвался адъютант и немедленно удалился выполнять распоряжение генерал-майора.

В город продолжали прибывать раздробленные и разбитые части с других фронтов. Весьма разношерстная публика: изрядно усталая, подчас деморализованная, в большой надежде обрести хотя бы кратковременный отдых за толстыми крепостными стенами. Но это все иллюзия, не удастся! Русские возьмутся за крепость всерьез. Отдыхать будут в другой жизни, сейчас главное – готовиться к обороне.

Дела в крепости обстояли хуже, чем Гонелл полагал поначалу. Состав гарнизона обладал разным уровнем военной подготовки, а некоторые подразделения не имели даже начального. Из несуразной мешанины кадровых военных и новобранцев предстояло сделать единый военный механизм, способный решать серьезные оборонительные задачи.

По-настоящему боевой единицей можно было считать только пехотное училище, в котором было немногим более двух тысяч человек. Но такими скудными силами город не удержать. Местный фольксштурм, собранный из горожан, большая часть из которых не держала даже винтовок, не самая подходящая подмога. Вряд ли они смогут хоть кое-как повлиять на исход сражения, но вот оттянуть на себя некоторую часть боеспособных соединений русских им вполне под силу.

Есть еще местная полиция. Трудно ожидать от нее каких-то подвигов, но во всяком случае они умеют держать в руках оружие и не растеряются, когда на улицах начнется ожесточенная пальба.

В городе расквартирован батальон СС. Реальная сила, на которую можно опереться, когда придется защищать форты и цитадель. Город они знают, ориентируются во всех уличных закоулках и в уличном бою с их немалым опытом будут весьма полезны.

Курсантов пехотного училища придется поставить на передовые позиции. Если удастся задержать русские танки у крепости хотя бы на неделю, то можно будет считать, что первый этап задачи выполнен.

Эрнст Гонелл неспешно шел по улицам, подмечая изъяны обороны, и тотчас отдавал распоряжения, где следует установить тяжелый пулемет, а где выгоднее вырыть окоп для танка и на какой высоте целесообразнее установить зенитку. У одной из площадей, где с фаустпатронами на плечах маршировал взвод фольксштурма, он остановился. Весьма разномастная публика, даже одежда разная: от гражданской до униформы Первой мировой войны. Рядом с откровенными юнцами топали мужчины с седыми бородами и длинными усами, которым было крепко за шестьдесят. На левой руке повязка: «Deutscher Volkssturm Wehrmacht»[42]. Двадцатипятилетний фельдфебель, зная, что дисциплина и военная наука начинаются со строевого шага, громко командовал:

– Левой! Левой! Шире шаг!

Военная муштра давалась гражданским людям тяжело. Раскрасневшиеся, изрядно пропотевшие и, как черта, опасавшиеся строгого фельдфебеля, они тянули носок и, несмотря на уже сгорбившиеся спины, старались держать осанку. Эрнст Гонелл осознавал, что большинство из них не переживут даже первого боя. Будет большой удачей, если им удастся выстрелить из фаустпатрона хотя бы однажды. Но уже самим своим существованием они замедлят продвижение русских к Берлину, а значит, выполнят свою задачу и погибнут не зазря.

Неожиданно фельдфебель прервал строевую подготовку и с дотошностью, на которую способен только человек, любящий свое дело, принялся рассказывать о премудростях стрельбы из фаустпатрона. Интерес резервистов был неподдельный. Похоже, что они в действительности верили, что этой металлической трубкой с гранатой на конце, начиненной смесью тротила и гексогена, сумеют остановить русскую танковую армаду, которая, грозно лязгая гусеницами, уже вкатилась на территорию Германии.

Вдруг низко над городом, разрывая ревом моторов барабанные перепонки, пролетел «Мессершмитт». За ним, будто бы играя в догонялки, устремился другой, столь же проворный. Совершив над городом круг, тяжелые истребители устремились в западном направлении.

– Давайте посмотрим, что там делается на аэродроме. Интересно посмотреть, как идет подготовка к отражению русских, – обратился Эрнст Гонелл к генерал-майору Маттерну.

Несмотря на легкий мороз, выглядел Маттерн раскрасневшимся, распаренным, по крупному щекастому лицу обильно стекал пот, как если бы он только что вышел из бани. Прогулка по городу, перерытому траншеями, ямами, перегороженному колючей проволокой и противотанковыми ежами, ему давалась нелегко. Маттерн пыхтел, сопел, как перегретый самовар, но упорно топал следом; едва ли не через шаг громко чертыхался, цепляясь носками ботинок о смерзшиеся комья земли, но, опасаясь настроить против себя новое начальство, отказаться от пешей затянувшейся прогулки не смел.

И вот сейчас, услышал об аэродроме, он зацепился за шанс хотя бы немного посидеть в кресле. Благо, что до места сразу не доехать, а выбирая дорогу поспокойнее и не столь разрытую, он может увеличить свой путь едва ли не вдвое, что даст возможность хотя бы перевести дыхание.

– Машина в квартале отсюда, – бодро произнес Маттерн.

– Вот и прекрасно, – отвечал новый комендант крепости. – Надеюсь, что доберемся быстро.

Проехали через весь город. Углубились на окраины. Повсюду шла подготовка к предстоящему наступлению русских. Радовало, что приказы выполнялись в точности. Подвальные помещения закрывались бетонными плитами, окна в полуподвальных помещениях заваливались мешками с песком, и едва ли не в каждом окне торчал ствол фольксштурмовика с фаустпатроном в руках. На перекрестках, спрятавшись за бетонными перекрытиями, установлены пулеметы, способные вести фронтальную стрельбу. На площадях несли вахту 88-мм зенитки, справедливо прозванные «убийцами танков».

Выехали за город и покатили в сторону аэродрома. Дороги были перегружены воинскими частями и тяжелой техникой. Смешиваясь с усталыми колоннами пехоты, по шоссе на запад двигались измученные беженцы, потерявшие укрытия после интенсивных бомбардировок, и все те, кто надеялся убежать от войны. А с запада, с противоположной стороны, наступали американо-британские войска, медленно, но уверенно теснившие немецкие части, с которыми исходило гражданское население, наивно полагавшее, что в море безумия сумеет отыскать покой.

Исхитряясь, везли свой нехитрый скарб: на телегах, запряженных лошадьми; на бричках; на велосипедах, нагрузив узлы на седло, но большинство людей тащили тюки на плечах, держали в руках, надеясь, что на новом месте им найдется применение.

Все было призрачно. Зыбко. Надежда умирала. В глазах беженцев, столь далеких от войны, виделось, что конец грядет. И он близок.

Отвернувшись от дороги, стараясь не смотреть людям в глаза, явно ощущая вину за все произошедшее, Эрнст Гонелл смотрел прямо перед собой и нервно покуривал.

Наконец подрулили к аэродрому – огромному полю с темно-серой землей, с редкими просевшими и посеревшими сугробами вдоль дорог. Инженеры потрудились весьма искусно. Все служебные здания запрятаны в маскировочную сеть; самолеты стояли на взлетном поле вразброс безо всякой системы, укрытые маскировочной темно-серой тканью, и лишь при ближайшем рассмотрении можно было различить их контуры. Над взлетной полосой протянута зеленая сеть с замысловатым рисунком. С высоты птичьего полета несуразные художества смотрелись редким ельником на лесной опушке.

Механики потянули за сеть, и темно-серый сугроб превратился в «Мессершмитт-262». Реактивные газотурбинные двигатели гулко загудели, разогреваясь, а потом самолет медленно развернулся и выкатился на взлетную полосу, напоминавшую со стороны извилистую проталину. Совершив короткий разбег, истребитель стремительно взмыл в воздух; уже в самой вышине слегка покачал крыльями оставшимся на неприветливой студеной земле.

В летном комбинезоне, закрывая лицо от порывов ветра, к ним спешил долговязый молодой полковник, начальник летного училища Познани. Это был Эдвард Шварцберг, с которым Эрнст Гонелл был знаком по совместной службе в Познани. Хорошими приятелями они не были, но при встречах весьма тепло общались. Темы для разговоров всегда находились: оба были родом из Кенигсберга, и у каждого с родным городом было связано немало теплых воспоминаний – ходили по одним и тем же улицам, имели общих друзей, и оставалось удивительным, что, прожив едва ли не половину жизни в Кенигсберге, они ни разу не повстречались.

Разговор обещал быть непростым, Эрнст Гонелл не сделал и полшага навстречу, терпеливо дожидался полковника, который длинными журавлиными ногами сокращал расстояние. В эту самую минуту между ними как будто бы пролегла глубокая межа. Ощущая отчуждение, полковник Шварцберг замедлил ход и поприветствовал генерал-майора вскинутой рукой. О новом назначении и внеочередном звании Эрнста Гонелла он уже знал, но не спешил поздравить с карьерным ростом, уж слишком строгим в этот раз ему показался Эрнст Гонелл.

– Господин генерал-майор, у нас мало авиационного бензина, очень бы хотелось, чтобы мы как-то решили эту проблему в ближайшие часы. Иначе наши самолеты не сумеют подняться в воздух.

– Вам нужен бензин, чтобы защищать крепость? – спросил Эрнст Гонелл.

– У нас другой приказ, мы должны передислоцироваться в район Берлина. Там для нашего авиационного полка уже подготовлен аэродром. Сейчас техники проверяют двигатели.

– Куда вылетел этот самолет, в Берлин? – с каменной маской на лице поинтересовался Гонелл.

– Да.

– Отставить, – перебил Эрнст Гонелл. – Вы никуда не полетите. Остаетесь здесь.

– Что значит остаемся здесь? – нахмурился полковник Шварцберг, понимая, что ситуация усугубляется. Не такого он ожидал разговора.

– О каждом вашем перемещении вы должны были лично докладывать коменданту, то есть мне. Почему мне ничего неизвестно о таком приказе?

– Приказ был устный из штаба Совета обороны, – неожиданно занервничал полковник Шварцберг, отчетливо осознавая, что его личная судьба, как и судьба всех его подчиненных, теперь всецело зависит от генерал-майора Гонелла, умевшего всегда добиваться своего. – Я хотел доложить…

– И когда вы хотели доложить, господин полковник? – Прежние приятельские отношения затрещали, как раздавленный орех под тяжелым ботинком. – Когда все самолеты взмоют в воздух, я так понимаю? А мы здесь вместо вас воевать с русскими будем? Так, что ли?

Полковник Шварцберг хотел ответить, но не находил подходящих слов, осознавая, что бы он сейчас ни говорил, все будет очень неуместным и лишним. Затянувшаяся пауза только усугубляла и без того нелегкий разговор.

– Я имею право действовать по своему усмотрению так, как считаю нужным, – наконец нашелся полковник, убеждаясь, что слова прозвучали неубедительно. Не самый подходящий довод во время боевых действий. Теперь между ними образовался глубокий овраг. Вряд ли он когда-нибудь будет преодолен.

– Слушайте мой приказ, господин полковник, – выговаривая каждое слово, жестким тоном заговорил генерал-майор Гонелл, нисколько не сомневаясь в том, что на его стороне правда. – Вы поступаете в мое распоряжение вместе со своим личным составом. Сейчас главная битва за Германию именно в Познани. Здесь сейчас проходит главный рубеж. И мне нужен каждый человек, который умеет держать оружие и стрелять из пулемета! И для меня совершенно неважно, из какого он рода войск. Мне нужны люди здесь, а не на небе. Сейчас для фюрера важно, чтобы каждый из нас бился за каждый метр немецкой земли. Вам все понятно, господин полковник?

– Так точно, господин генерал-майор, – распрямился Шварцберг, сделавшись еще выше.

– А теперь идите в полк и сообщите офицерам о моем приказе.

– Разрешите задать вам вопрос, господин генерал-майор.

– Задавайте.

– На мой взгляд, нецелесообразно летчиков отправлять в окопы. Они не пехота. Их могут перебить всех в ближайшие два-три дня… Может возникнуть ситуация, когда город будет окружен, и летчики пригодятся, чтобы вывезти на самолетах всех окруженных.

– Мы здесь находимся не для того, чтобы покидать город. Мы здесь затем, чтобы победить. И будем биться до последнего солдата. Ваши самолеты нам понадобятся для того, чтобы сообщить фюреру о нашей победе. Другого варианта не существует. Или вы думаете как-то иначе?

– Никак нет, господин генерал-майор.

– Я рад, что вы меня понимаете. А теперь слушайте меня… Ваш полк будет защищать северную часть города. Идите и выполняйте приказ!

Развернувшись, показывая завидную выправку строевого офицера, полковник Шварцберг широким шагом направился на командный пункт аэродрома.

Гарнизон увеличился на несколько сотен человек, умеющих держать оружие. Конечно, они не пехотинцы, но из пулемета стрелять умеют. Облегчение не наступало. Все решится в ближайшие несколько дней. Русские танки – хороший экзаменатор.

Ветер усиливался, поднимая с земли снежную поземку, зло хлестал по лицу, норовил засыпать стужу за воротник.

– Господин генерал-майор, – подскочил адъютант, – ваша генеральская шинель подготовлена. Не желаете ли ее примерить?

Адъютант лейтенант Рихард Кунц находился при нем с осени 1941 года, когда ему было поручено командовать 12-м пехотным полком. С первых же дней Рихард показал себя очень толковым и расторопным парнем. Обладал удивительным даром – предугадывать желание своего командира. Подбитая мехом генеральская шинель с пристегивающимся меховым воротником для такой скверной и ветреной погоды была бы очень кстати.

– Мы скоро возвращаемся, Рихард. Должен же я познакомиться со своим кабинетом. У вас найдется для меня подходящее помещение? – повернулся Гонелл к Маттерну.

– Разумеется, господин генерал-майор, и не одно! – с воодушевлением отозвался бывший комендант крепости. – В цитадели имеются прекрасные просторные помещения, оборудованные под рабочие комнаты.

– Господин генерал-майор, мы уже подобрали для вас подходящий кабинет, – отвечал адъютант Кунц. – Из окон открывается прекрасный вид на город. Уверен, он вам понравится.

– Тогда давайте пройдемте к машине. А потом я предлагаю продолжить осмотр позиций. Мне сказали, что вооружения и боеприпасов в городе достаточно, это правда?

– Так оно и есть, – живо откликнулся Маттерн, едва поспевая за Гонеллом. – В каждом форте свой склад с оружием.

– Это значительно упрощает дело, – отвечал Эрнст Гонелл, распахнув дверцу. – Зябко тут, – опустился он на прохладное сиденье. – Думаю, что генеральская шинель сейчас будет в самый раз.

Смеркалось. Ночь мягко ложилась на город, окутав в плотную темноту цитадель, стоявшую на возвышенности. Лишь из щелей угловых башенок тускло пробивался бледно-желтый рассеивающийся свет. Не доверяя укатанной проселочной дороге, водитель ехал предельно аккуратно, подсвечивая сомнительные места фарами. Обратный путь оказался в два раза длиннее, и когда добрались до цитадели, Эрнст Гонелл испытал изрядное облегчение. День был непростым и очень длинным. Все это время его не покидало ощущение, что должно произойти нечто скверное. И вот сейчас, когда худшее опасение осталось позади, он был очень рад, что ошибался в своих прогнозах.

Кабинет и в самом деле был хорош. Несмотря на средневековый камень, каковым были выложены здания и стены крепости, в нем было весьма уютно и тепло. Было заметно, что прежний хозяин покидал кабинет в спешке: в углу оставалась пара стоптанных офицерских сапог; в шкафу висела шинель майора пехоты, а на кожаном диване лежали смятая подушка и скомканное в ногах одеяло.

Но Эрнста Гонелла совершенно не занимало, кто прежде размещался в этом кабинете, – сейчас у него была возможность остаться наедине со своими мыслями, что в данную минуту было просто необходимо.

На вешалке висела новенькая генеральская шинель. Здесь же на полочке лежала фуражка. Эрнст Гонелл поймал себя на том, что особой радости высокое звание не добавило. На плечи тяжелым грузом легла ответственность. Впереди горько усмехалась неизвестность. Возможно, что присвоенное утром звание последнее в его жизни. Помнится, когда он получал обер-лейтенанта, то радости было несравненно больше.

Эрнст Гонелл подошел к зеркалу и убедился, что шинель сшита точно по плечам. Сидела как влитая. Ни складочки! Внутренняя поверхность добротного драпа вышита мягким соболиным искрящимся мехом. Вместе с ощущением комфорта пришло нечто похожее на удовлетворение. Возможно, что он ощутил бы несравненно большую радость, если бы надел генеральскую шинель в сорок первом. А ведь приказ об очередном звании лежал в Рейхсканцелярии. Что-то тогда ему помешало… И вот сейчас ожидаемое звание догнало его четыре года спустя. Он уже не прежний, да и мир вокруг него изрядно поменялся, в лоскуты порваны прежние планы, рассеялись иллюзии. Что осталось? Воинский долг, который он выполнит до конца и соблюдения которого будет требовать от всех своих подчиненных, невзирая на звания и былые заслуги.

Генерал-майор Гонелл подошел к красивому большому столу с толстой столешницей. Положил ладонь на гладкую, радующую взор полированную поверхность. Краснодеревщик поработал на славу, оставив после себя величественный памятник. Кресло тоже удобное, с мягкой кожей на подлокотниках. На краю стола лежало несколько чистых листков бумаги. Взяв один из них, Эрнст Гонелл принялся писать письмо.

«Здравствуй, моя милая и дорогая Эльза. Уже вечер. Прожит без тебя, без твоих ласковых рук еще один день. Все мои думы только о тебе и о наших детях. Сегодня нашей очаровательной малышке исполнилось десять лет. Жаль, что не сумел прибыть домой на ее день рождения. Но думаю, что она меня понимает и уже простила. Пишет ли тебе Карл? Знаю, что его часть перебрасывают на Восточной фронт. Уверен, что наш мальчик проявит себя только с лучшей стороны и ни словом, ни делом не опорочит нашу доблестную фамилию и не бросит тень на память наших предков.

Несколько часов назад мне присвоили звание генерал-майора и назначили комендантом крепости Познань. На сегодняшний день Познань самое главное место на всем Восточном фронте, и я очень горжусь тем, что выбор командования выпал именно на меня.

Не стану скрывать от тебя, но гарнизону предстоит тяжелая оборонительная операция против русских. Возможно, что уже в ближайшие дни русские танки появятся у стен нашей крепости. Сделаю все возможное, чтобы удержать русских на этом участке границы и не дать им возможности продвинуться дальше.

У нас есть данные, что русские планируют усиливать наступление по всему фронту. Особенно важен для них Кенигсберг, как в военном, так и в политическом отношении. Именно здесь формировался дух немецкой нации. Уже предвижу, что за него будут очень ожесточенные бои.

