Мэрибет Мэйхью Уален

А вдруг это правда?

Marybeth Mayhew Whalen

The things we wish were true

Copyright © 2006 by Marybeth Mayhew Whalen

© Комаринец А., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

© Aleksandar Mijatovic / Shutterstock.com

© cdrin, Eder / Shutterstock.com

Всем Кейли в мире.

Да найдете вы место, где почувствуете себя своими.

День поминовения[1] 2014 года

Муниципальный бассейн Сикамор-Глен, Мэттьюс, Северная Каролина

Кейли

Мы с Каттером были там, когда открыли летний бассейн Сикамор-Глен. Поэтому я своими глазами видела паутину, которая заплела ворота, мешая всем просто войти, как делали здешние жители каждый год. Наши новые соседи переминались с ноги на ногу и наигранно и громко вздыхали, ожидая, пока спасатели решат, что же теперь делать. Прижимая к себе полотенца, сумки-холодильники и надувные матрасы, они сверлили глазами паутину, словно могли выжечь ее глазами, как супергерои.

Мы все посмотрели на огромного круглого паука – желтого с черными полосами, – который сидел в центре этой паутины. Казалось, он ждал нас, точно должен был доставить послание, без которого не начнется лето, – как паучиха детской комедии «Паутина Шарлотты». Но послания данного паука никто слышать не хотел. Думать собравшиеся могли только о том, как бы прогнать насекомое подальше, чтобы поскорей начать веселиться.

Кое-кто из мальчишек раздобыл палки и стал тыкать в паука – желание уничтожать заложено в ДНК мальчишек, как мы знаем из уроков естествознания. Они размахивали палками, словно в их руках мечи, довольствуясь тем, что наносили колющие удары воображаемому сопернику, раз матери не позволили им убить паука.

Я чувствовала возбуждение стоявшего рядом Каттера: ему хотелось присоединиться к ним, но он знал, что ему нельзя. Само его тело напряглось, внутреннее Я рвалось к тем мальчишкам, тогда как сам он оставался на месте. Я не сказала ему ни слова и даже не шелохнулась. Мне и не нужно было. Каттер знал, как обстоят дела. Как бы ему того ни хотелось, он походил на тех мальчишек.

Тем временем девочки съежились от страха, драматизируя даже больше, чем нужно, прижались друг к другу и визжали так громко, что один спасатель зажал руками уши, а родители закатили глаза и велели девочкам замолчать. Я, конечно, визжать не стала. Я не такая, как эти девчонки, в точности, как Каттер отличается от местных мальчишек. Поэтому я просто наблюдала за пауком и жалела его: сейчас уничтожат все его труды. Я надеялась, что никто не причинит пауку вреда, что кто-нибудь помешает мальчишкам убить несчастное существо, когда матери отвернутся. Мы с Каттером – и только мы двое – стояли в сторонке, отдельно от толпы.

Один спасатель нашел длинную палку и осторожно извлек паука из паутины, а затем опустил в траву, не причинив насекомому вреда. Двое мальчишек сделали вид, будто нашли его и затоптали. Второй спасатель другой палкой сбил паутину, позволив собравшейся толпе попасть на территорию у бассейна. Про паутину быстро забыли, и соседи как ни в чем не бывало потащились к воде. Они натирались солнцезащитными кремами, открывали пиво и практически игнорировали своих чад, спеша рассказать друг другу, как поживали последние девять месяцев. Бассейн собирал всех обитателей этого поселка, но только летом.

Позже в тот день пошел дождь, и всем пришлось бежать к машинам под каскадами воды, ворча, что день испорчен, крича друг другу, что это плохое начало летнего сезона. Они выбегали из тех же ворот, через которые входили, напрочь позабыв про существование паука. После я вспомню о нем, спрошу себя, а что он хотел нам сказать и изменилось бы что-нибудь, если бы мы прислушались.

Зелл

Зелл Бойетт осторожно спустилась по лестнице, с благодарностью цепляясь за перила. Раньше она буквально слетала по этим ступенькам, едва касаясь их ногами, когда неслась по своим многочисленным делам: книжный клуб, церковь, заседания районного совета, обеды с подругами. Джон часто подкалывал ее: «Ты же поранишься». И она поранилась, но не там, не на лестнице.

Она старалась идти нормально, когда входила на кухню, где Джон пил кофе за столом и с растерянным видом пялился в экран компьютера. Подняв глаза, он увидел ее на пороге.

– Доброе утро, – сказал он.

Налив себе кофе, она присоединилась к нему за столом, положила ладонь ему на руку.

– Голоден? – спросила она. В той или иной форме в точности этот разговор они вели последние тридцать лет.

Он пожал плечами.

– Съем что-нибудь, если ты приготовишь. – Его стандартный ответ.

Зелл заковыляла к буфету. Она чувствовала, что муж наблюдает за ней, и знала, какие слова вертятся у него на языке, – точно так же, как если бы он произнес их вслух. Джон беспокоился о ее колене, постоянно уговаривал сходить к врачу. Когда, заметив это впервые, он спросил, как она поранилась, она ответила: на пробежке, – достаточно близко к правде.

Она принялась готовить им парфе из мюсли, йогурта и черники, но ее прервал стук в дверь. Стучали неуверенно, и она привыкла слышать такой стук по меньшей мере раз в день. Открыв заднюю дверь, она увидела на пороге маленького Алека из соседнего дома. Он посмотрел на нее из-под челки, которую давно следовало подстричь. Надо бы предложить свои услуги его отцу, рассказать, как она стригла волосы собственным сыновьям, когда им было столько же, сколько сейчас Алеку. Ланс откажется и взмахнет руками так, словно это последний штрих в магическом фокусе, благодаря которому все неприятности исчезнут. Он станет заверять ее, что все в порядке и он давно собирался повести Алека и Лайлу стричься. А потом на его лице возникнет выражение измученной тревоги – такое выражение лица всегда заставляло Зелл волноваться. У бедняжки случится сердечный приступ еще до того, как ему стукнет сорок.

– Привет, миссис Бойетт, – сказал Алек и тщетно попытался смахнуть челку с глаз. – Папа послал спросить, нет ли у вас молока. – Мальчик покачал головой и уставился в пол, точно отцовская некомпетентность ему просто невыносима. – Он опять забыл его купить.

Не далее как вчера Алек стоял на этом самом месте и просил то же самое. Тогда она отдала ему молоко, которого оставалось совсем немного, а затем захромала в продуктовый магазин за новым. Ей хотелось сказать, что она не может и дальше снабжать их молоком и другими продуктами. Но отчасти (и это была бо́льшая часть) она знала, что и дальше будет так делать.

– Конечно, Алек. – Она улыбнулась мальчику, чтобы его успокоить.

Достав из холодильника молоко, она протянула ему полный галлоновый[2] пакет. Алек взял пакет с тихим «ух», прижал его к груди, словно баюкая, как маленького ребенка, которого он должен защищать ценой собственной жизни; конденсат от картонки намочил перед его футболки, на которой уже красовалось пятно от шоколадного сиропа.

– Приятного аппетита, – пожелала ему Зелл.

Она знала, что эти дети ужасно плохо питаются. Она не одобряла, когда Ланс кормил их хлопьями с сахаром, но он не спрашивал ее мнения, и она подозревала, что, хотя Ланс и ценил ее помощь, ему было наплевать на ее мнение. Но это не мешало ей задаваться вопросом, что бы подумала Дебра, если бы увидела своих детей с нечесаными волосами и грязными ногтями, с желтоватым цветом лица и маленькими жировыми складками, скапливающимися на талии. Она потеребила пояс своего халата. Складочки, сродни ее собственным. С прошлой осени изменились не только дети.

Она помахала Алеку на прощание, но он не смог ответить ей тем же, поскольку руки у него были заняты молоком.

– Спасибо, миссис Бойетт.

Он уже собирался идти домой.

А потом – потому что она заботилась о семье по соседству (возможно, даже слишком заботилась) или из-за того, как сгорбился Алек, точно весь мир был заключен в том галлоне молока, – она окликнула его:

– Вы, ребята, пойдете сегодня на открытие бассейна?

Мысленно она увидела Дебру в тот первый год после рождения Алека, как она катала Алека на надувной лодочке для младенцев. На нем была панама от солнца, и поля постоянно обвисали и закрывали ему глаза, а он смеялся заливистым младенческим смехом. Дебра откидывала голову назад и смеялась вместе с ним.

Алек медленно, печально покачал головой.

– Папа говорит, ему надо работать.

Слова сорвались у нее с языка, прежде чем она успела его прикусить:

– Ну, скажи ему, что я могу взять вас обоих. Скажи ему, чтобы он зашел ко мне, когда у него будет минутка, и мы обо всем договоримся.

Мальчик вопросительно посмотрел на нее, мол, «Вы серьезно?», и она утвердительно кивнула.

– Давай! Иди и скажи ему! – Она обеими руками махнула в сторону его дома, подталкивая его туда.

Обернувшись, она увидела, что Джон наблюдает за ней, и выражение лица мужа сказало ей все, что ей нужно было знать.

– И что Оливер Твист хотел на этот раз? – поинтересовался он. Джон притворялся грубым, но он был старым добряком.

– Ну зачем ты так? – упрекнула она мужа и поставила перед ним креманку с парфе.

Он поднял брови.

– Ты только что предложила отвезти этих детей в бассейн?

Она пожала плечами.

– Иначе они туда не попадут. Господь свидетель, что у Ланса нет времени их сводить.

Скрестив на груди руки, Джон смотрел на нее непроницаемо.

– Тебе лучше поостеречься, не то тебя засосет.

Она отмахнулась от его слов.

– А вот и нет. Ешь парфе.

– Я люблю, чтобы в парфе был пудинг, – проворчал он, но начал есть.

После нескольких минут тишины Джон сделал глоток кофе и сказал:

– Так вот, я разговаривал с Клейем Робинсоном. Кажется, они в той же лодке, что и мы. Дети разъехались, никаких планов на лето…

Зелл подняла глаза, догадываясь, к чему он клонит, и ей это не понравилось. Проигнорировав ее панический взгляд, Джон продолжал:

– Мы говорили о том, чтобы устроить небольшой отдых для двух парочек.

Зелл не хотела отправляться в такую поездку. Она хотела в семейный отпуск, как они привыкли: снять домик на пляже или в горах у ручья, или остановиться в отеле рядом с парком развлечений. Она хотела собирать мокрые полотенца, натирать кремом обгоревшую кожу и смахивать с себя песок. Она хотела пойти на рыбалку, в поход, покататься на американских горках, сделать лагерные вкусняшки из маршмеллоу и печений и поиграть в настольные игры. Она хотела свое привычное лето. Хотела все это повторить.

Но она не могла сказать об этом Джону, который все еще любил ее, все еще хотел ее, все еще держал за руку, когда они ехали куда-нибудь в машине. И она понимала: это очень и очень немало. Она положила ладони ему на руки. У него такие крепкие руки, даже сейчас она восхищалась ими.

– Что ты придумал? – спросила она.

– Я подумывал о Лейк-Лур, – предложил он. – Какое-нибудь тихое и спокойное местечко, вроде этого? Может быть, маленький летний домик на берегу озера. – Он усмехнулся, гордясь собой, что придумал такой отличный план. – С застекленной верандой. – Она обожала застекленные веранды, и Джон это знал. Они уже много лет говорили о том, чтобы пристроить к своему дому такую, но, учитывая тот факт, что надо оплачивать колледж троим детям, стоимость казалась неподъемной. Может быть, теперь они смогут это сделать.

– Мы с Клейем могли бы поиграть в гольф. Вы с Алтеей могли бы побродить по магазинам.

Джон давно уже дружил с Клейем по работе. Она кое-как переносила Алтею, но по доброй воле никогда бы не стала проводить с ней отпуск. У Алтеи была просто пугающая грудь, которая выглядела приблизительно так, как когда ее сын, дурачась, затолкал себе под рубашку надувные шары с водой. Груди Алтеи будто жили отдельно от ее тела и нелепо болтались каждый раз, когда их хозяйка двигалась. А еще Алтея считала, что ее единственный сын поразительно похож на Тома Круза, и при каждом удобном и неудобном случае вытаскивала его фотографии. И это тоже тревожило Зелл: слишком часто ей приходилось присутствовать при приставаниях Алтеи к какому-нибудь бедняге с фотографиями, а ему оставалось только кивать и вежливо соглашаться.

– Неплохая идея. Я позвоню Алтее, как только представится возможность, – дружелюбно откликнулась она. Попозже она придумает, как отвертеться.

Удовлетворенный, Джон поставил чашку на стол.

– Знаешь, мне необязательно ехать на работу прямо сейчас.

Зелл рассмеялась.

– Я еще даже зубы не почистила.

– Меня интересуют не твои зубы.

Он сверкнул своей очаровательной улыбкой, поднялся со стула и отнес тарелки в раковину. Затем обернулся и вопросительно поднял брови. Хихикнув, она от него отмахнулась. Он пожал плечами и пошаркал в душ.

Доковыляв до раковины, Зелл занялась мытьем кофейных кружек и тарелок после завтрака, подумывая о том, не подняться ли наверх и не присоединиться ли к Джону в душе. Разве это не та свобода, о которой они когда-то мечтали? Что-то за окном над раковиной привлекло ее внимание, заставив отбросить такие мысли. По ветру плыл голубой шар в форме сердца, плыл по улице, точно его на веревочке тянула невидимая детская рука. Забыв про посуду, Зелл смотрела ему вслед.

Брайт

Едва открыв глаза, она сразу же перешла в режим планирования, перебирая в уме дела на день вперед. Сегодня – открытие бассейна, а значит, надо убедиться, что сумки упакованы, ланчи приготовлены, время встречи с друзьями оговорено, солнцезащитный крем в большом количестве – и под рукой. Она лежала в своей постели, мысленно ставя галочки.

Она слышала, как в соседней комнате Ивретт обсуждает с Кристофером динозавров, снова и снова перечисляет разные виды, отвечает на те же вопросы, на которые отвечал уже десятки раз. Кристофер еще не мог выговорить все слоги в длинных названиях динозавров, а его ошибки в произношении вошли в легенду. Она слышала, как Ив смеется над тем, как Кристофер коверкает слово «велоцираптор». Потом раздался визг, безошибочное свидетельство того, как сын изображает этого велоцираптора. Эти звуки вытащили ее из кокона простыней, подтолкнули к сыну и мужу, ядру их семьи, ядру и центру ее самой.

– Мамочка встала! – сказал Ивретт Кристоферу. Он улыбнулся ей поверх головы мальчика. Волосы у обоих были одного оттенка русого, а глаза, хотя и разной формы, почти одинаковой голубизны. «Мои мальчики», – подумала она, и сердце у нее сжалось от любви.

– Скажи маме, куда мы ходили сегодня утром, пока она спала, – подстегнул Ив.

Кристофер задумался, потом глаза у него загорелись, когда он ухватился за правильный ответ:

– В «Криспи Крим»! – В его произношении это прозвучало как «Квиспи Квим».

– А какой пончик ты выбрал для мамы? – все подстегивал Ивретт.

– Шоколадный с посыпкой!

Брайт рассмеялась вместе с Ивреттом. Она знала, что «ее» пончик будет быстро поглощен неким почти трехлетним мальчиком со смеющимися глазами и любовью к динозаврам.

Она подхватила его на руки и прижала к себе, вдыхая его ранний утренний запах, как делала это с самого его рождения. Он был ее драгоценным, долгожданным малышом, ребенком, которого, как она боялась, у них никогда не будет.

– Привет, дружок, – сказала она. – Пончик и динозавр начинаются с одной буквы?

Кристофер скривился, напряженно размышляя. Он такой умный, уже научился связывать звуки с буквами, узнавать их четкие очертания. За их спинами Ивретт прошептал: «Нет».

Брайт наигранно замахнулась на него, когда Кристофер выкрикнул ответ, как будто сам до него дошел.

– Нет! Нет-нет-не-е-ет! – пропел он, потом рассмеялся, победно оглядываясь вокруг, когда его родители присоединились к нему.

– Я пообещала всем, что мы встретимся с ними у бассейна в одиннадцать, – сказала Брайт Ивретту. – Это даст нам несколько часов до послеобеденного сна. Но кому-то из нас придется сходить выгулять Ригби.

Ивретт кивнул в знак согласия и жестом поманил ее на кухню, где ее ждали пончик и свежесваренный кофе со сливками. Всего несколько недель назад, в День матери, он устроил из этого целую церемонию, и с тех пор Кристофер ухватился за идею суетиться вокруг маминых завтраков. Она не жаловалась. Но от мысли о переслащенном пончике ее стало подташнивать.

Ей вспомнились марш-броски в ванную по утрам, когда она была беременна Кристофером, как любила и ненавидела рвоту: любила, потому что она означала, что ребенок растет, а ненавидела, потому что кто-то завладел ее жизнью. «Пути назад нет», – думала она каждый раз, когда, склонившись над унитазом, расставалась с завтраком. «Оно происходит», – думала она тогда.

Но она знала, что сейчас ничего такого не происходит. Ей пришли на ум разговоры, какие они вели с Ивреттом. «Помнишь, сколько времени на это ушло?» – давил на нее Ивретт не далее как на прошлой неделе. Как будто она могла забыть.

Как сказать мужу, что не сможет сделать это снова? Что она хочет, чтобы Кристофер был их единственным ребенком? Муж вообще способен понять или принять такое? Будет ли он по-прежнему любить ее, если она просто твердо и непреклонно откажется?

Словно прочитав ее мысли, Ивретт спросил:

– Ты думаешь о том, о чем мы говорили, да?

Он одарил ее той самой очаровательной улыбкой, которая могла уговорить ее на что угодно. Так было с тех пор, как они учились в девятом классе, и он уговорил ее сделать это однажды во время ночных игр в чьем-то палисаднике, пока другие дети играли в пятнашки и прятки в темноте и их бестелесные голоса звали из темноты.

Она не далее как вчера прогуливалась мимо этого самого места, толкая перед собой коляску с сыном, пока выгуливала собаку их пожилой соседки. Теперь там жила другая семья, одна из череды семей, поселявшихся в том доме и выезжавших из него, – соседи прозвали дом «бельмом на глазу». Но она еще помнила, как выглядел дом до того, как его начали разрушать временные жильцы. Она многое помнила об этом поселке, который всю жизнь считала своим.

С географической точки зрения она недалеко ушла, но при этом проделала такой путь, на который считала себя неспособной. Она подумала о том, как одна ходила к врачу, о том, что пришлось сделать после. Она никогда больше этого не сделает. Судьбе не угодно, чтобы у них был еще ребенок, и делу конец. Теперь ей надо лишь заставить мужа понять ее сопротивление, не объясняя, насколько глубоко оно коренится.

Ивретт смотрел на нее, наблюдал в обычной своей настороженной манере.

– Что мне сделать, чтобы убедить тебя, что это, – он указал на Кристофера, который сидел на своем высоком детском стуле, вокруг рта – коричневое кольцо шоколада, – очень хорошая идея? Такого не может быть слишком много.

Кусочек пончика, который она заставила себя откусить, превратился в клей у нее во рту. Она отхлебнула кофе, чувствуя, как ком застрял в горле, отчего стало трудно говорить.

– Кристофер был очень хорошей идеей. – Она взглянула на сына, готовая подмигнуть ему.

Но сын не слушал, поглощенный необходимостью провести игрушечную машинку через горки присыпки, осыпавшейся с его пончика.

– Но в данный момент один ребенок – просто благодать. Послушай, мы же говорили про электронное письмо с работы, про то, что они хотят, чтобы я вернулась, и о том, что осенью он пойдет в детский сад…

Она поковыряла то, что осталось на тарелке, и на стол полетела новая присыпка. Она не могла смотреть Ивретту в глаза.

– От тебя такая грязь, мама, – заметил ее сын.

Он указал на разноцветную присыпку, теперь разбросанную по столу, и попытался встать со стула – чтобы за ней убрать. Она смотрела, как Ивретт останавливает сына, уговаривает посидеть успокаивающими словами и обещаниями, что мама обо всем позаботится. Она встретилась взглядом с Ивреттом и понимающе моргнула. Обо всем позаботиться – ее работа и обязанность.

Дженси

Свернув на стоянку «Макдоналдса», Дженси направила огромный внедорожник на узкое пространство и лихо припарковалась, каждым жестом излучая фальшивую уверенность. Обернувшись, она увидела две пары широко раскрытых глаз, уставившихся на нее, и выражение на лицах дочерей сродни тому, какое возникло, когда она повела их в цирк, – недоверие с толикой страха.

– Ну, девчонки, голодные? – спросила она.

– Мы… тут будем есть? – спросила Пилар, ее старшая дочь.

– Конечно! – Дженси постаралась, чтобы ответ прозвучал легко и непринужденно. – Пошли посмотрим, что тут подают.

Пилар закатила глаза, пробуя себя в новой роли – подростка.

– Мам, это «Макдоналдс», тут подают бургеры.

– И картошку фри! – добавила Зара, ее младшая дочь. Она подалась вперед и понизила голос, будто собиралась рассказать секрет: – Можно нам картошку фри?

– Конечно! – откликнулась Дженси.

Она открыла дверцу, от чего в салоне включился свет, высветивший лица ее дочерей на фоне надвигающейся ночи. «Все, что мне дорого, – в этой машине», – подумала она.

– Мы даже молочные коктейли можем купить! – Она помахала им, чтобы дочери следовали за ней, и выбралась из машины.

Пилар едва-едва приоткрыла дверь со своей стороны и бросила на мать взгляд, который напомнил ей Дженси Арча, что пришлось отвернуться. Она возилась с ключами, убирая их в сумочку, положила рядом с пачкой денег, спрятанную для нее Арчем. Часть их придется потратить на ужин. Это были все деньги, что остались у нее в этом мире.

– Мама! – услышала она голос Пилар, в котором сквозили родительские нотки. – Ты никогда не разрешала нам есть в «Макдоналдсе».

Она обернулась.

– Ну, все когда-нибудь случается в первый раз, правда?

И пошла вперед, надеясь, что девочки последуют за ней.

Они заняли место в очереди. Она пробежала глазами меню, пытаясь вспомнить, что ела в «Макдоналдсе», когда они с Брайт считали, что ходить туда – праздник. Вроде бы они ели горячий сандей. С орехами. Бегло осмотрев доску, она обнаружила, что сандеи все еще подают. Это принесло ей невероятное облегчение. Кое-что никогда не меняется. Интересно, относится ли к этому «кое-что» Сикамор-Глен?

Зара потянула Дженси за локоть, чтобы привлечь ее внимание.

– Да? – Дженси опустила взгляд.

– Ты серьезно про молочный коктейль говорила? – прошептала она.

Дженси рассмеялась.

– Совершенно серьезно, – прошептала она в ответ.

Она попыталась поймать взгляд Пилар, но старшая дочь игнорировала ее. Пилар злилась: ей пришлось оставить свой дом, своих друзей, саму свою жизнь. Дженси ее не винила. Она злилась. Злилась и была опечалена.

Она вспомнила, как Арч сидел за стеклянной перегородкой, вспомнила, как шевелились его губы, пока из телефона доносился его голос.

– Ты даже не представляешь, – сказал он. – Ты понятия не имеешь, что потребовалось, чтобы все это поддерживать. – Капли его слюны попали на стекло, растеклись каким-то узором, созвездием. – Я сделал это для тебя! – добавил он, как будто она была каким-то образом замешана в его преступлениях. Тогда она отвернулась, повесила трубку соединявшего их телефона и ушла. Если он и сказал что-то еще, она этого не слышала.

Зара заказала шоколадный молочный коктейль, и Дженси добавила:

– Пусть будет три! – Ее голос был полон фальшивого веселья.

Пилар начала спорить из-за молочного коктейля, но она так глянула на дочь, что та примолкла. «Нам это нужно, – безмолвно умоляла она свою старшую. – Подыграй».

Кассирша пробила чек, и Дженси отсчитала деньги, чтобы заплатить. Монетка в один пенни проскользнула у нее между пальцев и лениво покатилась по прилавку, пока не упала на липкий пол у ног кассирши. Девушка моргнула Дженси из-под коричневого козырька, умудряясь выглядеть одновременно скучающей и занятой, пока ждала последний цент. Дженси протянула ей еще один пенни. В ее прошлой жизни монеток по пенни вообще не существовало.

После так называемого обеда и короткой остановки у ближайшей заправочной станции они вернулись на трассу. Дженси намеревалась поехать прямиком к дому своих родителей, пока девочки спят. Номера шоссе менялись от 95 до 40 и 85. Раньше она знала, как нумеруются дороги, а теперь ей приходилось вспоминать. Нечетными числами обозначают те, что идут с востока на запад или с севера на юг? Должно быть, с севера на юг – нечетные. Странное путешествие из одного бывшего дома в другой. Она думала о доме, который оставила позади, о желтой ленте, обозначающей место преступления и навсегда перекрывшей ей дорогу обратно.

Июнь 2014

Зелл

Каким-то образом то одно предложение, сделанное под влиянием Дня поминовения Алеку Брайсону, превратилось в постоянное обязательство. (Джон был прав насчет того, что ее засосет, хотя Зелл неприятно было это признавать.) Три недели кряду она почти каждый день таскалась к бассейну, ведя за собой Алека и Лайлу, следила, чтобы они не обгорели и чтобы им было чем перекусить, велела им не носиться, присматривала за детьми, когда казалось, что спасатели недостаточно внимательны.

Она оглядела периметр бассейна, надеясь увидеть знакомое лицо, как бывало, когда она приходила сюда с собственными детьми. Тогда у нее были друзья – в той же лодке, что и она. Они обменивались солнцезащитными кремами, мазали ими детей, даже не замечая, чьих именно обхаживают. И еду с собой они приносили на всех, передавали друг другу сэндвичи с арахисовым маслом и желе, слегка забродившем на жаре. По пятницам они приносили пиво и пили по выходным, делясь рецептами маринадов, салатов с макаронами и прочих летних блюд.

В конечном итоге они просиживали вместе часами, жалуясь на денежные проблемы, на детей и, как всегда, на мужей. Но то были сетования такого рода, что приносили Зелл утешение, давали ей понять, что она – часть чего-то большего. В те бесконечные дни, когда дома она чувствовала себя одинокой и забытой, она думала о своих подругах по бассейну, которые переживают то же самое каждая в своем доме, и ей становилось не так одиноко. Зимой она ловила себя на том, что считает дни до открытия бассейна. В течение учебного года они просто не общались так, как летом. Они сами себе были маленьким летним клубом.

Этим летом ее снова затянуло в мирок матерей и детей, она сидела в шезлонге рядом с молодыми женщинами (потому что, несмотря на весь прогресс общества, сюда ходили с детьми в основном женщины), поскольку именно тут хотели проводить время Алек и Лайла. Ну, по крайней мере, Лайла. Алек по большей части держался особняком. Зелл о нем беспокоилась, задавалась вопросом, до какой степени ему повредило случившееся.

Она почувствовала чье-то присутствие и открыла глаза, щурясь на яркий солнечный свет, отражающийся от воды. Алек стоял над ней, как будто она мысленно его позвала. Он все еще был сухим, и выражение на его лице было так похоже на выражение лица его матери, что ей пришлось отвернуться. Сегодня он отказался заходить в воду, сидел в сторонке и наблюдал.

– Когда мы уйдем отсюда? – спросил он.

– Но, Алек, мы же только что пришли, – ответила Зелл. Она указала на группу детей в бассейне, занятых какой-то странной игрой, которая требовала очень быстро переплывать с одной стороны на другую. – Почему бы тебе не пойти поиграть с детьми? Им как будто весело.

Алек посмотрел туда, куда она указывала, и покачал головой.

– Не хочу.

Зелл заметила в бассейне молодую женщину, играющую со своим маленьким мальчиком, и задумалась, а не из-за них ли Алек хочет уйти.

– Что ж, мы только что намазали тебя кремом от солнца и еще не поели вкусностей, которые я для нас припасла, и твоя сестра, кажется, хорошо проводит время. Поэтому придется остаться ненадолго.

Алек глубоко вздохнул.

– Ладно, – сказал он и зашаркал прочь, потом вдруг резко остановился и поплелся назад. – Можно мне пойти на детскую площадку? – В его голосе снова зазвучала нотка надежды.

С тех пор как ее дети были маленькими, детскую площадку переоборудовали. Старую сочли «небезопасной», хотя только Господь Бог знает, как часто ее дети играли там и ни разу не поранились. Но сегодня родители трясутся из-за миллиона всевозможных мелочей. Тут она порадовалась, что ее чада пока не завели собственных детей. Она сомневалась, что готова ко всем правилам и предписаниям – на случай, если ей привезут погостить внуков. Она слышала истории про специальное детское питание, которое поставляют на сухом льду и которое стоит как золото; про детские автомобильные кресла, которые практически сами водят машину; про разнообразные аллергии, предрасположенности и диагнозы – сплошь с заковыристыми названиями. Если хотите знать ее мнение, новое поколение родителей слишком информировано. Все беды от Интернета: он подпитывает их неврозы, придает им власти. А чего стоят все эти новомодные гаджеты! Да они так горбятся над своими смартфонами, что общаться разучились.

– Можно? – повторил Алек.

Она оглянулась на площадку, большое деревянное сооружение со всевозможными сложными платформами на разных уровнях и лесенками, но всего лишь двумя маленькими качелями, – она стояла на пятачке, отделенном от бассейна забором и примыкающем к озеру, которое на самом деле было просто приукрашенным прудом.

– Наверное, да. Твоя… – она осеклась. Она чуть не сказала «мама». – Твой отец разрешает тебе туда ходить?

Алек энергично закивал.

– Я буду осторожен, – пообещал он.

По крайней мере, Ланс подстриг Алеку челку, так что теперь стали видны огромные карие щенячьи глаза.

– Хорошо, просто прислушивайся, я тебя позову, – предупредила она его.

Рассеянно кивнув, мальчик быстро пошел прочь. Зелл задалась вопросом, а не надул ли он ее и действительно ли Дебра ему бы разрешила. Вздохнув, она прикрыла глаза рукой. Дебра ушла, а Зелл – здесь. Так что уже не имеет значения, чего бы хотела Дебра. Это ведь Зелл следит за тем, чтобы они не обгорели, чтобы побыли на свежем воздухе и чтобы к завтраку получили молоко. Это ведь Зелл беспокоится за мужа Дебры и заставляет собственного мужа стричь соседский газон, чтобы не пришлось этого делать бедному загруженному работой Лансу. Это ведь Зелл сейчас одним глазом присматривает за сыном Дебры на детской площадке, а другим – за ее дочерью в бассейне. Это ведь Зелл взяла на себя ответственность. Иногда ей хотелось просто рассказать Лансу правду о Дебре, но вместо этого она сосредоточилась на помощи детям. Она говорила себе, что этого достаточно. Потому что рассказать Лансу правду о Дебре означало бы рассказать правду о себе.

Спасатель дунул в свисток.

– Плавают взрослые! – завопил он и с облегчением слез со спасательной вышки.

Дети в ответ хором громко застонали и, выбравшись из воды, направились туда, где сгрудились родители, – шезлонги теперь были расставлены в странном порядке, а совсем не симпатичными ровными рядами, как в начале каждого дня.

К Зелл подошли Лайла и две ее маленькие подруги.

– Можно мне эскимо? – спросила она, ее голос звучал милее и нежнее обычного. Ей было десять лет, а она уже умела манипулировать. Ее маленькие подруги настороженно держались позади, вода с их купальников размеренно капала на бетон.

– Мы не принесли с собой мороженое, милая, – ответила Зелл.

– А мои друзья принесли. – Она мотнула головой на девочек, которые захихикали в ответ. – Они сказали, что мне можно.

– Думаю, если их мать разрешила, тогда ладно, – откликнулась Зелл.

Порывшись в пляжной сумке, она достала ярко-оранжевую кепку с козырьком, украшенным названием какого-то препарата, – сувенир с одной из многочисленных фармацевтических конвенций Джона. Кепку она надела на голову. Солнце палило просто нещадно. Но ее кожа загорает, значит, оно того стоило. По крайней мере, жир у нее будет загорелый. Она опустила взгляд на свой живот, обтянутый голубой лайкрой. Какая жалость, что компания Джона так и не научилась производить препарат, который заставлял бы людей худеть, не убивая их в процессе.

Девочки радостно завизжали – да так, что от визга у Зелл едва не разорвались барабанные перепонки, и побежали туда, где сидела мать двух других. Лайла выглядела такой же неуверенной и такой же чужой здесь, как сама Зелл.

Через два шезлонга от Зелл вернулась на свое место молодая мать с маленьким мальчиком, с которого лило и капало и который тихо плакал.

– Сейчас плавают взрослые, – терпеливо объясняла молодая женщина. – Это значит, что мамы и папы будут плавать без детей. – Она указала на пустую вышку спасателей. – Видишь? Там нет спасателей, которые защитили бы маленьких детей.

Маленького мальчика это объяснение не удовлетворило.

– Но я хочу поплавать, – заныл он. Судя по голосу, он был близок к истерике. Зелл давно научилась распознавать эти признаки.

– Сейчас мы попьем сока и поедим клубники. А когда доедим, как раз придет время вернуться в воду. – Голос молодой женщины звенел, точно она старалась, чтобы слова прозвучали по-доброму, но сама готова сорваться. Правила воспитания детей, возможно, за прошедшие годы изменились, но кое-что осталось прежним.

– Простите, – прервал ее подслушивание чей-то голос, и, подняв глаза, она увидела перед собой руку с красивым маникюром. Машинально она протянула свою, чтобы ее пожать.

– Да? – спросила она, когда ее руку несколько раз дернули вверх-вниз. В предлагавшемся к руке лице было что-то знакомое, но она не могла определить, что именно.

– Пилар и Зара – мои дочери. – Женщина махнула на двух маленьких девочек, с которыми убежала Лайла. Вся троица сейчас, завернувшись в полотенца, сидела кружком и ела полосатое – красно-бело-синее – эскимо. – А вы у Лайлы… – Она замолчала, не зная точно, кем приходятся друг другу Зелл и Лайла.

– Соседка. Наши дома стоят рядом. Ее отец сегодня занят, поэтому я предложила забрать на время детей.

– А… ну… так… мило с вашей стороны. – Она глянула на девочек, потом снова перевела взгляд на Зелл. – Кажется, Лайла пригласила девочек к ним поиграть, и я согласилась, но потом решила подойти у вас спросить, но теперь я понимаю, что… что это, скорее всего, невозможно.

– Да. Сомневаюсь, что Ланс – это отец Лайлы – захочет, чтобы дома были еще дети. Он в последнее время работает дома, и ситуация… немного сложная.

Женщина издала циничный смешок.

– О, уж это мне понятно, – сказала она, а затем, обратившись, скорее, к самой себе, добавила: – Слишком уж понятно.

Маленький мальчик, сидевший через несколько шезлонгов, словно по подсказке, издал утробный смешок.

– Как, вы сказали, вас зовут?

– Ох, простите, где мои манеры? Дженси Уэллс.

Зелл прищурилась на нее, пытаясь соотнести незнакомую фамилию и взрослое лицо. Когда-то она знала Дженси, девочку одних лет с ее сыном Таем. Та девочка была в их районе «королевой пчел», которая всему и всем задавала тон и была полна решимости взять мир штурмом. Все мальчики были в нее влюблены, включая ее собственного сына, хотя он никогда бы в этом не признался. Потом случились все те неприятности, и родители увезли ее среди ночи и спрятали в каком-то колледже на севере. Зелл слышала, что она заделалась янки, вышла замуж за какого-то мужчину с кучей денег и почти не приезжала домой погостить. Люди говорили, что ее мать, Лоис Сейбот, давняя подруга Зелл, едва знала собственных внуков. Историю Дженси Сейбот бабушки пересказывали друг другу как предостережение.

– Вы… ты, случаем… не… – начала было Зелл.

Лицо Дженси расплылось в широкой фальшивой улыбке.

– Ага, это я! – воскликнула она чуть громче, чем следовало бы. – Дженси Сейбот.

– Ну надо же, Дженси, как мило. Ты погостить приехала? – спросила Зелл. – Уверена, твоя мама просто в восторге!

– Да, – откликнулась Дженси. – Мы… э… приехали в гости.

– Я – Зелл Бойетт. Ты знала моих сыновей, Джона-младшего и Тая? – Она чуть было не добавила: «Думаю, Тай был в тебя влюблен», – но прикусила язык. Теперь до этого никому не было дела.

– О, конечно, миссис Бойетт, как они?

– У них все в порядке, дела идут хорошо. Джон женат на чудесной девушке. Они оба строят карьеру и решительно отказываются рожать мне внуков. – Она не упомянула Тая, и, к счастью, Дженси не спросила о нем. Тай… не шел так на подъем, как брат.

– Пожалуйста, передайте им от меня привет, – сказала Дженси. Состроив гримасу, она посмотрела в сторону кабинок и сделала шаг в том направлении. Ее девочки как раз выходили, смеясь и толкая друг друга. Одна включила наружный душ и, дурачась, сунула голову под струи воды.

– Дженси? – окликнула ее молодая женщина с маленьким мальчиком и тем помешала Дженси удалиться. Вскочив с шезлонга, она в мгновение ока очутилась возле Дженси и Зелл. Она порывисто обняла ошарашенную Дженси, потом отступила на шаг, чтобы хорошенько ее рассмотреть.

– Поверить не могу, что это ты! Ты здесь! Ты вернулась! – удивлялась она.

– Брайт? – переспросила Дженси, и вид у нее стал такой же ошеломленный, как у ее подруги. Зелл оказалась свидетельницей воссоединения. – Брайт Беннетт? Глазам своим не верю! – Дженси еще раз обняла подругу, а потом отстранилась, чтобы, в свою очередь, хорошенько ее рассмотреть. – Ты уже совсем взрослая.

А другая молодая женщина – еще одно дитя, с матерью которого Зелл проводила свои летние дни, – рассмеялась и сказала:

– И ты тоже.

Сначала Зелл глазам своим не поверила, удивилась, что сама ее не узнала. А теперь, услышав фамилию, подумала: «Ну, конечно!»

– Выглядишь просто великолепно! – тем временем говорила Дженси. – То есть просто красавица. – В ее голосе прозвучала нотка недоверия, затмевающая комплимент, – так во всяком случае почудилось Зелл. Но обе молодые женщины почти забыли о ее существовании.

Брайт покраснела.

– Ээ… спасибо.

Она опустила глаза на жмущегося к ее коленям маленького мальчика, уцепившись за его присутствие, как за шанс отвлечь разговор от некомфортного факта ее красоты. Зелл вспомнила, что девочкой Брайт была весьма невзрачной. И уж точно она доросла до своего имени: она буквально лучилась светом[3].

– Это мой сын, Кристофер, – сказала Брайт. – Ему почти три года. А ты? Слышала, у тебя есть дети?

Зелл хотела сказать что-то, что позволило бы ей принять участие в разговоре, сделало бы ее присутствие необходимым здесь, но передумала. Она прислушивалась к разговору двух молодых женщин, чувствуя себя лишней, – в чем-то сродни брошенным полотенцам, смятым коробкам из-под сока, мокрым следам, которые оставались на асфальте и быстро исчезали, никому не нужные и всеми забытые.