Эльза, забирай нашу малышку и отправляйтесь как можно дальше от города. Поезжайте в Баварию к моей тетке. Для немцев сейчас нигде нет спасения, ни на западе, ни на востоке. Я уверен, что уже через полгода русские со своими союзниками захватят всю Германию. Хочу тебя предупредить, не стоит останавливаться в городах, американцы с британцами уже стерли с карт десятки немецких городов. Погибли сотни тысяч гражданского населения, и я не хочу, чтобы ты и наша малышка оказались в этом списке. Останавливайся в деревнях, селах и двигайся как можно дальше от этого восточного кошмара.

Не знаю, как сложится моя судьба дальше, и вообще, увидимся ли мы когда-нибудь, но знай, я тебя очень люблю. Передай детям, чтобы они знали, что я до конца исполнил свой долг.

Человек, который передаст тебе это письмо, мой адъютант Рихард Кунц, доверяй ему всецело. Он поможет избежать вам надвигающегося пекла и сумеет защитить вас.

Твой любящий муж Эрнст».

Сложив письмо вчетверо, генерал-майор Гонелл запечатал его в конверт и надписал адрес, после чего позвал адъютанта.

Рихард Кунц явился незамедлительно. Глаза у адъютанта были воспаленные, красные. Последние двое суток он не спал вовсе, но держался молодцом, и приподнятый подбородок буквально вопил о том, что он преисполнен служебного рвения.

– Рихард, вот это письмо передашь моей жене. На конверте указал адрес. – Увидев, что адъютант пытается оспорить, пресек: – Никаких возражений! Так нужно… Через день-другой в Кенигсберге начнется настоящий ад, и я бы хотел вывезти из города мою семью. Ты отправишься вместе с ними, поможешь им добраться до Баварии, где проживает моя тетка, и постарайся уберечь их от беды. Обратно не возвращайся! – Помолчав, добавил: – Может, и возвращаться уже будет некуда.

– Господин генерал-майор, но ведь…

– Это приказ! Ты образцовый офицер, и я прекрасно знаю, как ты можешь исполнять приказания. У тебя пятнадцать минут, чтобы собраться. А я распоряжусь, чтобы в канцелярии тебе подготовили все необходимые документы. А теперь иди! У меня много дел.

Глава 14

Новые задачи

В десять часов вечера командующий Первым Белорусским фронтом Георгий Константинович Жуков созвал в штаб – в двухэтажный каменный особняк, расположенный на окраине села Хмуровичи, – командующих армиями и командиров корпусов. Настроение у всех было приподнятое. Наступление продолжалось по всему фронту. Начатое как сравнительно небольшое, практически локальное с шириной всего-то до тридцати четырех километров, оно расширилось уже до двухсот, и имелись все основания полагать, что глубина проникновения на немецкую территорию будет куда значительнее, чем предполагалось в самом начале операции.

Конечно, не все было радужно, как того хотелось. Немцы оказывали неистовое сопротивление, понимая, что каждый шаг назад приближает их к окончательной катастрофе. Особенно ожесточенное сопротивление оказывали подразделения СС, которым было известно негласное решение русских – эсэсовцев живыми не брать!

Война сорок пятого совершенно не походила на ту, каковой она была в сорок первом, когда приходилось отступать до самой Москвы. Сейчас не существовало силы, которая сумела бы противостоять русским танковым армиям, катком прошедшим до середины Европы.

Генералы, сидевшие за столом, чувствовали себя расслабленно, к чему располагало хорошо натопленное помещение и ожидание общего предстоящего успеха. В немцах после Сталинграда что-то надломилось. Нельзя сказать, что они стали воевать хуже. В их действиях по-прежнему прослеживалось умение просчитывать противника, действовать на опережение, тактически и стратегически мыслить в условиях современной войны, но уже отсутствовал дух победителя, перед которым падала одна европейская столица за другой. Вермахт обеднел, уже не было той армии, с которой они вошли в поверженный Париж. Среди них уже почти не было тех солдат, что победным маршем прошли от Бреста до Подмосковья. Большая часть из них были или убиты, или выбыли по ранению. А те, что воевали, уже познакомились с ненавистью русских солдат на поле брани, с нежеланием уступать и пяди родной земли. Даже военная техника, усилившаяся за последние месяцы, оказалась бессильной против мощи русского оружия.

Командармы сидели за длинным столом, на котором лежала оперативная карта, и терпеливо дожидались слова маршала Жукова, хмурившего брови.

Замысел советского командования по расчленению немецкой 9-й полевой армии и значительной части 4-й танковой армии осуществлялся. Главный удар, нанесенный с Магнушевского плацдарма в направлении Кутш и Познань, уже принес значимые результаты, и 1-я танковая армия под командованием Катукова уже подходила к городу-крепости Познань, который без всякого преувеличения можно было назвать воротами к Берлину.

Оставалось обсудить детали вспомогательных ударов в направлении на Радом и Лодзь, где решающую роль должна сыграть 69-я армия генерал-полковника Владимира Колпакчи.

Маршал Жуков разгладил ладонью слегка загнувшийся край карты и громко заговорил:

– Первый этап Висло-Одерской операции завершен… Прорвана хорошо укрепленная долговременная оборона немцев. Теперь наша задача – расчленить немецкую группировку и разгромить ее по частям. Первая танковая армия, согласно намеченному ранее плану, наносит главный удар в направлении города-крепости Познань. Вспомогательные удары будут проводиться шестьдесят девятой армией с Пулавского плацдарма в направлении городов Радом и Лодзь, – посмотрел маршал на генерал-полковника Колпакчи. – Города хорошо укреплены, особенно это касается города Лодзь. Эти данные подтверждают воздушная и пешая разведки. Без серьезной тяжелой артиллерии тут не обойтись. Но у вас в армии с этим все в порядке.

– Именно так, товарищ маршал, – со своего места отвечал Колпакчи. – Хотя, конечно же, я бы не отказался дополнительно от гаубичного полка.

– Сейчас гаубицы всем нужны будут. Немцы засели в городах, как кроты, и выкуривать их будет крайне непросто. А потом не нужно прибедняться, Владимир Яковлевич, у вас еще и тяжелые танки имеются, самоходные гаубичные установки. Они как раз для штурма подойдут, мортиры поактивнее используйте… Первая танковая армия, – посмотрел Жуков на Катукова, – выходит к реке Пилица. Ее одиннадцатый и девятый танковые корпуса идут освобождать Радом вместе с шестьдесят девятой армией. Восьмой корпус первой танковой армии продолжает штурмовать Познань. Ваша задача, Владимир Яковлевич, освободить город Лодзь, затем выдвигаетесь на помощь первой танковой армии. Если вопросов нет, тогда расходимся. Завтра в наступление! Часть 3

Провальный штурм Глава 15

Можно мне в штурмовой отряд?

Дорога до штаба 8-й гвардейской армии оказалась на удивление короткой. Еще сегодня утром он разговаривал с женой, объясняя необходимость поездки, а уже через несколько часов находился в прифронтовой зоне и слышал звуки артиллерийских раскатов, свидетельствующих о том, что совсем недалеко от штаба армии находится передовая. Хотя по пониманию тех, кто служил на переднем крае, они находились в глубоком тылу. Велесова встречали уже на аэродроме и прямо с взлетного поля повезли к штабу армии. Такая обходительность означала одно: его поездке придавалось особое значение.

Штаб 8-й гвардейской армии размещался в длинном каменном доме в самом центре небольшой деревушки. Дома в ней были каменными, покрытыми черепицей, чувствовался достаток. У дверей штаба стояли два караульных, вооруженных автоматами. Показав предписание, Велесов прошел в дом, где его уже ждали: навстречу шагнул майор с рябым лицом и спросил:

– Значит, вы капитан Велесов?

– Он самый.

– Как добрались? – улыбнулся майор, демонстрируя расположение.

– Спасибо, очень удачно получилось, – отвечал Велесов, с головой выдавая себя как сугубо штатского человека, несмотря на военное обмундирование.

Форма с капитанскими погонами, выданная буквально перед самым отъездом на фронт, была для него непривычной, и сам он себе казался каким-то чужеродным. К новому состоянию следовало как-то попривыкнуть. Ладным покроем кителя и чистотой сукна он значительно выделялся среди всех присутствующих и оттого ощущал еще большую неловкость.

– Вот и отлично! Давайте я вас провожу. Следуйте за мной, – сказал майор.

– Куда мы? – опешил Велесов.

– Вас хотел увидеть командующий армией генерал-полковник Чуйков, – ответил майор и быстрым шагом направился в конец коридора. Дождавшись поотставшего Михаила, он постучал негромко в узкую коричневую дверь, после чего решительно ее распахнул и предложил: – Проходите.

Михаил Велесов вошел в комнату, где за небольшим письменным столом увидел крепкого, еще сравнительно молодого генерал-полковника с грубоватыми чертами лица, совершенно его не портившими, а даже придававшими его облику большую мужественность. Лицо, потемневшее от усталости, добавляло ему несколько лет, но глаза у него были зоркие и взирали с откровенным интересом.

– Здравствуйте, – совсем не по-уставному произнес Михаил Велесов, слегка оторопев от направленного на него внимательного строгого взгляда. – Капитан Велесов.

– Здравия желаю, капитан Велесов, – улыбнулся генерал-полковник. – Так вот, значит, за кого товарищ Сталин хлопотал. Я вас как-то по-другому представлял. Никогда бы не подумал… Хотя кто знает, товарищ Сталин обычно не ошибается. – Неожиданно его лицо посуровело. – Порой я и сам смотрю на своих бойцов, вроде бы ничего особенного в них и нет, а как выйдут против врага, так все до одного настоящие герои! Будто и смерть не про них… Значит, вы сумеете нам помочь взять крепость меньшими жертвами? Какие у вас имеются наработки?

Михаил Велесов продолжал стоять перед командующим с дерматиновым чемоданчиком в руках, ощущая свою полнейшую ненужность. Что он может предложить человеку, который совсем недавно окружил группировку немцев в Сталинграде?

– Мне известно, как устроены форты в Познани и сама цитадель.

– Это уже интересно. Откуда? – невольно удивился Чуйков.

– Мне приходилось там бывать. – Приподняв чемоданчик, сказал: – Здесь у меня схемы. Конечно, в значительной степени форты уже изменены, но принцип их построения остался. Просто так форты без тщательной подготовки не взять, будет много жертв.

– И что вы предлагаете?

– Нужно построить точно такие же форты, как и в Познани, и обучить штурмовые группы брать их. Когда придет время штурмовать настоящие крепости, то для бойцов они уже не будут неожиданностью. Или, во всяком случае, их станет меньше… А когда они хорошо подготовятся, то можно будет приступать к штурму настоящих крепостей.

Командующий призадумался.

– В твоих словах что-то есть. Значит, ты предлагаешь поступить точно так же, как в свое время это сделал Александр Суворов? Обучил их сначала на деревянной крепости, а потом уже и на Измаил.

– Именно, товарищ командующий. Но только в самих фортах имеется немало комнат и много хитростей. Ведь придется брать не только стены, но и сами помещения.

– Все так. И как ты предлагаешь строить эти форты? У нас совсем немного времени, чтобы заниматься строительством.

– Каждый форт – это небольшая крепость. Во многом они похожи друг на друга. Штурмовикам важно будет понять принцип, как удачнее ими овладеть. А крепости можно построить из дерева. Что можно будет сделать очень быстро. Мои родители родом из Архангельска, мне приходилось бывать там много раз… Так вот, там такие искусные плотники, что церкви делали без единого гвоздя и всего за несколько дней.

– Понимаешь, в чем дело, капитан, вот только у нас нет этих нескольких дней. Наступление идет по всему фронту… Хотя с другой стороны… А знаешь, давай попробуем. Я вот сейчас отдам приказ по армии, пусть собирают плотников и поступают в твое распоряжение. Сколько тебе их нужно?

– Может, много и не нужно, человек сто…

– Хорошо, завтра ты получишь двести плотников. Здесь у нас за деревней поле есть огромное, лучшего места для постройки крепостей придумать сложно. Скажу, чтобы строительный материал туда подвезли. Мы тут дорогу через лес прорубали, дерева там много осталось, вот его и привезут. Там не на одну, там на десяток крепостей хватит! А я еще загляну к вам и посмотрю, как там у вас дело продвигается. Даю тебе на постройку сутки! Большего у меня нет. А дальше будешь обучать моих штурмовиков, как им лучше воевать. В помощь я тебе даю майора Константина Балабанова. Штурмовик он с опытом.

– Балабанова? – переспросил Велесов.

– Вы что, знакомы, что ли, с ним?

– Просто подумалось…

– Хорошо… Будем готовиться на твоих крепостях три дня. Для солдат, которые Сталинград отстояли, этого будет достаточно. А дальше мы выдвигаемся. А теперь давай обустраивайся. Будешь жить вместе с майором Куприяновым из особого отдела. Это четвертая хата отсюда.

* * *

На новом месте спалось плохо. Всю ночь звучали артиллерийские отдаленные залпы с левого фланга, там шли тяжелые бои, грозившие перерасти в оппозиционные. Отдаленный гул грохотавших орудий то раздавался немного впереди, а то вдруг по воле сильного ветра вдруг неожиданно звучал немного в стороне или позади, примешиваясь к усердной перекличке топоров. И вот когда, казалось бы, он уже впал в дрему, неожиданно затарахтели тяжелые тягачи, окончательно обрушив сон. Оставалось только взирать на дощатый потолок, думая о разном. Последующие три часа до самого утра подъезжали грузовики и шумно выгружали нарубленные бревна. Велесов решил глянуть, что же они там подвезли.

Одевшись, он вышел на студеный ветер. И вдруг увидел, что местность кардинально изменилась. На поле, радовавшем своим простором, теперь возвышалась гора из наваленных стволов. Внизу аккуратно уложенные, сверху – хаотично разбросанные по всему полю. Из такого огромного количества бревен можно было построить целую крепость, а то и не одну.

Подъехал крытый грузовик, из которого дружно повыскакивало два десятка ладных солдат. Вот только вместо оружия у них были топоры и пилы. Один из них, высоченный старшина лет тридцати, привычно козырнув, представился:

– Старшина Еремеев… Разрешите обратиться?

– Ну-у… Обращайтесь.

– Вы капитан Велесов?

– Он самый, – несколько смущенно отвечал Велесов, не успевший еще привыкнуть к армейским порядкам.

– Тогда мы к вам, – и уже по-деловому, давая понять, что время дорого, продолжил: – Так где мы будем форт ставить?

– Вон в том дальнем углу. Только все завалено.

– Ничего, растащим. Все-таки у нас техника. Времени много не займет.

– Тогда хорошо. Вы в чертежах разбираетесь? – спросил Михаил.

– Не хочу сказать, что шибко ученый, но кое-что кумекаю. Вы покажите, а я сам разберусь. Если что-то непонятно будет, так я к вам обращусь.

Понемногу рассветало. Ночь неохотно выпускала из плена близлежащую рощицу с серыми стволами, приобретающую очертания. Было видно, что в первых рядах росли толстоствольные березы, а за ними, нарушая порядок, тянулись кверху ели.

Теперь бревна на поле не выглядели столь хаотично. Усматривался некий порядок. В некоторых местах стволы были уложены в аккуратные штабеля, в других просто свалены в кучу.

Михаил расстегнул планшет и вытащил из него схему, на которой был запечатлен форт многоугольной формы.

– Вот такой он… Форт «Бонин». Вот это будут перекрытия, а вот здесь отсеки на первом этаже, – водил он пальцем по листку бумаги. Старшина внимательно слушал. – Нужно все исполнить в точности. Это важно. Каждый отсек устроен по-своему. Важно, чтобы штурмовики понимали, что за каждым углом их может ждать опасность. Автоматная очередь или бросок гранаты. Внутри здания целый лабиринт из таких перекрытий, разобраться в них очень непросто.

– Понимаю.

– Это первый этаж, вот это второй… На втором этаже такая же история. Перегородками разделены все помещения. Вот здесь будет лестница. Вот это внешние стены. Они должны быть максимально обтесаны. Штурмовики будут по ним забираться на крышу, проникать через оконные проемы.

– Понятно.

– Как быстро сумеете сделать?

– Сегодня же и сделаем. Народу много, обещали, что еще подойдут.

– Но нужно будет построить еще три форта. Если время останется, так попробуем отстроить и цитадель. Это главная крепость Познани. Пусть не всю, а наиболее сложные места… А сами вы откуда?

– Из Йошкар-Олы… Такой небольшой городишка в марийских лесах.

– Раньше он Краснококшайском назывался.

– Верно. У нас там все плотники. Я еще прадеда своего застал, знатный был плотник… На всю округу! Так и помер с топором в руках, когда часовенку в соседнем селе ставил. А как рубил! Без единого гвоздя. Нынче уже так не умеют, потерян секрет. Сейчас все железом норовят скреплять. Ладно, пойду я, – сказал старшина. – Время дорого. Ну что, братцы, потопали! Работы невпроворот.

Через два часа прибыла еще одна большая группа плотников. Мастеровитые, рукастые, прекрасно понимающие, что от них требуется, они охотно взялись за работу. Было видно, что их руки стосковались по привычному ремеслу. Без особой спешки, но с той рассудительностью и опытом, который вырабатывается только годами, возводили струганые стены.

Крепость буквально вырастала на глазах. К порученному делу подходили с выдумкой, со смекалкой и строили форт так крепенько, как если бы ему предстояло простоять на безымянной полянке не одну сотню лет.

Старшина Еремеев, назначенный старшим, умел вникать в малейшие детали постройки и всегда находил оптимальное решение, чтобы построить крепость быстро и должным образом, максимально приближая создаваемое к предоставленному чертежу.

Еще через несколько часов форт «Бонин» приобрел венчанные стены, башни; топорами были вырублены оконные прорези, где должны быть установлены пулеметы с огнеметами. Бастионы пятиугольной формы, ставленные по углам стен для фронтального и флангового обстрела. Равелины треугольной конфигурации, выстроенные перед бастионами. Огромные шестиугольные срубы, играющие роль редутов, способные вместить в себя целый гарнизон средней крепости, и еще масса дополнительных фортификационных особенностей, что по замыслу немцев должны были стать непреодолимой преградой для продвижения русских армий.

Там, где еще совсем недавно находились неразобранные груды срубленного леса, теперь возвышался деревянный красавец-форт. Старшина Еремеев, несмотря на студеный ветер, изрядно пропотел. Утерев пилоткой мокрое лицо, спросил у Велесова, что-то колдовавшего и высматривающего в своих премудрых чертежах.

– Ну и как, товарищ капитан, подойдет вам такая крепость? – махнул он в сторону рукотворной громадины, возвышающейся за его спиной.

Исполненной работой мастеровой был доволен, на башенках еще оставались бойцы-плотники, вколачивающие последние скобы в крепко поставленные бревна.

– Хорошо срублено, – согласился Михаил Велесов, – вот только бы здесь еще пару построек сделать, – ткнул он карандашом в схему. – И вот здесь… Доты там должны стоять. Сам видел. Важно будет подойти к ним незамеченными, а это лучше вот с этой стороны.

– Сделаем, товарищ капитан, – охотно отвечал старшина, скручивая из куска газеты цигарку. – Такая работа нам только в радость, – щелкнул он трофейной из дюралюминия зажигалкой. Глубоко втянул в себя дымок, сладко затянулся, а потом выдул тугую струйку себе под ноги, не желая дымком зацепить стоявшего напротив капитана.

Оставшиеся бревна были аккуратно сложены на краю поляны и напоминали очертания незавершенной крепости. Строительного материала оставалось вполне достаточно, чтобы построить два форта среднего размера.

Поглядывая на солдат, забивавших последние гвозди в стены и в башни возведенной крепости, старшина Еремеев глубокомысленно курил. Было заметно, что горьковатый дымок доставляет ему немалое удовольствие, а стук топоров и жужжание пил плотнику слышалось едва ли не слаженным симфоническим оркестром. Вот так бы стоял и слушал назойливое жужжание пил, звучавшее на все лады.

– Не устали еще? – деликатно поинтересовался капитан Велесов.

Они были почти ровесниками, но старшина выглядел значительно старше. И дело тут не только во внешности – кожа на лице почернела от въевшегося пороха; на щеках глубокие шрамы от недавних ожогов, – держался и говорил он как человек много повидавший и узнавший. Верилось, что за его плечами годы боев. И вот сейчас, сменив привычный автомат на столь же привычную пилу, он выглядел почти счастливым. В сущности, как мало нужно человеку, чтобы сделать его таковым.

Старшина неожиданно рассмеялся, показав крупные желтоватые зубы. Похоже, что такая мирная работа, как возведение крепостей, здорово прибавила ему настроения.

– Мы на войне, товарищ капитан. Вы прикажите, и мы выстроим все, что нужно. – И, сделавшись посерьезнее, добавил: – Если наша работа поможет фашистских гадов из этого гнезда выкурить, так мы и не такую еще крепость отгрохаем!

– Нужно еще два форта построить. Один вон там, – показал Велесов на край опушки, на границе которой торчал тонко ветхий кустарник. – Это будет форт «Грольман», а другой метров за пятьдесят от него – это форт «Радзивилл».

С цигаркой старшина расставаться не спешил, усиленно жевал самый кончик зубами. Оставалась самая малость, едва умещавшаяся в его толстоватых коротких пальцах. Но он, как и всякий заядлый курильщик, полагал, что в потемневшем от никотина остатке содержится самый смак. И вот когда огненный ободок стал зло пощипывать кожу, не без сожаления бросил окурок под ноги и втер его в раскисшую темно-коричневую грязь.

– Как они выглядят, эти форты, товарищ капитан? С этими справились, надеюсь, что и эти два осилим.

Развернув планшет, Михаил Велесов вытащил чертежи, нарисованные на обыкновенной кальке, и, аккуратно разгладив их ладонями, сказал:

– Форт «Грольман» находится в самом центре города. Штурмовые группы об этом должны знать. Важно в точности построить вот эти башенки по краям. С них немцы будут вести ближний и фронтальный огонь по штурмующим. Вот это место в стене наиболее слабое. Через него легче всего проникнуть в форт. Важно, чтобы вы в точности сделали все эти комнатки… Мне приходилось бывать в этом форте, и внутренние помещения я рисовал по памяти. Штурмующие должны с ними ознакомиться хорошо, чтобы не заплутать во всех этих лабиринтах, когда прорвутся внутрь.

– Сделаем, товарищ капитан, – охотно поддакнул старшина. – Вы только чертежи далеко не прячьте, чтобы мы знали, что к чему.

– Не спрячу, не переживайте. Как быстро построите?

– Мы уже приноровились как-то… Построим быстро, вот только нам бы еще подмогу с солдатиками, чтобы бревна ворочали и таскали. Время жаль, не хотелось бы отвлекаться на это.

– Будет вам подмога, – пообещал Велесов.

– Вот это добре, – повеселел старшина. – Домина-то нехитрая, при таких мастерах управимся часов за восемь. С этими башенками да редутами мы уже поднаторели. Как строить, знаем!

Велесов вытащил третий чертеж, нарисованный на тонкой папиросной бумаге. Складываемый неоднократно, он уже протерся на местах сгиба, но рисунок просматривался отчетливо. Лишь в некоторых местах, там, где тушь была немного размазана, чертеж был подправлен.

– Форт «Радзивилл». Трехэтажное здание, – показал Велесов на рисунок. – Но стены здесь другие. Круглые.

– Целый дом получается, – задумчиво проговорил старшина Еремеев, в какой-то момент он сунул руку в карман, чтобы достать кисет с табачком, но раздумал. Не самое подходящее времечко. Переждать следует. Пусть товарищ капитан объяснит сначала, что к чему, а там и пыхнуть дымком можно перед ответственной работой.

– Все так и есть, – охотно согласился Михаил Велесов. – А еще есть подземные помещения… Вот здесь будет пятнадцать бойниц. Вот это рвы, а это уже казематы с бойницами. С них немцы будут бить по осаждающим кинжальным огнем. На крыше третьего этажа пять бронеколпаков с пулеметными площадками. Думаю, что еще есть и минные позиции.

– Как же его взять такой? – призадумался старшина.

– Перед атакой артиллеристы помогут. Важно подавить огнеметные точки. Взорвать амбразуры, а там уже и за форт можно приниматься.

– Все ясно. Это уже командование должно кумекать, а наше дело приказы исполнять. Ну что, товарищ капитан, разрешите приступить к исполнению?

– Приступайте, – произнес капитан Велесов.

* * *

Не смолкая ни на минуту, все двадцать четыре часа стучали топоры. По-деловому жужжали пилы. Солдаты, не зная устали, перетаскивали бревна, перед глубокими рвами укрепляли кирпичами крутые склоны валов. В значительной степени помогала инженерная техника: бульдозеры выравнивали землю, растаскивали завалы, могучие краны поднимали на стены стволы и собранные на земле тяжелые башенки. Здесь же на земле составляли двускатные крыши, которые со всем бережением укладывали на возведенные опоры и для пущей верности закрепляли скобами и толстыми гвоздями.

Михаил Велесов, следивший за возведением деревянных фортов, перебегал от одного объекта к другому и требовал соблюдения чертежного плана. В форте «Радзивилл» пришлось перестраивать второй этаж и увеличивать число помещений. В форте «Грольман» переложили крышу, сделав ее плоской, с пулеметными площадками по краям.

На земле тоже кипела работа: экскаваторы все более вгрызались в землю, рыли вокруг фортов рвы, перекидывали через них мостки и насыпали валы, замедлявшие наступление штурмующих.

Когда оборонительные сооружения были отстроены, на двух штабных «ГАЗ-М1» с офицерами штаба и в сопровождении грузовика с автоматчиками подъехал командующий армией генерал-полковник Чуйков.

– Показывайте, что вы тут отгрохали, – потребовал командарм у подошедшего Велесова, с интересом посмотрев на форт «Радзивилл».

– Три основных форта, товарищ генерал-полковник, – с готовностью принялся объяснять Велесов. – Остальные форты во многом повторяют уже отстроенные элементы. Если научимся брать эти, то с остальными трудностей возникнуть не должно.

– Какую красоту возвели! – не удержался от восхищения Василий Иванович, задрав голову на высокие стены. – И всего-то за сутки с небольшим. Вижу, что мои бойцы не только хорошо воевать умеют, но еще и строители отменные. – Помолчав немного, добавил: – Это хорошо… После войны это ремесло как никогда будет востребовано. Нам много заново выстраивать придется. Так вы еще и рвы выкопали? – невольно подивился Василий Чуйков, приблизившись к форту «Радзивилл».

– Постарались, товарищ командующий, все должно быть максимально приближено к боевой обстановке.

Плотники стояли на значительном отдалении от Чуйкова с группой офицеров. Некоторые из них видели командарма впервые, другие воевали с ним в Сталинграде. Всем было интересно услышать, как командующий оценит их работу.

Взобравшись на вал, командующий глянул в ров. Под его ступнями тонкой струйкой на самое дно сбежали мелкие камушки. Глянул на ворота, срубленные из толстых бревен, потом на выступающие башни, на узкие амбразуры в стенах, из которых для пущей убедительности торчали макеты пулеметов. Он смотрел так, как если бы сам намеревался штурмовать крепость и сейчас выискивал в ней наиболее уязвимые места. По суровому лицу Чуйкова невозможно было понять, о чем думает командующий. Прошелся по свежеструганному мостку и, убедившись в его прочности, подытожил надорванным басом:

– Намертво сделано.

Повсюду валялась свежая стружка. Уже втоптанная в грязь и смешавшись с землей, она продолжала испускать запах крепкой древесины, буквально распространившийся по всему полю.

Неожиданно широко улыбнувшись, показав крепкие, слегка пожелтевшие у самых корней зубы, Чуйков проговорил:

– Пахнет, как во дворе у нашего плотника дяди Вани. – Натолкнувшись на недоуменные взгляды собравшихся, продолжил: – С детства люблю запах свежей древесины. Я ведь из деревенских. Дядя Ваня – это сосед наш. Плотник. Все время что-то строгал. Да и батя любил с рубаночком поработать. А тут будто бы вновь в свою деревню попал. А ты чего скажешь, Федор, – повернулся Василий к младшему брату, служившему при нем адъютантом, – или тебе сказать нечего?

– Помню, игрушки он красивые делал, а потом нам раздавал, – озорно произнес Федор Иванович.

– Где-то и сейчас в матушкином доме в сундуке эти игрушки лежат.

Командарм подошел к стене, потрогал широкой грубоватой ладонью струганую поверхность и, повернувшись к Михаилу Велесову, который неотступно следовал за ним, спросил:

– Кто тут из плотников старший?

– Старшина Еремеев. Я ведь в плотницком деле не соображаю, – виновато улыбнулся капитан. – А старшина сызмальства плотничает. Говорит, что еще прадед к этому ремеслу его приучал.

– Позови этого Еремеева, хочу глянуть на молодца!

– Еремеев, подходи сюда, – махнул рукой Велесов.

Слегка сконфузившись, подошел двухметровый старшина Еремеев.

– Старшина Еремеев по вашему приказанию прибыл!

– Вольно… Где ты такую красоту научился строить? – показал командующий на деревянные форты, возвышающиеся громадинами.

Притронувшись к торцам бревен, старшина степенно заговорил:

– Руки, они сами делают, и подсказывать не нужно. Сначала баньки в селах ставил, потом срубы, а теперь вот крепости.

– Ладно у тебя выходит.

По галереям воздвигнутых стен по-деловому расхаживали плотники и, подмечая опытным взглядом огрехи, исправляли их топорами.

– Товарищ командующий, вы меня не узнаете? – неожиданно спросил старшина Еремеев.

– Узнаю, как не узнать… Как тебе мой портсигар, понравился? Подарочек? – неожиданно спросил генерал-полковник Чуйков, дружески улыбнувшись. – Этот портсигар я из Китая привез, когда служил там военным атташе.

– Он всегда при мне, товарищ командующий. Хочу вам спасибо сказать.

– За науку, что ли? – усмехнулся командарм.

– Нет, я про портсигар. – Вытащив из накладного кармашка гимнастерки серебряный портсигар с китайскими иероглифами, он показал его Чуйкову. – Я его всегда здесь ношу, а он меня от пули спас. Видите, вмятина осталась, как раз напротив сердца. Если бы не вы… Точнее, если бы не ваш портсигар.

– Не благодари. Заслужил.

– Когда я вас ударил, я не знал, что вы командарм.

– Начальство полагается знать в лицо, – сурово заметил командарм.

– Так и вы мне врезали будь здоров! Я потом неделю как поломанный ходил.

– У тебя крепкая рука, мало кто меня сбить с ног мог. Ты смотри, не потеряй подарок, теперь он у тебя как оберег, – строго наказал командующий. Повернувшись к брату, сказал: – Вот что, Федор, сообщишь комбригу штурмовиков, пусть его орлы сюда подъезжают. Пусть поучатся крепости приступом брать. Зря, что ли, наш инженер старался.

– Сделаю, товарищ командующий, – бодро откликнулся Федор Чуйков.

– Есть у тебя еще какие-нибудь пожелания, капитан?

– Товарищ генерал-полковник, разрешите мне служить в штурмовом батальоне? – взмолился Михаил Велесов. – Это для дела нужно. Лучше меня никто форты не знает, а когда мы станем их штурмовать, так я всегда могу подсказать, как это лучше сделать.

– Ишь ты, ничего не боится! – подивился Василий Иванович. – А если тебя убьют, что тогда? Хотя нет, таких не убивают. Хорошо… Запишем тебя в штурмовую бригаду. Но приказ для всех! Научись брать крепость. Сам построил, вот сам ее и брать научись! И пока семь потов с вас не сойдут, никуда не отправлю. Все понятно, товарищ капитан?

– Так точно, товарищ командующий! – бодро отозвался Михаил Велесов.

Командарм быстро спустился по брустверу крепости, живо перешел по шаткому мостику и, взобравшись по крутому склону вала, укрепленного огромными булыжниками, сбежал к автомобилю.

Застыв и опасаясь пошелохнуться, бойцы наблюдали за тем, как командующий, поправив шинель, устроился в машине. А когда «эмка» тронулась, метнув в стоявших неподалеку бойцов комья слежавшейся земли, вернулись к прерванным делам: выпиливали у надвратных башен бойницы, укрепляли брустверы бревнами, устанавливали бронешторки на амбразурах дотов.

– Откуда ты командующего знаешь? – не скрывая удивления, спросил Михаил Велесов.

– Еще со Сталинграда, – смущенно ответил старшина. – Я в карауле у комбрига стоял. И тут вдруг в штаб врывается какой-то наглый перепачканный танкист в замасленном комбинезоне и в танковом шлеме и по мордасам стал нашего комбрига лупить, и еще кричит: «Что ты делаешь, сволочь?! Я тебя прямо здесь сейчас убью! Где твой штаб?! Я здесь, а ты там хочешь быть?!» А тот стоит, ничего понять не может и даже сдачи не дает. Не стал я долго ждать и со всей силы приложил по морде этому наглому танкисту. А у меня рука тяжелая, так вдарил, что тот к противоположной стене отлетел. И тут верхняя пуговица у него на гимнастерке отлетела, а под ней генеральская форма показалась. Ну тут я сразу понял, что к чему. Стою ни жив ни мертв! Все, думаю, хана мне! За то, что командующего по роже съездил, точно под трибунал отдадут! Или здесь прямо расстреляют. А Чуйков отряхнулся так, подходит ко мне неторопливо… Я тут весь в струнку вытянулся. Его охрана накинулась на меня, руки стала скручивать. А он как гаркнет на них: «Отставить, он хороший солдат! Еще послужит, вон как своего нерадивого командира защищал». А потом как шарахнет меня в челюсть, ну я и свалился…

– А дальше что было?

– Ничего не помню, сознание потерял. Не знаю даже, сколько пролежал. А как поднялся, в голове все гудит. Не сразу очухался. Потом мне рассказали… Командующий вытащил серебряный портсигар, протянул его одному бойцу из караула и сказал: «Передайте этот портсигар старшине в подарок. Скажите, что от командующего Чуйкова. Не всякому удавалось меня с ног сбить. Заслужил!» В портсигаре еще «Казбек» оставался. А я его только до войны и курил. Побаловался я им тогда…

– А за что он комбрига избивал?

– А тут такое дело вышло… Тот хотел свой штаб на левой стороне Волги обустроить, уже и распоряжение отдал, чтобы через Волгу переправляться. Вот командующий и возмутился. Его штаб на правом берегу стоит, где бои идут, а комбриг решил себе штаб организовать на левом, там, где не стреляют и снаряды не разрываются. Правильно он тогда нашему генералу наподдал… За дело!

* * *

Лодзь – второй по величине город Польши был освобожден 69-й армией Владимира Колпакчи 19 января. Следующие сутки штурмовые подразделения выковыривали попрятавшихся по подвалам немцев; уничтожали непримиримых. Еще сутки было отведено бойцам на отдых, на приведение обмундирования и внешнего вида в надлежащий вид; поджидали поотставшие тыловые части, застрявшие где-то на разбитых фронтовых дорогах, а затем 9-й корпус 69-й армии Колпакчи двинулся на Познань, где 1-я гвардейская танковая армия под командованием генерал-полковника уже штурмовала крепость.

Генерал-полковник Чуйков проснулся оттого, что кто-то усиленно тряхнул его за плечо. Разлепив глаза, Василий Иванович увидел согнувшегося над собой младшего брата Федора.

– Что там стряслось? – буркнул невесело командарм.

– От генерал-майора Белявского[43] прибыл курьер с сообщением, – протянул он пакет командарму.

Василий Чуйков поднялся, взял пакет. Вроде бы и поспал немного, можно сказать, что едва прикорнул, но почувствовал себя очень отдохнувшим. Оторвав край конверта, вытащил депешу.

«Товарищ генерал-полковник, 9-й корпус 69-й армии уже вышел в сторону Познани. Не опоздайте овладеть городом, а то 9-й корпус 69-й армии Колпакчи войдет в город первым».

Познань находилась в сфере влияния соседней 69-й армии Владимира Колпакчи. Действовал он согласно установленному плану, вот только на войне порой складывается совершенно не так, как прописано в строгих директивах.

Как говорится, смелость города берет!

Набросив на плечи шинель, командарм Чуйков вышел в соседнюю комнату. Подняв трубку телефона, позвонил в штаб:

– Всех командиров дивизий и корпусов ко мне! Через час выходим на Познань!

Глава 16

Пешая разведка

Вторая линия обороны, кроме противотанковых батарей, равномерно расставленных по всей длине, дополнительно была усилена танками и самоходными артиллерийскими установками. Значительная часть пехотинцев, объединившись в группы, была вооружена противотанковыми ружьями. Обороняющуюся пехоту активно поддерживали зенитные установки, разместившиеся на бетонированных площадках фортов, а также противотанковые пушки, упрятанные в толстых стенах крепости. Редуты и равелины, значительно выступающие со второй линии обороны, напоминавшие небольшие бастионы, тоже были оснащены противотанковыми орудиями.

Танковая атака была отбита после многочасового непрерывного боя. На месте сражения остались догорать два десятка почерневших танков.

Подошедшие двумя часами позже гаубично-артиллерийский и зенитно-артиллерийский полки совместно с минометными подразделениями ударили по второй линии обороны, подняв тонны земли в воздух и начинив вражеские позиции кусками раскаленного металла. Усиленная артподготовка должна была поспособствовать успешному наступлению. Однако следующая танковая атака была встречена не менее ожесточенным огнем. По наступающим палили едва ли не с каждого камня. Стреляли стены, башни, форты. Все пришло в движение, и все испускало смертоносный огонь, заставив 1-ю танковую армию откатиться к первоначальным позициям.