Дженси

Девочки выходили из грязной душевой босиком, без шлепанцев, и Дженси уже собиралась напомнить им (снова) об опасности грибка, когда кто-то ее окликнул. Она повернулась посмотреть, кто же тут знает ее имя, и ее мозгу потребовалось несколько секунд, чтобы понять, кто перед ней. Она не ожидала, что столкнется здесь с Брайт, хотя теперь поняла: встреча всегда была вероятной. Брайт ведь не намеревалась уезжать далеко.

В глубине души Дженси знала, что этот момент – или что-то подобное – рано или поздно наступит. Нельзя вернуться в места своего детства и не наткнуться на людей из этого самого детства. Спонтанная идея повести девочек к бассейну была не самым умным шагом. Но ей отчаянно хотелось отвлечь их от неприятных мыслей. Пока они играли в бассейне и заводили новых друзей, они не задавали вопросов о будущем. И у бассейна она могла расслабиться от настороженного, обеспокоенного взгляда матери.

Брайт вышла за Ивретта. Конечно, Дженси это знала. Ее родители были на свадьбе, уговаривали ее тоже прийти.

– Приводи Арча, – сказали они, как будто присутствие Арча могло снять неловкость. Но Зара была совсем крохой, и она отговорилась под предлогом, что трудно путешествовать, когда кормишь грудью. С такой ложью никто не мог поспорить. Она послала счастливой паре дорогой серебряный поднос.

Она всмотрелась в маленького мальчика, державшегося за руку Брайт (как странно… дитя Ивретта и Брайт!), поискала в нем следы Ивретта. Цвет волос и глаз – тот же. Но в основном он был похож на Брайт. Это немного ее подбодрило, придало ей мужества остаться и поболтать с молодой женщиной, которую она когда-то любила и предала и которая в конечном итоге предала ее в ответ. Но разве это действительно можно назвать предательством? Теперь, когда они стали старше, она была не вполне уверена, что дело обстояло именно так.

Теперь она знала, что такое настоящее предательство. В ее голове возникла картинка – Арч за стеклом в тюрьме.

Спасатель свистнул в свисток, и она увидела, как дочери и их новая подруга рванули назад в воду. Брайт стала уговаривать ее пойти с ними в бассейн, чтобы успокоить мальчика и продолжить разговор. Они обе помахали пожилой женщине, возле которой так неловко стояли, и пошли за мальчиком (она уже забыла, как его зовут, или, может быть, намеренно заблокировала его имя) к мелководью. Она все равно подумывала искупаться – такая жара, а ведь еще только июнь. Она забыла, какие зной и влажность бывают летом на Юге. Но она также забыла мамины бутерброды с помидорами (белый хлеб, очищенные и нарезанные помидоры, щедро приправленные солью и перцем, майонез Дюка), вкус свежих персиков с дерева и погоню за светлячками в сумерках, тепло ночного воздуха – как в полдень в Коннектикуте. Дом ее детства все еще мог предложить утешение того детства, утешение, в котором она так нуждалась.

– Как же здорово! – воскликнула Брайт. Она посмотрела на мальчика. – Кристофер! – В ее голосе звучала та нежность, на какую способна только молодая мать. – Это одна из старейших маминых подруг. Мы вместе выросли. – Она посмотрела на Дженси, ища подтверждения тому, что ее утверждение было правдой.

Дженси кивнула и отвернулась, делая вид, что ищет своих дочек, хотя точно знала, где они: на маленьком трамплине для прыжков в воду. Дома в клубе имелись высокий трамплин, горка-серпантин, снэк-бар с официантами, приносящими напитки к шезлонгу. Ей с подругами практически достаточно было просто протянуть руку, и напитки появились как по волшебству. Интересно, знает ли Брайт правду о том, почему она вернулась? Ей еще предстояло услышать ту безошибочную нотку жалости, которую она различала в голосах своих бывших подруг в Коннектикуте в те злополучные пару раз, когда она сталкивалась с ними перед отъездом.

Она не хотела никому рассказывать, что случилось с Арчем, даже родителям. Но когда стало ясно, что ей может понадобиться помощь родни, она рассказала им все грязные подробности. Ее отец, такой порядочный и добрый, предложил съездить и надрать Арчу задницу. Она невольно рассмеялась и заверила его, что нет, его услуги по надиранию задницы не понадобятся. Федеральное правительство и так прекрасно справляется, но все равно – спасибо.

– Просто знай, что мы рядом, если понадобимся, – сказал отец.

От доброты в его голосе на глаза ей навернулись слезы. Это напомнило ей о поддержке, которую он предлагал раньше, когда сердечки начали появляться повсюду и не оставили ей выбора – только уехать куда-нибудь, где «поклонник» не сможет ее найти. Именно отец отвез ее на север, в колледж, о котором ни она, ни родители никому не рассказывали, поскольку неясно было, кто ее преследует. Нельзя было, чтобы не тот человек узнал, чтобы не тот человек нашел ее. Это была долгая, тихая поездка, радио работало тихо, настроение в машине было задумчивым, почти таким же, как ее поездка назад все эти годы спустя.

– Не могу поверить, что мама не сказала мне, что ты здесь! – говорила тем временем Брайт, сосредоточившись на Кристофере, а не на Дженси, что было хорошо.

– Она, наверное, не знала, – откликнулась Дженси.

– Не знала? – переспросила Брайт. Она посмотрела на самолет, летящий по широкому голубому небу, и кивнула в ответ на (очередной в числе нескончаемой вереницы) вопрос Кристофера.

– Я вроде как попросила своих помалкивать, что я здесь.

– Ох, нет! Что-то случилось? – На лице Брайт отразилось логичное беспокойство, но Дженси все равно не могла ей рассказать. Она видела, что Брайт пытается быть ей подругой, но – по многим причинам – их отношения были уже не те, что прежде.

Помахав рукой в воздухе, Дженси заставила себя улыбнуться.

– Просто не хотела шум поднимать. Знаешь, столько времени прошло.

– Да, немало, Дженси. – Голос Брайт стал тише. – Никогда бы не подумала, что ты уедешь так надолго.

Хотя она пыталась это скрыть, Дженси уловила в голосе Брайт боль и попыталась исправить ситуацию шуткой.

– Ну, знаешь, как это бывает: встретила парня и забеременела… ой, надо же! – Дженси усмехнулась, ожидая, что Брайт рассмеется в ответ, но Брайт даже не улыбнулась: а эта стандартная шутка обычно вызывала отклик. Поэтому Дженси продолжала говорить, слова как бы сыпались сами собой: – Мы поженились, родились девочки, и жизнь была совсем сумасшедшая. Мы пару раз приезжали, но ненадолго. Было проще, чтобы мои родители ездили к нам. – Она сделала глубокий вдох. – А как насчет тебя? Как так вышло, что ты снова тут?

Брайт смотрела за Кристофером, опускающим лицо в воду, и зааплодировала так, словно он только что переплыл весь бассейн.

– Когда я забеременела Кристофером, мы купили здесь дом. Я хотела, чтобы у него было такое же детство, как у нас с тобой. Ты же знаешь… – Брайт осеклась, сообразив, что говорит. Для Дженси здесь – место не самых счастливых воспоминаний. Для нее это место, от которого бегут, а не то, куда возвращаются. Но Брайт быстро оправилась, ее голос зазвучал уверенно: – Я имею в виду, нам здесь нравится.

– Ну, разумеется, – услышала собственный голос Дженси. – Тут мило.

Она оглянулась на красивого спасателя в огромных солнцезащитных очках на вышке, на колышущуюся воду, на играющих детей и пожилую женщину, которая была такой милой – мать Джона-младшего, его еще все звали Джей-Джей… Если она постарается выкопать из памяти счастливые воспоминания об этом месте, то, возможно, сумеет. Возможно, увидит вещи в ином свете.

– Мам, смотри! – услышала она крик Зары и, обернувшись, увидела, как ее младшая, вечно осторожная дочка стоит на трамплине. Дома Зара и близко не подходила к высокой доске или горке, держалась мелководья для самых маленьких, настаивая, что ничего другого и не хочет. Может быть, этот короткий трамплин больше ей подходит. – Смотри же!

– Я смотрю! – весело крикнула она в ответ.

Зара подпрыгнула и, подтянув к животу ноги, сжалась в маленький комочек, прежде чем с громким всплеском упасть в воду. Все остальные дети захлопали в ладоши, когда Зара снова вынырнула на поверхность и заморгала, протирая глаза, чтобы убедиться, что Дженси все еще смотрит.

Брайт

Возвращаясь к своему шезлонгу, Брайт наступила на пустой пакет из-под сока, и оставшееся содержимое брызнуло ей на ногу. Она поморщилась и села, чтобы вытереть ногу полотенцем. Пока она вспоминала былое с Дженси, пришла ее подруга Карен с дочерью Сарой. Карен опрыскала ребенка «SPF 100», причем больше попало в воздух, чем на девочку. Разогнав облако защитного состава, Брайт протянула чашку с водой Кристоферу, который уже скулил, что хочет вернуться в бассейн.

– Надо с друзьями поздороваться, – принялась улещивать она, потом посмотрела на Карен и устало вздохнула: – Привет.

Карен со смехом указала на Дженси.

– Кто это такая?

Брайт в ответ кривовато улыбнулась. Как объяснить, кто такая Дженси? Сейчас у нее не было сил вдаваться в подробности, поэтому она объяснила как можно короче:

– Мы с ней вместе выросли. Она с девочками приехала погостить, – произнесла она это как можно веселее и беззаботнее.

Карен украдкой разглядывала Дженси из-за темных очков.

– Она хорошенькая, – сказала она. – Даже очень хорошенькая.

Брайт откинулась в шезлонге.

– Она всегда была такой, – сказала Брайт. – И, кроме того, ее дочки старше. У нее есть больше времени на себя.

– А то я не знаю. – Карен указала на себя. – Это что, купальник? – Она провела рукой по простому черному купальнику с закрытым верхом-топом. – Надевая вот это сегодня, я вдруг поняла, что впервые за два дня вылезла из треников! Когда Кевин хочет заняться сексом, я ему в ответ: «Чувак? Ты на меня смотрел? Знаешь, как от меня несет?»

Брайт рассмеялась.

– Твоя правда, сестра.

Карен начала с трудом натягивать надувные нарукавники на руку дочери, а Сара извивалась и скулила.

– Пока не наденешь, в воду не пойдешь, – отрезала Карен. – Ты же знаешь правила.

Однако сама же сдалась, когда нарукавники оказались чуть выше локтей, а не на бицепсах, где им полагалось быть, и махнула Саре идти в бассейн.

– Пошли, – сказала она.

Жестом она подстегнула Брайт встать, и та добродушно застонала.

– Я тебе сто долларов заплачу, если на один час возьмешь в бассейн обоих детей.

Карен энергично замотала головой.

– Если я иду, то и ты тоже. Это кодекс материнства. И, кроме того, это я тут беременна. Это мне положено прохлаждаться.

Брайт незачем было напоминать о нынешнем положении подруги. Как раз тот факт, что Карен и Кевин объявили о новом ребенке, и подтолкнул Ивретта в крестовый поход за пополнением семейства. По иронии судьбы фамилия Карен и Кевина была Джонс. И Ивретт был полон решимости не отставать от них.

Они плескались в воде, болтали о последних событиях в поселке, перебирая все те же темы, какие обсуждали всегда. Стоит ли возобновить осенью вечера игры в «Банко»? Кто и что принесет к общему столу четвертого июля, в День независимости? Как отреагируют местные дамы на мысль устраивать раз в месяц в клубе занятия по живописи? И какие книги следует выбрать в этом году для книжного клуба, когда он снова заработает в сентябре? В «ЖеСГ» (Женщины Сикамор-Глен) Карен была «кроликом энерджайзером».

– Думаешь, твоя подруга захочет прийти в книжный клуб? – Карен кивком головы указала на Дженси, которая как раз читала книгу.

– Ну, она просто погостить приехала.

– Понятно, – откликнулась Карен, но бросила на Брайт взгляд, который говорил: она ответила слишком увлеченно. Карен с пятидесяти шагов могла учуять любопытную историю, и, если Брайт не будет осторожна, Карен до всего докопается. Не хватало только делиться с кем-то историей их сложных отношений с Дженси.

Брайт взглянул на часы на стене клуба.

– Ух ты, мне пора бежать!

– Но я же только приехала! – возразила Карен. – Ты не можешь меня бросить! – Она скорчила несчастную мину и начала игриво дергать подругу за руку.

– Я бы осталась, честное слово, но пообещала Миртл Ханикатт выгулять Ригби.

– Слишком жарко, чтобы выгуливать собаку! – возразила Карен с законным возмущением.

– Мы будем много пить и не уйдем далеко, мамочка, – ухмыльнулась ей Брайт. – Кроме того, если я его не выгуляю, Миртл попытается сама. – Она пожала плечами. – Это стало у нас в порядке вещей.

Карен игриво ударила ее в плечо.

– Ты, моя дорогая, слишком мила с людьми.

Помахав на прощание, Брайт извлекла Кристофера из бассейна. Собирая свои вещи, она еще раз взглянула на Дженси, поймала ее взгляд и помахала ей в ответ, жалея, что не может задать ей миллион вопросов и что годы превратили их в чужих друг другу людей.

Кейли

У нас с Каттером был летний распорядок дня. Мы вставали, я готовила ему какой-нибудь завтрак. Обычно это были хлопья: мама не любила, чтобы я пользовалась плитой, когда она на работе. Но иногда я готовила ему тосты, потому что мне разрешалось пользоваться тостером. Когда маме давали зарплату, она покупала нам «Поп-тартс»[4], пускай они очень вредные и их не следует есть. Но так бывало только раз в месяц, поэтому мама разрешала.

После завтрака мы занимались домашними делами. Я мыла посуду, а Каттер подметал пол, хотя по большей части он просто стукал щеткой об пол, пока я не говорила ему перестать. Потом мы пылесосили или драили ванную, или делали еще что-нибудь, чтобы дом внутри выглядел получше. Когда мы только въехали, я вышла на улицу и огляделась в поисках чего-нибудь, что помогло бы сделать дом красивым снаружи, но у меня не было денег на краску, цветы или что-то в этом роде, поэтому я решила сосредоточиться на том, что внутри. Я научилась очень быстро проходить к дому, чтобы не видеть, насколько он уродлив снаружи.

Я знала, что люди говорят о нашем доме. Я слышала разговоры у бассейна, когда остальные думали, что я не замечаю. Они называли его «бельмом на глазу» и говорили, что такому дому в их поселке не место. По правде говоря, когда я впервые его увидела, и у меня возникла подобная мысль. Проезжая мимо разных красивых домов, я надеялась, что на сей раз все получится по-другому, и у нас будет лучшая жизнь, о которой всегда мечтала мама. Но этому не суждено было случиться. Вместо этого нам пришлось войти в дом, на который люди смотрели как на черный зуб посреди жемчужно-белых.

Вероятно, когда-то наш дом был серым, но теперь он выглядел белесым, так как большая часть краски слезла. Он был практически бесцветным. Кусты (если их так можно назвать, ведь они теперь больше походили на деревья) выросли такими высокими, что закрыли половину окон в передней части дома. Зато, если не считать разросшихся кустов, в палисаднике не было никаких деревьев. Тут росла лишь чахлая трава, или не росла совсем. И в довершение всего – кое-где отсутствовали ставни, и почтовый ящик кренился так, словно вот-вот упадет.

Соседи ненавидели этот дом и хотели, чтобы его снесли. И они не слишком обрадовались новости, что мы в нем поселились: если его перестанут снимать, его можно будет снести. Люди у бассейна много чего говорили про тех, кто снимает этот дом. Они говорили, что мы белое отребье, а еще они как будто слышали, что наш с Каттером отец в тюрьме. (Но тут они ошибались. Отец Каттера действительно сидел в тюрьме. А у меня нет папы. По крайней мере, я ни разу его не видела.) Наши новые соседи невзлюбили нас, хотя даже не познакомились с нами, ни разу не пришли в гости с запеканкой и не представились, как это делают по телевизору. Табличка на входе в бассейн гласила:

МЫ ТУТ ВСЕ ОДНА БОЛЬШАЯ СЕМЬЯ

Это неправда.

Я пыталась рассказать маме о слухах, но мама ответила, что это лучшая для нас жизнь и что нам просто нужно научиться ладить со всеми. Она велела мне не подслушивать, если это меня так расстраивает.

– Моя маленькая проныра, – сказала она, взъерошив мне волосы. – Это хорошее место.

Но еще она велела держать дверь на замке и раз сто напомнила не разговаривать с незнакомцами. Накануне нашего переезда по соседству пропала девочка, и моя мама сильно испугалась. А поскольку все наши соседи были незнакомцами и, казалось, не стремились исправить ситуацию, мы вообще ни с кем не разговаривали.

Закончив работу по дому, мы садились за чтение. Я взяла себе за правило: ежедневно читать по тридцать минут. Мама, когда могла, водила нас в библиотеку, чтобы у нас были разнообразные книги. Я набирала столько, сколько могла унести в руках, и мама всегда говорила, что это слишком много, а я ей обещала прочитать все книги до единой. И делала это. Каттер предпочитал книжки с картинками. Я говорила ему, что надо брать книги потруднее, но Каттер не любил читать. Иногда, когда наступало время чтения, он спорил со мной и говорил, что не будет этого делать. А я отвечала: если не будет читать, то и телевизора ему не видать. Он знал, что я не шучу. Поэтому уходил к себе в комнату и рассматривал картинки, что меня вполне устраивало, потому что целых тридцать минут я могла сидеть у себя в комнате – без пристававшего ко мне Каттера.

Кое-что в новом доме было хорошо: у каждого из нас была своя комната. В нашей старой квартире мы с Каттером спали в спальне, а мама – на раскладном диване в гостиной. Иногда с ней на раскладном диване спал ее бойфренд Джо, и, если мне нужно было что-то на кухне, мне приходилось проходить мимо него спящего. Мне не нравилось, как он заполнял наш дом своим маслянистым мужским запахом. Я обрадовалась, когда Джо исчез. Самое лучшее в доме в Сикамор-Глен (пусть он и «бельмо на глазу»), что тут нет Джо.

Когда заканчивалось время чтения, мы включали телевизор. Мы чередовали дни, по очереди выбирали, что будем смотреть. Каттеру нравились программы про животных, а мне – реалити-шоу. Мы оба были счастливы, если показывали реалити-шоу с животными, как те, где ловят диких животных, которые забредают в дома, или те, где люди борются с аллигаторами. Иногда мы просто смотрели мультики. Наш провайдер допустил ошибку и подключил нам больше каналов, чем мы подписывались, поэтому выбор впечатлял: столько каналов у нас никогда не было. Я сказала маме, что мы, наверное, должны сказать им об ошибке, но мама ответила: то, чего они не знают, им не повредит, иногда все просто складывается в нашу пользу. Но по моему опыту жизнь работает не так. Когда я ей об этом сказала, она расхохоталась и не могла остановиться. Мне нравится, когда мама смеется.

После телевизионного времени – время снова поесть. Мама говорила, что мы с Каттером просто машины по уничтожению продуктов, поэтому я старалась есть поменьше. Но Каттер о таком не думал. Он жадно поглощал еду, даже не заморачиваясь, какую именно. Мама шутила, что у него дыра в желудке. За ланчем я заставила его съесть немного фруктов, пусть даже это был консервированный фруктовый коктейль. Иногда к сэндвичам у нас прилагались чипсы, изредка – печенье. Я люблю домашнее печенье с шоколадной крошкой, но мы ели его только в том случае, если у мамы появлялось настроение его испечь, чего почти не случалось: она очень уставала на работе. По будням она была на одной работе, по выходным – на другой, так что работала она почти все время. Мама объясняла нам: чтобы у нас была такая жизнь, как сейчас, это необходимо. Иногда, когда я видела людей с их шикарными машинами и красивыми домами, я задавалась вопросом: а на скольких же работах приходится работать им, чтобы иметь такую жизнь?

После ланча, наконец, наступает время идти в бассейн. Каттер не слишком хороший пловец, поэтому я не пускаю его туда как можно дольше, даже несмотря на его нытье и просьбы, начинающиеся с самого утра. Когда он в воде, я нервничаю: мне трудно наблюдать за ним. Я знаю, что там есть спасатель, который может спасти его, если он начнет тонуть, но ведь это я отвечаю за Каттера. Так каждый вечер говорила мама, когда целовала меня на ночь. Она всегда повторяла: «Когда вы проснетесь, меня уже не будет. Веди себя хорошо, будь умницей и береги брата». А потом она добавляла: «Я люблю вас больше жизни». И хотя она не могла быть дома так помногу, как мне бы того хотелось, я знала: ее слова искренни.

Мне не нравилось, когда люди говорили дурно о моей матери. Ее бывший бойфренд Джо, например, наговорил про нее много гадостей, а также про нас с Каттером. Он был не слишком добр к ней, а тем вечером, когда наболтал всякого ужасного, я обняла ее и сказала, чтобы она его не слушала. Мне было стыдно, потому что Джо поймал меня в тот момент, когда я рылась в его бумажнике, – это и стало причиной их ссоры. Но она убеждала меня, что это не моя вина, хотя я не должна совать нос в чужие дела. (Я все еще этому учусь.) Мама обняла меня и заставила пообещать, что я вырасту и буду жить лучше, чем она. Она не переставала плакать, пока я не поклялась ей в этом. Беда была в том, что я не знала, как получить ту самую «лучшую жизнь», или что, вообще, мама имела в виду.

У бассейна чужие мамы и папы не разговаривали со мной и Каттером. Да я и не ожидала этого. Они же были родителями, а родители обычно не разговаривают с детьми, если это не их собственные. Но дело было не только в молчании. Они смотрели на нас так, словно мы были песком, попавшим им в купальники. Когда я рассказала маме, она ответила: «Так не ходи туда, Кейли». Голос у нее при этом был усталый, таким тоном она говорила мне, мол, просто брось, забудь.

Но, даже несмотря на то, что Каттер не слишком хорошо плавал и люди нас игнорировали, мне нравилось туда ходить. Мне нравились вода, солнечный свет и смех. И пусть даже мы не разговаривали – то есть я и Каттер были по одну сторону, а мамы с детьми – по другую, мы были там все вместе. Это был наш бассейн. И поэтому мы с Каттером ходили туда каждый день после ланча. Пешком проделывали долгий путь туда, плавали, а после долго шли обратно домой. На следующий день повторяли снова. И я считала, что именно так мы проведем мое одиннадцатое лето и шестое лето Каттера. Конечно, я ошибалась.

Дженси

Их распорядок дня превратился в рутину, каждый день почти в точности повторял предыдущий. Дженси пристрастилась гулять после ужина, оставляя дочек играть в карты с матерью на застекленной веранде, пока день подходил к концу и появлялись первые светлячки. Девочкам нравилось проводить время с бабушкой. Дженси смотрела, как они горбятся над своими картами за шатким столиком, который они поставили на террасе. Пилар любила побеждать. Заре нравилось чувство сопричастности. А ее мать как будто была просто в восторге, что проводит время с внучками, и вечер за вечером терпеливо объясняла правила «подкидного», «румми», «пиков» и «сумасшедших восьмерок».

Каждый вечер Дженси говорила себе, что останется и поиграет с ними, но каждый вечер, когда ужин заканчивался, а с ним и очередной день, она чувствовала, как ее тянет прочь из клетки дома и семьи, словно какой-то магнит в груди тащил ее обратно на улицы ее юности. Она бродила по этим улицам в поисках забытого детства, того, что было в нем хорошего, пока не начали появляться бумажные сердечки.

Уезжая в восемнадцать лет, она отчаянно стремилась забыть это место. Теперь она заставляла себя вспомнить – чтобы попытаться забыть недавнее прошлое. Гуляя, она спрашивала себя: «…Кажется, вот этот дом был серый? А из этого всегда пахло карри? Как звали девушку, которая жила в том желтом доме, ту, которая безумно любила лошадей? А это тот самый дом, который всегда так странно украшали на Хеллоуин? Интересно, живут ли там все те же люди, сидит ли на крыльце женщина, одетая ведьмой, и пугает ли она детей?»

Она узнает в октябре, если еще останется в поселке. Но маловероятно, что она останется. Она иссохнет, и ее унесет ветром – как листья… Она тоже станет хрустящей, коричневой и безжизненной. Она должна найти выход. Она говорила себе, что приехала лишь погостить, якобы это остановка на пути куда-то еще. Но куда? Она понятия не имела. Впервые в жизни у нее не было плана. Даже когда она бежала отсюда, у нее был план действий, который выкристаллизовался, пока они с отцом ехали на север.

Ей потребовалось больше недели, чтобы набраться храбрости и выяснить, на месте ли убежище. Она пошла по тропинке вокруг местного озерца, убеждая себя, что ей не нужно с нее сходить, обещая себе, что ответвляющейся тропки, скорее всего, уже нет. Это было так давно. Мир меняется, прогресс пришел даже в эти места, о которых время словно бы позабыло. Ее путь вдоль озера ничем не отличается от обычной вечерней прогулки, рассуждала она. Но глаза уже предавали ее, с какой-то надеждой обшаривая траву в поисках тропинки. Она вдруг сообразила, что ей нужно туда вернуться.

Тем вечером она чувствовала себя путешественницей во времени. С каждым шагом она становилась все ближе к той юной девушке, которой некогда была. И к ней вернулось и другое ощущение: будущее – это то, к чему нужно стремиться, что хорошие события и эмоции возможны. Тут, на этой утоптанной тропинке, она была моложе, ярче, невиннее. Она еще не знает, что жизнь может оборваться с появлением черных внедорожников с агентами в темных костюмах и солнцезащитных очках, что кто-то, кого ты любишь, может лгать тебе так полно, что все, ради чего ты трудилась, может превратиться в дым, точно кто-то чиркнул спичкой и поджег все это.

Сходя с проторенной тропы на менее утоптанную, которая начиналась именно там, где она помнила, Дженси снова почувствовала себя особенной. Она была девушкой, способной на все. Предпоследний класс, и ее выбрали в совет школы, а потом – как бы ни было это невероятно – королевой бала. Она снова стала той девушкой, которая еще не знала, что на следующий день начнут появляться сердечки. Это тропа была ее зазеркальем, ее платяным шкафом, ее дорогой из желтого кирпича.

Дженси продиралась сквозь кусты и ежевику, колючки и шипы силились ужалить ее голени и лодыжки, но она почти не замечала боли. Забираясь все глубже в лес, она осматривала каждый уголочек. Когда начали закрадываться сомнения, а безопасно ли тут, она их прогнала, полностью погрузившись в воспоминания о прошлых вылазках сюда; о том, каково быть тут, о том, с кем она тут встречалась, и о том, что они говорили друг другу. То были мечты и шепотки, ссоры и компромиссы, правда и ложь. Тогда она была самой собой с ним. Но было ли то тенью ее настоящего Я или более осмысленная версия? Прибавляет ли жизнь что-то к тому, чем мы являемся в шестнадцать лет, или отнимает?

Тропинка привела ее к округлой полянке, где деревья по периметру встретили ее, как старые друзья, их ветви махали ей, как будто они все эти годы ждали ее неизбежного возвращения. Дуновение легкого ветерка в их ветвях прозвучало вздохом облегчения. Она проскользнула между стволов, чтобы вступить в иной мир, в мирок убежища, куда она когда-то столько раз сбегала. Они утверждали, дескать, это их мир, ее и Ивретта. Он существовал только для них, и, что бы ни случилось, они всегда могли вернуться сюда, тут спрятаться. Дженси покрутилась на месте, обхватив себя руками, и запрокинула голову посмотреть на клочок неба, видимый из центра, остальное же скрывали листья.

Именно за это они любили это место – за то, что чувствовали себя тут как в потайном коконе. В то время, когда у них не было собственного пространства, именно в этом они нуждались: убежище, чтобы ускользнуть из поля зрения, затаиться и исчезнуть вместе. В этом пространстве они могли делать (и делали) все, что хотели. Она столько раз лгала своим родителям. Дескать, она идет к Брайт, в кино, на вечеринку, в библиотеку. Но приходила она сюда. Только в этом месте она всегда, всегда, всегда чувствовала себя в безопасности. А потом безопасности уже не было нигде.

Дженси поежилась в сгущающейся темноте, к ней вернулся здравый смысл, и она потянулась в карман за телефоном – просто для уверенности. Подняла его повыше, чтобы проверить сигнал, и подумала о новостях, которые видела по телевизору, – кухонный телевизор у матери работал весь день. Передавали интервью с детективом, возглавляющим следствие по делу об исчезновении маленькой девочки по соседству. Дженси тогда уставилась в телевизор с тревогой матери, пока не сообразила, что обе ее дочери тут и смотрят ту же программу, а их глаза округлились от ужаса. Пилар глянула на мать, точно хотела спросить, почему та привезла их в такое место, где пропадают маленькие девочки. Дженси поскорей выключила телевизор, несмотря на протесты матери, что сейчас будет прогноз погоды.

Теперь, стоя посреди леса в быстро сгущающихся сумерках, она вдруг поняла, что отважилась зайти слишком далеко. Если она закричит, ее никто не услышит. В этих лесах может бродить кто угодно. Обхватив себя руками, она прислушалась, выискивая опасность. Но услышала только ветер, голоса птиц и шелест ветвей. То, что случилось тогда, закончилось, ей больше нечего бояться. Она заставила себя постоять еще несколько секунд, а потом позволила себе уйти. Из леса она выходила гораздо быстрее, чем заходила в чащу.

Вернувшись домой, она обнаружила свою мать на веранде одну. Мать явно ее ждала, но старалась не подавать виду. Сложив руки на груди, Дженси стала ждать, что она скажет. Она видела беспокойство, скрыть которое матери не удавалось. Дженси сдерживалась, чтобы не озвучить рвущиеся из нее слова: «Я люблю тебя, и мне жаль, что я так долго отсутствовала».

– Ты в порядке? – спросила мать.

В свете голой лампочки, свисавшей с шаткого потолочного вентилятора, она увидела, что глаза матери наполнились слезами. Она сморгнула их, но было уже слишком поздно.

– Да все в порядке. – Дженси успокаивающе махнула рукой в воздухе.

– Ну, ты же знаешь, что можешь оставаться здесь столько, сколько тебе нужно. Можно даже записать девочек в школу. – Мать улыбнулась. – Я слышала, что школы здесь хорошие. – В конце фразы словно бы маячил вопросительный знак, как будто она спрашивала у Дженси, правду ли говорят. – Теперь, когда у меня нет детей такого возраста, я мало что знаю о школах. Конечно, не исключаю, что они могли испортиться. Вечно что-то меняют. И в новостях только о переменах каждый день и говорят.

– Я уверена, школы тут замечательные, мама. Брайт не переехала бы сюда, если бы они не были первоклассными.

Дженси вспомнила, как Брайт смотрела на сына – словно созерцала истинное чудо.

– Уж ты мне поверь, – добавила она со смехом.

– Так ты виделась с Брайт? – спросила мать, стараясь (безуспешно) взять небрежный тон.

– Да.

– Наверное, приятно было вам, девочкам, снова встретиться, – не унималась мать.

– Конечно. Мы немного поболтали у бассейна. – Дженси так не терпелось сменить тему, что она добавила: – Девочкам уж точно бассейн понравился. Благодаря ему три недели пролетели незаметно.

Мать попытку Дженси сменить тему проигнорировала:

– Ну разве не странно? Что она, теперь замужем за Ивреттом?

Дженси подумала о серьезном, настойчивом Ивретте, который умолял ее не уезжать, как будто он мог изменить все, что произошло, как будто ее отец еще не сидел за рулем машины, а ее вещи не были упакованы. Какое-то время даже Ивретт не знал, куда она уехала, потому что он мог ненароком выдать ее не тому человеку, а ведь этот «не тот человек» все больше смелел, становился все опаснее. Ей достаточно было взглянуть на Ивретта, чтобы получить подтверждение.

– Все в порядке, мама. Мы все повзрослели. Жизнь идет своим чередом. – В ее устах это прозвучало слишком уж просто.

Мать молчала, обдумывая услышанное. Дженси прислонилась головой к ноздреватому косяку и слушала, как сверчки, цикады и древесные лягушки скрипят и квакают свою летнюю серенаду. В доме, где она жила раньше, не было звуков природы, по крайней мере, она их не помнила. Они сами их заглушали – своей стереосистемой, своим водопадом, своей искусственной атмосферой. Слушая звуки живой ночи, она подумала, что, возможно, пытаясь дать девочкам все необходимое, они с Арчем обманули их, лишили чего-то. Из дома донесся пронзительный крик, за которым последовал утробный смех.

– У них как будто все хорошо.

– Так и есть, – откликнулась Дженси слишком быстро. – У всех у нас все хорошо.

Мать потянула носом воздух, и Дженси стало интересно, какой запах она уловила. Дым от трубки отца? Запах углей от мангала в соседнем доме? Жасмина в висячей корзине, магнолии на заднем дворе или гардений в саду? Возможно, это был детский шампунь, которым все еще пользовалась ее младшая дочь, сама невинность в бутылках. Но она не спросила.

– Сомневаюсь, что у тебя появятся какие-то проблемы, – сказала мать.

– И я тоже, – согласилась Дженси.

– Я рада, что ты вернулась, – добавила мать неуверенно, почти осторожно. – Я думаю, пришло время.

Дженси чувствовала, что матери не по себе рядом с ней, и она сама испытывала схожее чувство. Они узнавали друг друга заново, ведь за годы, проведенные врозь, они стали практически чужими. Они забыли, как находиться в обществе друг друга, поэтому их разговоры были неловкими, с подоплекой странного напряжения, которое, как надеялась Дженси, со временем пройдет.

Встав, мать начала собирать игральные карты, все еще разбросанные по столу. Дженси потянулась ей помочь, и ее рука легла на туза пик. Мать накрыла ее ладонь своей. Тыльная сторона ладони матери была испещрена старческими пятнами, которых не было, когда Дженси уезжала.

Они молча простояли всего мгновение, их глаза встретились, и во взгляде матери Дженси прочла, как ей показалось, обещание: она сохранит ее от беды. Все будет в порядке. Все то, что родители говорят ребенку. Дженси знала это: теперь она сама была матерью. Она тоже познала эту потребность защищать, а еще поняла: даже когда не можешь защитить своего ребенка, все равно клянешься, что сделаешь это.

Ланс

Лансу требовалось найти няню, иначе он потеряет работу. Надо перестать зависеть от этой соседки, Зелл. Она – как крестная фея, которая появляется в тот момент, когда он готов взорваться, и уводит детей в бассейн, чтобы он мог поработать несколько часов без перерыва.

Он схватил сумку с детскими вещами для бассейна: солнцезащитные крем и спрей, аккуратно свернутые полотенца, коробка крекеров, мелочь для автомата с напитками. Это не он собрал сумку, а Зелл. Он задавался вопросом, а нельзя ли нанять ее, чтобы она навела порядок и в остальных сферах его жизни. Может быть, именно поэтому она нравилась Дебре. Теперь, когда жена ушла, он вспомнил, как часто Дебра упоминала Зелл, когда он не обращал внимания, потому что принимал все как должное. Тогда он почти не слушал свою жену. Он не знал, наверное, какую роль Зелл сыграла в жизни Дебры, и, конечно же, не мог спросить Дебру сейчас.

– Лайла, – позвал он, – пора идти!

Он хотел, чтобы дети ушли. Он хотел, чтобы в доме стало тихо. Он пообещал себе, что сегодня не будет работать. Он по-настоящему отдохнет. Посмотрит спорт по телику, неважно, какие показывают матчи, будет сидеть в трусах и пить пиво. Сегодня он не будет папой. Он не будет вскакивать, чтобы решить чью-то проблему. Он посидит на одном месте дольше пяти минут кряду. На ланч он сварганит себе большой, неряшливый хот-дог и сожрет его на диване. Он обойдется без тарелки. Он будет рыгать и пердеть, и ему не придется извиняться за это, потому что на пару часов он перестанет быть примером для подражания. Он фантазировал о свободном времени почти так же, как когда-то фантазировал о сексе.

Кого он обманывает? Он все еще мечтает о сексе. Когда не валится с ног от усталости. Но фантазировал он не о Дебре. Просто не мог заставить себя это сделать. Это казалось неправильным. Все женщины, о которых он мечтал сейчас, всегда были безликими.

Дети появились из закутков, в которых они прятались, кривясь так, будто он на целый день отправляет их решать математические задачки.

– Ребята, вы готовы? – спросил он, хлопая в ладоши и не обращая внимания на явное недовольство детей.

Лайла и Алек мрачно кивнули.

– Ну ладно, Зелл сказала, чтобы вы шли к ней, когда будете готовы!

Он открыл дверь, и в лицо ему ударил порыв горячего ветра. Вслед за ранней весной пришли неумолимый летний зной и влажность, к которым он так и не привык; Ланс был бы не прочь оставить их, если бы ему представилась возможность вернуться в Огайо – план, который он недавно обсуждал со своей сестрой. Сестра считала это хорошей идеей, учитывая обстоятельства, и он почти согласился.

– Веселитесь, ребята! – сказал он, махнув рукой в сторону дома Зелл.

Дети послушно засеменили за дверь. Когда Лайла проходила мимо него, он накинул сумку на ее широкие плечи, не обращая внимания на то, как они подались вперед. Для детей тоже все было ужасно. И эти летние каникулы, вероятно, совсем не казались каникулами. Он старался не думать об их чувствах. А что он мог бы изменить? Дебра ушла, и он изо всех сил держался без нее. Он делал что мог. Это стало его мантрой.

Закрыв за детьми дверь, он постоял, оглядывая мирный дом, впитывая тишину как наркотик. Он стоял совершенно неподвижно, просто дышал. Обычно, когда Зелл забирала детей, он разгонялся, суетился, стирал и мыл посуду, разбирался со счетами и старался как можно больше сделать по работе. Он работал, когда следовало бы есть, спать, принимать душ. Тратить время было декадентством, расточительством, такой же роскошью, как тот курорт, куда Дебра убедила его поехать с ней много лет назад. Это казалось… эгоистичным. Но сейчас он не будет об этом думать. Он будет наслаждаться.

Стоя в дверях кухни, он наблюдал, как Зелл усаживает Лайлу и Алека в машину. Он спрятался за косяком, когда двигатель автомобиля с жужжанием пришел в движение и зажегся свет. Он стоял, застыв на месте, пока машина и его дети не исчезли, чувствуя себя виноватым при мысли о словах Алека. Услышав, что не Ланс, а Зелл отвезет их сегодня в бассейн, сын сказал:

– Ты больше никогда не веселишься с нами, папа.

Он резко ответил, чтобы тот перестань ныть, а ведь сын говорил правду. Лансу уже никогда больше не веселиться. И точка. Он бросил тоскливый взгляд на телевизор и холодильник с шестью упаковками пива, купленными специально для этого случая. Со вздохом поражения он направился наверх, чтобы переодеться в плавки, но пиво прихватил с собой.

Брайт

Она держала Кристофера за руку, когда вела его к бассейну, едва слушая его болтовню про уток на озере и облака в небе. Вместо этого Брайт пыталась незаметно наблюдать за Дженси. Дочки Дженси играли с другой девочкой, и все трое убегали от брата третьей девочки всякий раз, когда он подходил к ним. Дженси, которая, казалось, не замечала детского визга, читала журнал «Пипл» в шезлонге.

Брайт помогла Кристоферу спуститься в бассейн и с тоской посмотрела в сторону своей старой подруги, слишком поздно отведя взгляд: Дженси неожиданно подняла глаза от журнала. Почувствовав, что ее поймали, она подняла руку в знак приветствия, как будто все это время хотела привлечь внимание Дженси.

– Я так и думала, что это ты! – воскликнула она слишком громко и взволнованно.

Пока они росли, она всегда была неловкой девочкой, вечным довеском, стремящимся подладиться под шаг Дженси. Забавно, как молниеносно она скатилась к детской неуклюжести. Она жалела, что тут нет никого из приятельниц – подруг, которых теперь знала только она одна, но, похоже, пасмурное небо заставило их остаться дома.

Дженси помахала в ответ и вернулась к чтению журнала, а Брайт, разочарованная, сосредоточилась на сыне и заняла отведенное ей место на прогретом бетонном бортике, тепло которого проникало сквозь купальник. Она разговаривала с Кристофером, подбадривала его в попытках уйти с головой под воду и изо всех сил старалась не оглядываться на Дженси, которая, дочитав журнал, закрыла глаза и, казалось, задремала.

Брайт было скучно, ее мысли лениво вернулись к электронному письму, которое она получила сегодня утром от своего бывшего босса, с пометкой «Срочно»; ее просили прийти на встречу в честь возвращения на работу. Через несколько минут, согласно отметке времени, она получила еще одно электронное письмо от коллеги, которая буквально умоляла ее вернуться:

Тут без тебя все не так! Мы по тебе скучаем! Ты нужна нам!

И пусть ей было приятно оказаться нужной, она не знала, хочет ли возвращаться. Она сомневалась, что сможет снова увлечься продажей курсов по разным технологиям компаниям из списка «Форчен 500». И все же возвращение к работе поможет покончить с разговорами о втором ребенке, хотя бы временно.

– Ой! – вырвалось у Дженси, когда ее пятая точка соприкоснулась с горячим бетоном. Это восклицание вырвало Брайт из мысленных дебатов.

Брайт одарила ее приветливой улыбкой, радуясь возможности отвлечься.

– Привет, – сказала она.

– Я бы сказала тебе, что мне приходилось делать то же самое, когда мои были маленькими, но по большей части в тот период материнства мне кто-нибудь помогал. – Дженси кивнула в сторону мелководья и Кристофера в надувных нарукавниках.

– Тебе повезло, – сказала Брайт, хотя на самом деле так не считала.

Как бы это ни было утомительно, она хотела пережить каждое мгновение со своим единственным ребенком. Потому что он останется их единственным ребенком, если только ей удастся сообразить, как заставить Ивретта это понять. Возвращение на работу – отличный предлог, чтобы избежать дискуссий.

– Мам, когда нам с Лайлой можно переночевать? – подбежала спросить, задыхаясь от бега, старшая дочка Дженси. Ее звали Пилар. Младшую звали Зара. В детстве Дженси и Брайт придумывали имена для детей. Насколько помнила Брайт, ни Пилар, ни Зары в списке Дженси не значилось. Но, с другой стороны, в списке Брайт не было Кристофера.

– Мы поговорим об этом позже, – терпеливо и участливо сказала Дженси в присутствии Брайт.

– Но, мама, Лайла хочет.

Пилар была неумолима, что и следовало ожидать, учитывая, кто ее мать. Но Пилар внешне не походила на Дженси. Брайт предположила, что она похожа на отца – его звали Арчер, сокращенно Арч. Это имя так подходило мужчине, который женился бы на Дженси, что Брайт рассмеялась, когда прочитала объявление о свадьбе, прикрепленное к холодильнику ее родителей. Брайт была уверена: этот брак означал, что Дженси никогда не вернется в Сикамор-Глен. В то время эта мысль принесла ей облегчение. И все же она сидела рядом с Дженси на краю того самого бассейна, где они детьми играли в «Марко Поло», и Брайт вслепую нашаривала руку Дженси, пока ждала услышать «Поло» в ответ на свое «Марко».

– Я уверена, что хочет, и мы об этом поговорим, – настояла Дженси, и в ее голос вкралась нотка резкости. – Но сегодня мы больше обсуждать это не будем.

Пилар повернулась на пятках и, ворча, зашагала обратно к подруге. Обе девочки заняли свои места в очереди на трамплин позади маленького мальчика, при виде которого Брайт всегда становилось не по себе. Она взяла в привычку присматривать за ним, когда они приходили сюда с Кристофером. Он плохо умел плавать, и с ним никогда не было родителей. У него была старшая сестра, которая обычно за ним присматривала, но ее как будто затянуло в орбиту Пилар и Зары. Брайт помнила это чувство, помнила, насколько сильным может быть такое притяжение.

Когда Пилар ушла, Дженси снова повернулась к ней.

– Извини, что пришлось такое выслушивать, – сказала она.

– Да без проблем, – откликнулась Брайт.

Кристофер устал плавать и повис на ее ногах. Она водила ими вверх и вниз по воде, качая сына. Это был единственный вид фитнеса, которым она могла заняться в последнее время. Если она вернется на работу, то сможет использовать свой обеденный перерыв, чтобы ходить в спортзал, как раньше.

Они с Дженси снова погрузились в молчание, наблюдая, как Кристофер покачивается взад и вперед на воде и его маленькое личико расплывается в улыбке.

– Он очень милый, – вслух размышляла Дженси. Ее замечание словно бы звенело невысказанными словами. Это же сын не только Брайт, но и Ивретта.

Смогут ли они когда-нибудь поговорить о том, что произошло после отъезда Дженси? С одной стороны, Брайт хотелось самой завести разговор, покончить со всем. А с другой, ей вообще не хотелось говорить про себя и Ивретта, ведь тогда пришлось бы говорить и о Дженси с Ивреттом, а о таком она не любила вспоминать даже спустя годы.

– Он хороший малыш, – только и ответила Брайт.

Похлопав ее по руке, Дженси собралась вставать.

– Неприятно тебе это говорить, но он уже не младенец.

Брайт подняла взгляд.

– Говоришь совсем как Ивретт, – произнесла она, и имя против воли сорвалось у нее с языка. Разговора об Ивретте не избежать. В конце концов, им обеим придется признать его существование. Это было между ними, так же очевидно, как ребенок, висящий на ее ногах.

– Он прав, – откликнулась Дженси и пожала плечами. Она повернулась к Заре на трамплине и громко хлопнула в ладоши. – Ну же, Зара, давай посмотрим! Дай нам кувырок! – крикнула она.

Зара на трамплине постаралась утихомирить мать.

– Ну, ма-ам! – пропела она и совершила вежливый, незаметный прыжок в глубокий бассейн.

Следом прыгнул маленький мальчик, не сводивший глаз с сестры. Но та не поворачивалась. С бурными похвалами она помогала Заре выбраться из воды.

– Мне от мальчика не по себе, – сказала Брайт Дженси. Вытянув Кристофера на бортик, она помогла ему встать, потом встала сама.

– Но почему? – спросила Дженси.

Взяв Кристофера за руку, Брайт притянула его поближе к себе, как будто, защищая его, могла опосредованно оберегать и того мальчика.

– Только посмотри на него. – Она указала пальцем.

Две женщины наблюдали, как мальчик спрыгнул с трамплина, ушел под воду и исчез из виду на несколько секунд. Брайт затаила дыхание, да и Дженси тоже. Она почувствовала, как рука Дженси потянулась к ее предплечью. Ее ногти, выкрашенные в розовый цвет, какой выбрала бы девочка, впились в ее кожу, когда Брайт подалась вперед. Вместе они силой мысли пытались заставить мальчика подняться на поверхность. Когда он, наконец, вынырнул, то плескался и отплевывал воду, размахивая руками. Их взгляды разом скользнули к мужчине-спасателю; он разговаривал с великолепной блондинкой-спасательницей и вообще не обращал внимания на то, что творится у трамплина.

– Мы должны что-то сделать? – спросила Дженси.

– Нет, смотри, – сказала Брайт, кивая на мальчика, который с трудом снова добрался до бортика. Но на сей раз сестры, которая помогла бы ему выбраться из воды, там не оказалось.

– У меня сердце просто зашлось! – Дженси схватилась за грудь. – После такого нужно выпить! – Она сделала вид, будто смотрит на несуществующие часы. – Разве еще нет пяти?

И обе они смеялись, пока Брайт вела Кристофера туда, где лежала ее сумка с припасами. Она прихватила для него пакет сока и крекеры. Вскрыв коробку, она взяла горсть себе, потом протянула ее Дженси.

– А, какого черта! – рассмеялась Дженси и зачерпнула горсть.

Брайт спросила себя, не напоминает ли их вкус ей о детстве.

– Пришла бы сегодня на ужин, что ли, – сказала Брайт с полным ртом.

Это был порыв, но она не пожалела о сорвавшихся с языка словах. Она хотела, чтобы Дженси вернулась в ее жизнь, в ту жизнь, какая была у нее теперь. Она хотела, чтобы та увидела, как все обернулось. И, возможно, выпив немного, Дженси расскажет подробности того, что привело ее сюда. Брайт слушала, как ее старая подруга принимает приглашение, строя планы и стараясь не думать, что скажет Ивретт.

Зелл

Кто-то окликнул Зелл по имени и тем самым помешал ей подслушать разговор Дженси и Брайт. Подслушивать она так и не научилась. Чувствуя себя виноватой, она обернулась и увидела, что к ней идет Ланс. Она была рада видеть его, пусть даже сама уговаривала его отдохнуть от детей. Господь знает, как ему это нужно. Иногда, когда она вставала посреди ночи, чтобы попить воды после одного из своих приливов, она видела свет в его окнах, понимала, что он работает, пока дети спят. Без жены бедолага с ног сбивался.

– Поверить не могу, что ты пришел! – воскликнула она, по большей части позабыв про вину.

Он застенчиво ей улыбнулся. Она увидела, как другие матери повернулись посмотреть на затесавшегося среди них мужчину, на очень даже симпатичного мужчину. Она была старше их всех, но она же не слепая.

– Ну, почувствовал себя виноватым, – сказал он. – То есть если у меня есть свободное время, то его следует проводить с детьми.

– Знаю, они будут рады тебя видеть. – Она улыбнулась в ответ на его улыбку и крикнула детям: – Лайла! Алек! Смотрите, кто пришел!

Алек провел последний час, донимая старшего спасателя, – засыпал его вопросами о химикатах, которые растворяются в воде, и клянчил помочь ему с изучением образцов, взятых из бассейна. За несколько недель, прошедших с момента открытия бассейна, Лайла стала неразлучна с девочками Джесси Сейбот, и вся троица перемещалась теперь тесной группкой. Сегодня они приняли в свои ряды «потеряшку» – ту маленькую девочку, которая обычно нервно держалась особняком.

Оба ребенка оторвались от своих занятий и бросились к отцу, их лица расплылись в благодарных улыбках.

– Папа! – кричали они хором, забыв, что они слишком «крутые», чтобы называть его так. Он обнял обоих, и они рассказали ему о том, чем тут занимались, а Зелл смотрела на них с гордостью.

– Они хорошо проводят время, – сказала Зелл. Ей было приятно стать частью чего-то, но Лайла бросила на нее обиженный взгляд: якобы Зелл влезла не в свое дело. Иногда, когда Лайла смотрела на нее, ей казалось, что девочка знает правду, хотя это никак невозможно. Зелл увидела шрам на тонкой, как карандаш, ноге Лайлы, навсегда белый на фоне загорелой кожи, и вспомнила тот день, когда он появился. Так все и началось.

Лайла повернулась к дочкам Дженси, чтобы представить их отцу.

– Это мои подруги Пилар и Зара. – Она махнула им, две девочки захихикали и замахали в ответ, но третья, та, которую только сегодня включили в круг подружек, стояла молча, всеми забытая. Сердце Зелл потянулось к ней.

– Приятно познакомиться, – сказал Ланс официальным тоном, переступая с ноги на ногу и оглядывая бассейн, возможно, задаваясь вопросом, почему сюда пришел и где ему полагается быть.

– Подбросишь меня, папа? – спросил Алек. Его голос перед девчонками становился хрипловатым, тон – сдержанным.

– Конечно, приятель, – откликнулся Ланс. На его лице отразилось облегчение: наконец-то появилось занятие. Он улыбнулся Зелл.

– Спасибо, – сказал он ей и только потом позволил Алеку увести себя прочь.

Зелл попыталась поймать взгляд другой маленькой девочки, ободряюще ей улыбнуться. Но та отвернулась слишком быстро, собираясь последовать за другими детьми; она вся сосредоточилась на том, чтобы идти в ногу с ними, спешно подстраивая свои шаги под их.

Дженси

Дженси поспешила назад к своему шезлонгу, про себя кипя от ярости на собственную глупую ошибку. Поправив полотенце, она растянулась в шезлонге. О чем она думала, соглашаясь на приглашение Брайт! Может, ее охватила ностальгия, она растеряла решимость, размякла на жаре. Ей совсем ни к чему завязывать какие бы то ни было отношения, а уж тем более с некогда лучшей подругой и первой любовью, которые теперь женаты и живут в том самом поселке, где они все трое выросли.

Она была не в том состоянии, чтобы снова встретиться с Ивреттом, не говоря уже о том, чтобы сделать это в присутствии его жены и сына. Ей и без того хватает проблем, зачем дополнительный стресс? У ее психотерапевта (когда он у нее еще был в Новом Ханаане) припадок случился бы. Конечно, терапевты были роскошью из прошлого. Какая ирония, что теперь, когда у нее появились настоящие, реальные проблемы, она больше не может позволить себе психотерапевта. Конечно, ее родители помогли бы ей оплатить его услуги, если бы она действительно в нем нуждалась, но просить об этом означало признать, что ей нужна помощь – как финансовая, так и моральная. А ни в том, ни в другом признаваться неприятно.

Она наблюдала, как по ту сторону бассейна Брайт кормит Кристофера кусочками яблока, улыбаясь, как женщина, которая ухватила мир за хвост. Щурясь (солнцезащитные очки она забыла дома), Дженси изучала бывшую подругу, вновь удивляясь тому, какой она стала красивой. Исчезла неловкая неуверенность, которая раньше была характерной чертой Брайт. Она уступила место сиянию, исходившему изнутри, как будто та внутренняя красота, о которой люди говорили применительно к Брайт, наконец, вышла наружу.

Когда они были подругами, она часто говорила Брайт, что та хорошенькая, уверяла ее, что, хотя у нее плоская грудь и очки с толстыми стеклами, у нее все еще есть много хороших качеств. Но в основном она просто пыталась утешить Брайт, и они обе это понимали. Дженси считала, что Брайт всегда будет на положении второй. Но что-то изменилось. Из Велмы в мультфильмах «Скуби-Ду» Брайт превратилась в Одри Хепберн. Маленькая обнадеживающая ложь Дженси сбылась: Брайт стала сама собой.

Старые подруги или нет, но Дженси не хотела знакомиться с Брайт и ее идиллическим существованием. Только не сейчас, когда ее собственная жизнь пошла под откос. Она способна порадоваться за подругу, и не становясь свидетельницей ее счастья. Ей нужно придумать предлог, чтобы отвертеться от совместного вечера, и поскорей. Маленький мальчик плакал, он, вероятно, устал, хотел спать. Перед уходом она возьмет у Брайт номер телефона, а потом трусливо напишет эсэмэску, что ей очень жаль и все такое. Конечно, слишком уж по-ребячески получится, но это сработает.

Встав, она поспешила назад, чтобы перехватить Брайт, прежде чем та исчезнет и не оставит Дженси иного выбора, кроме как явиться по адресу, который Брайт с энтузиазмом отбарабанила.

– Раньше это был дом учителя фортепьяно. Помнишь? Мы всегда слышали музыку, когда проходили мимо, помнишь?

Дженси кивнула. Она хорошо помнила это строение: белое, двухэтажное, с черными ставнями и верандой, очень похожее на другие дома в этом поселке, – не большое, но и не маленькое, как раз для поселка среднего класса, который они все называли своим домом.

– В семь! – весело сказала Брайт. – Увидимся! – крикнула она, убегая и оставляя Дженси чувствовать, как сожаление проносится по ее венам.

В семь часов она обычно готовилась к вечерней прогулке. В семь часов она все еще обещала себе, что не окажется в убежище с наступлением темноты, играя в игру «Вспомни, как…». Прошлым вечером она слышала треск веток, как будто кто-то ходил вокруг, кто-то, кто также пришел в этот лес. Она притаилась, пока звуки не исчезли, а затем выскочила из убежища и почти всю дорогу домой бежала бегом; плохие воспоминания преследовали ее по пятам.

Теперь она почти так же быстро бежала к Брайт, чтобы застать ее, пока та не ушла, и ничего, кроме нее, не видела. Вот почему она врезалась в мужчину, которого заметила раньше. Он был красив, как бывают красивы отцы, на тот лад, на который Арч так и не поддался. Когда-то она гордилась тем, как Арч оставался, несомненно, «Арчем», не позволял наложить на себя флер одомашненности, который словно бы затягивал большинство мужчин, кого она знала. И все же теперь можно решить, что это обернулось против них. Может, как раз сдавшийся на милость женщины мужчина и заслуживает доверия.

– Ох, простите! – извинилась она, постаравшись восстановить равновесие и ухватившись за его руку, чтобы инерция столкновения не сбила с ног их обоих.

Он отступил назад, глядя на нее сверху вниз со смесью веселья и растерянности.

– Все в порядке, – сказал он со смущенным видом, хотя вся его вина заключалась в том, что он случайно очутился у нее на пути.

– Мне очень жаль, – повторила она, а он рассмеялся.

– Что-то в таком духе ты уже сказала.

Дженси глянула на Брайт, которая, ничего не замечая, собирала свои вещи. Она еще не ушла. Это хорошо.

– Я бежала поговорить с подругой. – Она указала на Брайт. – Не смотрела, куда иду.

– Не беспокойся, – сказал он. К ним широким шагом подошла девочка, которая последние несколько недель играла с ее дочерями.

– Пап, – обратилась она к мужчине, – я думала, ты с нами поиграешь. – Она посмотрела на двух взрослых. На лице у нее появилось мечтательное выражение. – Вы двое о гостевой ночевке говорите?

– Какой еще ночевке? – спросили они в унисон с одинаковой степенью тревоги в голосе. Потом оба рассмеялись.

– Мы хотим устроить пижамную вечеринку с ночевкой. Все трое. – Девочка произнесла это с толикой раздражения, словно взрослые малость туповаты.

– Ну, сейчас, возможно, не самое лучшее время, – сказал мужчина, неловко переминаясь с ноги на ногу. Он посмотрел на Дженси в мучительной растерянности. – Я… гм… с недавнего времени отец-одиночка и не вполне готов проводить… детские вечеринки.

Дженси махнула рукой, отвергая его извинения.

– О, черт, конечно. Я тебя не виню. Я все поняла. – Она воздержалась от объяснений, насколько много она уже поняла.

Она оглянулась. Брайт собиралась уходить. Она вот-вот ее упустит. Ей нужно как-то от него улизнуть, но южное воспитание взяло верх. Ее друзья в Коннектикуте дразнили ее за акцент, представления о приличиях и хороших манерах, за общую «южность». Как она ни старалась, у нее не получалось от этого избавиться.

– Мы просто приехали в город навестить моих родителей, – быстро заговорила она, – так что я тоже… э… не могу принимать гостей. – Она погладила мокрую голову его дочери. – Вы, девчонки, можете встречаться здесь, в бассейне, хорошо?

Девочка глубоко вздохнула.

– Хорошо, – сказала она. Показывая, как удручена, она сгорбила плечи и подчеркнуто драматично поплелась прочь.

– Что ж, приятно познакомиться, – сказала Дженси, прощаясь.

Он повернулся к ней с тем же удивленно-растерянным выражением на лице.

– Но мы же так на самом деле и не познакомились, да?

Она посмотрела на него и моргнула, затем снова перевела взгляд на Брайт. К счастью, та остановилась с кем-то поговорить.

– О… пожалуй, нет. – Она протянула руку. – Меня зовут Дженси.

Коротко пожав ей руку, он прищурился. Она заметила, что глаза у него были точно такого же цвета, что и волосы. Ей нравилось его однообразие, то, насколько он гармоничен.

– Дженси? – переспросил он. – Необычное имя.

Она закатила глаза. Это имя было пережитком из детства. В ее классе было несколько Дженнифер. Она была Дженнифер С., или, как придумала ее учительница во втором классе, Джен Си. Была еще девочка Дженнифер Л. И пока шел учебный год, учительница соединила сокращения и получились новые имена. Так Джен Си стала Дженси, а Джен Эль – Дженнеллой. Насколько было известно Дженси, Дженнелла и по сей день носит это имя.

– Это старое прозвище, – поспешно объяснила она. – Мое настоящее имя Дженнифер, но так меня никто не называет.

– Мне нравится, – сказал он, кивнув, как будто обдумывал имя и счел его приемлемым. – Меня зовут Ланс, сокращенно от Ланселот. – Он усмехнулся. – Моя мама была без ума от Камелота.

Дженси рассмеялась.

– Серьезно?

Он поднял брови, на секунду встретился с ее взглядом и сделал абсолютно серьезное лицо. Но не смог дольше с собой совладать и расплылся в улыбке.

– Нет, просто Ланс. Но пришлось придумать историю, чтобы не отставать от твоей.

Она рассмеялась вместе с ним, потом заметила, что Брайт перекинула через плечо ремень сумки и надела шлепанцы, заканчивая свой разговор. Дженси хлопнула нового знакомого по плечу.

– Что ж, Ланселот, было приятно познакомиться, но мне нужно перехватить подругу. – Она ткнула большим пальцем в сторону Брайт. – Удачи в поисках Камелота.

Уходила она, качая головой. «Удачи в поисках Камелота?» Она явно разучилась обращаться с противоположным полом. А ведь когда-то у нее это отлично получалось. Но это было очень давно, еще до того, как начали появляться бумажные сердечки, до того, как ею завладел Арч.

До Брайт она добралась в самый последний момент, протянула к ней руку, чтобы не дать уйти. Брайт удивленно оглянулась, но тут же расслабилась, когда увидела, что это была всего лишь Дженси.

– О, Дженси! Эй! – воскликнула она, ее лицо расплылось в светлой улыбке, под стать имени. – Все в порядке? – спросила она.

Но затем улыбка померкла, взгляд устремился к бассейну; раздался свист, кто-то закричал, и все побежали в ту сторону.

Ланс

Он стоял, уставившись в воду, и думал про замечание красивой женщины о поисках Камелота; Ланс не чувствовал себя храбрым и галантным рыцарем, когда увидел маленького мальчика – замершую под водой темную фигурку. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы сообразить, что ребенок не дурачится, не пытается проверить, как долго сможет задерживать дыхание или разыграть друзей. Ланс нырнул в воду, не раздумывая, подчиняясь рефлексу, который, как оказалось, простирался дальше его собственных детей. Спеша добраться до мальчика, он думал о двух вещах: Что мне теперь делать? и где же, мать его, спасатель?

До ребенка он добрался за считаные секунды, но ему показалось, что прошло добрых полчаса. Широко раскрыв глаза, несмотря на то, что их жгло хлоркой, он подхватил мальчика на руки – в точности, как делал, когда его собственные дети засыпали перед телевизором и приходилось нести их в постель. Но этот ребенок не спал.

Вес мальчика (в голове у него мелькнули слова «мертвый груз», но он от них отмахнулся) обернулся сюрпризом, легкие уже начали гореть, когда он с ребенком рванулся к поверхности. На поверхности был воздух, была твердая земля, был, – конечно же! – кто-нибудь, кто умел делать искусственное дыхание. Он проклинал себя за то, что не потрудился этому научиться. Из-под воды он слышал гомон и шум, так люди реагировали на происходившее: свистел свисток, визжал ребенок, кричала женщина. Он разобрал, что кто-то кричит:

– Вызовите «Скорую»!

Он вынырнул на поверхность как раз в тот момент, когда рядом с ним материализовался спасатель со словами:

– Держу его, держу. – Спасатель говорил таким уверенным тоном, что Лансу захотелось спросить: «Да где же ты был, когда в тебе нуждались?»

Но спасатель умел делать искусственное дыхание, спасателей ведь такому учат. Наверное, он ждал этого момента всю свою карьеру спасателя, ждал, когда ему выпадет шанс разыграть из себя героя.

Ланс ослабил хватку, и ребенка забрали из его рук. Трое спасателей сбились в кучку на горячем бетоне, положили на него неподвижного ребенка и стали совершать какие-то манипуляции. Ланс отплыл в сторону и, обессиленный, оперся локтями о бортик, чтобы посмотреть, что происходит, и перевести дыхание. Глаза у него жгло, и он часто моргал. Он несколько раз с благодарностью втянул большой объем воздуха в легкие.

Пространство вокруг бассейна погрузилось в полную тишину. Люди вокруг застыли и смотрели на маленького мальчика, тишина была одновременно жутковатой и благоговейной. Кто-то выключил надоевшее радио, которое постоянно орало из динамиков на неприятной громкости. Ланс огляделся в поисках матери ребенка и никого не увидел. Маленькая девочка истерически рыдала. Он решил, что это сестра мальчика. Он увидел, как Зелл обняла ее за плечи, но девочка попыталась вырваться, тщетно пытаясь добраться до мальчика. Спасатели продолжали колдовать над мальчиком, тот все еще казался синюшным и не приходил в сознание. Впервые за очень долгое время Ланс взмолился:

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – услышал он собственный едва слышный шепот.

Внезапно он вспомнил о собственном сыне и огляделся вокруг, стараясь найти своих детей. Алек застыл на своем месте в очереди к трамплину для прыжков. Их глаза встретились, и Алек одарил его такой мимолетной улыбкой, что он не был уверен, что заметил ее, а затем поднял большой палец вверх, подтверждая, что его отец сделал что-то правильно, когда это было важнее всего. Но будет ли это считаться, если мальчик не выживет? Ланс подтянулся и выбрался на бортик, когда послышался приближающийся вой сирены. Он встретился глазами с красивой женщиной, и они обменялись мрачными взглядами.

После прибытия «Скорой» все ускорилось. С расстояния трудно было разобрать, что именно делают санитары. Ланс видел только, как взлетают руки и хмурятся лица. Очень быстро они зафиксировали шею мальчика, водрузили его на носилки и направились к машине «Скорой помощи». Старшая сестра мальчика, девочка, которая играла с Лайлой всего за несколько минут до происшествия, побежала за ними, выкрикивая его имя:

– Каттер! – А потом: – Мне нужно с ним!

Лайла и дочери Дженси изо всех сил старались ее успокоить, но она была безутешна, вырвалась и попыталась догнать машину «Скорой помощи», чтобы забраться внутрь.

Санитары, занимаясь мальчиком и как будто не замечая его бьющейся в истерике сестры, суетились, точно ее вообще тут не было. Один, очевидно, ощутил укол сочувствия, которого второй был вовсе лишен, и оглянулся.

– Мы сейчас увезем твоего брата в больницу, – сказал он. – Мы ему поможем.

Он сжал худенькое плечо девочки и поспешил за своими коллегами. Минуту спустя машина «Скорой помощи», ревя сиреной и вспыхивая мигалками, умчалась прочь. Стоявшие взрослые, внезапно объединенные случившимся, образовали неровный круг вокруг девочки, бормоча слова утешения и пытаясь решить, что делать дальше. Дети тоже сюда сбежались, широко раскрыв от испуга глаза, они притихли.

Зелл, всегда готовая помочь, растирала девочке спину, заверяя, что она сможет поехать в больницу, как только мальчику найдут палату. Она говорила «найдут палату» так, словно его везли в пансион с завтраком. Но ее ровный тон, казалось, успокоил всех собравшихся.

– Кому-то надо позвонить его матери, – сказала стоявшая рядом с Дженси женщина, ее голос дрогнул. Она подхватила своего маленького мальчика – и скорее прижимала его к себе, нежели держала на руках.

– Ты знаешь номер своей мамы, дорогая? – обратилась к девочке Зелл, потом громким шепотом спросила у Лайлы: – Так как ее зовут?

– Кейли. – Попытка Лайлы шептать громко, как на сцене, провалилась, и шепот прозвучал, скорее, как шипенье.

Девочка перестала плакать ровно настолько, чтобы бросить на нее взгляд «ага, запомнила», и кивнула. Зелл протянула ей телефон, и она набрала номер. Не успели на том конце ответить, как Зелл забрала у нее телефон.

– Но я хочу с ней поговорить! – закричала девочка, безуспешно пытаясь вырвать у Зелл трубку.

Зелл снова повернулась к девочке.

– Кейли, – сказала она мягко и одновременно твердо, учитывая, что у девочки истерика. – Ты поговоришь с мамой, как только я объясню ей ситуацию.

Она отошла на несколько шагов и повернулась спиной, чтобы поговорить с матерью мальчика, женщиной, которая в тот момент даже не подозревала, что с ее сыном только что произошло нечто ужасное. Ланс слышал голос Зелл, то, как она медленно и размеренно излагала новости почти деловым тоном.

Кейли опять зарыдала, повторяя одни и те же слова снова и снова:

– Она так разозлится на меня. Она велела мне следить за ним.

Ланс и Лайла посмотрели друг на друга, и Лайла беспомощно попыталась погладить голую спину девочки между лямками купальника, где горбиками проступали под кожей позвонки. Ланс накинул полотенце на плечи Кейли, которая обернулась посмотреть, кто это сделал. Она встретилась с ним взглядом.

– Это ты его спас? – спросила она. Ее глаза впились в него, взгляд выбил его из колеи.

Он кивнул и попытался слегка улыбнуться, но улыбка не получилась. Он хотел что-нибудь ей предложить, пообещать, что с ее братом все будет в порядке, но не мог этого гарантировать. У него не было привычки лгать детям, по крайней мере, не больше необходимого. В последнее время ему часто приходилось лгать собственным детям – он ни за что бы не поверил, что за всю родительскую карьеру придется столько лгать. Он делал это, чтобы они верили: в мире еще есть что-то хорошее. Конечно, это ложь. И только посмотрите, что произошло здесь, сегодня, в месте, которое должно быть отведено для счастья.

– Ты отвезешь меня к нему сейчас? – спросила Кейли.

Он поискал подходящие слова. Отправиться в больницу с детьми и этой девочкой в мокрых купальниках на поиски маленького мальчика, который может умереть, а может и не умереть, показалось на тот момент не самым благоразумным поступком. Но как же он может сказать «нет»?

Внезапно рядом с ним возникла Дженси. Бросив понимающий взгляд на Ланса, она присела на корточки и внимательно посмотрела на Кейли. Она говорила тем же уверенным, ровным тоном, что и Зелл. Наверное, это рефлекс всех матерей. Стоя так близко к Дженси, он уловил запах ее кожи. От нее пахло кремом для загара «Коппертоун» и солнцем. Он глубоко вдохнул, воображая, как ее запах проникает в него, наполняет его надсаженные легкие. Он обругал себя за то, что подумал об этом в такой момент.

– Кейли, милая, может, ты разрешишь, чтобы кто-то из нас отвез тебя домой и подождал, когда твоя мама позвонит и даст нам знать, что она считает нужным сделать? Каттер в надежных руках, и никто из нас там сейчас не нужен. – Она жестом указала на купальник девочки. – Может, тебе переодеться в сухое?

Кейли решительно покачала головой.

– Я хочу быть с Каттером!

Все трое – Дженси, женщина с маленьким мальчиком на руках и Ланс – беспомощно переглянулись. В этот момент вернулась Зелл и протянула телефон Кейли.

– Твоя мама хочет с тобой поговорить, – сказала она.

– Она очень злится? – севшим голосом спросила Кейли.

– Она расстроена, милая. Но она на тебя не сердится. – Зелл похлопала ее по плечу.

Отойдя на несколько шагов, она жестом позвала за собой остальных. Ланс повиновался, как и обе женщины.

– Мать вне себя, – тихонько сказала Зелл. – Подумать только, услышать такое в разгар рабочего дня. Сомневаюсь, что она вообще поняла то, о чем я ей говорила. Она просто разрыдалась, а после от нее вообще не было никакого толку. Я сказала ей, что буду рада забрать Кейли к себе, пока мы не решим, что делать. – Она посмотрела в три пары глаз, которые наблюдали за ней в поисках подтверждения.

За неимением лучших идей все трое тупо кивнули. Ничего подобного протокол или этикет не предусматривал.

Зелл дважды кивнула.

– Ладно. Так мы и поступим.

Ланс понятия не имел, как чужие друг другу люди вдруг превратились в «мы». Зелл была его ближайшей соседкой, которая с начала лета каким-то образом сделалась для него незаменимой. С одной женщиной он познакомился только сегодня, а с другой – за пять секунд до того, как увидел мальчика в бассейне, и до сих пор не знал ее имени. Он взглянул на Кейли, сгорбившуюся в белом пластиковом кресле, ее тело почти свернулось в клубок вокруг телефона, и подумал о том, как ее брат висел у него на руках. Что-то ужасное произошло в их мирке, и они оказались свидетелями, объединенными одной травмой.

– Так, ладно, – заговорил он. – Зелл заберет Кейли к себе. Я живу по соседству, поэтому Алек и Лайла смогут забежать ее проведать или я смогу ответить на любые вопросы, которые у нее могут возникнуть… что угодно. И мы будем просто ждать новостей от матери и действовать по ситуации.

– Неплохой план. – Голос Зелл был далеко не таким энергичным и бодрым, как обычно.

Она пошла за Кейли. Ланс услышал, как она говорит успокаивающим тоном:

– Твоей маме нужно сейчас ехать в больницу, милая. Ей нужно перестать разговаривать, положить трубку, чтобы не попасть в аварию на дороге, правда?

Он оглядел бассейн, в котором теперь было пусто и ничто не нарушало мирную гладь воды. Спасатели впали в панику, звонили начальству и заполняли бланки, совершенно позабыв, что кругом еще кто-то есть. Музыка по-прежнему была выключена, люди расходились. Их собственные дети, сбившись в сторонке кучкой, говорили приглушенными голосами, стараясь осмыслить случившееся без помощи взрослых. Вероятно, они думали, что мальчик мертв. Сам Ланс не мог бы утверждать наверняка, что это не так.

Он оглянулся на Дженси и ее подругу.

– Это Ланс, – сказала подруге Дженси. – Сегодня он стал героем. – Она одарила его улыбкой, искренней, но мимолетной. Он затосковал по ней, как только она исчезла.

Кейли

Когда заносчивая девчонка заговорила со мной, я решила, что она приняла меня за кого-то другого. Она улыбнулась мне, я оглянулась через плечо, чтобы поглядеть, на кого она смотрит. Знаю, я выглядела шокированной, когда поняла, что она обращается ко мне. Мы с Каттером приходили к бассейну почти целый месяц, много раз играли в воде на расстоянии каких-то футов друг от друга и не раз стояли рядом в очереди к трамплину. Но она ни разу не подавала виду, что знает о моем существовании. Поэтому я держалась рядом с Каттером, присматривала за ним, как мне и полагалось, и притворялась, что не замечаю, что девочкам моего возраста совсем не хочется со мной заговаривать.

Что в тот день изменилось? Я не знаю. Я оказалась в нужном месте в нужное время или в неправильном месте в неправильное время? Сначала было по-одному, потом – по-другому. Все поменялось, как если бы вот сейчас в небе солнце, а потом вдруг – луна, и не понимаешь, как это произошло. Почему она решила обратить на меня внимание и почему я должна была ей ответить? Если бы я проигнорировала ее, все могло бы пойти иначе. Но я ответила. Она спросила, как меня зовут. Я назвалась. Она сказала, как ее зовут (я знала: уже сто раз слышала, как ее сестра выкрикивала имя), и мы начали играть в «переплыви бассейн». Все, что произошло после, оказалось необратимым. Оно просто случилось.

Однажды, когда у мамы не было ни работы, ни бойфренда, она отправила нас к своей тете Руби, которая жила на ферме за городом. Мы пробыли там долго, хотя мама заверяла нас, что это было не так уж долго. Сомневаюсь, что это правда, да и неважно. А важно то, что, пока мы были там, я увидела две вещи, которые никогда не забуду: рождение теленка, а затем, через несколько дней, этот теленок умер. Я до сих пор помню, как мы нашли его, холодного и застывшего, в углу стойла. Тетя Руби не знала, что случилось с теленком. Она сказала, что иногда существа просто недостаточно сильны, чтобы выжить в этом мире.

Стоя у бассейна в окружении чужих людей, которые пристально на меня смотрели, я думала об этом теленке и о том, как Каттер в отчаянии плещется – как бывало каждый раз, когда он заходил в воду. Он тоже недостаточно силен. Но я должна была быть сильной за него. Я думала, сколько раз проявляла жестокость по отношению к нему, игнорировала его, говорила ему ужасные вещи. Я надеялась, что он знает, что я ничего такого не имела в виду. Я почувствовала, как слезы катятся по моему лицу, и даже не потрудилась их вытереть. Мне было все равно, что чужие люди увидят, как я плачу.

Взрослые устроили небольшое собрание и решили, что я должна поехать в дом к пожилой женщине, которая всегда приводила в бассейн Алека и Лайлу. А еще она всегда привозила с собой вкусные снеки, поэтому я решила, что не так уж ужасно к ней поехать, даже если она была незнакомкой, а мама сказала мне никогда не ходить с чужими людьми. Мама также велела мне все время присматривать за Каттером, но я этого не сделала, так что, возможно, я заслужила то, что может случиться со мной в чужом доме.

Но когда мы туда добрались, ничего страшного не произошло. Пожилая женщина, которая велела мне называть ее Зелл, налила мне в ярко-бирюзовую металлическую кружку кока-колы, ставшей такой же холодной, как лед, который она туда положила. У меня так сдавило горло, что я не смогла проглотить кока-колу, поэтому просто держала чашку в руке, пока у меня рука не замерзла, затем поставила ее на кофейный столик и стала смотреть, как конденсат собирается каплями и стекает по стенке кружки; после этого пожилая женщина – Зелл – пошла искать подставку.

У нее был хороший дом. Уютный. Такие дома показывают по телевизору. И Зелл тоже была словно из телевизора, из какой-нибудь мыльной оперы, где играла толстую соседку – добрую, но малость надоедливую, такую, которую просто приходится любить, потому что намерения у нее добрые. Она пристально смотрела на меня, пока я вежливо сделала глоток кока-колы, и я про себя сказала: «Она хочет как лучше, намерения у нее добрые». Она ведь привезла меня в свой дом, так? Она взяла меня к себе, когда никто ее об этом не просил. Все они могли бы оставить меня там вопить и рыдать, могли бы понадеяться, что рано или поздно я возьму себя в руки и доберусь домой.

Но они сгрудились вокруг меня, как футболисты на поле, и приняли решение. Может быть, они тянули соломинку, и Зелл досталась короткая. Но как бы ни проходили выборы, выбрали ее. Она сказала мне, что я еду к ней домой, как будто это была лучшая новость, которую она когда-либо слышала. И когда мы уходили, другие тоже пошли с нами, и каждый обещал, что проведает меня позже, будто им взаправду не все равно.