Все выходило не так, как задумывалось. Чего-то недоучли. А ведь казалось, что тонны взрывчатки и раскаленного железа, брошенные на головы обороняющихся немцев, должны были зарыть их в песок. Но они не только не прекратили своего сопротивления, а даже сумели усилить его. Пришло понимание, что гарнизон прекрасно подготовился к штурму, в его вооружении имеется современная противотанковая техника, грамотные артиллерийские расчеты. Мужества немцам тоже не занимать. Все это уравновешивало силы. Врага следовало как-то переиграть. Держать гарнизон измором тоже не самый эффективный выход. Такой исход могут позволить себе американцы, воюющие не на своей земле и которым некуда особенно спешить.

Командование отдало приказ взять город в ближайшие сутки, и его следовало исполнить, чего бы это ни стоило. Город Познань важная стратегическая точка на пути в Берлин. А еще через Познань кратчайшим путем можно будет снабжать фронт всем необходимым.

Ближе к вечеру командир инженерно-саперной бригады полковник Потапов вызвал в штаб майора разведроты Герасимова и поставил задачу взять «языка», который сумел бы прояснить феномен живучести немецких позиций, а заодно и рассказать о фортификационных секретах крепости.

Помолчав, добавил:

– Познань мы, конечно, возьмем. Никуда она от нас не денется, вот только возникает вопрос, какой кровью? А нам нужно брать меньшими жертвами. Ты меня понимаешь, майор?

– Как никогда, товарищ полковник, – с готовностью отозвался майор Герасимов.

– А если понимаешь, тогда возьми с собой ребят покрепче. Мы тебя поддержим артиллерийским огнем. – Развернув карту, показал: – Задача вашей разведгруппы – добраться вот до этой точки за час. Здесь стоит наш подбитый тяжелый танк. Зенитками его покромсало… Мин на этом участке нет, мы обработали его на совесть. Все заграждения взрывами разметали, проволоку порвали. А потом и саперы помогли, где мы не сумели достать, они разминировали… Так что проползете без особых проблем. Если немцы начнут стрелять, то можно спрятаться под него. Если что, выройте щель и затаитесь… Думаю, что шестьдесят минут, чтобы доползти до этого места, будет вполне достаточно. Дальше будет три красные ракеты, и мы начнем палить по немецким позициям, что рядом с вами. Там стоят четыре вкопанных немецких танка и одна самоходка. Столько десанта нашего положили… Станем отвлекать от вас. Накроем немцев таким плотным огнем, что они носа не высунут! Ваша задача – под плотностью этого огня добраться до немецких окопов, захватить «языка» и вернуться живыми обратно. Выходите, как только будут три зеленые ракеты. Задача ясна?

– Так точно, товарищ полковник. Когда выходить?

– Через сорок минут, – посмотрел полковник на часы.

– Разрешите идти?

– Можете быть свободны.

С собой в разведку майор Герасимов взял троих разведчиков, с которыми не однажды выходил на задание: сержанта Миронова, крупного детину с детской стеснительной улыбкой, и двух братьев-близнецов Макара и Платона Куренных. Оба скромного росточка, но невероятно крепкие. До войны работали в цирке акробатами и в редкие минуты покоя веселили бойцов невообразимой гибкостью. Такие бойцы всегда будут полезны. Очень похожие, как это нередко бывает у близнецов, они отличались лишь отметинами на лице, оставшимися от ранений. У Макара правая щека была расцарапана осколком, а у Платона остался на подбородке ожог от пули.

Сдав документы и переодевшись в маскхалаты, добрались по переходам до боевого охранения, в котором несли службу четверо пехотинцев, пристально посматривающих во все стороны и прислушивающихся к каждому ночному шороху. Поначалу Герасимова удивляла способность опытных солдат среди звуков интенсивного боя различать шаги крадущегося человека, треснувшую ветку под ногой врага. И попав в разведку, вскоре он развил в себе такое же чувство. Несмотря на темень, сейчас он видел даже лучше, чем в обычные дни. Впереди метров за двести он распознал трупы солдат, убитых во вчерашнем бою. Среди них могли быть и раненые, вот только шансов, чтобы выжить, у них оставалось все меньше. Трехсотметровый участок перед окопами был хорошо прострелен, и немцы палили из пулеметов при малейшем подозрительном движении. Дважды к убитым солдатам пытались подобраться похоронные команды, но всякий раз возвращались. И вот сейчас, когда немцы в значительной степени укрепили свои позиции, шарахая из всех орудий в сторону каждого подозрительного звука, предстояло перейти линию фронта и добыть «языка».

Рядом, дожидаясь команды, присели бойцы, думая о чем-то своем. То и дело раздавались разрывы, но как-то лениво, без должного усердия. Шарахнут из пушки малого калибра, а потом вновь устанавливается тишина. Затишье не бесконечно, дальше опять, будто бы переругиваясь, застрочат пулеметы, разрезая трассирующими пулями мрак.

Вдруг в небо взметнулись сразу три зеленые ракеты. На какой-то момент они зависли в воздухе, яростно заискрившись, а потом медленно стали опускаться.

Бойцы в ожидании смотрели на Герасимова. Наступившая минута самая важная. Его встретили спокойные и уверенные взгляды. Если и были какие-то сомнения, то они были запрятаны глубоко внутри. Не рассмотреть. А потом для этих парней предстоящий переход за линию фронта всего лишь один из многих. Одним больше, одним меньше… Но любой из них мог стать роковым. Так что особой разницы не было ни тогда, ни сейчас.

Немецкие окопы первой линии обороны, где разместились разведчики, выглядели добротными, широкими, позволяли подняться в рост. Стенки очень грамотно укреплены бревнами, брустверы обложены крупными валунами, просто так их не пробить. Так что в них майор Герасимов чувствовал себя вполне уверенно. Это не сорок первый год, когда фрицы не думали об обороне. Сейчас, уже не однажды битые, они научились вгрызаться в землю, чтобы уцелеть.

И все-таки в этот раз было немного по-другому. Поострее, что ли… Похоже, что нечто схожее ощущали и сами бойцы. Может, поэтому, видя его сосредоточенность, не встревали в накатившие думы какими-то второстепенными вопросами.

Сержант Миронов улыбнулся своей детской улыбкой, и Герасимов негромко напомнил:

– У нас час. А там ударит артиллерия. Вперед!

Юркнули в ночь и, вжавшись в землю, незаметно и проворно устремились вперед. Нейтральная полоса – каких-то триста метров, – изрытая взрывами, напичканная металлом. Впереди неровной, едва возвышающейся над землей полоской, показался бруствер. Где-то слева над нейтральной полосой взмыла вверх ослепительно яркая ракета, осветив окружающее пространство: разбитый танк с накренившейся башней, пушку со смятым лафетом, колючую проволоку, торчавшую из земли рваными жилами, гильзы от снарядов, лоскуты тряпья и трупы – всюду, куда ни глянь, – дожидавшиеся захоронения.

Уткнувшись лицом в землю, майор Герасимов попробовал ее на вкус, неприятно скрипнувшую на зубах мелким песком.

Почти одновременно с двух сторон застучали пулеметы, выискивая во вражеских окопах и на нейтральной полосе движение. В опасной близости брызнуло несколько фонтанчиков, швырнув в лицо колючий черный песок вперемешку со снегом.

Вспыхнув в последний раз ярко-белым светом, ракета прогорела, тотчас погрузив окружающее пространство в кромешность.

Майор Герасимов проворной юркой ящерицей выполз вперед, зная, что троица разведчиков немедленно последует за ним. Чувствовал телом каждый бугорок потревоженной взрыхленной земли, то прижимаясь к ней покрепче, чтобы пролезть под нагромождениями колкого железа, то слегка приподнимаясь, чтобы переползти очередное препятствие.

Заползли в глубокую воронку, находившуюся точно на середине между немецкими и советскими окопами.

– Закурить бы, – мечтательно произнес сержант, присевший рядом. – Хотел перед выходом затянуться, а потом глянул, а махорка-то отсырела.

– А что не сказал? – удивился Потап. – Есть у меня махорка, не поскупился бы.

– Это дедовская махорка. А он понимает толк в куреве. Она такая крепкая, что горло дерет. Привык я к ней, другую курю только по крайней нужде. Остальной табак мне ребячьим баловством теперь кажется. Помню, дед лупил меня в детстве розгами, когда я у него потихонечку этот табачок таскал, а вот сейчас сам большой пакет прислал. Так и написал «Кури внучок, сколько хочешь. Только фашистов бей побольше! А если закончится, так я тебе еще вышлю». Всего-то неделю назад получил, думал, что до конца войны хватит. А сейчас смотрю, на самом дне только и осталось.

Выглянув из воронки, Герасимов увидел танк «ИС-2», стоявший вблизи немецких позиций. В ночи его можно было бы принять за невредимый. Основательно прогоревший, растопив вокруг себя снег, днем он выделялся, словно черное пятно на белом снежном покрывале. Из всего экипажа удалось спастись только заряжающему, сумевшему выбраться из башни прежде, чем все вокруг полыхнуло.

На войне время всегда течет неодинаково – то оно вдруг замедляется, напоминая бесконечность, когда лежишь под свистящими над головой пулями, а то вдруг неожиданно ускоряет свое течение, когда выпадает час роздыха. Какие только мысли не полезут в голову, когда находишься в воронке от снаряда и не знаешь – будешь жить в следующую минуту или под все прожитое подведет черту пуля снайпера. Хотя о скверном лучше не думать, повременить…

Война неожиданно взяла паузу на отдых, установилась тишина. Майор Герасимов глянул в темное небо. Где-то в самой глубине черноты вдруг неожиданно из каких-то неведомых корневых глубин мироздания проступило несколько едва заметных светлых точек.

Оставалось минут десять ожидания. Нужно было доползти до танка быстрее, чем начнется пальба. На войне все зыбко и неустойчиво, и там, где какое-то мгновение назад установилась тишина, вдруг неожиданно разразится продолжительная канонада.

– Идем дальше, – произнес Герасимов и, выскользнув из воронки, пополз в сторону подбитого «ИС-2», стоявшего на пригорке и поднявшего пушку в сторону противника. Даже сейчас, неподвижный и мрачный, застывший памятником, лишенный всех боевых свойств и качеств, он выглядел весьма грозно. И майор Герасимов вдруг поймал себя на том, что с некоторой затаенной надеждой ожидал поворота башни. Однако воскрешения не произошло. Теперь эта была всего лишь груда бронированного железа, за которым можно было отыскать крепкую защиту.

Расторопно пролезли под танк, распарывая о куски обгоревшего железа маскхалаты.

– Сейчас начнется, – произнес майор Герасимов.

Уже в следующую минуту с советских позиций пальнули тремя красными ракетами. Они даже не успели прогореть, как ударил артиллерийский залп. Метрах в ста от застывшего танка в воздух взметнулись бревна разбитого блиндажа. У самой реки взорвалась бочка с бензином, и яркое пламя, взметнувшееся к небу, осветило темные камни средневековой крепости. На верхних этажах крепостной стены произошло оживление. Гулко застучал крупнокалиберный пулемет. Над советскими позициями разорвались мины. Плотный артиллерийский огонь не давал расчету подойти к орудиям. Демаскируя себя огненными вспышками, палили спрятанные в окопы тяжелые танки. Скрываясь за укрытиями, стреляли танки; из-под маскировочных сеток палили самоходные артиллерийские установки.

Плотность огня все более увеличивалась. По застывшему танку крепко ударил снаряд и, отрекошетив, взорвался на нейтральной стороне. Потом просыпанным горохом застучала по башне пулеметная очередь. Майор Герасимов невольно вжал голову в плечи, опасаясь, что одна из пуль может уйти под корпус танка. И всюду, куда ни глянь, дорожки от трассирующих пуль.

Еще один удар снаряда, пришедшийся прямо по гусенице танка. Треки разомкнулись, и покореженная гусеница охотно слетела с колес. Дохнуло едким запахом сгоревшего тола, и майор Герасимов, не в силах сдерживаться, громко закашлял, справляясь с першением в горле. Становилось жарко. Еще один близкий разрыв, метнувший под танк охапку обожженной земли. Майор Герасимов почувствовал на губах приторный, замешанный на порохе и крови вкус земли. Увидел, как справа от него отирает губы тыльной стороной ладони Макар. Не по нраву пришлась чужая землица.

Совсем скоро артиллерийские залпы, разрывы, пулеметные очереди, свист мин вдруг слились в единый затяжной непрекращающийся гул, с невероятной силой давивший на уши. Грохот советской артиллерии сливался с разрывами вражеских снарядов, стрекотней пулеметов и свистом мин. В воздухе устойчиво повис смрад жженого тола.

Теперь разрывы раздавались немного в стороне, давая возможность вылезти из-под танка.

– Идем, – махнул рукой майор Герасимов. – Пора!

Уверенно, преодолевая собственный страх, вылез из-под танка и пополз в сторону небольшого бугра, на котором густо произрастали невысокие голые кусты.

В действительности это был блиндаж, в котором разместился командир батальона. Еще вчерашним вечером его заприметил снайпер, когда наблюдал за немецкими позициями. Он мог не однажды пристрелить офицера, проявившего беспечность на переднем крае, но решил рассказать о своих наблюдениях разведчикам. Информация пригодилась, и вот сейчас они направлялись именно к обнаруженному блиндажу.

На пути еще одна глубокая воронка. Дружно скатились вниз. Метрах в ста от них, значительно выпирая в нейтральную зону, находилось немецкое боевое охранение, в котором несли дежурство шесть пехотинцев. Их можно было бы уничтожить единственным снарядом, но решили этого не делать. За время наблюдения к охранению успели уже привыкнуть, даже каждому из фрицев дали условные имена. А потом в их присутствии имелась немалая польза. Изучили их привычки, и выяснилось, что больше всего за советскими позициями наблюдает тощий немец, которого прозвали Ганцем. Вот только смотреть по сторонам он отчего-то не любил, полагая, что всецело защищен от флангового огня другими наблюдателями.

Танк, стоявший вблизи немецких окопов, закрывал видимость и позволял проводить скрытое передвижение.

От ленты траншей, выдававших свое расположение высоким бруствером, к окопу боевого охранения вел узенький переход, который сейчас выделялся на черном поле тоненькой кривой черточкой. А впереди из окопа боевого охранения торчала каска Ганца, пытливо всматривающегося в позиции русских, ожидая очередной атаки пехоты.

Незамеченными вползли в немецкую траншею и прямо по ней, основательно пригнувшись, чтобы не угодить под случайные пули, заторопились в сторону блиндажа. Подле него у самого входа нес караул немолодой пехотинец лет пятидесяти с винтовкой за плечами. Крепко маясь от вынужденного безделья, он совершал пять шагов вперед, а потом возвращался к двери, откуда через узкую щель едва пробивался рассеивающийся свет от лампы, падая крохотным кружком на неровный стоптанный темно-коричневый глинозем.

Война оставалась где-то сбоку. Слаженно били артиллерийские залпы. Там в стороне небо озарялось вспышками разрывов; корежилось и мялось бронированное железо; хрупкими спичками ломались бревна; земля тоннами поднималась в воздух; дымились воронки, а сюда лишь залетали шальные снаряды, по какой-то неведомой геометрии выбившиеся из общего ряда.

– Этот немец твой, – сказал майор Герасимов Миронову, спрятавшись за изгиб траншеи.

– Понял, – охотно откликнулся сержант.

Осторожно выглянув, увидел, как караульный отсчитывает привычный шаг. Вот подошел к двери, затем сделал в обратную сторону один шажок, за ним второй… Третьего сделать ему не довелось – выскочивший из укрытия разведчик крепко зажал ему рот ладонью и вогнал нож под ребра. Уже бездыханного оттащил в траншею и привалил к стенке.

– Готов, товарищ капитан.

Неожиданно среди артиллерийского многоголосья майор Герасимов различил едва слышимую знакомую мелодию. Внимательно вслушавшись, понял, что она раздавалась из-под земли, расползалась по позициям и растворялась где-то в траншеях. Услышанное не выглядело чем-то удивительным. Иногда среди артиллерийского грохота можно услышать писк перепуганной мыши. А тут музыка, казавшаяся совершенно нереальной среди сотен грохочущих артиллерийских орудий, среди пулеметных и автоматных очередей, среди грохота разрывающихся снарядов и свиста мин.

– Шопен, – произнес майор Герасимов. – «Блестящий вальс».

– Чего? – не понял сержант, глянув на убитого немца у борта траншеи. – Никого не вижу, они все попрятались.

– Идем! – сказал майор Герасимов. С наблюдательного пункта сообщили, что это был личный блиндаж командира батальона. – Он должен быть один. Держать автоматы наготове. Он нужен нам живым.

Теперь снаряды разрывались еще дальше. Доносились глуховато. Но вот с крепости, не жалея боеприпасов, вели сильный огонь, в котором отчетливо различался треск зенитных орудий. Где-то внутри Познани яростно полыхнуло. Длинные языки пламени обожгли почерневшее небо, слизав сразу несколько созвездий, осветили округу, а потом пламя как-то помалу осело, выдавая себя лишь отдельными искрами.

Говорить ничего не следовало, каждый знал свою роль. Потап с Макаром встали у проема двери. Подошедший майор дернул на себя дверь, и тотчас внутрь вскочил сержант Миронов, наставив автомат на сидевшего в углу немецкого пехотного оберст-лейтенанта, слушавшего играющий патефон.

На какое-то мгновение вальс Шопена вырвался наружу. Смешавшись с артиллерийским гулом, он пропал, но уже в следующую секунду, прорвавшись через грохот, заявил о себе торжествующими аккордами.

Немец, не ожидавший появления русских, потянулся к стоявшему в углу блиндажа автомату, но, услышав предупредительный окрик оберст-лейтенанта, лишь хмыкнул и что-то невесело произнес.

– Что он сказал? – спросил сержант Миронов, продолжая держать немецкого офицера на прицеле.

– Сказал, что предвидел свой конец. Знал, что все закончится именно таким образом. – Повернувшись к немецкому офицеру, продолжил по-немецки: – Jetztwerden wir Sieaufunsere Seitebringen. Ich garantiere dir ein Leben. Wenn Sie versuchen zu fliehen oder jemanden um Hilfe zu rufen, werden Sie sofort zerstört[44], – приподнял он для убедительности ствол автомата.

– Ichverstehealles[45], – негромко произнес немецкий офицер.

Вытащив из кармана кожаный ремешок, сержант Миронов уверенно и быстро связал его запястья веревкой и подтолкнул к выходу:

– А ну пошел!

Глава 17

Такие крепости не берутся

Взять с ходу город Познань в лобовую атаку не получилось. Крепость оказалась куда крепче, чем можно было ожидать, осажденные встретили танки ожесточенным огнем, который проводился как с линии обороны, так и со стен крепости. Удалось лишь смять первую линию немецкой обороны, вплотную приблизиться ко второй, но далее атака как-то забуксовала. Значительной преградой предстала река Варна. Стянутая льдом, она не могла стать преградой для пехоты, но вот пропускать многотонные танки не собиралась.