– Тебе станет немного лучше, – сказал папа Алека и Лайлы.

И вид у него был очень-очень грустный, и я пожалела, что у меня нет такого отца, как он. Я знала, что у них нет мамы, но иногда я думала, что папа в любом случае был бы лучше. То есть если бы пришлось выбирать только кого-то одного из родителей.

Засыпая на кушетке Зелл под пледом, который она накинула на меня, когда я не могла унять дрожь, я подумала о вывеске у входа в бассейн, она гласила:

Мы тут все одна большая семья.

Может быть, это действительно так?

Ивретт

Дженси Сейбот сидела за столом на его кухне и выглядела так, будто ей здесь самое место. Словно заходила не ранее как на прошлой неделе, чтобы оставить немного черники, которую собрала, и вернулась, чтобы съесть маффины, которые испекла с этой черникой Брайт, или чем там еще заняты женщины, пока он на работе. Он старался не пожирать ее взглядом, впитывая перемены, произошедшие с тех пор, как он видел ее в последний раз, а было это вовсе не так давно, как считала Брайт. Об этом он не мог проговориться. Пока Дженси прекрасно делала вид, будто ничего не случилось. Неужели она забыла?

Его взгляд снова скользнул по ней. Черт возьми, она все еще была красива! Неважно, остались ли ее волосы того же светлого золота, что и в старших классах, или она их подкрашивала. Если не считать едва заметных морщинок вокруг глаз и чуть больше мудрости во взгляде, она выглядела точно так же, как девушка, в которую он впервые влюбился. Он заставил себя отвести взгляд и улыбнуться Брайт, которая была перевозбуждена от произошедшего в бассейне. Она практически ни о чем другом не могла говорить.

– И что же случилось потом? – спросил он, изображая заинтересованность, когда больше всего на свете ему хотелось расспросить Дженси, почему она вернулась, и узнать, не злится ли она на него. Она имела на это право.

– Его увезли в машине «Скорой помощи». Но самое печальное… – Брайт и Дженси обменялись скорбными взглядами. – Самое печальное – это его старшая сестра. Ее санитары с собой не взяли, и это просто разбило ей сердце. У нее начался нервный срыв, а мы все просто стояли и пытались сообразить, что делать.

Брайт снова взглянула на Дженси, и Ивретт увидел в ее глазах чуть заметный проблеск былого обожания.

– Дженси просто потрясающе справилась.

Дженси пожала плечами.

– Она почти ровесница моих дочерей. Я просто разговаривала с ней так, как разговариваю с ними, когда возникает кризис.

У тебя в жизни было много кризисов? Он воздержался от вопроса вслух. Ему нравилось думать, что ее жизнь в Коннектикуте была хорошей, лучше той, которую она оставила позади. Той, в которой когда-то был он.

– Ну, ты ее успокоила. – Встав, Брайт начала убирать тарелки после ужина, знаком предложив Дженси остаться сидеть, когда она попыталась встать. – От меня никакого толку не было.

Ивретту не понравилось, какой оборот приобретает этот разговор. Его жена регрессировала прямо у него на глазах. Где та уверенная в себе, самодостаточная женщина, которой она стала в свои двадцать лет, без Дженси? Он сомневался, что появление в их жизни Дженси – сразу после проблем с бесплодием – им на пользу. Он был близок к тому, чтобы уговорить ее снова подвергнуться всему этому, настраивал ее на битву. Он не мог позволить, чтобы Дженси превратила ее в ту неуверенную девочку, какой она была, когда они учились в старших классах. Та девушка никогда не смогла бы пройти через все то, что пришлось пережить его жене – взрослой, уверенной в себе Брайт.

– Уверен, толк от тебя был, дорогая, – заговорил он.

Он увидел, как взгляд Дженси метнулся к нему и тут же отпрянул. Так, значит, ей не понравилось, что он назвал Брайт «дорогая». Интересно. Или, может быть, это просто фантазии. Проецирование своих желаний. Так ведь, кажется, Брайт утверждала, если он говорил о чем-то желанном, будто это уже случилось? Он хотел, чтобы Дженси стало не все равно? Чтобы она ревновала?

Да, хочет. Боже, помоги ему, он действительно хотел, чтобы Дженси кусала себе локти из-за того, как все обернулось. Неважно, как все сложилось в тот последний раз. Неважно, что все могло быть по-другому.

– Ивретт? – окликнула его Брайт. – Поможешь снять Кристофера с детского стульчика?

Не дожидаясь его ответа, Брайт протянула ему мокрую тряпку. А почему бы и нет? Они проделывали это каждый вечер. Это – то, кто они есть. Это – тот выбор, который они все сделали.

Тряпкой он попытался стереть остатки ужина с лица сына, а Кристофер извивался и скулил от неодобрения. Дженси молча наблюдала за семейной сценой, и Ивретт гадал, о чем она думает. Удовлетворенный своей работой по «чистке» (остальное смоется в ванной), Ивретт отсоединил планку-поднос и помог малышу спуститься. Кристофер тут же подошел к Дженси и с очаровательной улыбкой сунул ей в лицо игрушечную машинку, чтобы произвести впечатление. Каков отец, таков и сын, – подумал он и подавил усмешку.

– А ты тот еще маленький дамский угодник, – сказала Дженси и усадила Кристофера к себе на колени.

Брайт обернулась и посмотрела на троицу у стола: на мальчика на коленях у Дженси и Ивретта, сидевшего рядом с ними. Он мог только гадать, о чем думает Дженси, но достаточно было одного взгляда на жену, чтобы понять, о чем думает Брайт. Он поймал ее взгляд и подмигнул. Я люблю тебя. Ты – моя жена. Это наш сын. Ничего иного я бы и не хотел. Брайт улыбнулась и вернулась к тарелкам.

– Так где же сейчас девочка? – спросил он, возвращаясь к самой безобидной теме разговора, которую только смог найти. Это было ужасно с его стороны, но он действительно был рад происшествию в бассейне. Это давало им возможность поговорить, позволяло уйти от мин, на которые можно было нарваться в любой другой теме.

– Она у Зелл. Помнишь миссис Бойетт? Маму Джей-Джея? – Не оборачиваясь, Брайт начала загружать посудомоечную машину.

Ивретт рассмеялся, вообразив большого увальня Джей-Джейя Бойетта, – квинтэссенцию нападающего в бейсболе. Ивретт не вспоминал о нем уже много лет.

– Ага, – сказал он, вспомнив, как Джей-Джей гнался за ним и его друзьями по лесу у озера. Люди говорили, что в лесу водятся привидения, и в детстве он боялся туда заходить. Позже он полюбил этот лес.

Он заставил себя не смотреть на Дженси, не думать об их убежище. Ему хотелось выбрать момент и поговорить с ней наедине, чтобы убедиться, что она никогда ничего не скажет Брайт, которая до сих пор ничего не знала о произошедшем в Нью-Йорке. Он не мог позволить сбиться им с намеченного курса, только не сейчас, когда он столько трудов вложил на уговоры жены, чтобы завести второго ребенка. Брайт ухватилась бы за любой предлог, лишь бы отложить еще один раунд лечения бесплодия.

Он ее понимал (прошлый раз был сущим адом), но также знал, что, в конце концов, лечение сработало. Он взглянул на Кристофера, сидевшего на коленях у Дженси, его глаза уже слипались. Он не хотел, чтобы его сын рос единственным ребенком. Он сам – единственный ребенок в семье. Ему было так одиноко, пока в его жизни не появились Дженси и Брайт, когда он в десять лет переехал в Сикамор-Глен. Он думал о них как о сестрах, а потом перестал.

– От них что-нибудь слышно? – подала голос Дженси. – От Зелл?

Брайт покачала головой и с глухим стуком захлопнула дверцу посудомоечной машины, бокалы внутри громко звякнули друг о друга.

– Знаешь, пойду-ка я ей позвоню. У меня тут где-то есть местная телефонная книга.

Она вышла из комнаты, оставив Дженси и Ивретта одних.

– Мне очень жаль. – Дженси подождала немного, а потом тихо заговорила, зная, что у них есть несколько драгоценных минут наедине. – Если это неловко.

Он пожал плечами, как будто это не имело большого значения, стараясь не подать виду, как отчаянно ему хочется все скрыть, умолять ее не упоминать ничего, что могло бы повредить его браку. И все же, сидя рядом с Дженси, он не хотел заводить разговор о той неловкой и сбивающей с толку ночи. Из задней спальни, которую они использовали под офис, донесся голос Брайт – тон чуть громче и чуть официальнее, чем в обычной беседе.

– Просто странно, – заставил он себя сказать. – Снова тебя видеть. – Он указал на Кристофера. – Здесь.

– Я никогда не буду поднимать эту тему… про прошлое, – обещала она. Она посмотрела на него, и их взгляды встретились. – Я бы так не поступила, – добавила она.

Он отвел глаза, сосредоточившись на лице Кристофера, но все еще чувствовал на себе ее взгляд.

– Спасибо, – пробормотал он, чувствуя, как по всему телу растекается облегчение.

Вернулась Брайт и тут же возбужденно затараторила:

– Так вот. Кейли все еще у Зелл и, похоже, пробудет там некоторое время. Положение ужасное. У Каттера… погодите, дайте мне убедиться, что я все правильно излагаю – «острый респираторный дистресс-синдром». Он в реанимации, а их мать, в принципе, не может пропускать работу, потому что она единственная, кто зарабатывает в семье. Врачи следят за состоянием Каттера на предмет возможного повреждения мозга, потому что он бог знает как долго пробыл под водой. Повесила бы этих спасателей за то, что не делают свою работу! – воскликнула Брайт, и ее голос стал более оживленным. – Я же тебе говорила, правда, милый? – Она не стала ждать от него подтверждения, а продолжила: – Я же тебе говорила, эти спасатели вообще ни на что не годятся. Надеюсь, их всех до единого уволят. Что, вообще, случилось бы, если бы Ланс не заметил и не прыгнул в воду?

– Страшно подумать, – согласилась Дженси, энергично кивая. Она сделала большой глоток вина.

Ивретт заметил, что она пьет вино, как воду. А Брайт, как истинная хозяйка, ей постоянно доливает. Не его дело винить Дженси. Если бы не вставать рано на работу, он точно напился бы.

Кристофер зевнул и потянул к нему ручонки.

– Пошли, приятель, – сказал он, подхватывая его с коленей Дженси и усаживая себе на бедро. – Давай-ка отнесем тебя в ванну.

– Погоди, принесу ему чистую пижаму, – пискнула Брайт и метнулась из комнаты.

– Тебе идет, – сказала Дженси, прежде чем он успел последовать за женой.

Он снова повернулся к ней.

– Что именно?

Она раскинула руки, подразумевая комнату, дом, жену, ребенка.

– Все это, Ив.

Он кивнул – будто понял – и поспешил уйти.

Брайт

Она просто должна была уйти от этих двоих. Она же видела. Конечно, видела. То, как Ив не мог долго смотреть на Дженси. То, как он украдкой поглядывал на нее, когда думал, что никто этого не замечает. Брайт провела свои юные годы за изучением Ивретта Льюиса с дотошностью истинного ученого. Она наизусть знала его повадки, его мимика говорила не хуже слов. Он все еще считал Дженси красивой. Брайт не могла его винить. Она тоже так думала. И правда заключалась в том, что она хотела видеть их вместе, хотела подвергнуть себя боли, которую при этом испытает, – точно боль как-то поможет свести счет.

Но она не ожидала, какой сильной будет эта боль. Идея наказать себя была привлекательна в принципе, но реальность оказалась слишком огромной, не вмещалась в их маленькую кухоньку с остатками приготовленного ею ужина, с запахом курицы-барбекю, который смешивался с запахом жидкости для мытья посуды. Она выбежала вон, ухватившись за первый же пришедший в голову предлог. Она побежала прямиком к серванту, в ящике которого – да! – действительно лежала телефонная книга, чтобы поискать там номер Зелл. Но там же хранились и разрозненные визитные карточки. Ту визитку она добавила к остальным много лет назад, спрятала ее на самом виду. Когда она оставила Дженси и Ивретта одних на кухне, чтобы они сказали друг другу то, что им нужно было сказать без нее, она думала не о телефонной книге, а как раз об этой визитке.

Выдвинув ящик, она достала сначала телефонную книгу – на случай, если Ивретт последует за ней. Но нет, он воспользовался возможностью, которую она ему предоставила. Она порылась в беспорядочной куче, перебирая визитки электрика, сантехника, няни и, непонятно почему, службы стирки детских подгузников, а ведь она всегда пользовалась только одноразовыми. Она все перебирала визитки, прислушиваясь к гулу голосов за стеной. Она отказывалась думать, о чем они могли говорить. У них были свои секреты, а у нее – свои.

Ее рука легла на карточку, за которой она пришла, и ее сердце забилось быстрее при виде знакомых букв – со всеми их завитушками и изгибами: Трент Миллер. Перед ее глазами предстало его лицо, когда он протягивал ей визитку:

– Обещай, что позвонишь мне, если когда-нибудь будешь подыскивать другую работу, – сказал он. – Такой, как ты, я в любой день найду вакансию с зарплатой в тысячу раз большей, чем ты сейчас получаешь.

Он посмотрел на нее, дерзко выгнув бровь. Она потянулась за карточкой, но он, дразня, отдернул руку.

– Обещай мне, – произнес он нараспев, держа карточку вне досягаемости.

Она пообещала, ей ведь и в голову не приходило, что такое может случиться. Она была счастлива на своей тогдашней работе и не собиралась искать что-то другое. Она заботилась о своих клиентах, а они заботились о ней. Она умела решать технические вопросы, а заодно вникала в человеческие, что делало ее бесценной в той области, где люди обычно обладали либо первым, либо вторым навыком, но почти никогда обоими сразу. В сущности, бывший работодатель обратился к ней как раз по особой просьбе одного клиента. Она вспомнила о письмах от прежнего босса и коллеги, которые ждали ее в почтовом ящике. И все же, возможно, Трент знал о других, лучших возможностях. Может, он сумеет предложить варианты, о которых она не думала, которые дадут ей сейчас больше рычагов? Так ли уж плохо будет ему позвонить?

Водя кончиками пальцев по визитке, она ждала, пока уймется сердцебиение. Потом положила карточку в карман, раскрыла телефонную книгу, пролистала до «Бойетт, Джон и Зелл». На той же странице значились и их сыновья, хотя оба давно уже с ними не жили. Она набрала номер, думая о втором сыне Зелл, Тайе. Она однажды целовалась с ним в лесу за озером, рядом с тесной рощей деревьев, в которой обычно исчезали Дженси и Ивретт. Она целовалась с Тайем, потому что ей было скучно, потому что он подвернулся под руку и потому что она была полна решимости забыть Ивретта.

Она слушала, как телефон Зелл звонит в доме через две улицы от ее, и думала о том, что ни один поцелуй не имел достаточной силы, чтобы разрушить чары, которые наложил на нее Ивретт, ни одно желание не могло сравниться по силе с желанием заполучить его. Она обвела пальцем контур визитки в кармане. Она его заполучила, теперь ей просто нужно его удержать. Но Дженси больше не была угрозой ее браку. Угрозой теперь стала сама Брайт.

Кейли

Прошло три дня. Я сказала маме, что просто останусь у Зелл, раз она предложила, – все лучше, чем скучать дома одной, так как мама вечно была на работе или сидела в больнице у Каттера. У Зелл оказалось не так уж плохо, если не считать того, что она постоянно говорила с людьми по телефону о Каттере. Она уходила в соседнюю комнату и понижала голос, но я могла разобрать достаточно, чтобы понять, что 1) это было самое захватывающее событие, которое случилось с ней за долгое время, и 2) дела у Каттера идут не слишком хорошо. Но знаете, что она мне говорила? Она мне снова и снова обещала, что у него все хорошо и что я скоро смогу его увидеть. Ненавижу, когда взрослые лгут детям.

Я хотела увидеть Каттера, пусть даже он без сознания и подключен к множеству трубок и приборов. Я хотела увидеть маму. Мне хотелось поскорее со всем покончить, увидеть тот взгляд, каким она на меня посмотрит, взгляд, полный абсолютного разочарования, от такого взгляда думаешь, уж лучше бы на меня накричали. Я хотела, чтобы она вслух сказала, что я все испортила и что из-за меня она потеряет работу и дом, который мы арендовали, и бог знает что еще. Я дважды разговаривала с ней по телефону, но оба раза недолго, и в любом случае она не стала бы вдаваться в подробности, когда рядом маячила Зелл. Мой день расплаты наступит позже, и от одной мысли об этом у меня сводило живот.

Зелл пыталась отвлечь меня, чтобы я не думала о Каттере и о том, как все ужасно. Она просила меня помочь на кухне, пыталась научить меня играть в карты и отвела в библиотеку, чтобы взять книги на ее библиотечный билет. Я сказал ей, что могу потерять книги, а она ответила, ну и ладно, она просто заплатит за них, если такое случится, но она сомневается, что это произойдет. Я была рада книгам. Они давали мне повод уйти в свою комнату (которая на самом деле была комнатой ее сына) и побыть одной. Но если я оставалась там слишком долго, Зелл стучала в дверь и спрашивала, все ли со мной в порядке и не хочу ли я чего-нибудь поесть или попить. Она всегда пыталась накормить меня.

Наверное, если бы мне пришлось где-то жить, это было бы не самое худшее место, где я могла бы очутиться, пусть она и поселила меня в комнату, которая пахла мальчишками. Зелл была милой, хотя и немного чудаковатой (мне нравится это слово), а с ее мужем, Джоном, было весело. Мы ужинали вместе, втроем, за столом, обсуждая новости, погоду и всякое разное – то, что, как мне всегда казалось, обсуждают за столом семьи. И иногда мне на мгновение казалось, что так будет всегда, что я смогу полностью превратиться в кого-то совершенно другого – в кого-то, кто вырос в таком доме, а не в «бельме на глазу» у соседей. А потом мне становилось стыдно, что я думаю о себе, особенно если учесть, что Каттер пострадал, потому что я думала только о себе. В такие моменты я шептала: «Прости» – и воображала, что Каттер, где бы он ни был, меня слышит.

Поздно ночью, когда Зелл и Джон думали, что я заснула, я на цыпочках подходила к окну в комнате их сына и смотрела на звезды в небе, направляя желание к каждой из них. И все мои желания были только о том, чтобы Каттер поправился. Я думала только о нем, а не о себе, заставляя свой мозг не думать о предстоящем учебном годе или о друзьях, которых у меня не было, или о том, смогу ли я когда-нибудь где-нибудь найти свое место. Я пообещала тому, кто создал эти звезды, что, если Каттер поправится, я никогда не буду заботиться ни о ком, кроме него. До конца моей жизни! И (по большей части) я верила, что это возможно.

Зелл

Зелл вытащила табуретку в сад, собираясь прополоть сорняки и, неловко пристроившись на ней, вырывала несчастные растения с корнем (это занятие она находила очень даже терапевтическим), когда услышала приближающиеся шаги. В прошлые годы это обычно была тяжелая поступь Джона, пришедшего спросить, что подадут на обед, где лежит то-то и се-то, хотя он прожил в этом доме последние тридцать лет.

Но сегодня это был не Джон. Эти шаги были слишком легкими для него, маленькие шаги эльфа. Она повернулась, чтобы поздороваться с Кейли, чье присутствие быстро становилось привычным. Джон только вчера вечером предупредил ее, чтобы она не слишком привязывалась к девочке. Она отвернулась от него, занявшись помешиванием бобов, пока он не сдался и не ушел. Приятно, когда есть о ком заботиться, для кого готовить.

Вчера вечером она приготовила большой обед, такой же, какой готовила ее мама: стейк по-деревенски, картофельное пюре с подливкой, свежая кукуруза, стручковая фасоль и нарезанные помидоры. Она даже испекла печенье, чего уже сотню лет не делала. Кейли нравилась ее стряпня, и ела она за двоих. Зелл беспокоилась, что девочку дома плохо кормят, и решила заняться ее питанием.

На десерт она приготовила настоящий банановый пудинг, но выяснилось, что Кейли не любит бананы. Это было не страшно, потому что в морозилке лежало мороженое, и Джон с радостью умял банановый пудинг, хотя уже наелся. Она посмотрела на свой живот, выпиравший из-за пояса, затем подняла глаза и улыбнулась Кейли. Она поправила широкополую соломенную шляпу, чтобы лучше видеть девочку.

– Хорошо выспалась? – спросила она.

Кейли кивнула, прикусив губу, и оглянулась по сторонам, словно изучала окрестности.

– Дай мне только минуту, я закончу здесь и приготовлю тебе завтрак.

Зелл снова повернулась к сорнякам и поморщилась, когда ее колено напомнило о себе от резкого движения. От табуретки толку не было никакого. Она тосковала по возможности встать на колени, погрузить руки в землю, носом в нее ткнуться…

– Я могу помочь тебе с этим… если хочешь, – предложила Кейли. Она подошла ближе, оказавшись в поле зрения Зелл.

– Ты разбираешься в садоводстве? – спросила Зелл, не в силах скрыть удивление.

Кейли пожала плечами.

– Я помогала одной учительнице в моей старой школе. Мы создавали среду обитания для диких животных. Это был проект на целый учебный год, но… мы переехали, прежде чем его закончили. – Кейли на секунду задумалась. – Это было две школы назад.

Она пожала плечами, как будто это ничего не значило, но Зелл прочла по задумчивому личику, что это ложь. Она снова услышала предупреждение Джона о привязанности, его вчерашние слова эхом отдавались у нее в голове. Он слишком хорошо ее знал.

– Но тебе понравилось?

Кейли кивнула.

– Мне нравилось обустраивать место… для животных и всякой всячины. Мы посадили специальные растения, которые они могли бы есть, и сделали места, где они могли бы спрятаться. – Она снова пожала плечами. – Это было круто.

У Зелл сдавило горло, и, прежде чем заговорить, она откашлялась.

– Держу пари, ты бы хотела посмотреть, что в результате получилось.

Кейли кивнула, не сводя глаз с сада. Она несколько раз моргнула.

– Да. Мама сказала, что мы можем как-нибудь туда съездить, но… у нее никогда нет времени.

– А школа далеко? – спросила Зелл.

Кейли задумалась.

– Наверное, в часе езды или около того. Возможно.

– А, – протянула Зелл. Она подумала, какой была ее собственная жизнь, когда ее дети были маленькими; казалось, что на нее слишком много свалилось, а ведь она была домохозяйкой, и других обязанностей у нее не оставалось. Она столько всего собиралась сделать вместе с детьми, для детей, но вечно не хватало времени, а потом их детство кончилось. – Уверена, что твоей маме очень хотелось бы тебя отвезти.

– Ага, – согласилась Кейли. – Я знаю, что ей хотелось бы, если бы она могла. – Она взглянула на Зелл. – Она хорошая мама.

– Не сомневаюсь, милая.

Зелл заметила склонность Кейли защищать мать, даже когда против нее не выдвигали обвинений. Эта женщина – Лайза – явно не справлялась с навалившейся на нее ответственностью с нехваткой ресурсов, что усугублялось (как догадалась Зелл по нескольким брошенным вскользь Кейли фразам) тенденцией находить себе неподходящих мужчин – жестоких, да к тому же нахлебников. Зелл уже видела такое раньше. Ее собственная сестра, например, сейчас жила в Арканзасе со своим четвертым мужем. Зелл не осуждала мать Кейли, по крайней мере, она надеялась, что ей удается не подавать виду. Она просто пыталась помочь. Где-то глубоко внутри ее прозвенел предупреждающий звоночек, но она его проигнорировала.

– Можно мне к ней? – спросила Кейли, словно почувствовав момент слабости, удобное время для удара. Дети, – вспомнила Зелл, – чрезвычайно ловки в таких вещах. – Я хочу увидеть ее и Каттера.

Зелл буквально вчера разговаривала с Лайзой, когда та заходила к Кейли. Каттер все еще был на волосок от смерти. Он цеплялся за жизнь, но улучшения, на которое все надеялись, не наступало. Лайза и Зелл решили, что Кейли будет лучше не ходить к Каттеру, пока он не очнется. Именно так они и выразились, свели в одной фразе слова пока и очнется – им обеим хотелось верить, будто такой позитивный настрой сам по себе все изменит. После ухода Лайзы Зелл произнесла небольшую молитву за мальчика, хотя была не в том положении, чтобы просить милости у Всевышнего.

– Скоро, милая, – пообещала ей Зелл. – Я со дня на день жду, когда твоя мать сообщит мне, что врачи разрешили Каттеру принимать посетителей.

Когда прочие аргументы не срабатывают, валите вину на врачей. И это тоже она помнила по опыту с собственными детьми. Доктор сказал: ты должен это съесть. Доктор сказал: тебе пора спать. Доктор сказал: надо намазаться солнцезащитным кремом или нельзя будет пойти купаться. Из «доктора» всегда получается хороший козел отпущения. Зелл затаила дыхание и понадеялась, что ее уловка подействует на Кейли так же, как на ее собственных детей.

– Хотелось бы, чтобы эти доктора поторопились, – проворчала Кейли, опускаясь рядом с Зелл на траву.

– А что, если… – начала Зелл, ее губы произнесли эти слова еще до того, как идея полностью оформилась.

Кейли подняла голову, на ее лице отразилось ожидание. Как и большинство детей, она знала, что вопросы, которые начинаются с «что, если…», обычно очень даже хорошие.

– А что, если, – продолжала Зелл, – мы с тобой превратим мой двор в место обитания диких животных? Это может стать нашим маленьким проектом, пока ты здесь.

Она наблюдала за реакцией Кейли, надеясь, что не совершает колоссальную ошибку. Внутренний голос твердил ей: Ничему-то ты не учишься. Но что-то еще ныло и канючило: А вдруг на сей раз все будет по-другому.

Кейли колебалась лишь мгновение, как будто в ней шел собственный внутренний диалог. Но затем нетерпеливая мечтательность вернулась, и на ее маленьком личике появилась улыбка. Искренние улыбки Кейли были редкостью, и Зелл позволила себе порадоваться ей, ведь эта предназначалась только для нее.

– Так что? – спросила она, желая услышать ответ из уст самой Кейли.

Кейли энергично кивнула, ее улыбка стала шире.

– Да! – воскликнула она. Вскочив, она побежала прочь, затем повернулась, чтобы поманить за собой Зелл. – Я знаю один сайт, на который мы должны зайти! – крикнула она с другого конца двора. – Ну же! Я тебе покажу!

Зелл улыбнулась и начала медленно подниматься с табуретки, ее колено теперь протестовало против любого движения. В мгновение ока Кейли снова оказалась рядом с ней.

– Давай, – сказала она, протягивая маленькую руку. – Я помогу тебе встать.

Зелл сделала единственное, что оставалось: она взяла Кейли за руку и позволила девочке помочь ей подняться.

Брайт

Она опустилась на холодный кафельный пол прачечной и заставила взять себя в руки. Она нашла визитку в кармане своих шорт, спасла ее за несколько секунд до того, как шорты полетели в стиральную машину, где ее уничтожила бы горячая вода, которая вот-вот полилась бы в барабан. С колотящимся сердцем Брайт про нее вспомнила и вытащила из тайника между слоями джинсовой ткани, а ведь спрятала ее туда как оружие защиты в тот вечер, когда чувствовала себя особенно уязвимой. Она думала не о лице Дженси, а о лице Ивретта, когда тот смотрел на нее. Она беспокоилась, что возвращение Дженси поставило под угрозу все, что она для себя выстроила.

В детстве она хотела именно того, с чем росла. Она хотела воспроизвести тот образ жизни, который знала. Среди всех друзей она одна такого хотела и все свои девичьи годы слушала различные рассказы о том, как у подруг-то будущее будет иным. Дженси хотела большой дом. Ивретт хотел Дженси. Другие друзья хотели больше религии или меньше, больше свободы или меньше, больше денег (но никогда не меньше), другой политики и политиков, других традиций, другого мирка, отличного от того, в котором они были воспитаны. А она вежливо слушала, кивала в подходящих местах и отпускала ободряющие замечания. Но в глубине души она думала: Разве плохо хотеть то, что имеешь?

Она любила своих родителей, свой дом, свой поселок, даже свою школу. Она любила плавать с одними и теми же ребятами каждое лето в бассейне, большой праздник Четвертого июля, который длился весь день и всю ночь, то, как солнечные лучи отражались от озера, а ветер гнал рябь по воде. Она любила ходить в церковь по воскресеньям и есть пиццу навынос по пятницам, она любила фотографии друзей и членов семьи с рождественских открыток, прикрепленные к дверце холодильника в течение нескольких месяцев после окончания праздников, и любила читать в гамаке после полудня на заднем дворе. Она любила ощущение принадлежности этому месту и этим людям. Она знала, что ей повезло, – у многих детей не было того, что было у нее. Чего еще можно было желать?

Присев на корточки на полу своей прачечной, проводя пальцами по рельефным черным буквам, она колебалась между желанием вспомнить и желанием забыть, между тем, кем она была тогда, и тем, кем стала сейчас. Она получила именно то, что хотела, но за это пришлось заплатить цену, которой она никак не ожидала. Ее охватили беспокойство и тревога, ее сердце билось слишком сильно для матери-домохозяйки, которая занимается стиркой в обычный летний вторник.

Подобрав визитку, она вернула ее на прежнее место в ящике. Но, прежде чем она смогла спрятать ее снова, она остановилась, бросив последний взгляд на текст. Она записала имя, затем номер телефона, затем адрес электронной почты. Может ли быть, что ничего не изменилось? Будет ли больно попробовать?

Она глубоко вздохнула и потянулась за своим мобильным телефоном, заряжавшимся на столе, где она оставляла его каждый вечер. Набивая цифры с визитки на клавиатуре телефона, она мысленно себя подбадривала. Она же по работе звонит, не более того. Она проявляет должную осмотрительность ввиду неоднократных просьб своего работодателя, она просто поступает как разумный человек. Ее сердце колотилось, пока в трубке раздавались гудки… и гудки… и гудки. Включилась голосовая почта, и едва она услышала его голос, как нажала «Отбой» – рефлекторно. Это было неправильно, опасно и глупо. Она дышала так, словно пробежала марафон, нутро скрутило узлом. Она несколько раз прошлась взад и вперед перед столом, чтобы успокоиться, все еще стискивая в руке телефон.

Утром перед уходом на работу Ивретт сказал, что собирается записаться на прием в клинику, что они не могут больше откладывать. Он отмахнулся от ее возражений, положил руки ей на плечи и с серьезным видом обещал поддерживать ее на каждом шагу. Он никогда не поймет, что это – последнее, чего она хотела. Она сделает все, чтобы не услышать тот же вердикт, те же варианты, которые слышала раньше. И возвращение на работу может положить этому конец.

Она посмотрела на телефон, раздумывая, стоит ли позвонить снова и на этот раз не вешать трубку. Если ты сделаешь это, – подстегивала она себя, – все может измениться. Но все в любом случае изменится. Открыв вкладку последних вызовов, она повторно набрала номер. Услышав гудки, она откашлялась, готовясь оставить сообщение. Раздался тот самый голос, странно знакомый, хотя прошло уже много лет с тех пор, как она слышала его в последний раз. При звуках его она улыбнулась и заговорила после сигнала:

– Привет. Это Брайт Льюис. Мы познакомились несколько лет назад на конференции по системам автоответчиков, на коктейльной вечеринке. Не знаю, помнишь ли ты, но ты сказал, что я могу позвонить, если когда-нибудь буду искать работу, и вот я звоню. Так что, если у тебя будет возможность, мне бы хотелось это обсудить. Я знаю, что завтра четвертое, поэтому ты, вероятно, даже не работаешь на этой неделе, но, если сможешь мне перезвонить, мой номер…

Тут прозвучал сигнал, и ее отрезало.

Голос внутри ее произнес: Дело не только в работе. Но она его проигнорировала, затолкала в тот глубокий уголок в душе, где жила истина. Пока она стояла с телефоном в руке, на экранчик вернулась фотография их троих, разодетых к Пасхе. Она тогда нарядила Кристофера и Ивретта в очаровательные одинаковые пастельные галстуки-бабочки.

Она громко выдохнула и задумалась, стоит ли перезванивать, чтобы оставить номер телефона. Нет, номер отразится в списке входящих вызовов. Если он захочет выйти на связь, сам разберется, куда звонить.

Июль 2014

Дженси

Дженси проснулась в своей старой спальне от приземления на кровать маленького тела. Комната не изменилась с тех пор, как она уехала, – в пастельной стране чудес с плакатами рок-групп и различными другими атрибутами мирка девочки-подростка. Ее дочери были очарованы тайм-капсулой, в которую превратилась ее старая спальня, перебирали, подносили к свету пузырьки давно высохшего лака для ногтей с каким-то изумлением.

– Мам, – удивленно спросила Пилар, – ты пользовалась лаком с блестками?

Она предположила, что подобное могло удивить ребенка, видевшего мать лишь с французским маникюром, ведь только такой делали женщины в месте, где они жили раньше. Забрав из рук Пилар флакон из-под лака, она некоторое время изучала его, мысленно представляя себе, как они с Брайт сидят на кровати и делают друг другу маникюр. Брайт всегда была так осторожна, так серьезно относилась к тому, чтобы слои ложились как надо. Тогда она была привередливой и, судя по тому, что видела сейчас Дженси, такой и осталась. Она была такой же старательной и серьезной в преданности своему дому, своей стряпне, своему сыну и Ивретту. Дженси пыталась не думать о тех нескольких мгновениях, которые она провела наедине с Ивреттом после ужина. Было кое-что, что она хотела сказать ему, но не осмеливалась, и невысказанные слова все еще крутились у нее в голове, сталкиваясь, как стеклянные шарики.

– Вставай, мама! – закричала Зара, сотрясая кровать так сильно, как только могло ее маленькое тело; ее пронзительный голос был слишком громким и визгливым – на грани яви и крепкого сна. Дженси снилось, что она в лесу у озера, но там был кто-то еще, ей не знакомый, но этот кто-то знал ее, – его присутствие казалось тревожным, угрожающим и чересчур уж реальным. Она попыталась стряхнуть с себя сон, одновременно приподнимая покрывало, чтобы Зара могла к ней забраться. Она крепче обняла дочь и несколько раз поцеловала ее в макушку, чтобы отогнать дурной осадок, оставшийся после сна. Зара хихикала и вырывалась.

– Мама, мы должны подготовиться к параду! – укоризненно воскликнула она.

Громко застонав, Дженси натянула одеяло на голову.

– А бабушка не может вас отвести? – сказала она из-под одеяла и простыни.

Она знала, что сегодня Четвертое июля, и вспомнила, в какое событие это превращалось в их поселке, но не ожидала, что и ей самой придется принимать в этом участие. Пилар и Зара провели вчерашний день, помогая ее матери готовить традиционные блюда, которые повезут на общий пикник всего поселка. Сикамор-Глен не будет прежним, если среди блюд не появится картофельный салат ее матери. У Дженси не было настроения участвовать в большом празднике, куда, скорее всего, придут люди, которых она не видела более десяти лет и которые будут задавать вопросы о ее муже, о том, почему она здесь, – а до сих пор ей по большей части удавалось избегать необходимости отвечать. Но после приготовления салата девочки считали, что внесли свой вклад и просто должны пойти, – а значит, ей тоже придется.

Из-под одеяла вынырнула голова Зары, ее улыбка была такой широкой, что на щеках появились ямочки. Она пригнулась, чтобы оказаться в поле зрения Дженси.

Она была ее зеркальным отражением, ее малышкой, ее самой милой девочкой.

– Нет, мам, ты должна пойти. Ты же обещала.

Верно, вчера за ужином она согласилась, без особого сопротивления уступив мольбам девочек. Вот и расплата за вино к ужину. Со вздохом, призванным продемонстрировать усталость от мира, Дженси отбросила одеяло, и ее взгляд упал на плакат рэпера Марки Марка – до того, как он стал респектабельным Марком Уолбергом.

– Ты права. Я сказала, что пойду, так что давай пойдем понаблюдаем за изумительными и вычурными проявлениями патриотизма! – произнесла она с таким энтузиазмом, что Зара должна была бы понять, какой он фальшивый.

Но дочь этого не поняла.

– Пилар! – закричала Зара, вскакивая с кровати. – Я же говорила, что она пойдет!

Она галопом выбежала из комнаты в поисках сестры, а ее маленькие ножки затопали по коридору. Если родители Дженси не проснулись раньше, то теперь неминуемо проснутся. «И поделом им», – подумала Дженси. Она испытала большое искушение натянуть одеяло на голову и провалиться в страну грез, но вдруг засомневалась, а так ли безопасно отправляться именно в ее страну грез?

Она заняла свое место на тротуаре вместе с другими соседями, ожидая начала парада. Мать приготовила для нее термос с кофе, а какой-то дружелюбный мужчина, которого она не узнала, протянул ей пончик. Она приняла кольцо из жареного теста с сахаром только потому, что сегодня Четвертое июля, а пончик был с красной, белой и синей посыпками. Отказаться от такого показалось непатриотично. Она смотрела, как шествие начинает свой долгий путь от въезда в поселок к зданию клуба. Как того требовала традиция, местная пожарная служба послала машину возглавить парад, и Дженси помахала в ответ пожарному, который буквально висел, уцепившись за пожарную лестницу на крыше, указывал на нее пальцем и с энтузиазмом махал рукой, едва убедившись, что привлек ее внимание.

– Думаю, ты ему нравишься. – К ней протиснулась, толкая перед собой в коляске Кристофера, Брайт.

После стольких дней, проведенных вместе у бассейна, Дженси начала узнавать эту коляску так же, как узнавала машины соседей.

Дженси улыбнулась ей и поздоровалась, пусть и с набитым ртом. Она отломила кусочек пончика и протянула его Кристоферу, не спросив сначала разрешения Брайт. Кристофер посмотрел на нее с выражением глубокой благодарности и поспешил затолкать пончик в рот, прежде чем мать успеет передумать и его отобрать.

Брайт рассмеялась.

– Для него пончики – язык любви.

– Умный мальчик, – откликнулась Дженси. Она огляделась в поисках Ивретта и обрадовалась, увидев, что его нет рядом.

– Мы пришли посмотреть, как папа катит на своем байке, верно, Кристофер? – словно прочитав ее мысли, объяснила Брайт.

Она подняла брови и указала на группу выступающих, еще ждущих своей очереди в шествии. Мимо них медленно полз большой красный, урчащий трактор, обильно украшенный серпантином. Мужчина за рулем выплюнул на тротуар коричневую струю табачного сока. Только на Юге… – подумала Дженси.

Брайт рядом с ней поморщилась при виде плевка, но продолжила:

– Ивретта уговорили поехать на своем байке с другими парнями. – Она посмотрела на сидевшего с набитым ртом Кристофера. – Кристофер помогал украшать его вчера вечером, – добавила она.

– Уверена, получилось прекрасно.

Брайт рассмеялась.

– Получилось… гм… красочно, – сказала она с улыбкой. Она огляделась по сторонам. – Твои дочки участвуют в параде?

– О да. Мои родители украсили свой гольф-кар. Они будут с минуты на минуту.

Они еще немного постояли в компанейском молчании, пока мимо дефилировали девушки на лошадях и мужчина в огромном старом кабриолете. Люди аплодировали, хлопали в ладоши и кричали, по большей части, чтобы пошуметь, а не потому, что номера были впечатляющими. Вдоль колонны бегали взад-вперед дети, крича от возбуждения и размахивая руками, чтобы участники парада бросали им конфеты. Дженси попыталась представить себе подобное зрелище в своем прежнем городке, но с таким же успехом могла бы пытаться представить себе парад слонов или космических кораблей, пересекавших главную улицу ее бывшего места жительства. Во-первых, инопланетянам и толстокожим млекопитающим ни за что не удалось бы проскользнуть мимо пункта охраны в сторожке. Во-вторых, ее тамошние соседи все делали элегантно, качественно и стильно, а собранный импровизированный парад, куда берут всех желающих – вроде этого, – вызвал бы ужас и смятение среди людей, которых она когда-то называла друзьями.

Она почувствовала, как маленькая ножка пнула ее в заднюю часть голени, и посмотрела вниз, чтобы увидеть, как Кристофер рассеянно брыкается, осматривая окрестности, его брови нахмурились, лицо стало серьезным. Она старалась не думать о том, похож ли он на Ивретта. Мальчик был весь в красном, белом и синем, как, впрочем, и большинство других детей. Ее собственные девочки в последнюю минуту нашли белые футболки и джинсовые шорты, а ее мать пришла на помощь с красными лентами в белый горошек для их хвостиков – последний штрих в их патриотических нарядах. В своем прежнем районе она бы заранее спланировала все за несколько недель, заказала бы специально подобранные – боже упаси, не подогнанные – костюмы. В этом году такое ей даже в голову не пришло.

Мимо них проехал на одноколесном велосипеде мужчина, на ходу разбрасывая из поясной сумки угощение детям. Брайт поймала пластинку жвачки, развернула ее и протянула Кристоферу, у которого вид стал такой, словно он сорвал джекпот. Мальчик жадно запихнул жвачку в рот.

– Помнишь, как мы делали это в детстве? – спросила Брайт, снова возвращаясь к созерцанию шествия. Ивретт все еще не показывался.

– О, конечно, – откликнулась Дженси, точно это пустяк. Ей не хотелось признаваться, сколько воспоминаний пробуждает в ней шествие. Она ежедневно сталкивалась со столькими воспоминаниями… Они ежедневно атаковывали ее со всех сторон.

Мимо на гольф-каре проехали ее родители вместе с Пилар и Зарой, которые робко помахали им с заднего сиденья. Дженси попыталась свистнуть и увидела, как Пилар смущенно опускает голову, а ее лицо заливается румянцем.

– Мама! Эй, мама! – закричала Зара и замахала еще яростнее. Дженси засмеялась и так же яростно помахала в ответ. Один бант у Зары развязался, другой оставался на месте, отчего она казалась немного неряшливой.

Она заметила, как к ним направляется с кроткой и неуверенной улыбкой мужчина, тот, который спас маленького мальчика. Герой по чистой случайности, который, подтрунивая, объяснял, что его назвали в честь легендарного рыцаря. Дженси ему помахала. На мгновение он удивился, но помахал в ответ и стал протискиваться к ним с чуть большей уверенностью.

– Привет, – поздоровался он. – Я надеялся увидеть вас здесь, дамы.

– Ни за что бы парад не пропустила! – воскликнула Брайт.

Он подождал, пока не поймал взгляд Дженси.

– Привет, – сказал он, ощущение было такое, будто это особое приветствие – для нее одной.

Она невольно покраснела.

– Как поживаешь? У тебя все в порядке? – спросила она. Она не видела его с тех пор, как произошел инцидент, и надеялась, что с ним все в порядке. Она не могла забыть о случившемся, а ведь это не она вытащила ребенка из воды. К тому же все кругом говорили, что опасность для Каттера еще не миновала.

Он пожал плечами.

– То так, то сяк. – Он жестом указал на шествие. – Празднуем рождение нашей нации.

Она усмехнулась в ответ.

– Тогда ты попал в верное место.

Она знала, что, невзирая на натужное празднование, на уме у них то, чему они стали свидетелями. В бассейн ей сегодня хотелось пойти только ради того, чтобы побыть с людьми, которые были там в тот день.

– Ты ходишь каждый год? – спросила она, просто чтобы поддержать разговор.

– Да, моя жена… Дебра… любила все это. Поэтому дети считают, что ходить обязательно.

Он закатил глаза, и она легко поняла его нежелание ходить туда, где люди хорошо проводят время. Когда надо праздновать, а не хочется, это отнимает уйму сил.

– Сожалею о твоей утрате, – сказала она.

Он растерянно прищурился.

– Об утрате?

– Твоя жена? Она… э… скончалась?

Она сама поморщилась от собственных слов. Сначала она заговорила про маленького мальчика, потом про смерть его жены. Просто талант сохранять позитивный настрой. Она определенно разучилась разговаривать с противоположным полом. К счастью, вопрос как будто его не расстроил. Напротив, он удивил ее тем, что рассмеялся:

– Дебра? Умерла? – Он покачал головой. – Иногда мне хотелось бы, чтобы она умерла, но нет, она очень даже жива. Мы просто живем отдельно, пока… она «решает, чего хочет от жизни». – Произнося вторую часть фразы, он изобразил в воздухе кавычки, его голос сочился сарказмом. Он многозначительно посмотрел на нее. – Оказалось, наша жизнь не похожа на то, чего она хотела. – Он пожал плечами, как бы говоря: «Что тут поделаешь».

Но тут Брайт разразилась криками и аплодисментами, от чего они оба вздрогнули.

Дженси обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как мимо проезжает Ивретт на байке, украшенном серпантином и бумажными флажками. На нем был цилиндр Дяди Сэма, который он снял перед Брайт и Кристофером.

– Видишь? Вон там папочка? – крикнула Брайт и показала пальцем, как будто Кристофер мог не разобрать.

Мрачное выражение на личике малыша в коляске сделалось радостным, и он тоже начал махать и кричать. Когда он улыбался, на его щеках появлялись ямочки, а в глазах плясали искорки. Он захлопал в ладоши, восхищаясь видом своего отца.

Дженси тоже захлопала. Встретившись взглядом с Ивреттом, она улыбнулась ему. Он не приподнял перед ней шляпу, да она и не рассчитывала на это. Он принадлежал другой, проехал мимо, и она даже не посмотрела ему вслед.

Кейли

Я больше не хотела возвращаться к бассейну, но Зелл сказала, что я должна. Она обещала, что Четвертого июля будет весело: там столько всего устроят, а мне это казалось неубедительным. Но я не собиралась говорить ей об этом, учитывая, что она предоставила мне кров. Она прочла мне целую ободряющую лекцию о том, как надо побеждать свои страхи и как я не могу всю оставшуюся жизнь избегать воды. Она сказала: чем дольше я буду оттягивать этот момент, тем тяжелее будет справиться и тем больше я позволю страху овладеть мной. Она сказала, что взросление – умение смотреть в лицо своим страхам и делать то, чего не хочется. Тут на ее лице возникло странное выражение, как будто колено ее донимает. Оно часто ее донимает, но всякий раз, когда я говорила ей, что она должна пойти к врачу, она только качала головой.

– Ты в порядке? – спросила я.

– Ну конечно, – ответила она, и ее лицо приняло прежнее выражение. – А теперь иди надень свой купальник.

Прежде чем подняться наверх, я все-таки решилась:

– Зелл?

А она откликнулась:

– Гм? – Хотя мысли ее как будто были заняты чем-то другим.

А я сказала:

– Тебя послушать, так взрослеть не слишком-то весело.

Тут она рассмеялась.

– Ну, милая, иногда это действительно так. – А потом отослала меня наверх.

Переодеваясь, я думала о том, что мы делали в прошлые годы на Четвертое июля. Мы никогда не придавали этому большого значения. Обычно маме приходилось работать. Иногда по вечерам она и ее бойфренд (какой имелся на тот момент) возили нас посмотреть фейерверк, и мы все сидели на теплом капоте машины. Ее бойфренды всегда говорили ей одно и то же, как будто они были первыми, кто подобное придумал: «Позже мы с тобой сами устроим фейерверк». И она всегда смеялась так, будто слышала это впервые.

Однажды мы отправились на семейный пикник – тогда мама еще не поссорилась с родными. Мы ели хот-доги и гамбургеры, которые папа моей мамы готовил на гриле; а мачеха моей мамы, женщина, которая, по ее словам, была злой и нехорошей, но мне показалась достаточно доброй, испекла на десерт яблочный пирог. Мы ели большие, теплые ломти с уймой ванильного мороженого, таявшего на верхней корке. От пирога у меня сделалось хорошо внутри: тепло и сыто. А моя мама сказала, что мачеха, вероятно, печет пироги из отравленных яблок, и остаток ночи я провела, думая о Белоснежке, которая съела отравленное яблоко и проспала сто лет. В ту ночь я боялась заснуть. Вместо этого я лежала в кровати и смотрела в потолок, мысленно воссоздавая вчерашний фейерверк, вспоминая разноцветные всполохи в ночном небе. Каттер боялся фейерверка и закрывал глаза руками.

Я старалась не думать о Каттере, о том, как он ждал празднование Четвертого июля в этом году и как бы ему хотелось на праздник. Что бы там ни говорила Зелл, мне не хотелось возвращаться к бассейну, не хотелось смотреть на воду, не хотелось смотреть, как веселятся другие дети, и понимать, что Каттер никогда больше не сможет вот так веселиться. Мне не хотелось смотреть фейерверк, которого он никогда больше не испугается.

Ланс

Ланс ненавидел бассейн Четвертого июля. Люди вылезали из домов, толкались в воде, занимали все доступные шезлонги, да и поднимали суматоху и гвалт в обычно мирном и тихом месте. Когда они переехали в эти места, Дебра каждый год таскала туда семью. Она восхищалась, какое тут все милое да чудаковатое, радовалась старомодным традициям: соревнование по поеданию пирогов, соревнование по поеданию арбузов, бросание монет и яиц, молитва перед импровизированным обедом, когда все разом склоняют головы. «Это же так по-южному!» – восторженно восклицала она. Он соглашался и подлаживался, но ему не нравилось, и он давал ей знать об этом. Уходя, она называла его «пассивно-агрессивным». Все годы их брака она втихомолку копила его прегрешения, а потом выплюнула на него все разом, эдакий гидрант в человеческом облике.

И как это иронично, что именно в этом году ему действительно захотелось там оказаться. Без Дебры, которая таскала его, он пошел по собственной воле, подгоняя детей идти скорее, едва закончился парад – в надежде заполучить хорошее место. Он даже приберег шезлонг для Дженси, ведь пообещал сделать это, когда они прощались после парада. Робея, как школьник, он спросил, не собирается ли она пойти на празднование у бассейна. Она небрежно пожала плечами и сказала:

– Больше и заняться нечем.

– Да брось! – Он игриво толкнул ее локтем. – Будет весело.

И, сделав это, он подумал о том, как в предыдущие Четвертые июля то же самое делала и говорила Дебра. В этот момент его охватил шок – шок от того, что Дебра была права. Это случилось не в первый раз с тех пор, как она ушла. С момента ее ухода он уже не раз изумлялся свидетельствам того, что все, сказанное ею, возможно, было правдой. Если бы он знал, где она, то попытался бы извиниться.

Но Дебра где-то скрылась, и он оставил попытки найти ее. Ее сестра заверила его, что дела у нее идут хорошо, а большего ему знать и не надо. Дебра хотела уйти и собиралась прятаться до тех пор, пока не передумает. С каждым днем он все лучше осознавал это, и чем больше понимал, тем меньше ее ненавидел. Он даже немного уважал ее за смелость уйти.

Он обрызгал детей солнцезащитным спреем, пока они извивались и жаловались, а затем отпустил их играть. Он старался не смотреть на глубокую часть бассейна, где под водой нашел неподвижное тело мальчика. Судя по всему, управляющая бассейном компания наняла еще нескольких спасателей и провела серьезные мероприятия по усилению бдительности после недавнего инцидента. Спасатели со свистками на шеях сидели навытяжку в своих высоких стульях, настороженно и внимательно оглядывая толпу, держа на коленях надувные круги. Их позы напоминали позы рвущихся с поводков, готовых к броску собак. «Вот и хорошо», – подумал он. Он попытался расслабиться, надеясь, что его услуги больше не понадобятся.

Каждый час ровно в ноль-ноль минут устраивался новый конкурс, судил нас всех Джеймс Дойл, старожил поселка. Известный преданностью своей пожилой матери и умственно отсталому брату, Джеймс Дойл прилагал особые усилия, чтобы праздник Четвертое июля прошел как нельзя лучше. Он на собственные деньги закупал шутихи и ракеты для фейерверка на весь поселок и заботился, чтобы хватало яиц для конкурса по бросанию яиц и длиннющих пирогов – для конкурса по их поеданию. Он не давал программе выбиться из графика и даже покупал призы для победителей различных конкурсов. Все, казалось, ценили его усилия по сохранению традиции, потому что, по правде говоря, если бы не он, никто другой не стал бы этим заниматься.

Встретившись взглядом с Джеймсом, Ланс, как всегда, дружески ему помахал. Они были соседями, но Ланс не пытался никогда сделать что-то большее, нежели помахать издалека через двор или забор. У них как будто не было ничего общего. Конечно, он испытывал жалость к парню, которому, безусловно, нелегко приходится в жизни. И он уважал его, потому что тот, казалось, из всех невзгод пытался извлечь что-то хорошее. Но дальше этого Ланс не шел, что (он и сам это признавал) было не слишком по-добрососедски.

В одном углу бассейна группа мужчин средних лет как будто решила поиграть в волейбол, и он переключил внимание на них, лениво следя за игрой, – в основном, чтобы отвлечься от пустого шезлонга рядом. Он старался не думать, появится Дженси или нет, но ему не раз приходилось качать головой на фразу «Если он вам не нужен…». Он чувствовал себя немного эгоистом, раз удерживает пустой шезлонг в надежде на появление Дженси, а он может понадобиться другим людям. Затем Ланс вспоминал, как обрадовался, увидев ее сегодня утром, и как уже давно, очень давно никому так не радовался.

Очень, очень давно.

– Извините, – снова и снова повторял он. – Я обещал его придержать.

Первая игра закончилась, и мужчины вылезли из бассейна, чтобы попить пива и обменяться колкостями, их хохот перекрывал даже гомон и шум толпы, его тянуло туда – во всяком случае отчасти. Наверное, он мог бы присоединиться к ним, будь он в настроении. В конце концов, он же попадает под категорию «мужчина среднего возраста» – этот факт не переставал его удивлять.

Он услышал, как женский голос произнес:

– Это место занято? – И повернулся на звук, но это оказалась не Дженси. Он нахмурился, еще раз объяснил, что приберег шезлонг, затем вытащил сумку-холодильник из-под зонтика, куда ее затолкал, и поставил рядом с полотенцем и пляжной сумкой, которые уже водрузил на шезлонг, обозначая его «занятым» – в надежде, что так станет очевиднее.

Если Дженси не появится в ближайшее время, ему придется освободить шезлонг. И, возможно, это было бы к лучшему. Ведь формально он – женатый человек. И, судя по кольцу на ее безымянном пальце левой руки, она – замужняя женщина. Он подозревал, что у каждого из них были свои истории, связанные с ошибками и недопониманием, с сожалением и смирением. Он хотел услышать ее историю и уговаривал себя, что в этом нет ничего предосудительного. Они ведь могут быть друзьями.

Он обшаривал взглядом периметр бассейна, пока не нашел каждого из своих детей. Алек, как обычно, был один. А Лайла сидела рядом с Кейли и ела с ней виноград. Лайла стала яростной защитницей бедняжки, и Ланс надеялся, что это характеризует его дочь с хорошей стороны. Они сидели рядом с Зелл, которая так демонстративно и бурно ему махала, что у нее едва не слетела панама. Он вежливо помахал ей в ответ и повернулся, чтобы посмотреть игру, но мужчины, хотя и вернулись в воду, все еще дурачились, потягивая пиво и ухмыляясь молодым женщинам – в сущности еще девушкам, – собравшимся поблизости.

В углу бассейна, ближайшему к тому месту, где сидел Ланс, грузный лысеющий старик, которого он уже видел раньше, прошаркал к противоположному концу бассейна и, несмотря на толпу, замахал руками, показывая, чтобы ему очистили дорожку. Ланс подался вперед, ожидая реакции волейболистов. Им не понравится, если старик заставит их перенести игру в другое место. Ланса притягивала драма, какой бы она ни была. Большинство добродушно отошли на несколько шагов, но один остался стоять на месте, выпятив бочкообразную грудь и крепко сжав в руке банку пива. На нем была нелепая красно-бело-синяя бандана, которая, вероятно, должна была придать ему моложавый вид – что, впрочем, не слишком хорошо получилось.

Кто-то из приятелей попытался оттащить его с дороги, говорил что-то, чего Ланс не мог разобрать. Мужчина пожал плечами и остался стоять, выпятив подбородок, ожидая, пока старик проплывет через весь бассейн и доберется до него. Когда старик приблизился, мужик в бандане начал на него орать, он раскраснелся, и слова, срывавшиеся с его языка, явно не предназначались для семейного праздника. Один из его приятелей снова попытался его остановить, и попытка была встречена сильным толчком.

– Я просто хочу знать, почему этот придурок заявился сюда именно сегодня. – Он жестом обвел толпу. – Ты только посмотри вокруг, чувак. С чего это он просит освободить ему всю дорожку, да еще гребаного Четвертого июля.

Когда мужик в бандане отвлекся на перепалку, старик увидел свой шанс и обогнул его, чтобы добраться до противоположного бортика. Ланс не мог понять, почему старику так важно переплыть весь бассейн. Он подозревал, что дело в его гордости, и это понятно. Но старик был слишком крупным, чтобы просто проскользнуть мимо, и мужик в бандане, встревоженный вспененной водой, повернулся, прыгнул ему наперерез и, разумеется, с ним столкнулся. То, что произошло дальше, заставило Ланса вскочить на ноги, а остальных в бассейне и вокруг него примолкнуть: все внимание переключилось на драму на мелководье.

Старик встал и толкнул мужика в бандане, одновременно вопя и сплевывая воду. Уже через несколько секунд Джеймс Дойл отвлекся от бросания монет и оказался рядом с ними, а вскоре подоспели остальные волейболисты, помешав противникам обменяться ударами и тем самым усугубить ситуацию. Ланс тоже автоматически придвинулся ближе к месту событий, его кровь пульсировала, а синапсы закоротило, пока он смотрел, как прерывают драку. Теперь разведенные в разные стороны противники излагали свои обиды любому, кто соглашался их выслушать.

Он слышал, как старик ворчит Джеймсу, что в праве плавать по дорожке, отведенной для этой цели, независимо от того, какой сегодня день. Джеймс, потерявший очки в рукопашной схватке, прищурился и понимающе кивнул, снова пытаясь водрузить очки на нос. Джеймс обнял старика за плечи и повел его прочь. Ланс беспокоился о старике, чье хрипение было слышно издалека. Мужика в бандане выводили из бассейна, несмотря на его громкие протесты. Какой-то идиот дал ему еще пива, и он высосал полбутылки как большой, мучимый жаждой ребенок.

– Ты не говорил, что Четвертое июля бывает таким увлекательным, – услышал Ланс позади себя голос и удивился, как он мог ошибиться прежде.

Повернувшись, он увидел Дженси, которая, широко раскрыв глаза, наблюдала эту сцену.

– То есть я знала, что будут состязания, но настоящие схватки? Подобное нельзя пропустить!

Она слегка улыбнулась ему, и он рассмеялся.

– Полагаю, в твоих местах это не стандартная практика? – спросил он. Он надеялся, что этот вопрос подтолкнет ее рассказать больше о своей жизни.

– Я же говорила, я родом отсюда, – откликнулась она, разом перечеркивая его надежды. – Я родилась и выросла в этих местах. – Она поправила на плече тяжелую с виду пляжную сумку. – Так тебе удалось занять мне место? – Она оглядела бассейн, разглядывая людей, занявших все пространство от стены до стены.

– Вообще-то, да, – сказал он и указал на шезлонги.

Дженси, судя по всему, была приятно удивлена.

– Тогда веди, – улыбнулась она.

Кейли

Лайла подвела меня к столам, которые выставили для состязания по поеданию пирогов.

– Я почти выиграла в прошлом году, – сказала она, затем указала на свой плоский живот. – Я могу съесть гораздо больше, чем ты думаешь.

Я подумала о том, как Каттер заталкивает в себя еду за нашим кухонным столом, как моя мама всегда дразнила его, говоря, что у него дыра в животе. Теперь его кормила машина через трубочку в венах. Мне хотелось сказать Лайле, чтобы она радовалась, что тут нет Каттера, иначе у нее не было бы ни шанса. Но у меня перехватило горло, и я не смогла этого произнести.

– Держу пари, ты сегодня выиграешь, – сказала я вместо этого.

С момента несчастного случая мы тут все – друзья. Это приятно. Лайла подняла большой палец, как будто прочитав мои мысли, а потом я поняла, что она имела в виду не Каттера, а конкурс. Она повернулась к Пилар, которая приехала несколько минут назад и все еще была не в духе из-за того, что они так опоздали.

– Маме позвонил ее дурацкий адвокат. Это же чертово Четвертое июля. Почему он вообще работает? – вопросила в воздух Пилар и покачала головой в ответ на свой собственный вопрос.

Мы с Лайлой сочувственно кивнули, хотя понятия не имели, о чем говорит Пилар. Но мы действительно жалели, что она пропустила конкурс и по бросанию монет, и по бросанию яиц. Ну, Лайла точно жалела. Я же была рада, что у меня была партнерша в конкурсе, хотя мы с Лайлой даже не приблизились к победе.

Услышав, как меня окликают по имени, я обернулась и увидела, как Зелл наставляет на меня смартфон. Почему она хотела сфотографировать меня, я ведь ей даже не родня, было выше моего понимания. Но Зелл много чего делала, что я плохо понимала. Она была милой старушкой, и мне становилось нехорошо при мысли о том, что могло бы со мной случиться, если бы она не дала мне крышу над головой.

Я много времени проводила бы в одиночестве, вот что я делала бы.

В то утро, пока мы ехали к бассейну, Зелл сказала мне, что сегодня День независимости, и это означает, что мы должны думать о том, чтобы быть свободными – свободными от всего, что заставляет нас чувствовать себя плохо. Остальную часть пути она молчала, и я догадалась, что мы обе думаем о том, от чего хотим освободиться.

Пилар, Лайла и я встали теснее друг к другу, обнявшись и широко улыбнувшись, чтобы Зелл могла сделать снимок на смартфон.

– Ты перешлешь его моей маме? – крикнула ей Пилар.

Зелл помахала в знак согласия, но я сомневалась, что она 1) вообще услышала ее, и 2) знала, как отправить фотографию маме Пилар. Я все еще не могла понять, зачем ей понадобилась моя фотография, ведь к следующему году меня, вероятно, тут вообще не будет. В следующем году я буду почти подростком. Я попыталась представить себя подростком, но не смогла.

Тут ко мне подошел мужчина, ответственный за соревнования.

– Ты готова? – спросил он и улыбнулся мне.

Я заставила себя улыбнуться в ответ и кивнула.

Он поднял брови.

– Ты уверена? Ты не готова. Ты выглядишь так, будто в облаках витаешь.

– Я просто задумалась, – ответила я.

– О брате? – спросил он.

Я не удивилась, что он знает. Большинство людей в округе слышали о Каттере, и новости распространялись, как пролитое молоко по столу. К тому же мужчина, отвечавший за конкурсы, жил прямо через дорогу от Зелл. Я иногда видела, как он стриг свой огромный газон, останавливаясь время от времени, чтобы вытереть пот со лба полотенцем, которое затыкал за пояс шорт. Иногда из дома выходил его младший брат, и ему приходилось загонять его назад.

– Вроде того, – ответила я. – Он, скорее всего, выиграл бы этот конкурс, если бы был здесь. – Мне пришлось выдавить эти слова, так как в горле у меня стоял комок.

– Мне очень жаль, Кейли, – сказал он, глядя мне в глаза, а ведь большинство людей здесь избегали встречаться со мной взглядом. – То есть очень жаль, что твоего брата здесь нет. – Он грустно улыбнулся. – Так что, выиграешь конкурс за него? – Он постарался, чтобы его голос прозвучал как в мультике, старался меня насмешить.

Я улыбнулась в ответ и покачала головой.

– Я никогда ничего не выигрываю.

Он склонил голову набок.

– Ну, насчет этого я ничего не знаю. По мне, так шансы на победу у тебя есть.

Подмигнув, он повернулся к толпе детей, которые собрались вокруг стола, смеялись, толкались и разглядывали разложенные на столе пироги и пирожные. Позади нас собрались все родители, чтобы посмотреть, сфотографироваться и подбодрить своих детей. Я знала, что лучше не искать взглядом маму. Она сидела в больничной палате, и, хотя мне хотелось, чтобы она была здесь, я понимала: она находилась там, где ей нужно было быть.

Комок у меня в горле все разрастался, и я несколько раз сглотнула, пытаясь от него избавиться. Я поймала взгляд соседа Зелл, и он кивнул. Он верил, что я могу выиграть этот конкурс, и это значило для меня больше, чем он думал. Я посмотрела на одинокий пирог, лежавший на моей тарелке, и еще несколько раз сглотнула, стараясь затолкать ком как можно ниже, чтобы мимо него хоть что-то еще могло проскочить. Нет никаких причин, мешавших мне выиграть. Я сделаю это ради Каттера. Может быть, если я выиграю, Каттер откроет глаза. Может быть, я все еще могу как-то все исправить.

Когда раздался свисток, я схватила пирог, затолкала в себя, даже не жуя. Я чувствовала, как едва прожеванное тесто скапливается у меня в пищеводе (спасибо занятиям по здоровью в четвертом классе), пока поедала один пирог за другим. Густая, пористая масса словно бы разбухала во мне, и становилось больно, но я радовалась боли. Я ее заслужила. Я думала о поврежденных легких Каттера. Я все ела и глотала, преумножая массу, пока не почувствовала, что вот-вот задохнусь и умру.

Сам мир кругом исчез, и остались только я, тарелка передо мной и пироги, которые возникали на ней и исчезали. Я не думала о Пилар и Лайле, которые тоже пытались выиграть конкурс. Я не думала о Зелл, которая фотографировала чужого ребенка. Я не думала о своей матери, которой не было тут и которая не увидела бы мою победу. Я просто думала о Каттере, о том, как ему становится лучше, и о том, что каким-то образом я сделаю это возможным, поедая Четвертого июля пироги у того самого бассейна, где он чуть не умер. Я услышала звук свистка и почувствовала, как кто-то дернул мою руку вверх. Сосед Зелл смотрел на меня сверху вниз, моя рука была поднята вверх, а я изо всех сил пыталась проглотить то, что было у меня во рту.

– Воды, – с трудом выдохнула я, и он протянул мне бутылку, как будто знал, что я попрошу.

– Ты победила, – сказал он. – Я же говорил тебе, что ты это сделаешь.

Я ему не ответила. Я была слишком занята водой и мыслями: как странно, что то, что едва не убило моего брата, могло быть одновременно тем, что спасло меня.

Зелл

Зелл наблюдала, как Джеймс вручает Кейли приз за победу в конкурсе по поеданию пирогов. (Она не знала, почему его называют соревнованием по поеданию пирогов, ведь на самом деле дети ели не пироги, а «Маленькие пирожные Дебби». Но, сколько она себя помнила, конкурс назывался именно так. И кто она такая, чтобы привлекать к этому внимание?) Ее удивила ярость Кейли, то, как девочка вгрызалась в пирожки один за другим, как она скрючилась над тарелкой, как ее напряжение было почти осязаемым.

Джеймс обнимал Кейли на секунду дольше, чем, на взгляд Зелл, следовало, – не настолько, чтобы кто-то заметил это, но достаточно, чтобы Зелл насторожилась. Она знала Джеймса с тех пор, как его семья переехала сюда. Тогда он учился в колледже, приезжал и уезжал, как это делали молодые люди, не слишком связанные со своей семьей или поселком. Но, когда он учился на последнем курсе, его отец внезапно умер. Джеймс бросил учебу и вернулся домой, чтобы взять на себя роль главы семьи: зарабатывать на жизнь, косить траву и бегать за своим умственно отсталым братом Джесси, когда тот вырывался на свободу. Поскольку Зелл жила через дорогу от Дойлов, то могла засвидетельствовать, что Джеймс содержал дом в порядке, когда уходил и когда возвращался с имеющейся у него работы, и как ухаживал за матерью (которая страдала слабоумием и давно уже превратилась лишь в оболочку женщины) и Джесси. Она была уверена, что ему досталась нелегкая жизнь, и временами ей было жаль его. Но однажды она застукала его, когда он пытался заглянуть в окно ее дочери Мелани. Сначала ей показалось, что ее подвело зрение, и с мгновение она просто стояла и наблюдала, не понимая, что происходит. Ей потребовалась секунда, чтобы понять: она наблюдает за вуайеристом. Она громко его окликнула:

– Джеймс! – И он повернулся на ее голос с выражением ужаса и вины на лице. – Что ты делаешь?

Она решительно направилась к нему, а он начал пятиться и, прежде чем она смогла добраться до него, бросился бежать. Она закричала ему вслед, прямо в спину исчезающей в сгущающейся темноте фигуры:

– Чтобы я больше тебя здесь не видела!

Она постояла немного, прислушиваясь к колотившемуся сердцу, пока переводила дух и приходила в себя, чтобы вернуться в дом. Она смотрела, как в доме Дойлов зажегся свет, и это означало, что Джеймс успешно спасся.

На следующий день, дважды перепроверив запоры на окне Мелани изнутри, она вышла на улицу, чтобы посмотреть, не оставил ли он отпечатков пальцев, размышляя, может, стоит позвонить в полицию и сообщить о нем. Как раз выискивая такие отпечатки, она заметила футбольный мяч и вспомнила, как у себя во дворе Джесси пинал футбольный мяч, проверяя, как далеко сможет его запустить, и что это случилось, возможно, перед тем, как она застала Джеймса у окна. Один из ее сыновей как-то заметил: очень жаль, что Джесси умственно отсталый, потому что он чертовски круто гоняет мяч. Подобрав футбольный мяч, она отнесла его на террасу дома Дойлов. Она оставила его там для Джесси, но так и не извинилась перед Джеймсом за то, в чем его обвинила. Она все еще не была уверена до конца, что именно она видела. Теперь, при виде того, как он обнимал Кейли, былые опасения вернулись.

К ней подбежала, держа высоко над головой свой приз, Кейли.

– Я победила, Зелл! – вопила она, и Зелл захлопала, стараясь (как она надеялась) выглядеть счастливой и беззаботной.

– Это просто потрясающе, Кейли! Я, конечно, видела, сколько ты можешь съесть, но такое – впервые!

Кейли усмехнулась – ее первая настоящая улыбка за сегодняшний день.

– Мне не терпится показать его Каттеру. – Она осмотрела свой трофей. – Я скажу ему, что выиграла ради него.

– Думаю, это отличная идея.

Кейли протянула ей приз, и Зелл убрала его для сохранности в свою пляжную сумку.

Достав из сумки-холодильника бутылку воды, Кейли сделала большой глоток.

– Так пить хочется! Я все еще чувствую, как пирог застрял у меня в горле. – Она сделала еще глоток.

– Вижу, что ты познакомилась с мистером Дойлом, – сказала Зелл.

– Ты про типа, который ведет конкурс? – спросила Кейли. – Про того, что живет через дорогу?

– Да, я давно его знаю. – Зелл тщательно подбирала слова.

Кейли задумалась.

– Его мама в инвалидном кресле. Я видела, как он ее катает. Что случилось с его братом?

– Ну, я точно не знаю. На долю его семьи выпало немало тягот.

Кейли снова задумалась.

– Вроде как у меня, – сказала она.

Разговор принимал совсем иной оборот, нежели Зелл планировала. Она не хотела, чтобы Кейли отождествляла себя с Джеймсом, сочувствовала ему.

– Наверное, можно и так сказать, – согласилась она. – Но он намного старше тебя. Он взрослый, и у него взрослые проблемы, – добавила она.

Кейли одарила ее взглядом, говорившим «а то».

– Я знаю, – сказала она.

– Ну, я просто видела, как он разговаривал с тобой, и хотела убедиться, что ты знаешь, что на самом деле он не тот, с кем бы мне хотелось, чтобы ты… – У нее кончились слова.

Кейли подняла брови.

– Чтобы я что?

Зелл покрутила в воздухе.

– Наверное, я пустяки болтаю. Волнуюсь, как все старухи.

Тут Кейли окликнула Пилар, и девочка вскочила с шезлонга.

– Я иду купаться, – сказала она, уже позабыв предупреждение Зелл.

– Конечно, – согласилась Зелл с облегчением, что разговор окончен. Но не успела Кейли уйти, снова ее окликнула: – Только никогда не заходи в его дом, ладно?

Кейли в недоумении посмотрела на нее.

– Как будто я пошла бы! – и убежала вприпрыжку.

Ивретт

Фейерверк испугал Кристофера. Мальчик вопил так громко, что Брайт подхватила его на руки и убежала поскорей подальше от бассейна, спотыкаясь о шезлонги и стулья и то и дело бормоча извинения, она спешила убраться подальше. Ивретт смотрел, как уходят его жена и ребенок. В сумерках у бассейна невозможно было протолкнуться, так что Брайт с затруднением передвигалась, да еще прижав к себе кричащего ребенка. Каждые несколько минут огни фейерверка освещали ей путь, но одновременно заставляли Кристофера вновь зайтись криком, его вопли перекрывали электронную патриотическую музыку, звучавшую из динамиков.

Стесняясь разыгравшейся сцены, Ивретт задумался, что же ему делать. Стоит подождать, пока жена успокоит их сына и вернется? Стоит пойти за ней и учинить дальнейший переполох? Он оглядел множество предметов, которые придется собрать, чтобы уйти. Ему ни за что не справиться в темноте. Они с Брайт и Кристофером всю вторую половину дня провели у бассейна и принимали участие в общем импровизированном обеде вечером. Повсюду вокруг него, на небольшом пятачке, где они обустроились лагерем, были разбросаны посуда, одежда, полотенца и несколько сумок. Он снова вернулся к фейерверку, рассудив, что просто подождет, пока шоу закончится, и уже тогда соберет вещи и уйдет. Дело шло к концу, хотя он видел, как внизу, у озера, Джеймс и его приятели все еще суетились и поджигали фитили.

Ивретт лениво задумался, сколько же денег этот человек вложил в фейерверк, чтобы посмотреть, как они превращаются в дым. Буквально. Он улыбнулся собственной шутке. Он почувствовал на себе чей-то взгляд и, обернувшись, увидел, что на него смотрит Дженси. Она улыбнулась в ответ, и он виновато подумал, а вдруг она решила, что эта улыбка была для нее или из-за нее. Дженси снова стала смотреть на фейерверк, а он нет. В темноте он мог разглядеть ее светлые волосы и две светлые головки по обе стороны от нее, склонившиеся к ней.

Он никогда бы не подумал, что Дженси – идеальная мать, и все же эта роль ей шла. Он с болью подумал о нежелании Брайт заводить еще детей, о ее недавнем заявлении, что она может найти работу. Он никогда не понимал, почему нельзя иметь и то и другое разом, почему она ведет себя так, словно тут идет речь о выборе. Но всякий раз, когда он пытался поднять эту тему, она замыкалась в себе, как захлопнувшаяся книга.

Дженси сидела с Лансом – героем. Весь день напролет вокруг него бесконечно суетились, хлопали по спине и благодарили. Да ладно вам! – не раз думал Ивретт. – Парень просто сделал то, что сделал бы любой мужчина, увидев тонущего ребенка. И Дженси тоже как будто подпала под его чары «героизма». Ивретт солгал бы, если бы сказал, что его не беспокоит тот факт, что он видит ее у бассейна – в том самом месте, где они обычно смотрели фейерверк, сплетя пальцы, и она прислонялась к нему так же, как сейчас к ней прислонились дочери.

– Комнату бы себе сняли, что ли, – поддразнивала их Брайт.

А потом, когда все расходились по домам, они находили свою «комнату», только это была совсем не комната.

Он уже много лет не был в «их месте», чувствовал себя виноватым, что посещает это место теперь, когда они с Брайт поженились. Ей стало бы слишком больно, узнай она, что он туда ходил. И все же иногда он чувствовал, как то место зовет его, ветви деревьев колышутся на ветру, манят его прийти… и вспомнить. Он покачал головой и заставил себя снова смотреть фейерверк, сосредоточиться на сполохах света в небе, сердцем чувствовать взрывы. Ли Гринвуд пел «Горжусь тем, что я американец», а где-то справа громко подпевала мать Джона Бойетта – фальшиво, но громко. Он почувствовал, как в кармане у него вибрирует телефон, и посмотрел на светящийся экранчик. Эсэмэс от Брайт:

Везу его домой. Соберешь вещи, когда все закончится? Я уложу его спать.

Он написал в ответ:

Будет сделано. Жаль, что вы пропустили конец шоу. Наш собственный фейерверк попозже?

Он никогда бы не признался, что привело его в такое настроение.

Когда они только начали встречаться, Брайт призналась ему, что каждый раз, когда она видела его и Дженси вместе во время учебы в школе, ее сердце еще чуточку разбивалось. Он был так слеп, ничего не подозревал о безответной любви Брайт, пока Дженси не исчезла из поля зрения, а Брайт, однажды вечером малость перебрав, не выпалила все разом. До того момента он всегда считал Брайт своим лучшим другом, своей наперсницей. И спустя семь лет брака она все еще оставалась и тем, и другим. «Сегодня я вступаю в брак с лучшим другом», – говорилось в их свадебных приглашениях. И это было правдой.

От мыслей его оторвал скрежет отодвигаемых шезлонгов и стульев. Он огляделся по сторонам: прожекторы вокруг бассейна снова зажглись, и люди начали собираться уходить. Спина и ноги затекли, и он потянулся, прежде чем начинать собираться. Потребуется несколько ходок к машине, чтобы загрузить все. Кто-то тронул его за плечо, и, обернувшись, он увидел встревоженную Дженси.

– Кристофер в порядке?

– Да. Просто испугался. – Он пожал плечами. – Забавно, потому что в прошлом году он был без ума от фейерверка.

Она кивнула.

– Вот тебе и взросление. То они любят Санту, а на следующий год вопят как резаные, стоит тебе на десять футов к нему подойти. – Она драматично закатила глаза. – Дети.

– Они у тебя красивые. – Он указал на девочек Дженси.

Глянув на дочерей, Дженси гордо улыбнулась.

– Спасибо.

– Наверное, я не это себе представлял, когда воображал тебя взрослой, – сказал он.

Она прищурилась, подталкивая дочерей в сторону детей Ланса.

– Что ты имеешь в виду?

Ну вот, он сам загнал себя в угол.

– Ну, ты ведь вечно говорила про сверхуспешную жизнь, и, наверное, я считал, что ты имеешь в виду крутую карьеру. Ну, знаешь, что-то из Секса в большом городе.

Она со смехом покачала головой.