На поле брани осталось немало разбитой техники, в том числе убитых мотострелков мехкорпуса, вывести которых на свою сторону не представлялось возможным из-за сильного и плотного огня со стороны города.

Генерал-полковник Катуков не оставлял надежды взять город вновь, следовало только выявить наиболее уязвимое место и ударить в него танковым кулаком. А далее крепость падет сама, не выдержав ожесточенного натиска.

Наиболее разумное решение – это танковыми колоннами обойти город с севера и с юга, взять его в крепкие клещи, а затем с помощью десанта и мотострелков мехкорпуса овладеть им. Мотострелки даже при полном боевом вооружении могут перейти Варну по льду. А вот для танков и остальной тяжелой техники, поддерживающей пехоту во время штурма, придется сооружать мост. А еще нужно подтянуть резервы, подождать тыловое обеспечение. На все это требовалось время, которого в пору всеобщего наступления всегда катастрофически не хватало. Одним или двумя днями тут не обойтись. А тут, как выясняется, в городе засел весьма сильный и многочисленный гарнизон с хорошим вооружением. И сама крепость имеет немало хитростей, которые доставят немало трудностей во время штурма. Особую сложность представляют форты внешнего обвода крепости. Тщательно замаскированные среди усложненной местности, укрытые за высокими деревьями парков, оснащенные современным вооружением, они представлялись весьма грозными опорными пунктами. Артподготовку артиллерийские и пулеметные расчеты пережидали за толстыми стенами крепости, и как только артиллерийский огонь завершается, они тотчас возвращаются на прежние места и ведут прицельную стрельбу.

Наблюдателям следовало выявить замаскированные огневые точки и уничтожить их артиллерийским огнем.

Расположившись в небольшом селе под Познанью, Михаил Ефимович проживал в небольшом, но крепком каменном домике с узкими оконцами, построенном еще лет двести тому назад и спрятавшимся за аллеей молодых тополей, разросшихся вдоль дороги.

В доме было натоплено. У печки в желании попотчевать Михаила Ефимовича пирогами с капустой хлопотала его фронтовая подруга Екатерина. От печи потягивало ароматом добротно приготовленного теста. Овдовел Катуков в мае сорок первого и очень тяжело переживал утрату любимой женщины, которую по-настоящему любил. Екатерина, которую он встретил на фронте, внесла в его жизнь некое подобие домашнего уюта, не хватавшего ему в последние годы. Ладная, быстрая, пригожая, она лишь одним своим появлением вносила в его душу праздник. Пусть ненадолго, но она сумела отвлечь его от тяжелых дум.

Прозвеневший телефон вывел генерал-полковника из задумчивости. Подняв трубку, он произнес:

– Катуков слушает.

– Михаил Ефимович, когда ты планируешь продолжить наступление? – зарычала трубка голосом маршала Жукова.

– Город очень сильно укреплен. У немцев имеется противотанковое и тяжелое вооружение. Мы наступали практически без разведки, с ходу. Понесли значительные потери. Нам нужно как следует подготовиться к предстоящему штурму. Провести дополнительную разведку, выявить огневые точки, подтянуть резервы. А потом, у нас немало разбитых танков, сейчас их восстановлением занимаются ремонтные батальоны…

– У нас на все это нет времени, – повысил голос Георгий Константинович. – Мы должны двигаться дальше! Наступление осуществляется по всему фронту. А ты там застрял перед каким-то городишкой! Сколько у тебя их было? Чем этот город крепче остальных, которые ты уже взял?

– Товарищ маршал, городов было много, но этот город отличается от остальных толстыми крепостными стенами и сильным подготовленным гарнизоном. А потом, если я войду в город, так это будет настоящая душегубка для танков. Улицы узкие, танки не сумеют в нем развернуться. Половина танков будет уничтожена в первые минуты боя!

– Что-то я тебя не пойму, – громыхал маршал. – Ты что, воевать, что ли, разучился? Мне тут пишут доклады, что ты проявляешь полнейшее бездействие, армией совсем не руководишь, пригрелся на печи и никуда выходить не желаешь, сожительствуешь с какой-то девкой, которая тебе в делах мешает.

– Товарищ маршал, – повысил голос генерал-полковник Катуков. – Это не просто какая-то девка, а моя боевая подруга, старшина медицинской службы, дважды раненная. Если хотите, жена! Я вдовец и вправе сам решать, с кем мне жить, а с кем нет! И в указаниях сверху я не нуждаюсь!

– Приказываю тебе начать наступление завтра! У меня нет времени ждать! Если сам не уберешь от себя свою… фронтовую подругу, которая мешает нашему наступлению, то я прикажу органам «СМЕРШ» изъять ее у тебя и вышвырнуть вон с фронта! Надеюсь, тебе все понятно? Повторять не нужно? Завтра доложить мне во всех подробностях о взятии крепости!

Не прощаясь, Георгий Константинович положил трубку. Лицо Катукова покрыла бледность.

– Что-нибудь случилось? – спросила Екатерина, держа перед собой алюминиевую тарелку с нарезанным хлебом.

Улыбнувшись через силу, Михаил Ефимович сказал:

– Все в порядке, Катя. Позже поем. Сейчас у меня дела. – Подняв трубку внутренней связи, спросил: – Генерал-лейтенант Попель у себя?

– Никак нет, товарищ генерал-полковник, только что вышел. Сказал, что скоро будет.

– Скажите ему, чтобы зашел ко мне.

Минут через пятнадцать в дверь сдержанно постучали. На пороге предстал начальник охраны младший лейтенант Озеркин.

– Товарищ генерал-полковник, к вам генерал-лейтенант Попель. А с ним еще трое разведчиков и пленный немец.

– «Языка» взяли?

– Так точно!

– Пусть заходят.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел член Военного совета армии генерал-лейтенант Николай Попель, за ним Герасимов с автоматчиками, конвоировавшими немецкого оберст-лейтенанта.

– Это что за почетный караул? – невольно удивился Катуков, строго посмотрев на вошедших.

– Товарищ генерал-полковник, – заговорил Попель по праву старшего. – Разведчики «языка» привели. Подумал, что вам в связи с предстоящим наступлением интересно с ним будет поговорить.

Обратил внимание, что четверо бойцов, стоявших в карауле у его двери, не доверяя подошедшим, совсем ненавязчиво и очень грамотно взяли гостей в полукруг. Автоматы держали с той привычной небрежностью, каковая отличает солдат, привыкших к ежедневному обращению с оружием и прекрасно осознававших силу, затаившуюся в стволах. Одного взмаха руки будет достаточно, чтобы привести их в боевое положение. В показательно-равнодушных лицах читалась немедленная готовность к действиям.

– Немецкий кто знает? – спросил генерал-полковник Катуков.

– Я знаю, товарищ командующий, – отвечал майор Герасимов.

– Пойдемте в дом, остальные остаются за дверью, – сказал генерал-полковник, отступая немного в сторону, давая возможность Попелю и майору войти внутрь.

После приглашения Катукова пройти в дом охрана отступила на шаг, демонстрируя к оставшимся за порогом разведчикам полнейшую лояльность, но готовность к действиям оставалась. Служба у них такая – быть всегда настороже. В свою охрану генерал-полковник Катуков набирал бойцов с большим боевым опытом, предпочтение отдавал разведчикам, понимая, что за ними быстрота реакции и умение принимать верное решение из сотни возможных.

Екатерина, заприметив вошедших, спряталась в другой комнате.

– Развяжите ему руки, – сказал Катуков, разглядывая немца.

Майор Герасимов развязал руки и положил ремешок в карман.

– Пусть сядет.

Герасимов перевел. Пленный оберст-лейтенант, слегка пододвинув к себе стул, аккуратно опустился и выжидающе посмотрел на генерал-полковника, с интересом его разглядывающего.

– Из какой части и как зовут? – спросил Катуков.

Герасимов, стоявший рядом, немедленно перевел. Немец ответил без промедления.

– Оберст-лейтенант Флакке, командир батальона четвертого пехотного полка. Спрашивает, не расстреляют ли его?

Выслушав ответ, генерал-полковник продолжил:

– Я гарантирую вам жизнь, даю слово офицера… Если вы ответите на мои вопросы.

Майор Герасимов немедленно перевел. На лице оберст-лейтенанта застыло отрешенное выражение и полнейшее безучастие к собственной судьбе, только где-то внутри крохотных зрачков пульсировала жизнь.

– Ich habe mein Leben lange nicht mehr geschätzt, und die Tatsache, dass ich noch am Leben bin, ist ein reiner Zufall. Das einzig schlechte ist, dass er heute gefangen genommen wurde.

– Говорит, что уже давно не дорожит своей жизнью. И вообще, это случайность, что он еще жив. Плохо только, что попал в плен именно сегодня.

– Спроси у него, почему плохо, что он попал в плен именно сегодня. Чем этот день такой особенный?

Внимательно выслушав ответ, немец усмехнулся и негромко отвечал. Внимательно выслушав, Герасимов перевел:

– В это самое время он должен был находиться в Потсдаме. Сегодня у его жены день рождения. Ему дали отпуск на несколько дней, чтобы он ее проведал, но новый комендант крепости генерал-майор Гонелл отменил все отпуска, а его самого отправил на передовую. Они договорились с женой в десять часов вечера послушать Шопена. Она в Потсдаме, а он на передовой. Именно с него когда-то началось их знакомство. Под эту музыку они танцуют в каждый день рождения его жены.

– Как романтично. В это время был артобстрел, – заметил генерал-полковник Катуков. – И он в блиндаже слушал музыку?

– Слушал, товарищ генерал-полковник, – охотно подтвердил майор. – Прямо во время налета и слушал. Я сначала даже подумал, что мне эта музыка просто чудится, а потом, когда подползли поближе к блиндажу, слышу, что именно оттуда раздается. Сидел за столом и патефон слушал.

– Скажи ему вот что… Мы предоставим ему возможность встретиться с женой после войны, если он ответит на все мои вопросы.

Выслушав перевод, оберст-лейтенант Флакке понимающе кивнул.

– От готов ответить на все вопросы.

– Спроси у него, сколько в гарнизоне людей.

Выслушав вопрос, оберст-лейтенант отвечал:

– Ungefähr dreißigtausend. Aber jeden Tag kommen neue Kräfte in die Stadt. Das Geschäftsleitung betrachtet die Beibehaltung der Stadt als ein wichtiges strategisches Ziel.

– Около тридцати тысяч. Но каждый день прибывают новые соединения. Немцы считают удержание города важной стратегической задачей.

– Спроси у него вот что: кто руководит обороной города?

Вытащив из лежащей на столе пачки «Беломорканала» папиросу, генерал-полковник Катуков уверенно смял фильтр пальцами и сунул ее в уголок рта.

– Wer führt die Verteidigung der Stadt[46]?

Оберст-лейтенант Флакке одобрительно кивнул и заговорил.

– Говорит, что прежде оборону города возглавлял генерал-майор Маттерн, но сейчас его заменил генерал-майор Гонелл.

– Что ему известно об этом Гонелле? Что он за офицер?

Получить перед очередным наступлением «языка» – большая удача. А такого осведомленного офицера, каковым являлся оберст-лейтенант Флакке, удача вдвойне. Тот самый редкий случай, когда можно было сказать, что крупно повезло. Жаль, что он не повстречался в начале наступления, тогда не пришлось бы подходить к городу буквально вслепую, не имея даже плана города.

Внимательно выслушав вопрос, оберст-лейтенант Флакке размеренно заговорил, оглашая комнату чужой враждебной речью.

– Понятно, – кивнул майор Герасимов, когда немец умолк. – Прежде в городе он командовал пехотным училищем. Но потом по личному распоряжению рейхсминистра Гиммлера назначен комендантом крепости. Гиммлера и генерал-майора Гонелла связывают какие-то личные отношения, о которых он мало что знает. Говорит, что у Гиммлера невероятно развита интуиция. И о его способности ставить на руководящие места весьма профессиональных людей ходят в вермахте легенды. Эрнст Гонелл – очень правильный выбор рейхсминистра. Прежде он воевал на Восточном фронте, где проявил себя как человек большого мужества и грамотный командир. Теперь, когда крепость Познань находится под его командованием, взять ее будет очень трудно.

Комната понемногу наполнялась табачным дымом. Генерал-полковник Катуков затягивался глубоко, курил с настроением, получая от каждой затяжки максимум наслаждения.

– Спроси у него, майор, вот о чем… Этот самый Гонелл может принять капитуляцию?

Выслушав вопрос, оберст-лейтенант Флакке неожиданно рассмеялся. Плен – не самое подходящее время для столь бурного проявления веселья. Вдруг он резко оборвал смех, сделался серьезным и негромко заговорил, выговаривая каждое слово.

– Понятно… Он вот что тут сказал, – произнес майор Герасимов. – Такой офицер, как генерал-майор Гонелл, никогда не пойдет на капитуляцию. Он из прусских потомственных офицеров. В немецкой армии род Гонеллов всегда отличался доблестью. Гонелл лучше пустит себе пулю в лоб, чем сдаст гарнизон. Для него это вопрос чести. А еще он убежденный сторонник национал-социализма.

– Вот оно как, – невесело протянул генерал-полковник Катуков. – Кто входит в штаб обороны города?

Выслушав перевод, оберст-лейтенант Флакке заговорил.

– Он сказал, что город по своей оборонительной стратегии разделен на четыре части: юг, запад, восток и север. В каждой из частей города руководит обороной опытный офицер, имеющий большой боевой опыт. Сам город опоясан восемнадцатью фортами, построенными еще в конце девятнадцатого века. Эти форты и сейчас имеют большое значение.

– Спроси его вот о чем, возможно ли взять города за сутки? И что представляют собой форты?

Выслушав вопрос, оберст-лейтенант Флакке быстро и эмоционально заговорил.

– Что он там лопочет? – раздраженно спросил Катуков.

– Говорит, что город не взять и за месяц. Каждый из фортов представляет собой отдельную крепость, которую нужно брать только с боем. В каждом форте имеется хорошо подготовленный гарнизон. Форты внешнего обвода – это современные крепости, построенные уже в век нарезной артиллерии, и успешно справляются со штурмом любой артиллерии. Утверждает, что нам их век не пробить!

– Это мы еще посмотрим, – хмыкнул Катуков. – Что еще сказал?

– Если все-таки нам удастся прорваться в центр города, то там нас ожидают выстроенные сильные укрепления. Возможно, не такие, как внешнего обвода, но каждое сооружение также придется брать с боем. Даже в самом городе дома построены наподобие крепостей. Например, стены зданий старой постройки будут из гранита и толщиной в метр! Их не пробить даже потому, что улицы города узкие и нет возможности развернуть на них крупные пушки.

– Скажи ему, что город мы все равно возьмем. И еще спроси его вот что… Что представляет собой цитадель?

Прослушав вопрос, оберст-лейтенант Флакке с жаром заговорил. Наконец он умолк.

– Цитадель на сегодняшний день одна из самых лучших и наиболее укрепленных крепостей Европы. В ней собрано все самое лучшее в современной фортификации. Это симбиоз старых инженерных решений, уже проверенных столетиями, с новыми новаторскими инженерными решениями фортификации. Это даже не одно здание, а целая сеть строений и фортов и всевозможных других хорошо укрепленных сооружений. Все они обнесены валом высотой в двадцать метров, который примыкает ко рву шириной до двенадцати метров, а глубиной до восьми, со стенами, выложенными камнями. Этот ров – настоящая могила для всех, кто в него попал. Внутренняя часть этого рва не что иное, как подземное сооружение самой крепости, и его толщина составляет до трех с половиной метров. В два ряда над землей в стене сооружены амбразуры и бойницы, из которых пулеметным и автоматным огнем простреливается весь верхний край на противоположной стороне и все его дно. Внутри крепости три здания, главное из которых построено в форме пятиугольника. Два других здания составляют внешнюю стену крепости. В их стенах амбразуры, бойницы, через которые простреливаются и ров, и вал, и все окружающее пространство. Третье здание подходит вплотную к домам, расположенным у крепостного рва. Таким образом, крепость защищена со всех сторон. По углам форта размещены башни, с которых простреливаются во всю длину все крепостные стены. Все наземные постройки башни разделены на камеры, в каждой из которых бронированная дверь. Это настоящие западни, которые также простреливаются через специальные бойницы. Все эти сооружения соединены между собой подземными коридорами, по которым за считаные минуты можно подойти на помощь к осажденному зданию. Коридоры, в свою очередь, перегорожены на отсеки, соединенные между собой бронированными дверьми. В случае проникновения в подвалы противника они будут тотчас уничтожены пулеметным огнем через специальные башни. Но еще до этой крепости нужно добраться! Ближние подступы к цитадели охраняет пулеметный батальон СС. Так будет встречать штурмующих каждый дом. Был получен приказ Гитлера не сдавать Познань ни при каких условиях. И гарнизон будет биться до последнего солдата.

– Эмоционально… Только нас красноречием не запугать. Спроси у него, какое вооружение в крепости? – спросил Катуков.

Майор Герасимов перевел, а когда оберст-лейтенант Флакке ответил, повернулся к командующему.

– В крепости есть все… Совсем недавно прибыл эшелон с самоходками и танками. Внешнюю сторону крепости защищают противотанковые зенитки. В самом городе на всех углах улицы стоят крупнокалиберные пулеметы. Простреливается каждый перекресток, каждая площадь. Если танковая армия войдет в город, то улицы Познани станут для нее самой настоящей ловушкой. Обратно им уже не выбраться, все они будут сожжены. В самом городе отстроены сильно укрепленные форты. Командование считает их неприступными. Между ними оборудованы десятки огневых пулеметных и минометных точек. Для противовоздушной обороны построено восемнадцать железобетонных площадок с зенитными орудиями. По существу, это тоже небольшие крепости, в них достаточно места для прислуги и боеприпасов. На подступах к фортам немало домов, которые тоже можно назвать крепостями, каждая из них имеет круговой обзор с возможностью отражения атаки.

– Теперь понимаю, с чем мы имеем дело… Уведите арестованного, – распорядился генерал-полковник Катуков. – И поосторожнее с ним там, он нам еще пригодится.

– Есть увести, – сказал майор Герасимов. – Stehauf Zum Ausgang![47]

В ответ оберст-лейтенант произнес длинную эмоциональную фразу.

– Чего он там лопочет? – спросил Катуков, посматривая на побледневшего немца.

– Спрашивает, куда его поведут? Ведь ему обещали жизнь.

– Жить, значит, захотелось… Скажи ему, чтобы он успокоился.

– Он не верит, не хочет вставать. Может, его за шкирку отсюда вытряхнуть? – предложил майор.

– Это лишнее, с таким ценным «языком» следует действовать поделикатнее. – Взяв со стола пачку папирос «Беломорканал», он протянул их растерянному оберст-лейтенанту. – Кури, фриц, тебе еще долго здесь сидеть, а таким табачком тебя вряд ли кто еще побалует.