– Я, вероятно, тоже так думала, но… потом я встретила своего мужа, и он хотел той жизни, которую мы построили, и я… не потрудилась усомниться. – Она помолчала. – Я о многом не задавала вопросов. – Последняя фраза была обращена скорее к себе самой, чем к нему.

– А где он сейчас? – спросил он вслух о том, что они с Брайт обсуждали после ухода Дженси в тот вечер, когда она пришла на ужин.

Дженси все еще носила обручальное кольцо, поэтому они сочли, что она не разведена, и все же она приехала одна и как будто никуда не собиралась. Брайт сказала ему, что она даже наводила справки о школах.

Может, дело было в пиве, которое, как он видел, она потягивала на протяжении фейерверка. Может, дело было в том, что (как он надеялся) она ему доверяла. Может, в том, что поблизости не было никого из местных любопытных клуш. Какова бы ни была причина, Дженси, не колеблясь, ответила на его вопрос.

– В тюрьме, – произнесла она почти игриво, но он уловил в ее голосе дрожь. – В федеральной тюрьме, если быть точной. – Она подняла брови. – По крайней мере, на ближайшие десять лет.

Его глаза расширились от этой новости.

– И что же он сделал? – На ум приходили страшные, серьезные вещи: убийство, изнасилование, ограбление банка.

– Мошенничество с использованием электронных средств коммуникации, почтовое мошенничество, отмывание денег и подкуп городских чиновников. – Она перечисляла проступки мужа так, словно это пустяки, но ее глаза выдавали реальные чувства. – Оказалось, он не был тем принцем, за которого я его принимала.

– Но ты все еще замужем? – Он указал на ее кольцо.

Дженси смущенно покрутила кольцо, опустив глаза.

– Официально не разведена. Еще нет. И, пока я здесь, я его ношу, вроде как ради девочек. И ради себя самой, наверное. Старые привычки и все такое. – Она снова подняла на него глаза. – С такой мыслью надо свыкнуться.

– И? Ты свыклась?

Она покачала головой.

– По-настоящему – нет. Все еще не вполне уверена, что делать дальше. Нужно заново переосмыслить собственную жизнь, создать новую жизнь для девочек. Я вернулась сюда потому, что я…

Дженси оглянулась на бассейн, и он спросил себя, а вдруг ее тоже одолели воспоминания. Сделав глубокий вдох, она повернулась к нему:

– Я бы сказала, что вернулась сюда, потому что мне больше некуда было пойти. Но больше я так не думаю.

– А что ты теперь думаешь? – подстегнул он.

– Думаю, мне нужно было вернуться домой.

Он кивнул, сглотнул, думая о том, почему и как она уехала и почему он не смог ее защитить. Он все еще видел перед собой одно из тех проклятых сердечек – то, которое трепыхалось на ветру под дворниками его машины. Толпа вокруг бассейна поредела. Девочки Дженси гонялись за детьми Ланса вокруг бассейна, и никто их не останавливал. Он видел, что Ланс ждет ее в сторонке, переминается с ноги на ногу, пытаясь быть вежливым. Ивретту еще предстояло собрать свои вещи, совершить несколько ходок к машине, вернуться домой к жене и сыну.

– Я рад, что ты это сделала, – сказал он.

Потянувшись, она схватила его руку и слегка сжала, прежде чем отпустить.

– Я тоже.

Она ушла, помахав ему на прощанье. Он не посмотрел ей вслед.

Дженси

Она наблюдала за уходившим Ивреттом. Он слабо улыбнулся ей, проходя мимо, затем потопал за заграждение вокруг территории бассейна – к парковке. Ланс откашлялся, и она повернулась к нему.

– Тут какая-то история? – спросил он, кивком указывая на удаляющуюся спину Ивретта.

Дженси удивленно подняла брови.

– Можно и так сказать. – Она постаралась, чтобы ее голос прозвучал игриво и легко. Насколько ей помнилось, это и называется флирт.

Он покачал головой.

– Моя интуиция подсказывает, что ты женщина с большим количеством историй.

Кивнув, она одарила его умудренным взглядом.

– Опять же: можно и так сказать.

Он посмотрел на ее обручальное кольцо, но промолчал. Рано или поздно надо будет его снять. И поскорей. Прежде она говорила себе, что, как только адвокат пришлет готовые документы, это станет для нее сигналом: время пришло. Что все раз и навсегда, по-настоящему кончено.

– Лучше бы уложить их спать, – сказала она, указывая на девочек, которые убежали за заграждение и качались на качелях на соседней детской площадке с детьми Ланса. Она слышала, как их смех звенит в ночном воздухе. Кроме спасателей и нескольких подростков, у бассейна больше никого не осталось.

Ланс запустил обе руки в волосы, и, когда он их поднял, она заметила, как напряглись мышцы, ощутила их явную силу. Она поймала себя на мысли, что ей хочется почувствовать эти руки на своем теле, и задумалась: интересно, это просто нормальная реакция женщины, уже несколько месяцев не имевшей физического контакта с мужчиной, или ее действительно тянет к нему?

– Ага, – согласился он, – и моих, наверное, тоже. – Подхватив стоявшую на шезлонге сумку, он закинул ее на плечо. – Спасибо за сегодняшний день. Было весело.

Она кивнула. Действительно было весело. Они разговаривали, смеялись и дразнили друг друга. Он не мог поверить, что она никогда не смотрела Монти Пайтон и Священный Грааль, и пытался привести уйму очевидно уморительных афоризмов из фильма. Но смеялась-то она, слушая, как он пытается говорить с британским акцентом. Они болтали с соседями, познакомились с новыми людьми, поели с ее родителями. Он долго разговаривал с ее отцом. Мать, к ее чести, не задавала никаких вопросов, хотя Дженси подозревала, что ей было любопытно. Большую часть дня их дети играли вместе, а когда начался фейерверк, плюхнулись на стулья рядом с ними. Они сами собой сложились в небольшую группу: он – со своими детьми и она – со своими, но при этом все вместе, и, когда они глядели в ночное небо, их подбородки были задраны под одним и тем же углом. Она смотрела, как в небе взрываются сполохи красок, как они расширяются в темноте, не в силах удержаться от воспоминаний о том, когда в последний раз видела фейерверк.

На прошлое Четвертое июля она была с Арчем и понятия не имела, что ее ждет. Они уехали из города без девочек, оставив их с няней-студенткой, услугами которой она время от времени пользовалась. Они с Арчем и их друзьями ели изысканные закуски и пили шампанское на яхте, стоявшей на якоре в реке Чарльз, когда небо над Бостоном расцветил фейерверк. Они пошли на концерт «Бостон Попз» и на историческую экскурсию по городу, где практически началась история Америки.

Это был идеальный праздник Четвертого июля, и Арч упивался, показывая ей все, что можно купить за деньги. А она, как он так любезно указал ей из-за решетки, всем этим наслаждалась. Рассказывать о праздновании подругам было почти так же прекрасно, как сам праздник. Она и ее подруги пытались переплюнуть друг друга тем, как проводили отпуск, в нескончаемом состязании за первенство, которое (если подумать задним числом) не давало ей продохнуть от беспокойства. Но она настолько втянулась в состязание, что даже не сознавала, во что играет.

Только сидя тут, расслабленная и непринужденная, с дочками по обе стороны, одетая в старую футболку, на которую упали капли виноградного мороженого, – только тут она поняла, что представляла собой ее прежняя жизнь. Та жизнь изнуряла. Она высасывала душу. Она была такой же пустой, как опустел теперь ее прежний дом. Она даже не скучала ни по одной из тех, кого когда-то называла подругами, не получила ни единой весточки ни от одной из них после того, как Арча разоблачили и арестовали. Они избегали ее, как чумной. Наверное, в каком-то смысле так оно и было: она действительно подхватила чуму – чуму бедности. И все же, сидя у бассейна с нормальными людьми, празднующими нормальное Четвертое июля, она совсем не чувствовала себя бедной. Она чувствовала себя очень даже богатой.

– Итак, – сказал Ланс, когда они вместе шли к своим машинам, а дети тащились сзади, сетуя, что надо уходить. – Как думаешь, может, зайдешь как-нибудь посмотреть Священный Грааль?

Продолжая дурачиться над фактом, что его якобы назвали в честь Ланселота, он пошутил, что рыцари в этом фильме были в духе тех, каким бы стал он. Дженси позволяла ему шутить, но чувствовала: его самоуничижительный юмор был попыткой отмахнуться от комплиментов и похвал, которыми осыпали его соседи, прослышавшие, как он спас Каттера. Она гордилась тем, что была рядом с ним, но не так, как когда-то – с Арчем. Она гордилась тем, кем был Ланс, а не тем, что у него было.

Теперь он вопросительно поднял брови, и Дженси попыталась сообразить, о чем именно он просил своим приглашением. Конечно, они флиртовали и провели день вместе. Теперь он хочет увидеть ее снова. Но было ли это свиданием? Или он просто вел себя по-соседски?

– Я имею в виду, ты не можешь жить дальше, так его и не посмотрев.

Тон у него был легкий и беззаботный, что не слишком помогло Дженси в ее догадках.

Нажав на кнопку, он поднял крышку багажника и затолкал нескладно раздутую сумку с вещами для бассейна, захлопнул крышку и повернулся к ней.

Дженси кивнула.

– Уж и не знаю, как прожила без него так долго.

– Ну, тогда необходимо выкроить время как можно скорее.

Она знала, что с тех пор, как от него ушла жена, он ни с кем не встречался. На эту информацию она наткнулась благодаря Зелл, которая, похоже, любила играть роль свахи. Дженси рассмеялась над намеками Зелл, заверив ее: отношения – это последнее, что ей сейчас нужно. Ей нужен был план, как жить дальше. Но с тех пор она в сотый раз говорила себе, что с ним весело, что это просто еще один взрослый, с которым можно коротать время.

– Ладно, когда тебе удобно? – спросила она.

– Ну, сегодня среда… сегодня ведь среда, так? С тех пор, как лето началось, я вечно путаюсь в днях недели. Поэтому… может, в пятницу? Приводи девочек, посадим весь выводок смотреть что-нибудь в игровой комнате, пока смотрим наш фильм? Закажем пиццу?

Он очень убедительно разыгрывал спонтанность, но Дженси заподозрила, что он продумал детали этого приглашения, прежде чем его сделать.

Она притворилась, будто обдумывает свои планы, хотя, конечно, у нее их не было, если не считать вечерних вылазок в лес, от которых ей, вероятно, следовало бы отказаться.

– Звучит отлично. Во сколько?

– В половину седьмого?

– Придем, – сказала она. – И спасибо тебе. За то, что занял нам сегодня места.

Он улыбнулся.

– Да пустяки.

Он протянул руки для объятий и вопросительно поднял брови.

Это было всего лишь объятие. Что в этом такого? Она шагнула к этим самым сильным рукам, которые вытащили того мальчика со дна бассейна, позволила им на короткое мгновение сомкнуться, заключить себя в объятия – она и не знала, как в этом нуждалась, пока ее не обняли.

Брайт

Что Кристофер расплакался из-за фейерверка, обернулось (сколь неловко ей ни было в тот момент) скрытым благословением. Когда она добралась домой, ее ждало голосовое сообщение. Если бы Ивретт вернулся с ней, он мог бы спросить, кто звонил или, что еще хуже, сам прослушал бы сообщение, не из подозрительности, а просто из любопытства. Незнакомый номер с кодом чужого города может вызвать вопросы. А она не была готова на них отвечать.

Она дважды прослушала его сообщение на голосовой почте – чисто профессиональный ответ на ее сообщение. Да, конечно, он ее помнит. Да, он все еще хотел бы поговорить с ней. Да, у него были некоторые мысли относительно вариантов. Она может звонить в любое время, и он желает ей хорошего празднования Четвертого июля.

У нее был хороший праздник Четвертого июля? Она прокрутила в голове весь день, кульминацией которого стало бегство из бассейна с кричащим мальчиком на руках, когда люди смотрели на нее, а не на фейерверк. Сам день, пришла к выводу она, не был ни плохим, ни хорошим. Такой же, как любой другой, еще одна бусинка на очень длинной нитке. Работа внесет в ее жизнь разнообразие, бросит ей вызов, расширит ее кругозор за пределы собственного двора. Она была хороша в том, что делала. У нее имелись друзья, с которыми можно было поболтать, уважение коллег. Оставалось только не обращать внимание на укол боли, который она испытывала при мысли о том, что весь день проведет вдали от сына.

Она решила уложить Кристофера спать без купания, уклонившись при этом от чувства вины. Он же побывал сегодня в воде – он уже достаточно чистый. Истерика совсем вымотала Кристофера, ему обязательно надо в кровать, пока он еще из-за чего-нибудь не сорвался. Она двигалась медленно и мягко, не зажигала яркий свет, не повышала голос, пока успокаивала и утихомиривала его. Временами он был такой взвинченный, совсем ей незнакомый, да и Ивретту тоже. Но все же она научилась находить к нему подход, быть его матерью. У нее это хорошо получалось. В основном.

Ей удалось заманить его в кровать без всякой истории: он так устал, что даже не попросил об этом. Она расправила на нем одеяло, напевая без слов ту же колыбельную, которую пела ему с той первой ночи в больнице, когда впервые осталась с ним наедине. Колыбельная сработала и тогда, и сейчас. Он закрыл глаза и блаженно задремал, пока она пела, оставив борьбу до следующего дня. Каждый раз, когда это случалось, Брайт испытывала облегчение.

Пройдя на кухню, она налила себе бокал вина. Потом, прихватив с собой радионяню, устроилась на задней веранде. В это время года деревья стояли, одетые листвой, которая закрывала ей вид на соседские дома. Зимой она могла заглянуть прямо на кухню к соседям. Потягивая вино, Брайт задумчиво прислушивалась к ночным звукам вокруг: цикады, лягушки и другие летние существа пели друг другу, создавая свою собственную музыку, симфонию природы.

Она допила один бокал, затем налила другой, заметив при этом, что фейерверк уже давно должен был закончиться. Интересно, что задержало Ивретта? Сердце у нее забилось быстрее при мысли о том, что Дженси была у бассейна. Дженси вернулась, и Ивретт хотел еще одного ребенка, а она думала о том, чтобы вернуться на работу, и позвонила Тренту Миллеру (она действительно сделала это!), и он перезвонил ей, да к тому же в выходной день. А теперь она сидела на улице и пила в одиночестве, гадая, где же ее муж. В животе у нее заурчало, но она не знала, то ли от нервов, то ли от картофельного салата матери Дженси, но теперь она была уверена, что просидела на жаре слишком долго. Она подумала, сколько же еды положила себе на тарелку – барбекю, арбуз и картофельный салат, – и пожалела об этом.

По дороге домой из бассейна она проехала мимо родительского дома, несмотря на поздний час, в окне ее старой спальни горел свет. Ей было интересно, чем занимается ее мать. После того как они с Ивреттом купили свой собственный дом по соседству, мать решила превратить ее старую спальню в мастерскую и позвала ее, чтобы забрать оттуда то, что ей бы захотелось оставить. Тогда Брайт была на позднем сроке беременности, но послушно приковыляла, неловко осела на пол, задаваясь вопросом, сможет ли вообще когда-нибудь снова встать. Ребенок должен был родиться через каких-то несколько недель, и любое занятие было хорошим способом отвлечься от бешеных мыслей, все больше мельтешащих у нее в голове по мере того, как приближались роды.

Оставшись одна, она достала из старого шкафа коробки с поздравительными открытками и письмами, которыми обменивались они с Дженси, перелистала ежегодники на полке, перечитывая то, что написал ей муж на странице, которую она зарезервировала только для него. Она смеялась над тем, насколько банальной была его записка, размышляла о том, как по уши была влюблена, а он решительно ничего не замечал. Она положила ежедневники на место и вытащила единственный блокнот на спирали, лежавший на полке рядом с ежегодниками – на самом видном месте, словно только и ждал, когда его обнаружат. Она посмотрела на обложку и понадеялась, что мать никогда ее не открывала. Там жирным черным шрифтом были написаны слова Ивретт Майкл Льюис и больше ничего.

– Такая дурь, – сказала она вслух, затем перевернула обложку.

Это был блокнот, в который она собирала и в котором хранила с неловкой преданностью все об Ивретте. Она записывала любую информацию, которую удавалось о нем найти: его хобби и любимые команды, имена домашних животных его детства и какое мороженое он больше всего любит. Она записала размер одежды, которую он носил и какую именно и в какие дни. Она записала его распорядок дня, его мечты и стремления. Ни в одной мечте, ни в одном устремлении она сама не фигурировала.

Она была одновременно удивлена и испугана, обнаружив этот документ, это доказательство того, как сильно она тосковала по нему и как долго это продолжалось. Было ясно, что она сделала бы все, чтобы заполучить Ивретта, а, заполучив, удержать. Смутившись, она быстро сунула блокнот в мусорный мешок и выбежала из комнаты. Спустившись вниз, она обнаружила мать на кухне, та хмурилась на корзину со спутанной пряжей.

– Нашла что-нибудь, что хотела бы сохранить? – спросила ее мать, не отрываясь от пряжи.

Брайт покачала головой и улыбнулась, все еще ощущая во рту привкус рвоты.

– Там только старый хлам, – сказала она.

– Так ты хочешь, чтобы я все выбросила? – спросила ее мама, оторвавшись от корзины, и на ее лице появилось удивленное выражение.

– Сама же знаешь, как говорят, – съязвила Брайт и погладила свой живот. – Старое – долой, место нужно новому.

Тогда она сама себе не поверила, да и сейчас тоже. Особенно этим летом.

Она уже собиралась встать и позвонить Ивретту, когда увидела свет фар – на подъездную дорожку сворачивала машина. Она выдохнула, не осознавая, что сдерживала дыхание, и почувствовала, как ее желудок успокоился. Она сделала еще один глоток вина, и вместо того, чтобы окликнуть Ивретта, ждала, пока он сам найдет ее. Она ждала в темноте, пока он входил в дом и искал ее, чувствуя себя ребенком, игравшим в прятки. Наконец он ее нашел – практически в панике выбежав на террасу.

– Что ты вытворяешь? – спросил он с ноткой обвинения в голосе. – Ты меня напугала.

Она хотела сказать ему, что он тоже напугал ее, что она представляла себе, как Дженси отправляет своих девочек домой с матерью, чтобы они с Ивреттом могли пойти в их старое убежище в лесу у озера. Но она не могла произнести эти слова вслух, пусть даже они ясно сформировались в ее голове, на ум ей непрошено пришли признания Дженси поздно вечером, когда они были еще девочками. Она знала все: как Ивретт и Дженси оттащили в лес надувной матрас, как они лежали там и смотрели на звезды ночью, разговаривая и мечтая.

Брайт сомневалась, что после стольких лет матрас все еще там. Она решила рискнуть туда сходить. Просто посмотреть.

– Мне захотелось посидеть снаружи, – сказала она.

Ивретт огляделся по сторонам.

– Приятный вечер. Попрохладнее стало, как солнце зашло. – Он указал на вино. – Мне налить себе в бокал и присоединиться к тебе?

Она улыбнулась ему, чувствуя, как ее затопляет облегчение. Конечно, он не стал бы этого делать, если бы у них с Дженси что-то произошло. Она заставила себя не спрашивать и не портить момент.

– Конечно, – сказала она вслух. – Было бы неплохо.

Ивретт снова нырнул в дом, а она посмотрела на звезды, ожидая его. Он быстро вернулся и сел напротив нее за маленький столик. С мгновение оба молчали, потягивая вино. Она чувствовала, как от третьего бокала мысли начинают чуть расплываться, как она, собственно, и надеялась.

– Жаль, что ты пропустила конец фейерверка, – сказал Ивретт.

Брайт снова подумала о голосовом сообщении.

– Все в порядке. Кристоферу давно уже было пора ложиться. Он отрубился, как только мы добрались домой.

– Интересно, сколько Джеймс потратил на эти фейерверки, – сказал Ивретт. Он болтал о пустяках, и Брайт была благодарна ему за это. – Они все взрывались и взрывались.

Она кивнула.

– Наверное. Я даже удивилась, как долго тебя нет.

Учитывая обстоятельства, она не имела права его допрашивать, но она также хотела это знать. Ее слова повисли в воздухе, и она увидела, как он заерзал на стуле, затем отпил глоток вина. Сердце у нее бешено колотилось, она сделала глоток. Очень большой глоток.

– Ну, я поговорил кое с кем, пока собирал вещи и загружал машину. Знаешь, по-соседски. В духе моей жены. – Он усмехнулся и подтолкнул ее локтем.

– А с Дженси ты говорил? – спросила она.

Она старалась говорить непринужденным тоном, произнести это имя так, как будто называла любого другого обитателя Сикамор-Глен. Но по тому, как он едва заметно поморщился, догадалась, что голос ее выдал. Это нелепо. Они женаты. У них есть ребенок. У них хорошие отношения, они в глубине души – добрые друзья. Ее необъяснимая тревога из-за Дженси вызвана либо женской интуицией, либо полной паранойей. Либо остатками их прошлого, прокрадывающегося внутрь, никогда полностью не побежденного, независимо от того, что все они двигались дальше.

Он поставил бокал на стол.

– Нам нужно о ней поговорить? – спросил он, повернувшись к ней лицом.

Брайт рефлекторно покачала головой. Это был неправильный ответ, им, вероятно, действительно нужно было поговорить о Дженси, но она не была готова и, вероятно, никогда не будет. Весь период ухаживаний и даже супружеской жизни они успешно избегали темы Дженси.

– Ты уверена? – настаивал Ивретт. – Потому что я с ней разговаривал. Если тебя это беспокоит, то нам нужно поговорить о причинах беспокойства.

Усилием воли она раздвинула губы в улыбке.

– Она сказала, что влюблена в тебя и не может без тебя жить? – Она надеялась, что фраза прозвучит как поддразнивание. – Потому что если дело обстоит так, то нам, возможно, действительно нужно поговорить о Дженси.

Его смех в ответ был таким же натужным, как и ее легкомысленный тон.

– Нет.

Потянувшись, он накрыл ладонью ее руку, его размер и вес были ей так знакомы.

– Но она рассказала, почему вернулась.

Брайт почувствовала, что сердце у нее забилось быстрее. Она не чувствовала себя достаточно комфортно, чтобы спросить Дженси что-то настолько личное, но Дженси рассказала Ивретту. Она не знала, что испытывать: угрозу, что они настолько честны друг с другом, или ревность, что Дженси доверилась не ей, а Ивретту.

– Вот как, – заставила она себя подать голос. – И почему же?

Она выпростала руку из-под его и потянулась за бокалом. Вино в нем почти закончилось. Она не могла припомнить, когда в последний раз выпивала три бокала вина за один вечер, но, возможно, именно в эту ночь это и произойдет.

Ивретт поднял брови.

– Все довольно скверно. Ее муж в тюрьме. Они разводятся. По сути, она осталась ни с чем, и у нее не было выбора, кроме как вернуться сюда и жить с родителями.

– Но она носит обручальное кольцо, – возразила Брайт, как будто это что-то меняло. Тут до Брайт вдруг дошло, что Дженси приехала сюда не только на лето. Она остается.

– Она сказала, что ей нужно его снять, но… Ну, наверное, ты понимаешь, каким окончательным решением это кажется.

Большим пальцем левой руки она нащупала свое обручальное кольцо, вспоминая тот вечер, когда Ивретт надел ей его на палец в их любимом ресторане, и второе, которое надел в мэрии, дополняя пару. Это был такой счастливый день, еще более счастливый от осознания того, что Дженси там не будет. Мать Дженси сообщила эту новость так, словно большое разочарование, хотя на самом деле это было совсем не так. И пускай она чувствовала, что обязана пригласить свою бывшую лучшую подругу, ее присутствие в день свадьбы было последним, чего хотела Брайт. Тогда Брайт верила, что они, вероятно, никогда больше не увидят Дженси, и это ее устраивало.

– Да. – Ее голос дрогнул, и она откашлялась. – Да, – снова попыталась она. – Я в этом не сомневаюсь. – Встав, она схватила свой бокал, ее голова немного закружилась. – Пожалуй, я схожу еще за вином. Тебе принести?

Не дожидаясь его ответа, она собралась уходить, но он встал и преградил ей путь в дом.

– Пусть это тебя не пугает, Брайт. Приезд Дженси ничего не меняет.

Он посмотрел на нее сверху вниз и ободряюще улыбнулся. Он запустил руки в ее волосы, наклонился и поцеловал ее. Она попыталась расслабиться, сосредоточиться на том, что он здесь, с ней. Все в порядке. У нее нет причин для паники. Он же сказал, что ничего не изменилось. Она поцеловала его в ответ, пытаясь вспомнить, как сильно в юности жаждала именно этого. У нее было все, что она когда-либо хотела, у них было все, чего они хотели. Она мечтала раствориться в нем, потеряться в нем – в точности так, как она делала это всегда. Вот только… Вот только Дженси вернулась.

Она позволила ему взять свой бокал, поставить его на стол и увести ее внутрь. Они прошли мимо телефона, который она оставила на столике. Она последовала за мужем наверх, в их комнату, в их постель, зная, что на следующий день перезвонит. Она будет винить в этом Дженси, потому что так проще, чем винить себя.

Зелл

Это из-за Кейли Зелл оказалась на улице в такую жару. Поля соломенной шляпы снова свесились ей на глаза, и она раздраженно их сдвинула, чувствуя, как на лбу, там, где его коснулась рука в перчатке, осталось пятно грязи. Она знала, что в своей одежке для садовых работ и широкополой соломенной шляпе точь-в-точь похожа на героиню Ширли Маклейн из Стальных магнолий. Но это же ради благого дела. Она выпрямилась и почувствовала, как колено отозвалось болью. Кейли продолжала уговаривать ее обратиться к врачу, не понимая несговорчивости Зелл. Такое она никак не могла бы объяснить девочке.

Кейли с напряженным лицом сидела на корточках рядом с ней, изучая плоды их трудов, изо всех сил стараясь узнать все возможное о садоводстве за то короткое время, что они провели вместе. Информацию этот ребенок впитывал как губка. Зелл старалась не думать о том унылом доме, в котором она жила, с голой пустыней на месте палисадника и заднего двора. Там не было ни деревьев, ни тени, ни кустов, ни растений. Было бы жестоко и странно отправить ребенка обратно в эту адскую дыру, однако рано или поздно ей придется это сделать. Ей не хотелось думать об этом, не хотелось признавать, что все это наверняка закончится. «У девчонки штамп срока годности на лбу проставлен, – то и дело предупреждал ее Джон. – Не забывай об этом и не зацикливайся на ней».

Хотя он был прав, думать о прощании не становилось легче. Кейли дала Зелл возможность холить кого-то так, как она лелеяла растения и цветы в своем дворе. Кейли не заняла место ее собственных детей, но она была хорошим бальзамом для больного сердца Зелл. И Зелл нравилось думать, что это работает в обе стороны. Что бы Кейли делала этим летом, если бы Зелл не предложила ей пожить у нее? Проводила много времени дома в одиночестве, смотрела телик и не узнала столького о природе – вот что бы она делала.

– Зелл, ты меня слушаешь? – громко спросила Кейли, и Зелл подняла взгляд на серо-голубые глаза, так требовавшие ее внимания. – Я спрашивала, что ты имела в виду, когда сказала, что сад сродни округе или поселку?

Улыбнувшись, Зелл вошла в роль учительницы. Она много лет преподавала в воскресной школе или подменяла учителей в школах своих детей. Преподавание было у нее в крови.

– О’кей, мы все по большей части живем каждый в собственном доме, так? Занимаемся собственными делами?

Кейли кивнула.

– Но иногда нам нужны люди, которые нас окружают. – Она чуть было не сказала: «Как тебе нужна была я», – но решила, что лучше этого не говорить. – Например, иногда мистеру Лансу нужно, чтобы я присмотрела за Лайлой и Алеком, чтобы он мог немного поработать, и я помогаю ему. – Кейли снова кивнула. – Так вот, растения способны помогать друг другу, и хороший садовник знает, из каких растений получатся наилучшие друг для друга соседи, а из каких – не очень.

– Как соседи, которые торгуют наркотиками или угоняют машины? – спросила Кейли.

Иногда Зелл требовалось немало труда, чтобы на ее лице не отразился шок, когда девочка мимоходом выбалтывала, с какими сторонами мира ей пришлось столкнуться.

Зелл попыталась вернуть разговор в более позитивное русло:

– Ну, нет, скорее некоторые растения берут больше воды или солнца или растут слишком быстро и повреждают корни других растений. Некоторые выделяют токсины, которые способны погубить другие растения.

– Они плохие парни, – вставила Кейли.

– Да, некоторые растения – плохие парни. Но есть и другие, вот они хорошие парни, они привносят в почву питательные вещества, или привлекают полезных насекомых, или отпугивают вредных. Поэтому, когда я засаживаю свой сад, то ищу растения, которые хорошо сработаются, которые будут полезны друг для друга, будут друг другу помогать.

Кейли указала на сад.

– Так вот почему ты посадила бобы рядом с кукурузой.

– Верно. Бобы привносят в почву питательные вещества, чтобы кукуруза могла лучше расти. А кукуруза дает бобам крепкий стебель, по которому можно виться вверх.

Девочка оглядела сад.

– А бархатцы рядом с бобами, потому что они отгоняют жуков, – добавила она, вспомнив информацию, которой Зелл поделилась несколько дней назад.

Зелл подняла руку – в знак «дай пять», и этому она научилась у своих детей.

– В точку.

– К тому же, – продолжала Кейли, – бархатцы – просто прелесть.

Зелл кивнула.

– Я тоже так думаю.

Кейли что-то заинтересовало, и она отошла посмотреть, а Зелл выдернула еще несколько сорняков, которые заметила во время импровизированного урока садоводства. Удовлетворенная сегодняшним днем, она стянула грязные перчатки и позвала Кейли, которая сидела на террасе, изучая лист бумаги, который они распечатали с компьютера. В распечатке подробно излагались шаги, необходимые для того, чтобы ваш двор объявили средой обитания диких животных.

– О’кей, а где кормушка для колибри, которую мы купили? Мы могли бы повесить ее прямо здесь.

– Я думаю, нам нужно устроить пруд! – крикнула в ответ Кейли, оторвавшись от своего листа. – Здесь говорится, что пруды полезны для лягушек, а также обеспечивают водой животных и насекомых. Как, по-твоему, мистер Джон выкопает нам яму?

Зелл нахмурилась, глядя на девочку, чувствуя, как еще одна струйка пота змеится по ее груди в лифчик, который уже насквозь промок. Она не сказала, о чем думает, но стоячая вода привлекает комаров и москитов.

– Думаю, что нам нужно завершить первый шаг, прежде чем мы перейдем к шагу четыре, – ответила Зелл. – Ты опять забегаешь вперед. Каков наш девиз? – Она, пыхтя, пересекла двор, чтобы подойти поближе к Кейли.

Кейли закатила глаза – совсем скоро она пройдет переходный подростковый возраст.

– Шаг за шагом, – простонала она.

Зелл улыбнулась.

– Ну, а теперь, надсмотрщик, разрешишь мне зайти внутрь и приготовить нам лимонад?

Кейли усмехнулась и кивнула.

– Звучит неплохо.

– Ладно, а ты хочешь пойти в дом? Убраться с этой жары?

Июльское солнце безжалостно палило. Правда заключалась в том, что лето – не лучшее время для подобного проекта, весна или осень подошли бы намного лучше. Зелл пыталась убедить Кейли, что им незачем спешить создавать среду обитания диким животным, но догадывалась, что девочка понимает: довольно скоро придется вернуться домой, а Кейли не хочется, чтобы ее усилия снова пропали даром.

Во время своих частых визитов, чтобы проверить, как тут живется Кейли, мать предлагала дочери вернуться домой, но Зелл всегда отвечала: «Ну, с ней нет никаких проблем. Просто позволь ей остаться, и тебе же меньше поводов для беспокойства».

Джон считал, что вся эта затея с дикой природой – чушь собачья, и так и сказал жене, когда они остались наедине, но она просто посоветовала ему не лезть не в свое дело. «Я же тебе не говорю, что гонять маленький белый шарик по горам и долам – чушь собачья», – пожурила она. Он глянул на нее с миной, говорившей, что ему еще многое хочется сказать, но тридцать пять лет брака научили его сдерживаться. Вместо этого он поцеловал ее и вышел из дома, стуча ботинками для гольфа по половицам. Она сто раз говорила ему не ходить в чертовой спортивной обуви по дому.

Зелл смешала сахар и воду и поставила их греться на плиту, потом достала соковыжималку, чтобы выжать сок из лимонов. Кейли никогда не видела, чтобы лимонад готовили таким способом – она ведь знала только порошковый, – и теперь просто умоляла готовить так. С тех пор как девочка поселилась у Зелл, она немного прибавила в весе. Зелл решила, что это неплохо, пусть даже тот простенький сироп пагубно сказывается на ее собственной талии. Но она не могла устоять, по крайней мере, перед маленьким стаканом, раз уж приложила столько усилий, чтобы приготовить лимонад. За те недели, что Кейли тут жила, она готовила с яростью торнадо и упивалась радостью девочки, когда та видела ее стряпню. Приятно готовить для того, кто ценит еду.

Она выудила из сумочки сотовый телефон, чтобы проверить, не звонил ли кто-нибудь из детей и не случился ли у Джона сердечный приступ на поле для гольфа (этот самый что ни на есть настоящий страх преследовал ее с тех пор, как несколько лет назад хватил удар Ларса Питерсена). Она увидела, что действительно пропустила звонок, но звонила Лайза. Зелл выглянула наружу, чтобы убедиться, что Кейли собирается войти в дом. Сердце у Зелл колотилось, как бывало всегда, когда звонила Лайза. Зелл всегда боялась плохих новостей о Каттере. Как она могла сообщить подобную новость ребенку, которого успела полюбить?

Кейли ушла в палисадник и, судя по всему, пыталась найти подходящее место для пруда, на который Джон, вероятно, никогда не согласится (хотя Кейли очаровала его, что бы там он ни говорил). С колотящимся сердцем Зелл нажала на кнопку и услышала, как зазвонил телефон. Лайза ответила после третьего гудка, ее голос был хриплым и скрипучим, типичным для курильщиков, хотя Кейли сказала, что ее мать бросила курить. Зелл догадалась, что она, вероятно, вернулась к курению из-за стресса.

– Лайза? – спросила она. – Это Зелл Бойетт. – Она едва не взялась объяснять, кто она такая, но удержалась.

– О Зелл! Я пыталась позвонить тебе раньше! – зачирикала Лайза, ее голос звучал веселее и выше, чем когда-либо. У Зелл возникло такое чувство, что новости будут хорошие.

– Я видела пропущенный звонок. Мы с Кейли были снаружи, работали над средой обитания для диких животных, о которой она тебе рассказывала. Боже ты мой, если этой девчонке что-то взбредет в голову…

– Каттер очнулся! – прервала ее Лайза. – Он очнулся! У него впереди долгий путь, но врачи считают, что он полностью поправится.

– Это просто… просто замечательно, – ответила Зелл.

– Ты можешь привезти сюда Кейли? Сегодня? – спросила Лайза.

Зелл не знала, что сердце способно воспарить и упасть разом. Это были лучшие новости на свете, но ведь Кейли уедет. Даже разливаясь соловьем о том, как она счастлива, что с Каттером в порядке, она думала о необходимости закончить эту «среду обитания». Она позаботится о том, чтобы Кейли позволяли как можно чаще навещать ее, пока не начнутся занятия. Она позаботится, чтобы девочка увидела, как во дворе гордо красуется табличка, объявляющая его официальным местом обитания диких животных.

– Конечно, могу. Она будет в восторге.

– Каттер спрашивал о ней. Он совсем не помнит тот день, поэтому, пожалуйста, просто предупреди ее, что мы хотели бы избежать разговоров о случившемся. Не хочу, чтобы он расстраивался.

– Она очень хочет его видеть. Она так волновалась. – Зелл сделала глубокий вдох. – Я думаю, она чувствует себя виноватой отчасти.

– Хорошо, я поговорю с ней. Успокою ее, – сказала Лайза.

– Было бы неплохо, – откликнулась Зелл.

Спросив номер палаты, куда Каттера перевели после реанимации, она пообещала как можно скорее приехать в больницу и нажала кнопку «отбой». Прежде чем куда-то идти или ехать, она примет душ.

– Кейли! – позвала она.

Она поспешила наружу, завернула за угол своего дома в палисадник, где в последний раз видела Кейли. Но Кейли там не оказалось. Она оглядела палисадник, но и он был пуст. Она вышла на задний двор, выкрикивая имя Кейли. Но на заднем дворе тоже никого не оказалось, кормушка для белок, которую они планировали установить позже, все еще стояла в патио.

Громко выкрикивая имя Кейли, Зелл побежала назад в палисадник. Она вспомнила, что несколько месяцев назад пропала маленькая девочка, которую так и не нашли. А ведь она жила неподалеку от Сикамор-Глен. Зелл стала звать Кейли все громче и громче.

Кейли

Я сидела на задней веранде мистера Дойла и ела шоколадное мороженое на палочке – мое любимое лакомство, когда услышала, что меня зовет Зелл.

– Думаю, тебя кто-то ищет, – сказал мистер Дойл и жестом указал на дом Зелл, откуда доносился ее громкий, полный паники голос.

Вскочив, я побежала к дому Зелл, сжимая мороженое в руке.

– Эй! Эй! – закричала я, когда, завернув за угол, увидела, как Зелл расхаживает взад-вперед по своему двору. – Я здесь!

Я замахала руками над головой, с мороженого взметнулись брызги, и капли попадали на землю коричневым дождем.

Зелл была в палисаднике, а когда она увидела меня, то застыла как вкопанная, точно вместо меня к ней бежит призрак. Я быстро пересекла улицу и встретила ее на подъездной дорожке. Я оглянулась посмотреть, не последовал ли за мной мистер Дойл, но нет. Наверное, он пошел внутрь, чтобы проверить, как там мать. Она спала, но позже он собирался вывезти ее в инвалидном кресле на прогулку. Он говорил, что ждет, когда зной спадет. Он сказал, что я могу пойти с ними, но я ответила, что должна спросить разрешения у Зелл. Он поморщился и сказал, что вряд ли она согласится. Я спросила, почему, и он ответил, что это долгая история.

Когда я подошла к Зелл, она быстро обняла меня, а потом посмотрела на меня так, как смотрела моя мать, когда была разочарована. Я пыталась сообразить, что забыла сделать для Зелл, но ничего не могла придумать. Самое приятное в доме Зелл было то, что мне ничего не нужно было делать. Она по большей части делала все сама, что ради разнообразия было приятно.

– Где ты была? – спросила Зелл. – И где ты взяла мороженое? – Она вела себя так, будто я его украла.

– У мистера Дойла, – ответила я и указала на его дом, как будто Зелл не знала, где он живет.

И тут я вспомнила! У бассейна Зелл видела, как я разговаривала с ним после того, как он дал мне мой приз, и попросила никогда не ходить к нему домой. Она сказала, что мне не нужно ничего понимать, что мне просто нужно ее послушаться. Когда он предложил мне мороженое, я совсем об этом забыла. Я могла думать только о том, как прекрасно съесть это мороженое, каким холодным и вкусным оно покажется в жаркий день.

– Я ничего у него не просила, – поспешно добавила я. – Он сам предложил.

Я хотела, чтобы Зелл поняла: я знаю, что такое хорошие манеры, пусть даже слушаю невнимательно. Меньше всего мне хотелось, чтобы она разозлилась на меня и отправила домой.

– Кейли, пожалуйста, держись от него подальше. Говорю тебе: это для твоего же блага! – умоляла меня Зелл, то и дело оглядываясь на дом мистера Дойла.

– Он просто дал мне мороженое. Он сказал, что мне здесь жарко. Он был милым.

Я пыталась убедить Зелл, но она не купилась. Взрослые действительно любят волноваться. Даже когда им не о чем беспокоиться, они выдумывают всякую ерунду. Приблизительно так же мама твердит мне не разговаривать с незнакомцами. Моя мама ошибалась: только посмотрите, какими хорошими бывают люди. До несчастного случая с Каттером я даже не знала Зелл, а теперь я практически жила у нее.

Зелл обреченно махнула рукой.

– Ну, это не имеет значения. Ты в порядке, и у меня есть интересные новости.

Она обняла меня за плечи и повела назад к своему дому. После работы в саду на жаре от нее воняло потом, но я не осмеливалась ей об этом сказать.

Когда она призналась, что у нее есть для меня новости, я искренне решила, что она уговорила мистера Джона выкопать нам пруд. Я понемногу начала чувствовать себя у Зелл и Джона как дома, даже начала верить, что мы взаправду закончим наш проект. Я почти не думала о Каттере. По правде говоря, в последнее время я совсем не думала о маме и брате. Мало того, что из-за моего эгоизма брат попал в больницу, я еще ушла и жила хорошей жизнью у хороших людей, пока он лежал на больничной койке, а я о нем забыла. Я была худшей сестрой на свете.

– Вот как? – спросила я. – А в чем дело?

Я уже думала о специальных рыбках, которых попрошу Зелл купить для пруда. Я видела таких по телевизору. Они были большими, толстыми и оранжевыми, как переросшие золотые рыбки. Я бы назвала их…

– Твой брат очнулся, – сказала Зелл. – Нам нужно собираться и ехать в больницу. – Она улыбнулась мне, а я почувствовала, как по руке у меня течет мороженое. – Он будет так рад тебя увидеть!

Она слегка обняла меня, и я заставила себя улыбнуться ей в ответ, потому что мне полагается радоваться. То есть я и обрадовалась. И облегчение тоже испытала. Но в тот же самый момент, в то же самое время мне стало грустно. Потому что мне пора домой. Возможно, уже сегодня вечером. Больше никаких ужинов с мистером Джоном и Зелл. Зелл больше не спросит: «Ну и что нам хочется сегодня на ужин?» Больше никаких домиков для диких животных. Больше не буду проводить уйму времени с Лайлой по соседству. Не буду просыпаться на диване, укрытая пледом, потому что Зелл сочла, что мне холодно. Мне придется забрать свой приз за Четвертое июля с ее каминной полки.

– Здорово! – сказала я, надеясь, что мой голос прозвучал бы так, как у нормальной девочки, услышавшей, что ее брат, который мог умереть, все-таки не умрет. – Не могу дождаться, когда увижу его.

Когда на глаза мне навернулись слезы, я сделала вид, будто это слезы облегчения. Так оно и было. Но еще я думала, что из той, о ком заботятся, снова стану той, кто заботится о других. Мы с Зелл быстро приняли душ и оделись. Когда она спустилась, я уже ждала ее внизу на кухне, и она протянула мне большое блестящее яблоко.

– Ты еще не обедала, и сомневаюсь, что ты долго продержишься на одном мороженом. – Она подмигнула мне, и я поняла, что прощена. – Мы пойдем обедать после больницы, чтобы отпраздновать. Как тебе это?

Как мило. Это прозвучало как достойный конец лучшего лета, какое я помнила.

По дороге в больницу мы прошли мимо рекламного щита с фотографией той маленькой девочки, которая исчезла. Девочка улыбалась со щита всем проезжающим мимо, направляющимся по своим повседневным делам, пока она остается… где-то. Я сразу поняла, что это ее школьная фотография. (Школьные фотографии всегда выглядят одинаково, в какую бы школу вы ни ходили. Уж поверьте, я достаточно их повидала.) Под фотографией на щите большими буквами был написан вопрос:

ВЫ МЕНЯ ВИДЕЛИ?

Ниже – номер телефона и обещание большой награды тому, кто поможет ее найти. У меня от этого мурашки побежали по коже, и мне пришлось очень быстро отвернуться, но ее лицо все равно врезалось мне в память.

Я видела, что Зелл тоже это заметила, но мы промолчали, хотя я знала: мы обе подумали о девочке раньше, когда Зелл не могла меня найти. Но Зелл-то ошибалась. Мистер Дойл хороший человек, которому просто немного одиноко. Он должен много заботиться о других людях, поэтому у него самого жизнь была невеселая. Я понимала, каково это.

Когда мы проехали рекламный щит, мы остановились и купили для Каттера конфет и воздушных шариков, а еще я купила ему головоломку, чтобы он мог над ней помозговать, раз уж очнулся. Она была с картинкой Супермена, летевшего с поднятым вверх кулаком. Если бы у меня хватило смелости, я бы сказал Каттеру, что он – Супермен, он же выжил после того, как утонул. Но иногда мне трудно говорить что-то слезливое другим людям, особенно когда этот кто-то смотрит на меня.

Когда мы припарковались на стоянке у больницы, у меня свело живот, а когда мы вошли в лифт, чтобы подняться на восьмой этаж, где была палата Каттера, его так просто связало узлом. Я волновалась, что увижу его и маму. Я боялась того, что она мне скажет, как на меня посмотрит, что на ее лице у нее будет приклеена улыбка только ради Зелл, но взгляд будет холодным и беспощадным. Я нервничала из-за того, как Каттер посмотрит на меня своими темными глазами, глазами, которые расскажут истинную историю о том, что произошло в бассейне в тот день, когда я подвела его. Двери лифта открылись, и Зелл протянула руку и быстро сжала мою. Всего за несколько недель семья стала чужой, а незнакомые люди – самыми близкими.

Сделав глубокий вдох, я последовала за Зелл по коридору, мои ноги словно налились свинцом, когда я проходила мимо рисунков в рамках, нарисованных больными детьми. Я подняла подбородок, стараясь не думать о тех страдающих детях, которые водят карандашами по бумаге, и заставила себя улыбаться медсестрам, когда они проходили мимо. Как только мы добрались до палаты номер 810, мне стало так нехорошо, что показалось, будто мне надо прислониться к стене. Но Зелл толкнула дверь (даже не постучав), и у меня не осталось выбора, кроме как последовать за ней в больничную палату моего брата.

Я думаю, что только потому, что Зелл не постучала, мы и застали врасплох маму и какого-то чужого мужчину: они сидели, прислонившись друг к другу так, как бывает только с людьми, которым очень комфортно вместе, его рука небрежно лежала на ее плечах. Если бы их предупредили, держу пари, что моя мать постаралась бы отодвинуться, чтобы они не выглядели такими довольными. В первые несколько месяцев, когда она начала встречаться с Джо, она вообще его к нам не подпускала. (Лучше бы она вообще его в дом не пускала.) Но, наверное, тут сложилась иная ситуация.

Я сразу узнала парня из «Скорой помощи». Это он остановился и заговорил со мной, пока двое других грузили Каттера через задние двери. Он был милым и все такое, но, черт возьми, как вышло, что он обнимает мою мать? За долю секунды между тем, как открылась дверь и когда они поняли, что на пороге не просто очередная медсестра, я усекла происходящее.

Они не скрывались от Каттера, который сидел и ковырял еду на подносе, поставленном поперек кровати. Они смеялись над чем-то, что сказал Каттер, и Каттер смеялся с ними, и на мгновение я задумалась, а, может быть, для всех нас будет лучше – не только для меня, но и для них тоже, – если я останусь с Зелл, а они пусть будут семьей. Они сидели тут так уютно, держались так по-свойски, как будто они и есть единое целое. И когда их головы повернулись, чтобы посмотреть на нас с Зелл, застывших на пороге, стало ясно, кто тут посторонний.

Я почувствовала, как рука Зелл легла мне на плечо, а потом веселым и счастливым тоном (к которому она иногда прибегает) Зелл произнесла:

– Мы пришли посмотреть на чудо-мальчика! – Она указала на уйму всего у меня в руках. – И привезли подарки!

Встав, мама подбежала ко мне и обняла так крепко, что я едва могла дышать. Парень из «Скорой помощи» подошел и взял всячину у меня из рук и воскликнул слишком громко:

– Круто! Смотри, Каттер!

И я увидела Каттера. Он одарил меня своей фирменной улыбочкой, которую я уже видела тысячу раз, и в это мгновение, пока мама меня обнимала и парень из «Скорой» что-то восклицал, а Зелл говорила всякое… ну… в духе Зелл, меня поразило: Каттер в порядке. Он в порядке. Он в порядке.

А, значит, наверное, и я тоже.

Ланс

За год до ухода Дебра увлеклась новыми диетами, ее приверженность всему здоровому отличалась особенным рвением, которое обычно свойственно последователям какого-нибудь культа. Она обмакивала морковь в хумус и готовила смузи из странных ингредиентов, а яблоки ела не с арахисовым, а с миндальным маслом.

– А что плохого в арахисе? – спросил Ланс, но она не ответила, ее голова была уже занята чем-то новым.

Она вечно двигалась, как будто здоровая пища давала ей избыток энергии, и ей необходимо было перемещаться, чтобы сжечь излишки. Она избегала всего, что делалось с мукой или сахаром, и разглагольствовала о том, что во фруктах есть весь натуральный сахар, какой вообще может понадобиться. Она готовила и поглощала огромные салаты, грызла орехи и семена, отказалась от говядины в пользу курицы или морепродуктов. Она редко разговаривала с мужем, только проповедовала пользу для здоровья продуктов, которые она ела и, следовательно, навязывала всей семье. В доме никогда не было ничего вкусного. Он ворчал и жаловался, даже когда она сбросила вес и снова стала похожа на девушку, на которой он когда-то женился. Беда в том, что она вела себя совсем не так, как та девушка.

Она занялась бегом. Она бегала в любую погоду, даже когда шел дождь.

– Может, тебе стоит пойти в спортзал? – озабоченно спросил он как-то раз, когда она собралась бежать в такой дождь и холод, что он был уверен: она простудится до смерти. – Бегать ведь можно и на тренажере. Разве нет? Разве так не… не безопаснее?

Дебра не ответила. Она просто убежала.

Она вечно бежала – этот феномен он наблюдал однажды ночью, когда она лежала, распластавшись в их постели, провалившись в сон посреди фразы. Ее рот все еще был открыт, невысказанные слова улетучились в воздух. Он наблюдал за ней, жалея, что у него не хватает смелости разбудить ее и рассказать все, о чем он думает. У меня такое чувство, что я тебя теряю. Я боюсь, что мы отдаляемся друг от друга. И все же впервые с тех пор, как родились дети, ты кажешься такой счастливой, такой целеустремленной, что мне страшно все испортить. Он смотрел, как она спит, и думал обо всем, чего он не мог сказать жене. Наблюдая за ней, он заметил, как она подергивается под простыней, и ему потребовалась пара минут, чтобы сообразить: она бежит даже во сне. Ее ноги двигались так, словно она ритмично ударяла ими об асфальт. Спустя какое-то время ему думалось, что она убегала от него даже во сне.

Ланс смотрел, как Дженси и ее девочки подъезжают на огромном внедорожнике, с которым она так легко управлялась. Он всегда был немного шокирован, когда видел, как крошечная женщина вылезает из-за руля такого внушительного транспортного средства. Он даже сомневался, что сам захотел бы водить настолько большую машину, очутиться настолько высоко в оживленном потоке машин или на узких улочках предместья. Однако он видел, как многие мамочки, не задумываясь, въезжают на такой махине задом на стоянку.

Он занял себя разгрузкой посудомоечной машины – обычно он поручал это детям (Дебра никогда не просила их ничего делать по дому, что, на его взгляд, только добавляло ей стресса и несчастности), но ему нужно было отвлечься, чтобы перестать расхаживать перед окнами на улицу, высматривая Дженси, которая, должно быть, решила, как светская женщина, сильно опоздать. Он надеялся, что она не забыла об их свидании.

Он ругал себя за то, что даже в мыслях произносит это слово. Никакое это не свидание. И все же он с нетерпением ждал встречи и большую часть дня провел с предвкушающей улыбкой на пол-лица. Даже Лайла это заметила.

– Перестань улыбаться, папа, – проворчала она. – У тебя жутковатый вид.

Он сделал все возможное, чтобы выполнить ее просьбу, растянув губы в прямую линию. Но через несколько мгновений снова улыбнулся. Лайла покачала головой и ушла из дома выяснять, что Зелл и Кейли затеяли на заднем дворе Бойеттов. В последние дни дети подолгу болтались на улице, страшно занятые невесть чем. Он подумал: надо бы проявить добрососедские чувства и поинтересоваться, но был занят мыслями о Дженси, которые тянули за собой все новые воспоминания о Дебре и ощущение, будто все кончено. Он знал, что начинает отпускать жену. Но отпустить ее – значит, найти и сделать разрыв официальным, и эта идея с каждым днем выкристаллизовывалась все четче и четче, почти независимо от его сознательной жизни. Его подсознание решило за него: пришло время двигаться дальше, объявить о кончине своего брака и снова начать жить, по-настоящему жить.

Он увидел, как внедорожник свернул на его подъездную дорожку, и постарался не придавать символичности тому, что он появился именно в этот момент. И все же, когда Дженси вылезла из огромной машины, он почувствовал, как его сердце екнуло, и понадеялся, а вдруг, когда она увидит, что он ждет ее в дверях, у нее тоже сердце екнет. Он приветственно поднял руку, и она улыбнулась ему той самой улыбкой, которую он хотел увидеть, той, которая заставила его думать о будущем без Дебры, – а ведь он считал, что такое вообще невозможно.

Дженси

Стоял прекрасный день. Дженси была на крыше. Они с Арчем сидели в кафе с великолепным видом на город. На Арче был темно-серый костюм Armani, который она так любила, накрахмаленная белая рубашка и темно-красный галстук. Серый костюм оттенял его начинающие седеть темные волосы; Арч загорел в недавней поездке в Майами, которая, как он клялся, была совсем не веселой. По возвращении он сказал, что терпеть не может клиентов. Она почувствовала ложь, но ничего не сказала.

Они потягивали шампанское, пузырьки щекотали ей нос, как всегда, заставляя чувствовать себя счастливой и легкой. Он потянулся к ее руке и, взяв ее через стол, провел пальцами вверх и вниз по мягкой внутренней коже предплечья, давая понять, что хочет позже заняться любовью. Она даже не была уверена, отдает ли он себе отчет в том, какой он предсказуемый, но она понимала его намеки. Она знала о нем все.

Внезапно их окружила группа людей в черных костюмах и с оружием наготове. Неизвестные закричали:

– Мистер Уэллс, вы арестованы!

Она начала качать головой: нет, нет, нет. Такого не может быть. Они же пьют аперитив перед прекрасным ужином в ресторане внизу. Она собирается заказать крабовый суп, потому что тут, как она слышала, его превосходно готовят, а она любит хороший крабовый суп – нежное мясо, густой сливочный бульон с нотками хереса, если все приготовлено правильно. После ужина они собираются вернуться в отель и лечь в постель. Как эти люди могут утащить его? Какое у них право?

– Арч! – закричала она, пытаясь броситься к нему, хотя один из мужчин удерживал ее. – Арч, не позволяй им этого делать!

На лице ее мужа застыла гримаса паники и ужаса. Он отвернулся от нее и позволил мужчинам утащить себя. Она повернулась к тому, кто держал ее сзади, и попыталась заглянуть ему в глаза, но ей мешали черные очки. Она сорвала их, но вместо глаз увидела только пустые черные дыры. Его рот открылся, и, прежде чем она успела закричать, человек в черном заговорил с ней.

– Дженси, – сказал он. – Проснись.

Она открыла глаза и обнаружила, что лежит на диване Ланса, закинув ноги ему на колени с неуместной фамильярностью, а Монти Пайтон застыл на экране телевизора. Ланс смотрел на нее во все глаза, встревоженно сдвинув брови.

– Прости, что разбудил тебя, – сказал он. – Тебе приснился кошмар.

Она быстро села и подтянула к себе ноги, чувствуя себя неловко. Она винила во всем вино, которое они пили до начала фильма, пока дети бегали по заднему двору, играя в те же вечерние игры, в которые она сама раньше играла, когда росла в этих местах: «фигура на месте замри», прятки, захват флага, – и все они становились сложнее от сгущающихся сумерек. Они выпили по несколько бокалов у него на веранде, прежде чем загнать детей наверх и переодеть их в пижамы, затем дети остались в своей игровой комнате, а взрослые оказались наедине в кабинете. Когда они начали смотреть фильм, она чувствовала себя раскованно, ей было тепло и комфортно. В затемненной комнате, на уютном диване и под действием вина она отключилась уже через несколько минут.

Все еще дезориентированная, она оглянулась на мужчину рядом, который не был Арчем, поморгала нескольких секунд, пытаясь вспомнить, о чем был этот кошмар. То, что было так ясно и ярко несколько минут назад, быстро растворялось в мутной памяти тревожных образов. Да и сами образы исчезли, оставив после себя ощущение угрозы и дурных предчувствий. Так происходило всегда. Многие ее кошмары были похожи один на другой: у нее был муж, а потом исчез. Ее мозг продолжал выдумывать новые и весьма изощренные и творческие способы его лишиться. Как бы ни менялся антураж, ощущение потери оставалось.

– Я н-не помню, о чем это было, – сказала она, обхватив колени руками. – Я просто помню, что мне было очень страшно.

Она чувствовала на себе взгляд Ланса, но не могла оглянуться. Если она посмотрит на него, то раскроет свой секрет. И она была не готова говорить с этим человеком, которого едва знала, об уродливой части своей жизни. Он ей нравился, и ей не хотелось, чтобы он думал о ней плохо. Что, если он, как и Арч, сочтет, что она каким-то образом замешана в том, что сделал Арч? Что, если, узнав правду, он решит держаться от нее подальше? И вообще мошенничество – не тема для разговора на первом свидании.

– Может, тебе приснилось, что ты ведьма, которую вот-вот сожгут на костре, – поддразнил Ланс.

Она рассмеялась. Именно эту сцену показывали перед тем, как она провалилась в сон. Она была благодарна ему за попытку поднять ей настроение. Он нравился ей настолько, что она не могла испортить все, взвалив на него свои горести в самый разгар вечера.

– Наверное, так оно и было, – сказала она.

А ведь он без колебаний рассказал ей о решении своей жены, что ей нужно провести какое-то время наедине с собой, уйти, бросить его и детей. Что заставило ее это сделать? – удивилась про себя Дженси. У нее возникло такое чувство, что Ланс позволяет ей самостоятельно решить, виноват ли он, заслуживает ли того, чтобы его бросили. Она изучала его профиль, пока он смотрел на изображение, застывшее на экране телевизора. Он определенно не был похож на человека, который заслуживает того, чтобы его бросили. Кто-нибудь вообще заслуживает подобное?

Дженси указала на телевизор, где на экране застыл всадник, стучавший кокосовыми орехами.

– Что я пропустила? – спросила она и заставила себя улыбнуться.

– Могу перемотать к тому месту, на котором ты заснула, чтобы ты ничего не пропустила, – поддразнил он.

Он пробрался поближе к ней и плотоядно улыбнулся – Дженси во всяком случае предположила, что он считает такую ухмылку плотоядной, но, учитывая его моложавое лицо, у него не слишком хорошо получилось.

– Или… – Он притянул ее к себе.

Она позволила себя обнять, позволила себе почувствовать утешение в его объятиях. Считая объятия после фейерверка и объятия, когда она приехала, это было третье объятие в их отношениях. А что у них вообще? Отношения? Дружба? Друзья все время друг друга обнимают. Она почувствовала на себе его взгляд и подняла к нему лицо. Свет в комнате исходил только от телевизора. Наверху – издалека и за закрытой дверью – раздавалась мультяшная музыка. Интересно, дети еще не спят?

Словно прочитав ее мысли, Ланс сказал:

– Думаю, они уже отключились.

Дженси судорожно сглотнула.

– А, ну…

Она облизнула губы за секунду до того, как его губы коснулись ее. Поцелуй длился меньше секунды, почти столько же, сколько она целовала дочек перед сном. Легкое прикосновение.

Ланс смотрел на нее пристально, его губы были так близко, что она чувствовала его дыхание на своих.

– Мне следует извиниться?

Дженси подумала, что правильным – ответственным – ответом было бы: «Еще слишком рано». Но ей нравился запах его кожи, нежность в его глазах и то, как свет от телевизора делал все в комнате голубым.

– Ты думаешь, они действительно спят? – спросила она. Дженси приподняла бровь (Брайт всегда завидовала этому ее таланту) и спросила себя, а увидит ли он движение в темноте.

Он усмехнулся в ответ.

– Хочешь, я пойду проверю?

Она кивнула, и он вскочил на ноги, как высвободившаяся пружина, и взбежал вверх по лестнице. У нее было всего несколько секунд, чтобы взять себя в руки, отговорить себя от того, что произойдет дальше. Чтобы определить, как далеко она готова зайти. Она же тут всего лишь проездом. На прошлой неделе она разговаривала со старой подругой из колледжа, у которой была собственная женская юридическая практика в Вирджинии, и она могла нанять ее на административную работу. Скорее всего, она отправится туда и оставит этот городок позади, как уже делала раньше. И эта ночь, этот мужчина останутся просто забавной вспышкой, забавным маленьким признанием перед приятельницами, которые у нее появятся в будущем, признанием о ночи, когда она была «дурной девчонкой». Приятельницы похихикают над историей и поднимут бокалы – за сильных женщин.

Когда подруги спросят: Как ты вообще выжила? – она расскажет, как нашла спрятанные деньги, как ела в Макдоналдсе, как жила с родителями и как искала утешения в объятиях такого же брошенного мужчины. Она будет храбро улыбаться и вдохновлять их своим примером. Разыгравшаяся у нее в голове сцена очень походила на диалог из Секса в большом городе, и она вспомнила слова Ивретта. Возможно, все это еще сбудется.

Она услышала шаги возвращающегося Ланса.

– Все спят. Отключились.

Даже не взглянув на него, Дженси слышала улыбку в его голосе. Он наклонился и снова поцеловал ее – и опять так же осторожно, как раньше. Он выпрямился и протянул руку – в знак приглашения. Она знала, куда он поведет ее, если она возьмет его за руку. Она посмотрела на него и моргнула, затем протянула свою руку, переплела свои пальцы с его, и он притянул ее к себе в четвертый раз.

А теперь Дженси проснулась в доме Ланса во второй раз, но на этот раз снаружи оказалось светло, и спала она без кошмаров. Она потянулась, закинув руки за голову и прислушавшись к щебету птиц за окном. Она посмотрела рядом с собой и обнаружила пустое место, спутанные простыни и отпечаток тела – единственные признаки того, что он вообще был тут.

Она смотрела на пустое место, радуясь, что ей не пришлось просыпаться рядом с Лансом. Она не была готова к утренним разговорам, к обсуждению того, что произошло, или даже к признанию произошедшего. Она поддалась импульсу, и он сделал то же самое, вот и все. Вот как бывает со взрослыми людьми. Они живут дальше и находят утешение где могут.

Она огляделась по сторонам в поисках упавшей одежды, быстро собрала ее и надела, торопясь одеться на случай, если за ней придут дочери. В какой-то момент они с Лансом обсуждали, как объяснят случившееся детям, говорили настойчивым шепотом, придумывали историю, при этом расстегивая молнии и кнопки. Дженси заснула под кино, и Ланс предложил ей комнату для гостей. Он вернется в свою постель, и именно так их найдут, когда встанут, дети – целомудренно спавшими в разных комнатах.

Одеваясь, она постаралась блокировать приходившие на ум картинки из прошлой ночи, память о которой была слишком уж свежа, несмотря на то, как мало ей выпало поспать. Она помнила, как отличалось его тело, его запах, его прикосновения от тела Арча. Арч был высоким и жилистым, Ланс оказался почти одного с ней роста и широкогрудым. Арч был темным, Ланс – светлым. От Арча всегда пахло дорогим одеколоном, которым он прыскался чересчур щедро (хотя она никогда этого не говорила). От Ланса пахло обычным мылом.

Одевшись, она занялась постелью. Встряхивая и разглаживая скомканные простыни, она мысленно вернулась к неизбежным сравнениям, которые сделала по ходу. Арч был агрессивным и полным осознания собственной значимости (как в постели, так и в жизни), а Ланс – осторожным и внимательным. Арч редко говорил во время секса, а Ланс был словоохотлив, его голос низким, неотразимым шепотом рассказывал ей на ухо, что он делает, и спрашивал, нравится ли ей это. Он был похож на окулиста: «Лучше так? Или так?»

Удовлетворившись, что постель должным образом заправлена, она вышла из комнаты, оставив свои мысли за порогом. Ланса и четверых детей она нашла на кухне. Ланс жарил яичницу с беконом, на столе стоял кувшин апельсинового сока, кофе, к счастью, был уже готов. Стоило ей переступить порог, Ланс поднял голову.

– А вот и ваша мама! – сказал он девочкам, которые вскочили, чтобы приветствовать ее объятиями и поцелуями, как будто они полжизни ее не видели. Поверх их голов она поймала взгляд Ланса, и он подмигнул.

– Мы наконец-то устроили вечеринку с ночевкой, мама, – сказала Зара, сияя. – Правда, круто?

Внезапно Дженси вспомнила про собственных родителей, которые, вероятно, беспокоились или, по крайней мере, не одобряли того факта, что она осталась на всю ночь у Ланса. Вот уже пятнадцать лет она не отчитывалась перед родителями, а сейчас спросила себя, каково это вдруг вернуться к тому, чтобы придумывать оправдание своего отсутствия. Интересно, купятся ли они на ту же ложь, что и дочери? Высвободившись из объятий осьминогов, она налила себе кофе, добавила сливок и сахара и села с детьми в ожидании еды. Стоявшая у плиты, где помешивала в кастрюле овсянку, Лайла посмотрела на нее так задумчиво, что Дженси решила: не стоит обольщаться. Она попыталась поймать взгляд девочки и улыбнуться ей, но Лайла отвела глаза. Я не собираюсь занимать место твоей мамы, – хотелось Дженси заверить девочку. Потому что это не так. Она просто хотела заполнить время между своей старой и новой жизнями, позволив этому странному лету в Сикамор-Глен стать тем мостиком, который ей нужен, скамейкой на обочине дороги, где она отдохнет, прежде чем продолжить свой путь.

Ланс, ничего не заметив, просто продолжал улыбаться и готовить, и выглядел, как кошка, которая съела канарейку: таинственная улыбка постоянно играла на его губах. Дженси подумала о том, как эти губы прикасались к ее, как они скользили вверх-вниз по ее телу. Пусть случившееся сегодня ночью было самой большой глупостью на свете, Дженси, пока не смотрела на Лайлу, совсем не чувствовала себя глупо. Наоборот, это напоминало прогресс. Она прошла по мостику, по которому должна была пройти, чтобы попасть туда, куда направлялась. И ничего больше.

Брайт

Прежде чем она добралась до места назначения, Брайт надо было заскочить к Миртл Ханикатт, чтобы забрать Ригби. Он был частью ее уловки. Ивретт должен считать, что она пойдет выгуливать собаку, как и в любой другой день. Она просто не упомянула, что собирается свернуть с обычного пути и во время прогулки заглянуть в убежище. С тех пор как эта идея укоренилась в ней в ночь Четвертого июля, она чувствовала себя обязанной пойти и узнать. Хотя сама она и не знала точно, что именно хочет выяснить.

Когда у Ивретта и Дженси был роман, Брайт не подавала виду, что влюблена в него. Она чуть не рассказала о своих чувствах Дженси, когда им было по семнадцать лет. Брайт произнесла три слова на выдохе: «Я хочу такого». Она имела в виду, что хочет любви Ивретта, но догадалась, что Дженси восприняла ее признание как то, что она хочет любви вообще. Брайт говорила так тихо, что даже не была уверена, слышала ли ее Дженси.

За ее признанием последовала короткая пауза, а потом уголки губ Дженси дрогнули, и она похлопала ее по плечу.

– У тебя будет, – сказала она, но дрожь голоса противоречила словам.

Все знали, что у Дженси и Ивретта нечто редкое, небывалое. Дженси знала. И все равно от него уехала.

Именно отъезд Дженси позволил Брайт осуществить заветное желание. И все же она не могла избавиться от сомнений, которые терзали ее и сводили с ума. Ивретт когда-нибудь смотрел на Брайт так, как раньше смотрел на Дженси? Когда Брайт и Ивретт попытались завести ребенка и не смогли, стало ясно, что она никогда не подарит ему ребенка, о котором они вместе мечтали. Когда он принадлежал Дженси, Брайт думала только о том, как его заполучить. Она даже не задумывалась, а вдруг ее ждет неудача как раз тогда, когда его заполучит. Ее желание – их общее желание – забеременеть стало ее личным крестовым походом, и воплотить его она стремилась так же страстно, как когда-то охотилась за Ивреттом.

Она думала, что, забеременев, будет счастлива, что ее охватит тот же восторг, какой она испытала, когда поступила в Чапел-Хилл, была избрана казначеем в школе или получила работу своей мечты. Она думала, что будет «давать пять» и пожимать руки врачу, медсестре и всем остальным, кто подвернется, и на седьмом небе полетит домой праздновать с мужем. Но к тому времени, когда она села за стол напротив врача, чтобы услышать подтверждение, она была настолько сломлена, настолько далеко ушла от тех чувств, какие полагается испытывать, что сил у нее хватило лишь на то, чтобы молча кивнуть и спросить о рисках во время беременности.

Позже, когда она рассказала новость Ивретту, он крепко обнял ее, но она едва заметила его объятия. Ее мысли витали где-то далеко. Она потерялась в клубке эмоций и страхов. К счастью, Ивретт списал все на гормоны, пошутив, что она слишком нервничает из-за своих и его родителей. Но иногда она замечала, что свекровь смотрит на нее с беспокойством, тревожась (Брайт была уверена), а вдруг весь этот негатив каким-то образом повредит ее будущему внуку.

Теперь она катила в коляске этого ребенка, который, казалось, ничуть не пострадал (мать обещала ей, что младенцы существа живучие, и, как всегда, оказалась права), к задней двери дома Миртл Ханикатт. Миртл была старой уже тогда, когда Брайт жила здесь в детстве, так что теперь она была совсем древней. Ее пес Ригби был дворнягой средних размеров и неизвестного происхождения, наделенной огромной энергией, с чем Миртл не могла справиться, но пес был хорошим компаньоном для одинокой старухи. И Кристофер любил ежедневное общение с собакой. Как будто сами завели собаку, но при этом не должны возиться с ней постоянно.

Брайт легонько постучала в дверь и услышала шаркающие шаги Миртл. Из-за двери раздался дрожащий голос.

– Иду-иду, – ответила она, как обычно.

И когда она открыла дверь, Ригби уже был у нее на поводке, как всегда. Несколько недель назад были кое-какие проблемы: Миртл как будто растерялась, увидев на пороге Брайт. Потом она никак не могла найти поводок. Брайт испугалась, что конец уже близок, но потом Миртл пришла в себя. Брайт не хотела даже думать о том, что они будут делать, когда Миртл умрет. Она предположила, что они, вероятно, унаследуют собаку.

– Как вы сегодня, мисс Миртл, в порядке? – спросила она, как делала всегда.

Ответ Миртл был единственным, что менялось в их заведенном порядке.

– Ну, пожалуй, да, – прозвучало сегодня. – Вот только жара просто адская.

– Тогда надо благодарить Господа за то, что он изобрел кондиционер, верно? – спросила Брайт, натягивая поводок, чтобы Ригби не убежал слишком далеко.

– Пожалуй, – согласилась Миртл Ханикатт. Она посмотрела мимо Брайт на Кристофера в коляске. – Смотри, чтобы твой парень не перегрелся, – предостерегла она.

– Присмотрю, мисс Миртл. У нас достаточно воды, и мы останемся под деревьями, в тени, – заверила она старуху. В конце концов, в лесу полно тени. – Увидимся через часок-другой. – Она помахала старухе и захлопнула дверь, затем дернула Ригби за поводок – пора спускаться вниз. После она закрепила укороченный поводок на своем ремне и снова покатила коляску.

Теперь они двигались как единое целое. Кристофер напевал песенку из детской телепередачи, а она вернулась к мысленным дебатам о работе, ее мысли крутились в бесконечном цикле плюсов и минусов. Кристофер становился старше, и без вмешательства извне еще один ребенок невозможен. Если она найдет работу, это станет еще одним препятствием и даст ей повод отложить на неопределенный срок поход с Ивреттом в клинику оплодотворения, на котором он все настаивал. Дело-то ведь не в работе. Она тут ни при чем. Работа – лишь меньшее из двух зол. Если она вернется на работу, у нее будет причина сказать Ивретту, что сейчас не самое подходящее время для лечения бесплодия. Она знала, что это его усмирит, по крайней мере, на какое-то время. Когда-нибудь ей, возможно, придется рассказать ему правду, почему она вообще не хотела возвращаться в клинику, но она намеревалась избегать этого как можно дольше.

Так что, как ни крути, у нее нет выбора, только перезвонить Тренту Миллеру. Он может подобрать ей наилучшие варианты и потенциально найти лучшую вакансию, чем ее прежняя работа. Учитывая пропуск в стаже из-за рождения Кристофера, ей нужно преимущество. Его рекомендации работодателям и контакты были бы бесценны, его интерес немного подтолкнул бы ее бывшего босса к тому, чтобы поднять ставку по любому новому предложению, какое окажется у него на уме. Брайт все больше убеждала себя в верности такого решения, пока шла искать убежище, чтобы убедиться собственными глазами, что оно все еще там, предпочитая думать о перспективах работы, а не о том, сможет ли Ивретт встретиться с Дженси в их прежнем месте встреч. Она еще больше укоротила поводок Ригби.

Впереди она увидела Зелл Бойетт и Кейли: стоя неподвижно посреди палисадника Зелл, они обе рассматривали что-то у себя под ногами. Когда она подошла ближе, маленькая девочка подняла глаза и помахала им, а затем побежала к ним, окликая Кристофера по имени. В бассейне Кейли всегда предлагала Брайт помочь с Кристофером.

– Хочешь посмотреть, что мы делаем? – спросила Кейли, запыхавшись, но с улыбкой до ушей.

Брайт спросила себя, каковы последние новости о Каттере. В поселке поговаривали, что он очнулся и идет на поправку. Интересно, почему же тогда Кейли все еще живет у Зелл? Из коляски Кристофер протянул руки к Кейли, желая поскорее сбежать из-под ремешков, – мальчик давным-давно научился распознавать, кем можно манипулировать.

– Конечно, – сказала она, отпуская сына.

Кейли вытащила его из коляски и понесла к Зелл, удерживая его вес, пусть даже была всего вдвое больше младенца.

– Привет! – окликнула Брайт Зелл. – Лучше на меня не смотреть. Я выгляжу сущим пугалом.

Пожилая женщина не преувеличивала. Она была перепачкана грязью, свалявшиеся волосы стояли торчком. Увидев выражение лица Брайт, она рассмеялась:

– Неужели так плохо?

Брайт подошла ближе, чтобы рассмотреть то, что пока казалось небольшим кружком грязи.

– Мы сооружаем пруд для декоративных карпов, – объяснила Зелл.

– Для среды обитания диких зверей, – вставила Кейли.

Повернувшись к Кристоферу, она указала на дыру и изменила голос на детский, когда заговорила с ним.

– Мы собираемся налить в эту яму воду и устроить пруд, – сказала она. – А потом пустим туда плавать рыбок.

– Рыбок? – переспросил Кристофер. Его маленькие брови нахмурились, и он стал очень похож на отца.

Брайт повернулась к Зелл.

– Серьезный у вас проект, – сказала она.

– Мы с Кейли пытаемся закончить его до того, как она вернется домой, – объяснила Зелл.

– Можно я отведу Кристофера на задний двор показать кормушки? – Вопрос Кейли был задан им обеим, и они ответили хором:

– Конечно.

А потом посмотрели друг на друга и рассмеялись. Стараясь не уронить Кристофера, Кейли бросилась на задний двор. Брайт услышала, как он запротестовал:

– Хочу на землю!

Но не успела разобрать ответ Кейли. Она пожелала девочке удачи: Кристофера нелегко разубедить, если он что-то вбил себе в голову. В этом он тоже был похож на своего отца.

– Я слышала, что Каттеру, слава богу, лучше. Так когда Кейли отправится домой? Уверена, ты будешь по ней скучать, – сказала Брайт.

Зелл кивнула.

– Каттера выпишут через день или два, но он будет постоянно ездить в больницу на всякие реабилитационные процедуры. Лайза, благослови ее бог, понятия не имеет, что к чему в этой жизни. Она вымотана, и – подумать только – похоже, завела роман с водителем «Скорой помощи», которая приезжала тогда к бассейну, – если в такое вообще можно поверить, так что у нее новые отношения. – Зелл помахала рукой в воздухе. – Даже не знаю. Как будто сейчас не самое время отправлять Кейли домой. Поэтому я предложила, пусть девочка еще поживет у меня, пока они не устроятся. Лайза приходила несколько раз ее навестить и скоро поведет в кафе обедать. Я знаю, что она скучает по Кейли, но она позволила ей остаться. Думаю, в каком-то смысле Лайза испытывает облегчение.

Брайт не могла себе представить, чтобы ее ребенок провел так много времени вдали от нее, но, с другой стороны, Брайт не была матерью-одиночкой с двумя детьми, живущей в доме, который считался «бельмом на глазу» у всего поселка, и ей не надо было управляться с двумя работами, чтобы свести концы с концами.

– Это очень мило с твоей стороны, – сказала Брайт за неимением лучшего ответа.

Зелл рассмеялась.

– Мило с моей стороны? – Она покачала головой. – Я получаю столько же, сколько и она, от того, что эта девочка проживает у меня. – Зелл ненадолго задумалась. – А может, и больше.

– Она милая девочка.

Зелл кивнула.

– Так и есть. – Она взяла лопату и, зачерпнув еще немного земли, осторожно перенесла ее на небольшой холмик, который они уже воздвигли. – Так что привело тебя сюда сегодня?

– Просто вышла прогуляться. – Она подняла повыше поводок Ригби, хотя собака плюхнулась рядом с ней на землю. – Я каждый день выгуливаю собаку Миртл Ханикатт. Раньше это делала моя мама, но у нее фасцинит, и она больше не может. Так что я вызвалась помочь. – Она пожала плечами. – Это подталкивает меня выйти из дома.

– Ну, похоже, я тут не единственная благодетельница. – Подмигнув, Зелл зачерпнула еще земли. У Брайт возникло такое чувство, что надо взять лопату и помочь.

– Будешь заводить еще детей, не решила? – спросила Зелл.