Генерал-лейтенант Попель широко улыбнулся:

– Балуете вы его, товарищ генерал-полковник, а потом он наверняка к своим немецким сигаретам привык.

– О сигаретах пускай надолго забудет. Это последний хороший табачок, который он курит. Дальше для него русская махорка за счастье будет… И то не всегда! – Выставив вперед большой палец, генерал-полковник продолжил, обращаясь к немецкому оберст-лейтенанту: – Это тебе, фриц, гешенк, подарок, от русского генерала. Кури себе на здоровье! И не дрейфь! Никто тебя не расстреляет. Такой ценный «язык», как ты, целой дивизии стоит.

Немец осторожно взял пачку папирос и со смущенной улыбкой негромко поблагодарил:

– Danke[48].

– Все, уводи его, майор. Кажется, он меня и без перевода понял. И не связывай ему руки. Куда он отсюда денется.

Пленный поднялся и, заложив руки за худую, слегка согнутую спину, покорно направился к двери.

– Какой план, Михаил Ефимович? – спросил генерал-лейтенант Попель.

– А план у нас один, дорогой Николай Кириллович. Бьем немца дальше! И на этот раз мы уже будем не одни. К Познани подходит шестьдесят девятая армия генерал-полковника Колпакчи. Наша задача – переправиться через Варну, – подошел он к карте, обыкновенными кнопками пришпиленной к стенке, – взять город в клещи и ударами с юга и с севера овладеть им. Думаю, что вполне осуществимая задача. В конце концов, чем этот город лучше тех, что мы брали раньше?

Глава 18

Еще через два часа, выстроившись в нестройную колонну по четыре, прибыла первая штурмовая инженерно-саперная бригада, главная задача которой – прорывать немецкие укрепрайоны; делать бреши в эшелонированной обороне противника, через которые следом лавиной проходит пехота, чтобы завершить начатое.

Формировались штурмовые бригады из саперных батальонов, проявивших себя в боях наилучшим образом. Отбирались в штурмовики молодые сильные мужчины, прекрасно владевшие оружием, в том числе и трофейным, прекрасно разбирающиеся в технике. Но даже этого было недостаточно, и прежде чем попасть на фронт, штурмовики инженерно-саперных бригад проходили специальный курс по скрытому передвижению, метанию гранат, ползанию по-пластунски, бегу по пересеченной местности с усиленным боекомплектом, мастерству рукопашного боя, а также прочим военным премудростям, без которых невозможно проводить наступательную операцию. Немалое значение придавалось разведке: составлению карт немецкой обороны и выявлению наиболее уязвимых мест.

Штурмовики выделялись среди пехотинцев и внешне. Как правило, крепкого сложения, рослые, с ранцевыми огнеметами за плечами; нередко обвешанные пулеметами и противотанковыми ружьями, комплектом гранат на поясе. Все как один одеты в пуленепробиваемые стальные жилеты, поверх которых была неизменная телогрейка, в стальных касках. На всякого, кто видел отряды штурмовой пехоты, они производили сильное впечатление. Не без гордости штурмовики демонстрировали отметины от пуль на своих бронированных жилетах, каждая из которых могла стоить им жизни.

Первый штурмовой инженерно-саперный батальон в полном вооружении выстроился подле рва, с изумлением посматривая на огромные деревянные крепости, выросшие за сутки на огромном пустыре. Зрелище впечатляло, не каждый день можно было повстречать столь изысканное зодчество.

От колонны отделился высокий человек в стальном жилете и с автоматом на груди и уверенным шагом направился к Велесову. Что-то в его походке и в повороте головы Михаилу показалось невероятно знакомым, и, только всмотревшись, он узнал в штурмовике своего однокашника Константина Балабанова. За последние три года, что они не виделись, он крепко изменился. Черты лица заметно погрубели, на правой щеке появился глубокий шрам, придававший его лицу некоторую асимметрию. Но вот глаза, взиравшие на него упрямо и твердо из-под наползшей на лоб каски, остались неизменными.

– Константин, – невольно выдохнул Велесов, узнав в человеке, облаченном в штурмовое обмундирование, своего однокашника.

– Здравствуй, Миша, – просто произнес Балабанов, протягивая ладонь, как если бы они расстались вчерашним вечером. Словно и не было между ними пропасти длиной в целую войну.

Ни громкого восклицания, ни дружеского похлопывания по плечу, а просто рукопожатие. Правда, крепкое, какое бывает между людьми, связанными общим делом. И тем самым дававшее понять, что служба, а тем более если она проходит на войне, выхолащивает второстепенные эмоциональные проявления, оставляя лишь главное, лежащее на поверхности. А главным для них сейчас была крепость, стоящая на пустыре, на которой предстояло отрабатывать приемы штурма. И от того, насколько качественно они проделают свою работу, будут зависеть их жизни и жизни их подчиненных.

Существовала еще одна веская причина, по которой они не бросились друг другу в объятия, и называлась она красивым женским именем Полина. Каждый из них понимал, что бы они ни делали, о чем бы ни говорили, но Полина навсегда останется между ними разделительной полосой.

– Знаешь, я очень рассчитывал с тобой здесь встретиться. Видишь, не ошибся.

– Ты знал, в какой я части?

– Да, спросил у родителей, – смущенно отвечал Михаил Велесов, всматриваясь в друга, все более поражаясь тем переменам, что произошли в бывшем друге. Теперь это был воин, много повидавший и прочувствовавший. Даже его взгляд, прежде полный мальчишеского озорства, неожиданно потяжелел, погрустнел, а синие глаза налились еще большей лазурью и переродились в такую океаническую бездну, что в ней запросто могла утонуть любая деваха.

– Понятно.

– Ты получал мои письма?

– Да, получал…

– Почему же не отвечал?

– Часто не до писем. Служба… Война… Ее бывает столько, что даже присесть некогда, – произнес он, грустно улыбнувшись. – А теперь давай показывай свое хозяйство.

– Вот это форт «Радзивилл», – указал Михаил Велесов на цилиндрическое строение, стоявшее напротив. – Вот эти пристройки у стены нужны для фронтального огня по нападающим, чтобы никто из них не мог взобраться на стену. Ваша задача сначала уничтожить эти гнезда, а потом штурмовать сам форт. Но сначала нужно преодолеть вал перед рвом, – показал он на огромную многометровую насыпь, – а затем еще и сам ров.

– Разберемся, – многообещающе проговорил майор Балабанов, разглядывая величавое строение. Взгляд у него был пристальный, глубокий, как будто бы он уже сейчас отмечал наиболее чувствительные места для предстоящего штурма. – А там у нас что за крепость стоит?

– Это форт «Бонин». У него очень крепкие стены. Разделен на огромное количество казематов. Оборону форт может вести со всех сторон, что позволяют бойницы.

– Ничего, дымовыми шашками забросаем, тогда фрицы ничего и не увидят, – высказался майор Балабанов.

– А вот там форт «Грольман». Он почти такой же, как в действительности, плотники постарались, только деревянный. Даже башни почти такими же сделали, может, только немного меньшего размера. Форт находится в самом центре города. С амбразур и с бойниц, – показал он на оконца, в которых просматривались силуэты плотников, завершающих работу, – простреливаются ближние подступы к форту. А вот с самих башен крепости обстреливаются прилегающие перекрестки и улицы. А еще с башен очень хороший обзор.

– Высоковато будет, – согласился Константин. – Ничего, справимся. Я у тебя хотел спросить… – Лицо, жестковатое какую-то минуту назад, вдруг размякло и через резкие черты проступило юношеское лицо. Сейчас перед ним был прежний Константин, какого он знал долгие годы. Пауза затянулась, прерывать ее было неловко, и Михаил терпеливо дождался продолжения. – Нет, ничего не нужно… Забудь! – И уже строже, превращаясь в прежнего требовательного командира, добавил: – Пойдем дальше.

Штурмовой батальон дисциплинированно стоял в отдалении, с интересом рассматривая возвышающиеся строения. Дружно курили махорку, переговаривались, посматривали на командира батальона.

– Штурмуем эти крепости как настоящие, – со всей серьезностью напутствовал бойцов Балабанов. – Ставим дымовые завесы, забрасываем форты дымовыми гранатами. От того, как мы будем работать, зависят наши жизни. Начнем с этого форта, – показал он на крепость «Радзивилл», – командиры рот и взводов ко мне.

Капитан Велесов стоял немного в стороне и наблюдал за Балабановым. Некоторое время Константин что-то энергично разъяснял офицерам, показывая на ров, на стены крепости. Убедившись, что поставленная задача усвоена, отпустил их к личному составу. Построившись поротно, бойцы дожидались выстрела сигнальной ракеты.

Велесов вытащил из вещмешка ракетницу, вогнал в гладкий ствол сигнальный патрон и пальнул вверх. Красная ракета описала дугу, оставляя за собой белесый след, и, разлетевшись на искры, пропала.

Имитируя эффект боя, взорвались шумовые гранаты. За ними, расставленные в ряд, задымили дымовые шашки. Еще через минуту дым закрыл плотным непросматриваемым туманом вал, ров и саму крепость. Некоторое время были видны лишь небольшие башенки на самой крыше, а потом, завернувшись в туман, пропали и они.

Где-то в самом эпицентре тумана раздавались назойливые стуки, звучал скрежет, что-то трещало. Трудно было понять, что происходит на стенах крепости. И когда порыв ветра разорвал дымовую завесу на неровные части, Велесов увидел, что через ров уже проложены мостки, а по ним поспешно, как будто бы и в самом деле опасаясь встретиться с пальбой, бежали штурмовики.

Растянувшись по флангу, держа автоматы у пояса, они совершали короткие стремительные пробежки, как это случилось бы в реальном боевом столкновении, спешили окунуться в самую середину дымового облака. За первой цепью штурмующих бойцов дружно двигалась вторая, теперь дым стал еще более плотным. По мосткам, уже во множестве перекинутых через ров, звучал топот бегущих штурмовиков.

Через порыв северного ветра, сумевшего потеснить многослойную толщу дыма, капитан Велесов увидел, как по дощатой отвесной стене, цепляясь за малейшие неровности и выступы, расторопно поднимаются штурмующие; в амбразуры швыряют учебные гранаты; залезают на крышу.

Там, где находился главный вход в крепость, вдруг неожиданно что-то бахнуло. Велесов не сразу сообразил, что это было, а когда дым малость рассеялся, увидел, что это под напором штурмующих рухнули деревянные ворота, кованные металлом.

– А хорошо работают, наступают сразу со всех направлений, – произнес кто-то рядом.

Обернувшись, он увидел, немолодого полковника с двумя орденами Красного Знамени на выцветшей гимнастерке, с восхищением посматривающего на то, как слаженно и быстро штурмовики преодолевают возведенные препятствия.

– Ну дают! Да с такими ребятами, как эти, мы любую крепость одолеем!

В словах немолодого полковника, наверняка успевшего повидать за свою военную карьеру немало лиха, была правда. Крепость Познань, слывшая верхом фортификационного искусства, возможно, и была бы непреодолимой преградой для всякой армии, вот только не для русского солдата.

– Здорово штурмуют, – не сдержал улыбки Велесов, заметив на одной из башен крепости майора Балабанова.

Завязав крепко каску под самым подбородком и надев бронежилет, Михаил Велесов почувствовал волнение. Следующая очередь его. Не оплошать бы перед бойцами.

– То ли еще будет, – подошел старшина Еремеев, доставая из вещмешка каску. – Впереди – Берлин! Так вы с нами, товарищ капитан?

– С вами.

– Вот это по-нашему!

* * *

Под покровом ночи мотострелки 8-го мехкорпуса 1-й гвардейской танковой армии переправились по льду Варны и, закрепившись на берегу, атаковали крепость полковыми пушками и дивизионными минометами. Снаряды отскакивали от гранитных стен, не причиняя им особого вреда. Штурмовые группы, поддерживаемые танковым огнем, пытались дважды прорваться в город, но, наталкиваясь на ожесточенное сопротивление гарнизона, отходили.

Все подступы к городу были заблокированы противотанковыми металлическими и каменными ограждениями. В местах возможного прохода пехоты сооружены долговременные огневые точки, не дававшие возможности даже приподнять голову. С верхних этажей фортов из крупнокалиберных пулеметов и зениток обстреливались дальние подступы к городу, на корню прерывавшие каждую атаку.

Задача, поставленная мотострелковому корпусу, переправиться через реку и закрепиться на берегу Варны, была выполнена, вот только прорваться в город так и не удалось.

Требовалась поддержка танков. Под прикрытием брони с подавлением огневых точек существовала вероятность проникнуть в город и закрепиться на окраинах. Нужно было построить танковый мост через Варну. Но как-то все не складывалось. Две ночные попытки соорудить переправу обошлись большой кровью – залповым артиллерийским огнем с форта были уничтожены уже возведенные пролеты. Танковые мостоукладчики были разбиты, и требовалось время, чтобы вновь подогнать инженерную технику.

Под утро прибыла инженерно-саперная рота, и под прикрытием артиллерии военные строители принялись возводить танковый мост. Артиллерийские части, как могли, лупили из тяжелого вооружения: из гаубиц, из самоходных орудий, из мортир, не давая немцам возможности контратаковать. Был риск, что у кого-то из артиллеристов может сбиться прицел, и тогда снаряды накроют инженерно-саперную роту. Однако обошлось. Мост был возведен с большими потерями, когда уже стало смеркаться.

Восьмой гвардейский механизированный корпус, спрятавшись в тыловой глубине за поселковые строения, уже завел моторы, готовый к выдвижению.

Генерал-полковник Катуков поднял телефонную трубку и произнес:

– Давай из всех стволов минут на двадцать, а потом мы выдвигаемся всем корпусом.

– Понял, товарищ генерал-полковник, – задорно отвечал начальник артиллерии армии.

В следующую минуту по городу из всех стволов ударила 4-я гвардейская зенитная артиллерийская дивизия, нанося зданиям и всему тому, что стояло на их пути, непоправимые увечья. Минутой позже, ударяя по барабанным перепонкам, присоединился гаубично-артиллерийский полк. А еще через две минуты подключился 73-й гвардейский минометный полк. Толстые стены крепостей стойко приняли на себя массированный артиллерийский удар. Кладка внешнего слоя крепостей разлеталась во все стороны, под которой зубасто проступал железобетонный гранит.

Где-то внутри города ярко полыхнуло красным (не иначе, как снаряд угодил в цистерну с горючим), пуская к небу черные клубы дыма. Потом вспыхнуло еще раз, на западной окраине города.

Выдавая свое присутствие, яростно палили зенитные орудия; ухали минометы, рассыпая оскольчатое раскаленное смертоносное железо по окрестности.

Неожиданно умолкли все пушки. Установилось затишье, надавив на уши. Натянув танковый шлемофон, генерал-полковник Катуков произнес:

– Иван Федорович, готов?

– Так точно, товарищ генерал-полковник, – отозвался командир 8-го гвардейского механизированного корпуса генерал-майор Дремов.

– Тогда поехали!

8-й механизированный корпус, построившись в шахматном порядке, двинулся на город Познань, на ходу стреляя по крепостным стенам. Уже подъезжая к реке и подстраховывая друг друга, продолжая палить по ощетинившимся башням, заползли на мост.

– Скорость не сбавлять, – предупреждал генерал-полковник. – Обходим город с севера и юга. Первая танковая бригада идет севернее города. Шестьдесят четвертая танковая бригада обходит южнее Познани.

Танковая армада, разделившись на южное и северное направления, охватила крепость с двух сторон длинными стальными змеями, подавляя то немногое сопротивление, что еще оставалось в пригороде.

Через смотровую башню командующий 1-й танковой армией наблюдал за тем, как в одном из домов, вооружившись противотанковыми ружьями, отделение пехотинцев расстреливало ехавшие по шоссе танки. Два из них, уже подбитые, полыхали огнем. В третьем, у которого слетела с ведущего колеса гусеница, экипаж проворно вылезал через люки. По башне откуда-то сбоку, не давая возможности рассмотреть себя, ударил крупнокалиберный пулемет, положив замертво на башню командира экипажа и наводчика.

Танк, стоявший неподалеку, медленно и грозно повернул башню. Возмездием из дрогнувшего ствола вылетел тридцатикилограммовый снаряд, разрушив взрывом боковую стену здания, разбросав по сторонам черепицу и битые кирпичи, порвав на куски все живое, находившееся в доме. Танки хищно двигали башнями, выискивая среди улочек то немногое, что еще способно было к сопротивлению.

– Двигаемся дальше, – командовал генерал-полковник Катуков. – Замыкаем кольцо.

Передовая танковая группа расползлась по нешироким улочкам окраины и двинулась дальше на запад, к точке, где планировалось соединение. Вот один из танков, сокращая расстояние, въехал на городскую брусчатку и тотчас задымил, убитый снарядами из зенитки, расположенной на перекрестке.

Едва ли не с каждого окна пятиэтажного здания по продвигавшимся танкам велась ожесточенная пальба: стреляли противотанковые ружья; глухо хлопали пушки; свистели мины; градом стучал по башням свинец крупнокалиберных пулеметов.

Вспыхнул еще один танк, подбитый откуда-то с верхнего этажа соседнего здания. «Т-34», шедший следом, замедлил движение, выискивая цель, и, отыскав таковую, бабахнул под самую крышу противоположного здания, выбивая кусок стены. Еще один выстрел по самому центру. Где-то внутри здания рвануло, выбросив вверх черную гарь и швырнув на мостовую облако пыли с деревянными ошметками, еще какую-то минуту назад называвшимися мебелью.

Неожиданно вспыхнул последний танк передовой группы. Некоторое время, очевидно по инерции, он продолжал двигаться, объятый пламенем, а потом застыл. В следующую секунду внутри танка рванул боекомплект. Взрывная волна, будто бы какую-то невесомую игрушку, отшвырнула далеко в сторону многотонную башню.

Познань с ее узкими улочками может стать погибелью для всех танков.

– В город не входить! – прокричал в рацию генерал-полковник Катуков. – Подавлять огневые точки на пути и следовать дальше! Встретимся на западной стороне города.

– Обходим, товарищ генерал-полковник.

– Разведку отправили?

– Так точно! Ушла вперед два часа назад, – прозвучал в эфире голос командира 8-го гвардейского механизированного корпуса генерал-майора Дремова. – Оставляем на месте группу прикрытия и топаем дальше.

* * *

Мотопехота, следовавшая за танками, дом за домом зачищала окрестности Познани. А то немногое, что еще способно было к сопротивлению, расстреливалось полковыми орудиями.

Через три часа передовой отряд легких танков вышел на самую западную часть города, блокировав все сопутствующие дороги.

– Тут самолеты! – неожиданно услышал Катуков по рации голос командира танковой разведки.

– Какие еще такие самолеты? – спросил Катуков. – Уточнить!

– Разные… Есть «Юнкерсы», много «Мессершмиттов». Да тут их сотни две! А может, даже и больше. Я никогда не видел столько самолетов сразу.

Два часа назад танковые разведподраздения были отправлены по круговой дороге с заданием выведать обстановку. В их задачу не входило вступать в полномасштабный бой, рекомендовалось избегать очагов сопротивления и как можно дальше продвинуться по западной дороге, чтобы прощупать глубину немецкой обороны. Проехав тридцать километров, полковник Егоров, командир танковой разведки, сообщал о незначительных группах пехотинцев, пробивающихся на запад и оказывающих разрозненное нескоординированное сопротивление. Еще через полчаса он доложил о том, что на пути следования были подавлены четыре долговременные огневые точки, уничтожено шесть артиллерийских батарей, стоявших прямо у дороги, раздавлен один наблюдательный пункт и уничтожен зенитный расчет, контролировавший въезд в город.

Задача была выполнена. Немецкий фронт раскололся на сотни нескоординированных, неуправляемых очагов сопротивления, которые без особого труда можно было передавить танками. Основные силы двигались по направлению к Одеру, чтобы там воздвигнуть оборонительную линию. Оставалось только выявить, на каком именно отрезке немцы намерены окапываться. Очень хотелось бы отодвинуть эту линию как можно дальше на запад, поближе к Берлину.

– Ты где находишься, Егоров? – спросил генерал-полковник Катуков.

– На аэродроме в квадрате «четырнадцать А». Ваше задание выполнено, товарищ командующий. На пятьдесят километров по дороге в сторону Одера отсутствует всякое активное сопротивление со стороны немцев. Встречаются только разрозненные потрепанные части, лишенные единого командования. Хотели проехать дальше, но натолкнулись на военный немецкий аэродром. Не оставлять же такое добро без присмотра… Аэродром принадлежит городу. Еще вчера на него садились транспортные самолеты и доставляли оружие и продовольствие.

Танк уверенно колесил дальше по асфальту, покореженному тяжелыми танками. Катуков продолжал пристально посматривать по сторонам. Присутствовал немалый риск натолкнуться на пехотинцев с противотанковыми ружьями. В любых развалинах могла затаиться противотанковая пушка.

Тяжелый танк командующего двигался в центре сопровождающей группы, готовой при необходимости в любой момент подавить орудийным огнем всякую угрозу. Танковый полк, шедший впереди, старательно расчищал дорогу – по обе стороны от нее лишь разбитые снарядами орудия. Встретилось несколько немецких танков, практически догоравших, пускающих в посеревшее небо клубы тяжелой копоти.

Немало было подбито и советских танков, в своем большинстве с пробоинами в башнях и с разбитыми гусеницами, встречались и обгоревшие. Бой проходил нешуточный, на полное истребление. Какой-то час назад все это – поломанные орудия, куски разорванного металла, трупы немецких солдат, устилавшие взрыхленную землю, – представляло единое целое: стреляло, думало, любило и называлось усиленной линией обороны.

– Хорошо. Выдвигаемся в четырнадцатый квадрат, – сообщил командующий. – Посмотрим, что у тебя там за самолеты. – И уже водителю, слегка сбавившему скорость перед развилкой, приказал: – Поднажми давай, едем к лесу.

Городская окрестность оставалась позади. Впереди, изгибаясь в неровную ленту, тянулся темный лес с голыми ветками, а к нему вела серая проселочная колея, уже утрамбованная советскими танками.

Здесь тоже следы войны. Потемневший на поле снег изъезжен танками, изрыт воронками, а в центре стояла сожженная немецкая самоходка с коротким стволом. В сотне метров от нее «Т-34» с несуразно повернутой башней и с уткнувшимся в землю стволом. Оставалось только надеяться, что экипаж остался в живых. Хотя кто его знает… В такой танковой войне уцелеть бывает непросто. А немного поодаль, там, где тянулась линия траншей, валялись изувеченные трупы немецких и советских солдат, подчас лежавших совсем рядышком, друг против друга, как если бы они и по ту сторону бытия продолжали выяснять сложные отношения.

Танковая колонна слаженно повернула к лесу. Танки, вышедшие на простор, опасаясь стать добычей зенитной артиллерии, развернули стволы по сторонам. В готовности пресечь любую возможную угрозу.

Углубились в лес и километров десять катили по укатанной грунтовке, наблюдая по сторонам следы короткого, но жестокого сражения. На бетонированной, почерневшей от копоти площадке стояла покалеченная зенитка, подле которой на посеревшем снегу валялись разорванные взрывом тела расчета.

Проехали по темно-красной куче битого кирпича, какую-то минуту назад называвшейся контрольно-пропускным пунктом. Устремились к разреженному лесу, за которым просматривался аэродром со стоявшими на нем самолетами, укрытыми маскировочной сетью. С некоторых из них сеть сползла на землю, и можно было увидеть вздутые очертания фюзеляжей и тонкие, напоминающие лезвие ножа крылья.

С полчаса назад на аэродроме произошел скорострельный бой. С длинного двухэтажного служебного помещения аэродрома была сорвана крыша, и расколоченная черепица валялась по всему полю.

– Разрешите доложить! – подскочил тридцатилетний полковник.

– Докладывай, Егоров, – разрешил генерал-полковник, оглядывая оставленные немцами самолеты. Самолетов действительно было немало, многие десятки. Стояли вразброс, внешне неаккуратно, но в действительности это была хорошо продуманная тактика. Самолеты, стоявшие в ряд, легче засечь с воздуха, а при искусно созданном беспорядке легко замаскировать и взлетную полосу, и сами машины.

– Силами разведотряда шестьдесят четвертой танковой бригады захвачен Познаньский военный аэродром. Уничтожен охранный отряд и захвачено несколько сотен самолетов. – Улыбаясь, добавил: – Здесь около двухсот. А вон за теми ограждениями еще самолеты стоят.

– И сколько?

– Примерно столько же.

– Молодец, полковник, – похвалил командующий танковой армией. – Я смотрю, твоя бригада проявила себя куда более эффективно, чем средства противовоздушной обороны. Ладно, разберемся, что вы там за материальную часть нам предоставили.

– Товарищ генерал-полковник! – подскочил адъютант. – Вас командующий восьмой гвардейской армией генерал-полковник Чуйков вызывает.

– Чуйков? – невольно подивился Катуков. – А он-то здесь откуда?

– Не могу знать, товарищ командарм, – бодро ответил адъютант.

Катуков внимательно посмотрел на адъютанта, вытянувшегося перед командующим верстовым столбом.

– Я у тебя и не спрашиваю, – хмыкнул командующий и уверенно зашагал к передвижному командному пункту, разместившемуся в крытом фургоне «Студебеккера», следовавшего за колонной танков.

Поднявшись по короткой шатающейся лестнице, распахнул бронированную дверь и вошел в нутро фургона. В правом углу на прежнем месте сидел радист. Увидев вошедшего генерала, протянул ему телефонную трубку.

– Василий Иванович, спрашивал меня?

– Есть такое дело, на подмогу к тебе пришел со своей армией. Слышал, что не справляешься.

– Не ожидал тебя увидеть. Думал, Колпакчи со своей армией подойдет.

– Так и должно было быть. Но замешкался немного Колпакчи, а дело не терпит.

– Понятно, Василий Иванович.

– Значит, сообща будем действовать?

– Со всей охотой… Мы расчистили дорогу твоим молодцам до самых ворот крепости, а дальше тебе самому придется в город входить. Два раза штурмовал город и два раза отходил с большими потерями. Жгут наши танки, как спичечные коробки, даже не знаю, что у них там за оружие такое. Попробуем вот как… Мы тут снаружи будем танками бить вкруговую, а ты попробуй в город прорваться. Панцирная пехота у тебя есть, свое дело знают. Для артподготовки в поддержку я тебе зенитную артиллерийскую дивизию дам.

– Вот за это спасибо. Командир по-прежнему генерал-майор Груздев?

– Он самый. Поладите.

– Договорились, Михаил Ефимович, – сказал Чуйков. – Ну, будь здоров! До связи.

* * *

Восьмой механизированный корпус 1-й танковой армии, отступив от города метров на пятьсот, опоясал его плотным бронированным обручем. Танки укрылись в небольших рощицах, заплатками раскиданных под городом; спрятались за строениями. Другие накрылись маскировочными сетками и ветками в окопах. Трудно было поверить, что по обе стороны Варны разместилась едва ли не целая армия, она будто бы растворилась на местности среди разбитых и уцелевших домов.

Несколько часов назад в пригороде прошел бой. Улицы и дороги еще не убраны от трупов, а танкисты готовились к следующему рывку: заправляли опустевшие баки, меняли пообносившиеся траки. Оттаскивали в ремонтно-восстановительный батальон поврежденные танки.

Подкатила даже кухня. Спрятавшись за разбитый костел, двое поваров усердно в огромных баках длинными половниками размешивали закипевшее варево.

Командующий 8-й гвардейской армией генерал-полковник Чуйков с наблюдательного пункта обозревал высокие городские стены с башнями по углам. Цитадель с бетонными площадками на крыше, на которой, оскалившись многими стволами, расположилась вражья артиллерия. Заприметил даже стволы гаубиц, искусно упрятанных в проемах стен. Взору предстала настоящая твердыня. И это только снаружи. Страшно было представить, что может ожидать бойцов в пределах крепостных стен.

– Молодцы танкисты, – проговорил командарм Чуйков, осматривая пригород. – Катком прошли! И мост под огнем построили.

– Вот только город им так и не удалось взять, – напомнил начальник штаба армии. – А ведь два раза штурмовали.

– Им не удалось, а вот нам удастся. Ударим с восточной стороны по самому входу. Танкисты здесь крепко постарались. Вся стена в щербинах. Кое-где и обрушилась… Нам только поднажать покрепче, и стена сама рассыплется. Сколько же там пулеметов… Раз, два, три… На башне еще четыре, в обе стороны смотрят. И не сосчитать… А левее зенитки упрятаны. А там, в редуте, пушки полковые стоят. – Чуйков отложил в сторону бинокль. – Не будем тянуть время. Постараемся ударить с ходу, пока они в себя не пришли от недавней танковой атаки. – Посмотрев на командира зенитной артиллерийской дивизии генерал-майора Груздева, продолжил: – Начнем с артподготовки. Твоя задача, Семен, ударить по восточному форту. С полчаса ты их обстреливаешь и понемногу затихаешь, и сразу вперед идет пехота. Залегает она через пять минут. Ты снова долбишь их полчаса из всех зениток и пушек, и в конце огневого вала опять пехота поднимается и залегает через пять минут. И потом наступает твоя очередь. И так будет до тех самых пор, пока пехота не войдет в город. Тебе все понятно?

Генерал-полковник Чуйков всякий раз совершенствовал огневую поддержку. В Сталинграде промежуток между артиллерийской артподготовкой и атакой составлял всего-то две-три минуты. В Донбасской операции бойцов поднимали, как только огонь перемещался в глубину обороны. Во время штурма Лодзи артподготовка еще более совершенствовалась, и в атаку шли уже в конце огневого налета.

– Так точно, товарищ генерал-полковник, – улыбнулся Груздев.

– Тогда по местам!

Глава 19

Звонок рейхсминистра Гиммлера

Установилось относительное затишье. Продолжалась всего-то перестрелка без каких-то штурмовых действий, в которой русские пробовали нащупать в стенах города наиболее ослабленные места и, убедившись, что таковых не существует, законопатили город артиллерийскими и зенитными расчетами.

Русские не откажутся от своего замысла взять город, оставалось только гадать, насколько долго установится затишье. На день или на два? А может, всего-то на несколько часов…

Сразу после завершения танковой атаки генерал-майор Эрнст Гонелл в сопровождении начальника штаба и заместителей осмотрел город. Разрушения, несмотря на тонны выпущенного по крепости металла, были несущественными. На вокзале было сожжено две цистерны с мазутом – немедленно велел оттащить их на запасные пути, а оставшиеся спрятать в укрытие. Завалы, образовавшиеся на дорогах, приказал немедленно растащить, чтобы дать возможность транспорту свободно передвигаться по городу. Бреши в крепостных стенах и фортах распорядился немедленно заделать, а в наиболее уязвимых местах произвести дополнительную кладку.

Приказания коменданта Познани исполнялись незамедлительно, в гарнизоне были наслышаны о его требовательности. Даже при самых серьезных испытаниях солдат должен быть занят делом, именно на этом держатся дисциплина и боевой дух.

Высокий, подтянутый, в длинной генеральской шинели с меховым воротником, он был виден отовсюду. Прошел к восточному форту, наиболее пострадавшему во время танковой атаки русских. Отметил, что разрушения значительные, но вполне могут быть устранимы за несколько часов при должной организации. Бетонированные площадки у ворот разбиты тяжелыми снарядами, а орудия, стоявшие на них прежде, – уничтожены, от них осталось всего-то покореженное железо. Его оттащили в сторону, а артиллеристов – точнее, то, что от них осталось, – похоронили на ближайшем кладбище. Еще через два часа на вновь отстроенное место гусеничный тягач подкатил зенитное орудие 88-мм. Оно прекрасно проявляло себя не только против самолетов, но и на поле брани против танков и пехоты. Совсем не случайно зенитчики прозвали его «убийцей танков».

На другой стороне улицы в окопе, вырытом прямо на перекрестке, стоял вкопанный танк. Его ствол, оцарапанный осколками, хищно посматривал в большое каменное строение, отстоявшее на километр, в котором укрывались русские минометчики.

Где-то в самой середке нейтральной зоны лежали убитые немецкие и русские солдаты. Вповалку, один на другом, сошедшиеся врукопашную в своем последнем бою. Сейчас не было возможности их вытащить и достойно похоронить. И они продолжали лежать, принимая на себя все новые осколки и пули.

– Господин генерал-майор, вам звонят из рейхсканцелярии, – подскочил адъютант.

Новый адъютант, назначенный вчера вечером взамен убывшего в Кенигсберг Рихарда Кунца, родом был из австрийских немцев. У него был чудовищный австрийский диалект, который невероятно раздражал Эрнста Гонелла, но он, стараясь не поддаваться скверному настроению, сдержанно произнес:

– Скажите, что я в городе и сейчас подойду.

Солдаты, что стояли на позициях, почерневшие от пороховой гари, были для него куда важнее милости рейхсминистра.

– Слушаюсь, – отвечал адъютант и мгновенно удалился.

Четверо зенитчиков, выкладывавших снаряды из ящиков, распрямились и с интересом посмотрели на подошедшего коменданта крепости. Несмотря на расправленные плечи, в них не было служебного рвения, каковым нередко отличаются штабисты. Каждый из них на войне не первый день, повидали всякого и прекрасно понимают: худшее, что могло бы с ними произойти, уже случилось. Человек в генеральской шинели, стоявший от них на расстоянии нескольких шагов, вряд ли способен усугубить их и без того нелегкую судьбу. А на лучшую долю рассчитывать уже не приходится.

Оберфельдфебель, старший из них, несмотря на холод, оставался без шинели и, похоже, совершенно не замечал холода. На гимнастерке нагрудный знак за ранение 1-й степени.

– Как зовут? – спросил у него комендант крепости.

– Оберфельдфебель Ягер[49]. Старший расчета.

– Достойная фамилия, – улыбнулся генерал-майор Гонелл. – Надеюсь, что ты будешь столь же удачливым и в битве с танками.

– Уверен, что так оно и произойдет, господин комендант, – безо всякой робости отвечал оберфельдфебель. – Воюем не первый день, дело свое знаем.

– Когда получил ранение?

– В сорок втором под Вязьмой, – отвечал зенитчик. Показав на предплечье правой руки, добавил: – Осколок… Повезло мне, могли бы всю руку оттяпать. А так воюю…

– Что думаешь, получится у русских пройти в город? – спросил Эрнст Гонелл у оберфельдфебеля.

– Не могу сказать за всех, господин генерал-майор, – спокойно отвечал зенитчик. – А вот здесь русские точно не пройдут… Вот разве только, когда перешагнут через наши трупы.

– Вижу перед собой настоящего солдата, – улыбнулся Эрнст Гонелл. – Желаю вам удачи в бою. В нашем деле она никогда не помешает.

Вернувшись в цитадель, Эрнст Гонелл прошел в кабинет, где его терпеливо дожидался адъютант. Взял трубку, лежавшую на столе.

– Хайль Гитлер, господин рейхсминистр.

– Хайль, – коротко произнес Гиммлер. – Прочитал ваше сообщение. Весьма впечатляет. О первых положительных результатах уже доложено фюреру. Он внимательно следит за тем, что сейчас происходит в крепости Познань. Конечно, весьма жаль, что русским удалось захватить аэродром вместе с самолетами.

– Русские действовали очень стремительно, господин рейхсминистр. Как только танкам удалось перейти Варну, так они сразу занялись окружением города. Части, находившиеся от нас с юга и севера, были разгромлены. Их задача была в том числе охранять и аэродром. Сейчас мы находимся в полной изоляции.

– Мы будет доставлять вам оружие и продовольствие по воздуху. Отыщите подходящее место для сбрасывания груза и для приземления, чтобы эвакуировать раненых.

– Когда прибудет самолет? В госпиталях много тяжелораненых. Все они нуждаются в немедленном лечении. К сожалению, у нас недостаточно квалифицированного медперсонала.

– Если не будет боевых действий, то он прибудет к вам сегодняшней ночью. С часа до двух. Как вы обозначите посадочную полосу?

– Границы посадочной полосы будут обозначены кострами.

– Для уточнения деталей с вами свяжется мой адъютант Вернер Гротманн.

Гиммлер положил трубку.

Неслышно вошел адъютант.

– Господин генерал-майор, к вам пришел господин Маттерн.

– Пусть проходит, – разрешил Эрнст Гонелл.

Через минуту в комнату ввалился грузный Маттерн, заполнив своей фигурой едва ли не половину комнаты. Из-за своей полноты ходить ему было тяжело. Несмотря на прохладу, пот катился с него градом. Промокнув раскрасневшееся лицо, он произнес:

– Только что прибыла разведка. Мне доложили, что к русским прибыли новые силы. Это восьмая армия Чуйкова, воевавшая под Сталинградом.

Генерал-майор Эрнст Гонелл сдержанно улыбнулся. Второй раз судьба столкнула его с армией Чуйкова. Первая встреча состоялась в ноябре сорок второго года под Сталинградом. Возможно, что он разделил бы участь тех несчастных, что попали в плен, если бы не серьезное ранение в плечо, которое нередко напоминало ему о себе пронизывающей болью.

Тогда ему удалось уцелеть. Что же будет на этот раз?

– Разведка докладывает, что русские подтягивают тяжелую артиллерию. Готовятся штурмовать город.

– Мы готовы их встретить. Объявите по гарнизону полную боевую готовность.

Последующие тридцать минут русские били из тяжелых артиллерийских орудий. Мощные многометровые каменные стены стойко выдержали артподготовку. Снаряды с громким стуком отскакивали от гранитной поверхности, не причиняя крепости значительного урона. Пренебрегая опасностью, Эрнст Гонелл взобрался на угловую башню крепостной стены и через полевой бинокль наблюдал за тем, как пушки, выстроившись в строгую линию, лупили снарядами по крепости.

Трижды снаряды разорвались в нескольких метрах от башни, вырвав из стены значительные куски. Под ногами Гонелл почувствовал дрожь взрывной волны, но обрушения не произошло. Еще один раз снаряд чиркнул по каменной кладке башни и, отрекошетив, отлетел куда-то в глубину крепости, где и разорвался глухо. Немного в стороне, выстроившись в боевой порядок, стоял танковый полк, который должен был выдвинуться на прорыв. За домами, неподалеку от костела со сгубленным шпилем, размещалась какая-то стрелковая часть.

В воздух взметнулись красные ракеты, и поселок, какую-то минуту назад пустынный, вдруг неожиданно ожил, и русские батальоны, рассыпавшись по полю в боевом порядке, с автоматами наперевес устремились к центральному форту. Двигались грамотно, используя рельеф, то ускоряясь, а то вдруг укрывались в воронках, опасаясь напороться на встречный огонь.

Атаковали длинной эшелонированной цепью. В какой-то момент они попадали на землю, а еще через минуту стены крепости вновь стали сотрясать сильные разрывы. Как только залпы смолкнут, русские тотчас поднимутся в атаку и сделают очередной рывок к крепости.

Важно не дать им подняться. Подняв трубку, генерал-майор Гонелл скомандовал:

– Бить по русским из всех орудий. Не прекращать ни на секунду. Передать это всем подразделениям на восточной стороне.

– Есть, господин генерал-майор!

Канонада прекратилась, в воздух взметнулись красные ракеты. Неровный строй русских стрелков поднялся и, пригибаясь, заторопился на штурм крепости. Во втором эшелоне нападающих, стараясь не отставать от первых рядов, двигались артиллерийские и минометные группы, когда на машинах, а когда и волоком тащили за собой пушки.

С крепостных стен восточного форта и с угловых башен ударил плотный артиллерийский и минометный огонь, заставив нападающих залечь.

Ответом русских был зенитный огонь. Первые несколько минут они били в глубину обороны, потом разрывы переместились на передний край: пушки молотили по стенам, башням, по редутам, выбивая из кладки гранитные глыбины.

Обстрел продолжался ровно тридцать минут, выпущенные снаряды отколотили значительный кусок стены в верхней части крепости. Разрушили крышу у одной из угловых башен.

Вот сейчас русские должны подняться и пойти на штурм… Но они продолжали лежать, опасаясь угодить под шквальный огонь артиллерии.

Эрнст Гонелл обратил внимание, что с правой стороны выпущенные мины ложились неровно, почти не задевая фланги русских. Штурмовики, уже осознав оплошность противника, принялись короткими перебежками сокращать расстояние. Вскоре они подтянут за собой полковую артиллерию и будут колотить по стенам прямой наводкой.

– Почему не стреляют по правому краю? – пророкотал в трубку Эрнст Гонелл.

– Господин генерал-майор, на этом направлении у нас не хватает людей.

– Мне вас надо учить? Снять минометчиков и артиллеристов с юго-восточного форта и продолжить обстрел. Ни один русский не должен подняться!

– Будет исполнено!

Артиллерийские залпы русских усилились, смешавшись в звуковом гомоне с танковой пальбой. Укрывшись за домами, самоходки и танки палили по зданиям, в которых разместились противотанковые группы. Разбивали долговременные огневые точки, простреливали улицы, пресекая всякое перемещение по окраинам города.

Трижды пыталась подняться русская пехота, и всякий раз ее накрывал зенитный и минометный вал. Заставлял сильнее вжиматься в землю.

Вдруг разом задымили дымовые шашки и ветер погнал густой едкий дым прямо на стены крепости. Через несколько минут поле было словно в тумане. Более подходящего случая, чтобы атаковать, у русских не будет.

– Усилить стрельбу! – приказал Эрнст Гонелл. – Русские пойдут в атаку!

С крепости стрелял каждый камень. Через плотный дым были видны всполохи снарядов, разрывающихся на поле. Когда дым наконец рассеялся, стало понятно, что русские отступили, оставив на поле обезображенные тела.

Генерал-майор Эрнст Гонелл не спешил торжествовать победу. Хотя понимал, что этот раунд остался за ним. Но русские придут. Что же они предложат в следующий раз?

Глава 20

Атаковать будешь завтра!

От прежнего состава 62-й армии, с которой генерал-полковник Чуйков выстоял в Сталинграде и взял в окружение армию Паулюса, практически никого не осталось. По приказу Ставки части были расформированы и распределены по другим армиям и фронтам, чтобы бойцы могли передать сослуживцам свой бесценный опыт, накопленный за месяцы трудных боев. Им на смену пришли бойцы, прошедшие подготовку в учебных центрах, немало было и других, повоевавших на соседних фронтах.

Под командный пункт была оборудована башня тяжелого танка «ИС-2». Четырежды, всякий раз после серьезного ремонта, боевая машина возвращалась в строй. В пятый, когда были разбиты гусеницы, выбиты ведущие колеса, а на башню дополнительно наложены еще четыре заплатки, решено было танк на передовую не отправлять, а использовать башню под командный пункт.

Вчерашним вечером бойцы из саперного батальона вырыли окоп, куда подтащили башню, снизу прокопали весьма просторное помещение, в котором установили даже кровать, на случай если командующий надумает прилечь. От башни протянули короткий тоннель на противоположную сторону склона, через который можно безопасно покинуть наблюдательный пункт.

Находясь на командном пункте, через перископы, спрятанные среди комьев земли, Чуйков наблюдал за тем, как бойцы, не дожидаясь прекращения артиллерийского огня, слаженно двигались к городским стенам. В какой-то момент ему показалось, что до крепости подать рукой, штурмовикам остался всего-то небольшой рывок, и можно будет взбираться на стены. Но немцы неожиданно усилили плотность огня, заставив бойцов плотнее вжаться в землю.

Подняв трубку, Чуйков приказал:

– Добавить плотность огня, поддержать атаку!

– Есть усилить огонь! – прозвучал зычный голос генерал-майора Груздева.

Раздался залп боевых машин реактивной артиллерии, уничтожив стоявшие впереди крепости редуты и равелины. Второй залп повредил остро выпиравшие бастионы. Но крепостные стены оставались нетронутыми.

Лежавшая на снегу цепь бойцов поднялась, и в этот самый момент гранитные стены крепости осветились от многих минометных и пушечных выстрелов. Огонь велся со всех сторон, со всех этажей. Выстрелы раздавались даже там, где их не должно быть: из разрушенных бастионов, из равелинов. С каждой пробитой секундой немцы только усиливали артиллерийский огонь, не давая штурмовикам и пехоте подняться.

Некоторое время генерал-полковник Чуйков ждал, что немцы выдохнутся, что огонь ослабнет, но ожидаемого не происходило. В хор артиллерии и минометов вмешались тяжелые пулеметы, выискивали на почерневшем снегу распластанные неподвижные тела. А потом Чуйков решительно поднял трубку и приказал:

– Зажечь дымовые шашки и дать сигнал на отход.

В воздух взметнулись две зеленые ракеты. Описав небольшую дугу, они рассосались, оставив после себя рассеивающейся белесый след, который вскоре разметало сильными порывами ветра.

– А дальше что, товарищ генерал-полковник? – спросил находившийся здесь же член Военного совета армии. – Как крепость-то будем брать?

– Есть у меня одна идея, – хмуро обронил Чуйков.

* * *

О провальном штурме крепости Познань маршалу Жукову было доложено через десять минут после отбоя атаки. Георгий Константинович неодобрительно хмыкнул.

Наступление шло активно по всему 1-му Белорусскому фронту. 17 января была освобождена Варшава, за ней двумя днями позже взят город Лодзь. Еще через три дня 1-я и 2-я танковые армии вышли к эшелонированному познаньскому оборонительному рубежу. А 23 января 2-я танковая армия обошла Познань с юга и заняла Быдгош.

Костью в горле оставался лишь город-крепость Познань.

Не имело смысла сдерживать наступления фронта из-за одного города. Следовало закреплять успех: осуществлять тактические задачи (расширять границы наступления, углубляться дальше во вражескую территорию), проводить операции местного значения, решать стратегические задачи (двигаться к Одеру, пока немцы не пришли в себя от сильного удара и не собрали воедино развалившийся по кускам фронт, где будут задействованы соседние фронты).

Созвонившись с командующими армиями, маршал Жуков решил провести расширенное совещание фронта с участием командармов и командиров корпусов. В Костшин, где размещался штаб 1-го Белорусского фронта, генералы прибыли глубокой ночью. Без труда отыскали здание, в котором разместился маршал Жуков, – трехэтажное строение, где ранее находился магистрат, – и по приглашению командующего фронта расположились в его просторном кабинете.

Маршал, оглядев прибывших генералов, заговорил:

– Времени у нас на долгие беседы нет. Немецкий фронт рухнул. От него остались только лоскуты, а нам нужно двигаться дальше. Наша задача заключается в том, чтобы подойти к Берлину вплотную… А там и штурм! Впереди у нас серьезная драка, и мы должны об этом помнить. Значит, взять Познань танковой армией не получилось? – посмотрел маршал на генерал-полковника Катукова.

Взгляд маршала Жукова был строг, требователен, буквально прожигал. Михаил Ефимович глаз не отвел, смотрел уверенно и, выждав паузу, спокойно заговорил:

– Я вам уже докладывал, товарищ маршал. Танковая армия встретила ожесточенное сопротивление. В городе отлично организована противотанковая оборона. Танки, пробившиеся на окраину города, были тотчас сожжены. Улицы узкие, совершенно не благоприятствуют маневрам. По танкам били буквально со всех этажей прилегающих зданий. Если бы мы продолжали наступление дальше, то угробили бы половину армии.

– У вас тоже не получилось взять город с ходу? – повернулся маршал к Чуйкову, сидевшему от него по правую руку.

– Не получилось… У нас не было даже карт города. Поначалу мы думали, не так уж и сложно… Ведь брали же с ходу и большие города. Чем он лучше других? А оказалось, что просчитались, Познань покрепче будет… По данным нашей разведки, город сильно укреплен. Численность гарнизона не менее сорока тысяч. Со стороны города мы подверглись очень сильному артиллерийскому и минометному обстрелу. Очень прицельно у немцев работают минометчики. Буквально каждый метр на расстоянии двух километров простреливается зенитными орудиями и тяжелыми пулеметами.

– А как же наша артподготовка?

– Артиллеристы помогают, как могут… Но стены у города действительно толстые. Не пробить. За ними хорошо прятаться. Их можно разрушить, если расстреливать их в упор. А подойти вплотную к городу нам так и не удалось.

– И что ты думаешь делать дальше, Василий Иванович?

– Мы тут в штабе посовещались, учли ошибки. Будем штурмовать Познань с разных сторон, чтобы у немцев не было возможности усиливать оборону. Пустим штурмовиков, а за ними уже валом пойдет пехота. Перейдем Варну южнее и зайдем с юго-западной стороны и таким образом попробуем прорваться в город. По нашим разведданным, форт на юго-западе охраняют резервисты и курсанты летного училища. Резервисты не самые лучшие солдаты. Их давно уже всех списали подчистую, они уже давно не вояки. А вот как приперло, Гитлер решил призвать и их. Они даже недельные курсы не прошли, им просто дали винтовки – и вперед! А с ними для поддержки военной дисциплины находятся курсанты местного училища. Тоже не самые лучшие вояки. Возможно, что в воздухе они самые настоящие асы, а вот воевать со стрелковым оружием на земле они точно не умеют. Тут совсем другая наука требуется. А еще юго-западный форт не такой укрепленный, как остальные. Уверен, что это обстоятельство сыграет нам на руку. Одновременно обходим Познань с севера и окружаем ее так, что не выскочит ни одна мышь. И понемногу просачиваемся на улицы. А дальше, когда в город войдем, там уже совсем другая война начнется.

– Вижу, что предварительный план уже имеется. Это хорошо… Мы поступим вот как… Ты, Михаил Ефимович, – перевел Жуков взгляд на Катукова, – уходишь с Познани и двигаешь дальше на запад к Одеру, пока немцы не организовали оборону. Тебе в поддержку будут корпуса восьмой гвардейской, тридцать третьей и шестьдесят девятой армий. Прорываете Мезерицкий укрепрайон, Гитлер там собрал немалые силы, и ступаете на территорию Германии. Сейчас наша главная стратегическая задача – захватить плацдарм на правом берегу Одера, чтобы в дальнейшем использовать его при наступлении на Берлин. Ну а ты, Василий Иванович, – обратился Жуков к Чуйкову, – продолжаешь начатое. Город нужно взять в кратчайшие сроки! Ты не хуже меня понимаешь, что через Познань проходят две железные дороги, главные коммуникации Первого Белорусского фронта. Если мы закрепимся на Одере и не получим сквозного сообщения через Познань, то наше дальнейшее наступление замедлится на ближайшие месяцы. Так что сделай все возможное, чтобы город взять!

– Сделаем, товарищ маршал, – заверил Чуйков.

– Наступление начинаем с усиленной артподготовки. У тебя все для этого готово, Василий Иванович? – посмотрел Жуков на начальника артиллерии фронта генерал-полковника Казакова.

– Стоим на позициях, товарищ маршал, снаряды тоже подвезены, ждем приказа, – с готовностью отвечал Казаков. – Буду лично управлять огнем артиллерии.

– Очень хорошо. Нужно как следует проутюжить немцев. Нам еще шестнадцатая армия Руденко[50] поможет. И с земли, и с воздуха немцев бить будем. Ну а там уже в атаку пехота пойдет. Но сам понимаешь, товарищ Чуйков, держать целую армию под стенами одного города нецелесообразно, у нас есть задачи и на других участках фронта. Исходя из этого, оставляем тебе двадцать девятый гвардейский и девяносто первый стрелковые корпуса. Усилишь их пятой дивизией реактивной артиллерии и двадцать девятой артиллерийской дивизией прорыва. Ну еще пару бригад возьмешь. И тянуть со взятием города не будем. Атаковать нужно завтра!

Примечания

1

Ординарец Гитлера.

2

Руководитель собственной службы имперской безопасности, отвечавший за безопасность высшего руководства Рейха.

3

Генерал-лейтенант Рудольф Шмундт – начальник управления сухопутных войск.

4

Доктор Теодор Морель – лейб-врач Гитлера.

5

С 28.04.1945 жена Адольфа Гитлера.

6

Близкая подруга Евы Браун.

7

Генрих Хофман – близкий друг Адольфа Гитлера, его личный фотограф.

8

Франц Вальтер – личный фотограф Гитлера; кинооператор и режиссер, продюсер.

9

Вильгельм Второй – последний германский император и король Пруссии.

10

Йозеф Дитрих, генерал-полковник войск СС, командующий 5-й, позднее 6-й танковой армией СС.

11

Хассофон Мантейфель, генерал танковых войск, командир танково-гренадерской дивизии «Великая Германия».

12

Верховный главнокомандующий экспедиционными силами.

13

Оберштурмбаннфюрер. По поручению Гитлера назначен ответственным за операцию «Гриф».

14

Американская актриса, танцовщица и певица. Муж Бетти Грейбл – Гарри Джеймс, американский трубач и дирижер популярного биг-бенда.

15

Сэр Бернард Лоу Монтгомери, британский фельдмаршал, главнокомандующий сухопутными войсками союзников в Европе.

16

Английская певица и актриса, дама ордена Британской империи, имевшая огромную популярность в годы Второй мировой войны.

17

Выдающийся британский военачальник, фельдмаршал, барон, виконт.

18

Достоверный документ.

19

Британский дипломат. В 1942–1946 годах посол Великобритании в СССР.

20

Личный помощник Иосифа Сталина.

21

Владимир Павлович Павлов – личный переводчик И. В. Сталина с 1939 г.

22

Британский лейбористский политик. С мая 1940 года по январь 1942 года посол Великобритании в СССР.

23

Народный комиссариат иностранных дел.

24

Ни в коем случае (англ.).

25

Андрей Васильевич Хрулев – начальник тыла Советской Армии в годы Великой Отечественной войны, генерал армии.

26

Официальный документ.

27

Национал-социалистическая немецкая рабочая партия – политическая партия в Германии, существовавшая с 1920 по 1945 год.

28

Руководитель метеослужбы в главном штабе военной авиации.

29

Генерал-полковник Йозеф Харпе 17 января 1945 года снят с должности и отправлен в резерв командования сухопутных сил после прорыва советских войск в ходе Висло-Одерской операции как один из основных виновников.

30

С 16 января 1945 г. генерал-полковник Фердинанд Шернер командующий группой армий «Центр».

31

Первый секретарь Московского обкома ВКП(б).

32

Председатель Президиума Верховного Совета СССР.

33

На красном квадратном полотнище в самом центре размещалась черная свастика в белом круге, обрамленная золотым венком из дубовых листьев; по углам – вышитые золотом германские орлы со свастикой, держащие в когтях венки из дубовых листьев.

34

Советский военачальник, командир 69-го гвардейского танкового полка.

35

Александр Федорович Бурда` (12 апреля 1911 – 25 января 1944) – советский офицер, танковый ас, гвардии подполковник.

36

«ИС-2» – советский тяжелый танк времен Великой Отечественной войны. Аббревиатура ИС означает «Иосиф Сталин». Индекс 2 соответствует второй серийной модели танка этого семейства.

37

Юлиус Шауб (20 августа 1898, Мюнхен – 27 декабря 1967, Мюнхен). С 1940 года и до конца войны шеф адъютантов Адольфа Гитлера, обергруппенфюрер СС.

38

Эрнст Гонелл (24 ноября 1902 г., Кенигсберг – 23 февраля 1945 г., Познань), генерал-майор вермахта во Второй мировой войне. Комендант Познаньской крепости с конца января до 23 февраля.

39

Эрнст Маттерн (1 ноября 1890 г., Кенигсберг – 16 сентября 1962 г.), генерал-майор, с 1 октября 1944 г. по январь 1945 г. комендант г. Познань.

40

Зарубежная разведка СД.

41

Отряды народного ополчения Третьего рейха, созданные в последние месяцы Второй мировой войны для отражения натиска антигитлеровской коалиции на его территорию.

42

«Немецкий фольксштурм вермахта».

43

Начальник штаба 8-й гвардейской армии.

44

Сейчас мы вас переведем на нашу сторону. Гарантирую вам жизнь. Если вы попробуете сбежать или позвать кого-то на помощь, то будете тотчас уничтожены (нем.).

45

Я все понимаю (нем.).

46

Кто руководит обороной города? (нем.)

47

Поднимайтесь. На выход! (нем.)

48

Спасибо (нем.).

49

Охотник (нем.).

50

Руденко Сергей Игнатьевич (28 сентября 1942–1945) – генерал-полковник авиации, командующий 16-й воздушной армией

Content

Сухов Евгений Евгеньевич Обреченная цитадель

Примечания