Она смотрела в свою яму, и за это Брайт испытала прилив благодарности. Поразительно, с какой небрежностью люди способны бросаться такими вопросами. С тех пор как Кристоферу исполнилось два года, ей задавали их с некоторой регулярностью, как будто чужим людям решать, когда Брайт с Ивреттом пора пополнить свою семью.

– Ну, у нас даже с Кристофером были кое-какие проблемы, поэтому не уверена, что буду повторять, – выдала она свой стандартный ответ и огляделась в надежде, что Кейли вернется с Кристофером и можно будет уйти. Молчание затягивалось, и Брайт поискала слова, чтобы заполнить тишину.

– Ты когда-нибудь подумывала вернуться в книжный клуб? – Ей показалось, что плечи Зелл напряглись от этого вопроса, но, возможно, дело было в лопате. – Я вступила в него всего несколько месяцев назад, и мне сказали, что ты была членом. Я знаю, они обрадуются, если ты вернешься.

Зелл оперлась на лопату и некоторое время ее изучала.

– Я подумаю. – Она подмигнула. – Раз уж ты спросила.

– Хорошо, – ответила Брайт. – Я могу прислать тебе список названий на осень. Мы определились с книгами только до конца года. Твой имейл ведь есть в справочнике, верно?

Зелл кивнула.

– Есть.

Лежавший на земле пес жалобно заскулил и положил голову на лапы, вид у него стал совсем горестный.

– Пожалуй, нам пора, – сказала Брайт.

– Кейли! – позвала Зелл. – Приведи сюда Кристофера! Его мама собирается уходить!

Брайт задумалась, а собирается ли она на самом деле, но потом поняла, что это не имеет значения. Она уже уходит.

Она пыталась катить коляску Кристофера по корням деревьев, упавшим веткам и грудам сухих листьев в лесу, но заросшая тропинка была слишком опасной. Один незамеченный корень – и коляска опрокинется. К тому же тащить с собой и ребенка, и собаку разом оказалось не так легко. Она остановилась на мгновение, решая, не повернуть ли назад. Она зашла достаточно далеко, чтобы увидеть с поляны убежище. Она слишком близко, чтобы не посмотреть на него, чтобы не проверить, соответствует ли оно тому, что жило в ее памяти. Пусть это дурацкая затея, она не хотела от нее отказываться.

Расстегнув страховочный ремень коляски, она взяла Кристофера на руки – совсем как недавно Кейли. Когда они глубже зашли в лес, она крепко прижала его к себе, а заодно крепко вцепилась в поводок Ригби. Без неловкой коляски она быстро добралась до поляны, пусть Кристофер и тяжело висел у нее на руках. Он не попросился на землю, не протестовал, что его несут. Он вел себя совершенно спокойно и послушно, впитывая тенистую прохладу с каким-то умиротворением, точно они каждый день сюда ходят. Он не задавал десятки вопросов, как бывало, не указывал пальцем на белок и птиц, мимо которых они проходили. Он просто оглядывался, с любопытством сдвинув брови. Она поцеловала его в щеку, и он наградил ее улыбкой. От его дыхания – так близко к ее лицу – пахло печеньем, которое Зелл дала ему перед уходом.

Брайт огляделась по сторонам, пытаясь вспомнить, как выглядело это место раньше, и проверить, не изменилось ли оно. Деревья стали чуть выше, растительность, возможно, плотнее, но в остальном она точно знала, где находится. Она услышала треск ветки, какой-то шорох и сделала шаг назад в том направлении, откуда они пришли. Когда она была маленькой, лес ужасно ее пугал, и теперь, когда она стала взрослой, как будто ничего не изменилось.

Она подумала про Ханну Самнер, пропавшую из соседнего поселка, очень похожего на их. Ее исчезновение совсем недавно обсуждали у бассейна, обмениваясь информацией, почерпнутой из различных новостей и слухов, и матери понижали голос, чтобы не услышали дети. Она подумала о светопреставлении, которое последует, если когда-нибудь пропадет Кристофер. Потерять его было бы для нее концом света, в этом она была уверена как ни в чем другом. Она еще крепче прижала к себе сына, и он в знак протеста заерзал, а потом указал на рощицу впереди. Они добрались до убежища Ивретта и Дженси.

– Пойдем внутрь? – спросил он.

Брайт опустила сына на землю, но продолжала держать его за руку, осматривая окрестности, просто для верности. Поговаривали, что в лесу завелись одичавшие собаки.

Она посмотрела на него сверху вниз, заставляя себя расслабиться.

– А ты хочешь?

Он энергично кивнул, его брови раздвинулись, лицо стало открытым. Они подошли поближе к убежищу. Брайт ступала на цыпочках, театрально поднимала колени на каждом шагу, как Элмер Фадд из «Луни тьюнз», когда охотился на «кволиков», и Кристофер рассмеялся. У них приключение – ни больше ни меньше! Но что Брайт скажет мужу, если сын начнет рассказывать о нем за ужином? Наверное, скажет, что они были где-то в другом месте, вот и все. Она умеет лгать Ивретту.

Я просто хочу дружить. – Это была первая ложь, которую она ему сказала сразу после поцелуя в девятом классе. Дженси уехала на каникулы с семьей, а Брайт стала хорошей дублершей, тренировочным манекеном. Это было до того, как Ивретт и Дженси официально стали парой, но все знали, что это произойдет. Ложь Брайт была упреждающим ударом, попыткой сохранить лицо, прежде чем он выберет Дженси. «То, что произошло между ними тем вечером, – говорила она себе и ему, – ничего не значит». Она долго-долго цеплялась за эту историю, вплоть до той ночи, когда призналась ему в своих истинных чувствах, когда все изменилось между ними и он стал ее по-настоящему.

Но всегда оставалось неуемное сомнение, что это не по-настоящему.

Отодвинув ветки, она затаила дыхание и шагнула в убежище, надеясь, что не найдет тот самый надувной матрас и доказательства того, что ее муж и Дженси возобновили свои встречи. Войдя внутрь, она выдохнула, потому что не нашла ничего, кроме небольшой поляны; деревья обступили ее плотным кружком, не позволив заглянуть внутрь или выглянуть наружу, оставляя лишь пятно неба в вышине. Задрав голову, она в него посмотрела – аккуратная круглая заплатка синевы. Она указала на это «окно» в крыше, чтобы Кристофер тоже на него посмотрел, думая о том, как Дженси и Ивретт лежали тут на надувном матрасе и загадывали желания, глядя на звезды, светившие им в это «окно», лежали, закинув за головы руки, устремив взгляды в будущее. Эта сцена была почти как ее собственные воспоминания, хотя она никогда не видела ее, только слышала о ней от Дженси. Пусть даже в мечты Ивретта она тогда не была посвящена, Брайт прекрасно знала, каковы были желания Дженси. Интересно, не гнетут ли Дженси сейчас те старые желания? Она могла только догадываться, каковы были желания ее мужа и была ли жизнь, которую они построили вместе, похожа на то, о чем он мечтал, когда смотрел на мерцающие звезды в этом маленьком кружке неба.

Ивретт

Когда Брайт ушла, Ивретт расслабился и мог свободней искать в Интернете телефон врача. Он уже искал его, когда она заглянула сказать, что идет на прогулку, и он вздрогнул так же отчаянно, словно она поймала его за просмотром порнушки. Он побыстрей переключился на другой экран, пока она не увидела, и решил выждать, когда она уйдет, прежде чем попробовать снова. Он встал и выглянул из окна, пока она благополучно не скрылась из виду, ее спина неуклонно удалялась от него, когда она решительно катила коляску с Кристофером, направляясь за Ригби.

Интересно, что бы она сказала, если бы узнала, что он собирается поговорить с врачом, чтобы уже начать что-то делать. Он знал, что ей страшно. Он знал, что проблемы с бесплодием перед беременностью тяжело на ней сказались – тяжелее, чем кто-либо мог понять. Что-то изменилось в Брайт, началось это, когда она не смогла забеременеть сразу, и постепенно разрасталось. И становилось тем больше, чем дольше от них ускользала беременность. К тому времени, как она забеременела, казалось, стало слишком поздно: ущерб – психологический? физический? – уже нанесен. Он уговаривал ее пойти в группу поддержки, поговорить с кем-нибудь, но она упорно отказывалась. В конце концов, именно Кристофер вернул ее к жизни. Но она не желала когда-либо проходить через подобное снова.

И все же, глядя, как растет его сын – единственный ребенок, всегда один, – он не хотел этого для него. Он обрабатывал Брайт уже несколько месяцев, но ничего не добился. Он знал, что единственное, что могло бы дать толчок, это какой-нибудь значительный жест. И ничего лучшего, чем самому записаться на прием к врачу, ему в голову не пришло. Когда она узнает, что он сделал это, то наверняка поймет, насколько он серьезен, как сильно хочет этого. Если он сможет пойти, возможно, она наберется смелости сделать то же самое. Конечно, его участие в этом процессе было минимальным, но какой мужчина в здравом уме добровольно пойдет к специалисту по оплодотворению без принуждения жены? Это должно было произвести впечатление. Это просто необходимо.

Ответившая медсестра, казалось, была смущена его вопросами.

– Вы звоните записать жену, сэр? – спросила она.

– Вообще-то, я звоню записаться сам, – сказал он. – Чтобы лично поговорить с доктором. – Он почувствовал, что краснеет.

– Это очень необычно, когда муж приходит без жены, сэр, – сказала она настороженно.

– Да, я понимаю это, но я просто пытаюсь оценить, с чем мы имеем дело на этот раз. И так как мы обращались к доктору Фергюсону в прошлом, я подумал, что, возможно, он мог бы… э… поговорить со мной о том, чего мы можем ожидать. Просто на случай, если я могу что-то сделать, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки, так сказать. – Он поежился от собственного выбора слов.

– Понятно, – откликнулась медсестра, но нотка сомнения в ее голосе подсказала Ивретту, что она вообще ничего не поняла. В этот момент она просто под него подстраивалась, оставляя разбираться со всем врачу. Она назначила ему время, пожелала ему доброго дня и повесила трубку.

Держа молчащий телефон, он, сколько ни пытался противиться, чувствовал себя глупо, а ведь рассчитывал на каплю надежды. Он подошел к камину и снял с полки фотографию, которую его родители сделали на Пасху, ту, где они с Кристофером стояли на крыльце в дурацких одинаковых галстуках, а Брайт – в красивом весеннем платье. Он попытался увидеть их троих со стороны. Они выглядели как полноценная семья? Он так не думал. Прищурившись, он постарался вообразить рядом с ними тремя еще одного ребенка, еще мальчика или, может быть, маленькую девочку, кого-то, кто превратил их треугольник в квадрат, кого-то, кто сделал бы их жизнь полной. Он искал место, где он или она могли бы встроиться в их жизнь, если бы только его жена позволила.

Зелл

Через два дня после визита в больницу она почувствовала, что ей нездоровится. Больницы – настоящие рассадники микробов! Она продержалась все утро, не подавая виду Кейли, но к обеду уже не могла притворяться. Она велела девочке занять себя чем-нибудь и прилегла на кушетку, чтобы немного отдохнуть. Она натянула на себя плед и перекатилась на бок, так что ее наблюдательным пунктом стали окна кабинета, выходившие на дом соседей. Машина Дженси снова стояла там, и Зелл не знала, как к этому относиться. Она закрыла глаза и подумала об уходе Дебры, и не пора ли рассказать Лансу все, что она об этом знает. От одной мысли о том, чтобы рассказать ему, ей стало еще хуже. Она могла предвидеть выражение его лица: как по его обычно открытому лицу будет расползаться выражение преданности – по мере того, как она будет говорить.

До того, как Дебра и Ланс поселились в этом доме, она никогда не дружила с соседями, у нее никогда не хватало на это времени. Она всегда спешила на мероприятия и обязательства, везла одного сына туда, другого – сюда. Джон шутил: надо бы поставить вращающуюся дверь, как в отелях, чтобы он, Зелл и дети взаправду могли бегать по кругу, а не просто чувствовать, что мечутся, как белки в колесе. Она всегда жалела, что не ведет себя так, как пристало соседке, но у кого есть на это время?

Когда Дебра и Ланс сюда переехали и оказалось, что они янки, ну, это просто решило дело. У нее определенно не было времени возиться с янки, не знавшими, как полагается жить. На Рождество они выставили во дворе безвкусных надувных персонажей. Их декорации на Хеллоуин выглядели откровенно страшно и гадко и, если хотите знать ее мнение, пугали детей. Они запустили фейерверк на улице в канун Нового года, от чего разлаялись все окрестные собаки, да так, что Зелл не могла заснуть и весь первый день нового года чувствовала себя разбитой. Она едва заставила себя приготовить свиную шейку с фасолью-черноглазкой, как было заведено на Новый год. Тем не менее она, помня о манерах, держалась вежливо и мимоходом улыбалась Дебре или Лансу, когда видела их на подъездной дорожке. Иногда она слегка им махала рукой. Она с отстраненным восхищением наблюдала, как Дебра родила второго ребенка, сына. Она увидела, как Дебра позирует перед гигантским (и безвкусным, если хотите знать ее мнение) аистом, которого они установили в палисаднике, держа щуплого ребенка, выглядевшего опухшим и растянутым. Зелл почувствовала одновременно зависть и облегчение, наблюдая за происходившим. О, повторить все снова? Слава богу, не придется!

И все же, наблюдая за тем, как Дебра возится со складками одеяльца, чтобы Ланс смог запечатлеть лицо их сына на фотографии, Зелл пыталась вспомнить день, когда сама привозила домой новорожденных, чувства и мысли, которые у нее, наверное, были. Она выискивала какое-нибудь яркое, выдающееся воспоминание, четкое и ясное в памяти. Но обнаружить смогла только смутное чувство усталости и паники. Она задавалась вопросом, сохранила ли она хоть какой-то опыт материнства, его масштаб, переживала ли когда-нибудь радости и тревоги. Нет, когда росли ее сыновья, ей казалось, будто ее засосало в смерч, который опускал ее на землю ровно настолько, чтобы оглядеться вокруг, отметить изменение пейзажа, а после снова подхватить и бросить по ветру.

Она взяла свежеиспеченный кекс, еще теплый и пахнущий шоколадом и бананами, и постучала в заднюю дверь соседям, намереваясь оставить его и убежать. Открывшая дверь Дебра выглядела изможденной, но как будто обрадовалась компании.

– Пожалуйста, входи, – сказала она, и это пожалуйста прозвучало не столько вежливо, сколько отчаянно.

Переступив порог, Зелл села на ближайший стул у кухонного стола.

Дебра села напротив. В руках у нее извивался синюшного цвета комок.

– Хочешь его подержать?

Нотка надежды в ее голосе подсказывала, что Зелл должна ответить «да». Дебра пихнула Алека ей в руки, когда она еще не успела кивнуть в знак согласия.

Зелл послушно рассматривала ребенка, делая соответствующие замечания о его размерах и чертах лица.

– Как ты думаешь, на кого он похож?

– Думаю, на моего отца, но, конечно, Ланс считает, что на него.

Дебра рассмеялась, и Зелл присоединилась к ней, хотя не совсем поняла шутку.

Светский разговор шел ни шатко ни валко – о погоде, местных школах и о том, что пишут в газетах. Но это был разговор, и он заполнял стылую тишину. В тот день Зелл играла роль доброй соседки, вот и все или почти все. Потом она наблюдала, как мальчик рос, превращался из новорожденного в малыша, издалека подмечала перемены, как делала с людьми, которые жили в этом доме, она ведь была пусть не слишком хорошей, но вполне сносной соседкой.

А потом однажды она услышала на их подъездной дорожке крики. Ее материнский слух сразу уловил боль в этих звуках, которые прозвучали особенно громко, – учитывая, как тихо в последнее время было в ее доме. Она отложила книгу, которую читала (в тот вечер у нее было собрание книжного клуба, и она наверстывала упущенное). Крики раздавались ужасающие, будто кого-то убивали. Она схватила телефон на всякий случай, чтобы быстро позвонить 911. А потом выглянула в кухонное окно, чтобы получше рассмотреть, что происходит.

Увидев кровь, она рванула туда, выбежала через кухонную дверь, прихватив с собой телефон. Она гордилась тем, что была человеком, который бежит к происходившему, даже если оно пугающее, кровавое или просто неловкое. Она не отпрянет, как некоторые. Она хотела помогать, быть такой, чтобы люди после говорили: «Уж и не знаю, что бы я делала, если бы ты там не оказалась». Остановившись рядом с Деброй, она опустилась на колени подле старшей девочки, Лайлы.

– А что я могу сделать? – Она попыталась определить, откуда идет кровь и серьезна ли рана Лайлы.

Всему начало положил несчастный случай, и несчастный же случай положил всему конец.

Шнурки маленькой девочки запутались в велосипедной цепи, и она упала, при этом ее кроссовка все еще крепилась к велосипеду, и всякий раз, когда они пытались ее сдвинуть с места, велосипед елозил по бетону, издавая ужасный скрежет. Зелл посмотрела на испуганное лицо Дебры, на то, что Дебра реагирует главным образом на кровь, и положила руку ей на плечо.

– Думаю, надо отвезти ее в больницу, – сказала она, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно и расслабленно.

Она была почти уверена, что малышка что-то себе сломала, и порез на ее ноге, из которого натекла кровь, также вызывал беспокойство. Рана выглядела глубокой и рваной, разверзлась, как зевающий рот. Зелл попыталась стереть с нее немного грязи, но Лайла точно обезумела, пытаясь увернуться от ее прикосновений. Зелл распутала шнурки с цепи и подхватила Лайлу на руки, приказав через плечо растерявшей уверенность Дебре взять Алека и следовать за ней к машине. Зелл усадила Дебру и Лайлу на заднее сиденье, устроила рядом с ними Алека и тронулась.

В приемном покое Зелл развлекала Алека, пока они ждали, когда рану Лайлы зашьют. Появился Ланс и предложил заняться сыном сам, но Зелл отправила его в смотровую комнату к жене и дочери, великодушно оставаясь на месте, обнимая Алека.

– Ты иди, – сказала она, отмахиваясь от Ланса. – Лайла захочет тебя видеть.

Ланс скептически посмотрел на Алека, который упорно заканчивал рисунок, начатый Зелл от отчаяния. Она собиралась нарисовать собаку, но он превратил ее в кошку. Сосредоточенно поджав губы, он как раз пририсовывал к морде усы.

– С ним все в порядке, – успокаивающе сказала Зелл.

Она ждала, что он назовет ее спасительницей, но он этого не сделал, вместо этого он взъерошил волосы своему сыну и потрусил по коридору. Он исчез в комнате, где уже несколько часов находились Лайла и Дебра. Лайле пришлось наложить швы на ногу, и у нее была сломана ключица, которую нужно было перевязать. В конце концов, Ланс отвез Алека домой, и Зелл, не зная, что делать теперь, раз не надо присматривать за ребенком, решила тоже поехать домой. Она неуверенно постучала в дверь, за которой, когда приехал пару часов назад, исчез Ланс, и услышала в ответ слабое: Входите.

Просунув голову в дверь, она увидела спавшую Лайлу, рука девочки была привязана к боку, а нога покоилась на подушке. Дебра сидела, ссутулившись, на стуле рядом с кроватью и рассеянно смотрела на экран телевизора с выключенным звуком.

– Я просто собираюсь домой. Если, конечно, не могу еще чем-нибудь помочь, – сказала Зелл.

Дебра покачала головой.

– Нас вот-вот выпишут.

Дебра закрыла глаза руками, как делал Тай, когда был совсем маленьким и считал, что если он никого не видит, то и его никто не видит. Зелл услышала тихие всхлипывания и вежливо подождала, пока Дебра возьмет себя в руки: она размышляла, что лучше – потихоньку выйти из комнаты или подождать, когда с ней попрощаются. Переступив порог, она прикрыла за собой дверь.

Наконец Дебра заговорила:

– Прости, что я плачу. – Она смущенно вытерла глаза.

– Все в порядке. Ты через многое прошла.

– Знаешь, о чем я думала перед тем, как это случилось? – спросила Дебра, ковыряя кутикулу на большом пальце и не глядя на Зелл.

Она сама ответила на свой вопрос, прежде чем Зелл успела признаться, что понятия не имеет, о чем думала молодая женщина за несколько мгновений до того, как ее дочь попала в аварию на велосипеде. До того, как услышала крик, Зелл вообще не думала о Дебре.

Дебра сама ответила на свой вопрос, и слова полились потоком:

– Я думала, что все не так уж и плохо. Дети подрастают, осенью Алек пойдет в детский сад, и я не буду так привязана к дому. Они уже могут играть на улице, и мне не надо помогать им или следить за каждым их шагом, и может быть, просто может быть, я сумею быть как все. – Замолчав, она поднесла палец ко рту и начала обкусывать расковырянную кожу.

У дочери Зелл была отвратительная привычка делать то же самое. Ногти у нее на руках вечно были в жутком состоянии. Зелл подумала, не прочесть ли Дебре нотацию так же, как она читала их Мелани, но решила не делать этого. Она этой женщине не мать.

– Как все? – мягко спросила она.

Дебра по-прежнему отказывалась встречаться с ней взглядом. С мгновение она продолжала обкусывать кутикулу, потом выплюнула кусочек кожи, который сумела отгрызть.

Другие матери. Те, кому это как будто в самом деле нравится.

Из пальца у нее пошла кровь, и она снова сунула его в рот, обсасывая ранку. Зелл почувствовала отвращение, но постаралась не подавать виду.

Она заговорила тихо, осторожно, как говорят с ребенком:

– Сомневаюсь, что кто-то из нас этим наслаждается на все сто процентов, во всяком случае, не так, как ты, возможно, думаешь.

Смех Дебры прозвучал презрительно.

– Тебе легко говорить. – Она, наконец, подняла глаза. – Для тебя худшее уже позади. Ты свободна, как птица. – Она жестом указала на одежду Зелл. – И посмотри на себя. На тебе белая рубашка, и на ней нет ни пятнышка кетчупа, ни жира, ни отпечатков детских губ, ни грязи. И бьюсь об заклад, у тебя какой размер? Четвертый?

Зелл едва не поправила ее (тогда она носила второй размер), но решила, что лучше оставить эту деталь при себе. Дебра указала на свой живот, лежавший у нее на коленях.

– Я пытаюсь сбросить вес с тех пор, как родился Алек!

Когда в конце фразы она повысила голос, Лайла зашевелилась. Побледнев, Дебра снова заговорила решительным шепотом.

– Возможно, ты просто пытаешься выжить. – Она изобразила пальцами в воздухе кавычки. – Но от твоего выживания до моего сотни световых лет. – Последние слова она произнесла уже тише и снова отвела взгляд, на этот раз к окну. – Я каждый день смотрю, как ты бегаешь, и думаю, жаль, что я так не могу. Просто вот так взять и убежать. И разница между нами в том, что, в отличие от тебя, я не уверена, что вернусь. – Она оглянулась на Зелл, на ее лице боролись стыд и капитуляция. Она пожала плечами, как будто ничего особенного не происходит, и выпрямилась. – Спасибо за помощь сегодня. Не знаю, что бы я без тебя делала. И извини, что я вот так тебе все выложила.

– Ты пережила огромный стресс, – откликнулась Зелл. – Ты имеешь право развалиться на части.

С губ Дебры сорвался легкий смешок.

– Скажи это моей семье, – проворчала она.

Зелл открыла было рот, чтобы сказать что-нибудь – что угодно, что успокоит Дебру. Ей хотелось сказать ей: она прекрасно знает, что на душе у соседки и что однажды ей станет лучше. Дети перестанут нуждаться в ней так, как нуждаются сейчас. Или эта зависимость перестанет быть такой острой. Она хотела сказать ей, что настанет день, когда она сможет свободно бежать, когда она сможет убежать, как она выразилась. Она хотела сказать ей, что эта реальность не единственная, и она не будет существовать вечно. Ничто и никогда не остается неизменным.

Но не успела она произнести хотя бы слово, как в палату ворвалась медсестра с бумагами о выписке, затараторила так громко, что разбудила Лайлу, и бросила на Зелл многозначительный взгляд, говоривший, что пора покинуть палату. Зелл пробормотала что-то о том, что не будет путаться под ногами, но ее никто не услышал. Она выскользнула, чувствуя себя немного виноватой, как будто сделала что-то не так, увидела что-то, чего не должна была видеть.

Она заехала в китайское кафе за едой навынос к ужину и в последнюю минуту вернулась и прихватила несколько блюд для семьи Дебры. Это была не домашняя еда – она позаботится об этом завтра, но это была еда, и, в конце концов, скоро время ужина. С едой она послала к соседям Джона, собрала ужин для своего голодного выводка, затем отправилась в книжный клуб и продолжила дискуссию, хотя так и не дочитала книгу. Она потягивала вино и вела светскую беседу с другими женщинами, все время думая о словах Дебры и задаваясь вопросом, что она может с этим поделать. Может, пригласить ее в книжный клуб? Предложить посидеть с детьми?

Только когда она делала перед сном упражнения на растяжку, ей пришла в голову идея. Годы спустя она все еще чувствовала легкое покалывание вдохновения, волной прокатившееся по ее позвоночнику в тот момент, когда она подумала об этом. Она вспомнила, как Дебра указывала на свой живот и на худое тело самой Зелл. Все, что произошло потом, было вызвано одной-единственной мыслью, возникшей после того странного разговора в больничной палате, когда женщина, которую она едва знала, обнажила свою душу, признавшись в том, в чем (Зелл была совершенно уверена) никогда и никому не признавалась. Ее признание возложило на Зелл своего рода ответственность. А она никогда не могла остаться равнодушной к чужой боли.

Кейли

Я поинтересовалась у Зелл, что у нее болит, и она ответила: «Все». Я пыталась как-то помочь, принесла аспирин и налила кока-колу в ту самую голубую чашку, которую она дала мне в первый день. Я даже не забыла взять с собой подставку. Когда Зелл заболела, я поняла, что мои дни здесь сочтены, и все, что мне хочется сделать, надо делать как можно скорее. Я уже жила взаймы с тех пор, как Каттер очнулся. То, что мама разрешила мне пожить у Зелл еще несколько дней, было настоящим чудом, а я не из тех, кто игнорирует чудеса. Зелл назвала эти дополнительные дни «бонусным временем». Вслух я ничего не сказала, но мне понравилось, что она так думает. На глаза мне наворачивались слезы, когда я думала о том, что придется прощаться. Но ни одна из нас пока не хотела об этом заговаривать.

Мы упорно трудились, чтобы подготовить двор к утверждению в качестве среды обитания для диких животных, заканчивая последние пункты в списке. По правде говоря, я была уверена, что Зелл заболела как раз от работы на улице в такую жару. Мне было стыдно, хотя она велела о таком даже не думать. Она приняла аспирин, выпила немного кока-колы, а потом крепко уснула, и это было моим шансом.

Я собиралась вернуться в дом мистера Дойла с тех самых пор, как он дал мне мороженое, но, клянусь, не для того, чтобы увидеть его. Я хотела навестить его маму, потому что он сказал мне, что она плохо себя чувствует. Он сказал, что она все больше слабеет, и он думает, что она может умереть. Я нарисовала для нее картинку, которая, как мне казалось, могла бы сделать ее чуточку счастливее, и намеревалась передать ее ей перед отъездом. Когда Зелл спросила меня про картинку, я сказала, что это для Каттера, а она назвала мой поступок милым. Это была просто маленькая ложь.

Я очень тихо открыла дверь, но она все равно щелкнула, когда я ее закрывала, поэтому я постояла на крыльце несколько минут, чтобы посмотреть, не разбудит ли звук Зелл. Я смотрела на Зелл в окно, но она не двигалась. Я надеялась, что, проснувшись, она почувствует себя лучше. Хорошо еще, что ей не придется сегодня вечером готовить для меня ужин, потому что мама и Парень из «Скорой помощи» поведут меня в кафе. Только меня одну. При мысли о том, что две пары их глаз будут смотреть, как я ем, у меня внутри все содрогалось, поэтому я старалась не думать об этом. Я не представляла, как смогу проглотить хотя бы кусочек.

На ходу я посмотрела на картинку, которую несла. Я нарисовала радугу, солнце и несколько птиц. Только когда я очутилась на другой стороне улицы, мне пришло в голову, что картинка вся про небо, и я догадывалась, что именно туда скоро отправится мама мистера Дойла. На самое небо, к Богу. Я не знала, правильно или неправильно такое рисовать. Хочет ли человек, который готовится отправиться на небеса, думать о таком? Вдруг не хочет?

Я уже почти убедила себя вернуться к Зелл и нарисовать совершенно другую картинку, когда мистер Дойл вышел на крыльцо и окликнул меня по имени. Он довольно громко его выкрикнул, и я немного встревожилась, как бы Зелл не услышала и не выбежала наружу, чтобы погнать меня назад к себе в дом и наградить тем обеспокоенным взглядом, каким смотрела всякий раз, когда всплывало имя мистера Дойла. Я вспомнила, как тихо она лежала на диване, как ее грудь медленно поднималась и опускалась. Я оглянулась на ее дом, не увидела никаких признаков ее присутствия, повернулась и приветственно помахала рукой.

– Ну, Кейли, скажи мне, что привело тебя сюда? – У мистера Дойла была забавная улыбка, будто он знал ответ на загадку, которого не знаю я.

Я показала ему картинку.

– Это я нарисовала, – объяснила я. – Для вашей мамы.

Он всмотрелся в картинку, очки слегка сползли вниз по носу. Его рот был приоткрыт, и я уловила запах кофе, который он пил. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы не сморщить нос от запаха. Он переводил взгляд с картинки на меня и обратно.

– Ты очень хорошая художница, Кейли. Я думаю, что моя мать будет очень рада ее получить.

Он потянулся за ней, но я отдернула руку.

– Я… я сама хотела ей подарить.

Я посмотрела ему в лицо, чтобы понять, не сердится ли он. Я никогда раньше не бывала в его доме. Туда, наверное, уже много лет никто не заходил, кроме мистера Дойла, его матери и Джесси. Когда он дал мне мороженое, то, казалось, хотел, чтобы я осталась снаружи.

На его лице снова появилось то странное выражение с ответом на загадку, и он слегка улыбнулся мне. Он протянул руку и взъерошил мне волосы.

– Ну конечно, Кейли, – сказал он. – Ты можешь войти и отдать маме свою картинку.

Его рука осталась лежать у меня на голове, она была тяжелая и теплая. И он как будто был не против, что волосы у меня грязные и потные.

– Ты вдумчивая девочка, – продолжал он. – Такое в нашем мире нечасто встречается.

Он поманил меня в дом, и я последовала за ним через парадную дверь, которая вела в гостиную, где стояли несколько диванов и большой телевизор. Звук был повернут на полную громкость, крутились мультфильмы, но никто их не смотрел. Я предположила, что Джесси, который был похож на переросшего мальчика, начал их смотреть, но потерял интерес. Каттер иногда так делал и вечно забывал выключить телевизор. Это приходилось делать мне, не то мама читала нам лекции о стоимости электричества и угрожала убрать телевизор в шкаф. Она уже делала это однажды, так что мы знали, что она говорит серьезно.

Все еще держа в руке свою картинку, я последовала за мистером Дойлом на кухню. Мы прошли мимо двери, запертой на висячий замок. Я посмотрела на замок, потом снова на мистера Дойла. Наверное, у меня было странное выражение лица, потому что он поспешил объяснить:

– За дверью лестница, которая ведет в подвал. Однажды мама с нее упала, так что мне пришлось запереть дверь. Ты же понимаешь, я не могу быть здесь круглые сутки.

Он махнул мне в сторону кухни, и я пошла с ним, подальше от запертой двери. Я слышала про то, что дом делают безопасным для детей, но для взрослых! Я подумала, не сказать ли ему это, но потом решила, а вдруг он сочтет это смешным. А вдруг обидится?

Запах из кухни ударил мне в нос еще до того, как мы завернули за угол – смесь гниющей еды и подгоревшего кофе. Переступив порог, я попыталась скрыть шок, чтобы он не отразился на моем лице, но, наверное, у меня не получилось, потому что мистер Дойл засмеялся.

– Наверное, мне нужно нанять домработницу, а? – Он указал на беспорядок. – Как я уже сказал, я не могу быть здесь круглые сутки.

Тарелки с остатками прилипшей еды были свалены в раковину, расползлись из нее на стол. Посреди кухни на полу растеклась какая-то лужа. Мусор вываливался из мусорного ведра, а вдоль стены стояли другие полные мешки для мусора, неплотно увязанные. Как только я вошла в комнату, запах ударил мне в нос, обжег глотку, и мне пришлось выдохнуть ртом, чтобы не закашляться.

Обойдя лужу, мистер Дойл отодвинул от шаткого стола в углу комнаты стул, чтобы я могла сесть. Он помахал над ним рукой, как официант в модном ресторане, и сказал:

– Присаживайтесь, мадам, – как будто пытался быть французом.

Сев, я собралась было положить свою картинку на стол, но потом передумала, боясь, что положу ее во что-нибудь липкое и испорчу.

– Я только посмотрю, проснулась ли мама, – сказал он и вышел из комнаты.

Я просто сидела и ждала, когда мой нос привыкнет, и надеялась, что мистер Дойл не оставит меня тут надолго. Прислушиваясь к его удалявшимся шагам, я оглядела беспорядок кругом. Где-то в глубине души я думала, а вдруг стоит встать и помыть посуду или сделать что-нибудь, чтобы помочь. Я подумала об идеально чистом доме Зелл через дорогу. С ее пола практически есть можно. И в этот момент мне захотелось телепортироваться туда, обратно в то место, откуда я только что ускользнула. Я подумала о Зелл, которая глубоко спала. Что, если она проснется, а меня не будет? Догадается ли она, где я нахожусь? Мой желудок сжался от чувства вины и еще чего-то, более глубокого, чего-то, что я не могла назвать.

Я огляделась в поисках часов, чтобы следить за временем и не задерживаться слишком долго. И действительно, на стене висели часы – круглые и черно-белые, в точности такие, как в любой из школ, где я когда-либо училась. Но они давно остановились, стрелки замерли на десяти и двух. Я посмотрела на микроволновку, но на дисплее было написано 34, как будто кто-то что-то готовил и остановил процесс до того, как зазвонил таймер. Встав, я подошла к микроволновке, чтобы сбросить счетчик и увидеть фактическое время 2:22. Если я потороплюсь, то успею вернуться до того, как проснется Зелл, и она вообще ничего не заметит.

На микроволновке лежала маленькая белая сумка с буквами ЧВС, напечатанными красным цветом. Я слышала, как голос матери говорит мне не совать нос в чужие дела. Но я не могла сдержать любопытства, и, пока я ждала, мне больше нечем было заняться, только оглядываться по сторонам. Поэтому я заглянула внутрь.

Моим глазам потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что передо мной. Я посмотрела на предметы, пытаясь соотнести вещи, которые увидела в сумке, с местом, в котором находилась. В сумке лежала маленькая коробочка тампонов, пакетик кислых детских леденцов и фиолетовый лак для ногтей. Я попыталась сообразить, кто из трех живущих тут людей мог бы пользоваться такими предметами. Может быть, Джесси любил кислые леденцы. Но я сомневалась, что кто-то из них троих пользовался тампонами или фиолетовым лаком для ногтей. Я знала, что с определенного возраста у старых женщин уже не бывает месячных, и маловероятно, что умирающая старуха станет красить ногти. А если бы и стала, то не фиолетовым лаком.

Я услышала, как в задней части дома закрылась дверь, потом раздался звук шагов, возвращавшихся на кухню. Я поспешила обратно к столу и села, как будто вообще не сходила с места, а сердце у меня колотилось так, словно я только что пробежала марафон. Когда вернулся мистер Дойл, я сидела, держа в руках свою картинку, стараясь не выглядеть испуганной.

– Мне очень жаль, – сказал он. – Моя мать спит. – Он протянул ко мне руку. – Но я возьму твою красивую картинку и отдам ей, как только она проснется. Что скажешь?

Я кивнула, внезапно потеряв дар речи и пожалев, что вообще пошла в дом мистера Дойла. Сама атмосфера как будто изменилась, как будто грязь кухни или чего-то еще испортили сам воздух. Я не смела скользнуть взглядом к сумочке на микроволновке, чтобы себя не выдать. Я протянула ему картинку, и он несколько секунд смотрел на нее, а потом подсунул под магнит на холодильнике.

Удовлетворенный, что нашел для нее место, он снова повернулся ко мне.

– Хочешь мороженого?

При этих словах в его взгляде возникло какое-то нетерпение или томление, и я знала, что отказ его разочарует, но я не могла перестать думать о сумочке на микроволновке, и как странно я себя вдруг почувствовала, пока на нее смотрела. Я подумала о том, как расстроилась Зелл, когда я в последний раз заходила сюда, о ее взгляде, когда она предупреждала меня о мистере Дойле. Наверное, мне стоило ее послушать.

Я встала.

– Мне пора возвращаться. Когда я уходила, Зелл спала, и я не хочу, чтобы она волновалась.

Мистер Дойл кивнул, поджав губы. Потом улыбнулся и обнял меня за плечи. Я чувствовала запах пота от его подмышек, сала из его пор, кофе от его дыхания.

– Давай я тебя провожу, – сказал он.

В дверях мы остановились.

– Есть надежда, что ты захочешь помочь устроить такой же прудик, какой вы соорудили во дворе у Зелл? Я думал устроить что-нибудь такое для матери. Может быть, осенью, когда станет прохладнее, она сможет посидеть возле него.

Я подумала о том, что это порадовало бы его мать и что, вероятно, Зелл ошибалась насчет мистера Дойла.

– Я бы тебе кое-чем заплатил за труды, – добавил он.

Я не могла отрицать, что деньги мне пригодятся. Деньги – единственное, от чего я никогда не отказываюсь. Я подумала, что Зелл не стала бы возражать, если бы я выполнила работу и в самом деле получила бы за нее реальные деньги.

– Я спрошу у Зелл, – сказала я.

Он снова улыбнулся мне той улыбкой, которая говорила, что он знает что-то, чего не знаю я, и что это нечто очень его забавляет.

– Обязательно спроси, – произнес он.

Я сделала шаг назад, подальше от него, к дому Зелл. Я думала, что он отпустит меня, но он не сделал этого. Вместо этого его хватка стала крепче, и он потянул меня к себе.

– Ну, обними меня на прощание, – попросил он. В его голосе сквозило разочарование, как будто я веду себя нелепо, пытаясь уйти, не обняв его.

Я позволила ему обнять меня, мои руки безвольно повисли по бокам. Разжав руки, он посмотрел мне в глаза. Глаза у него были коричневыми с зеленым, этот цвет называют ореховым.

– Ты должна обнять меня в ответ, иначе это не считается, – сказал он.

Вместо того чтобы сопротивляться, как мне хотелось, я обняла его. Я говорила себе, что поступаю правильно, что просто обнимаю одинокого мужчину, у которого нет в жизни никого, кто бы любил его в ответ. Я слегка обняла его, как обычно обнимала Джо, когда мама заставляла меня. Потом я быстро отстранилась.

– Я дам тебе знать, когда займусь прудом. Сначала нужно найти речные камни, чтобы выложить его по краю. Как, по-твоему, красиво получится? – спросил он.

Я молча кивнула, но потом все же подала голос:

– Конечно, – выдавила я, хотя понятия не имела, что такое речные камни. Но я согласилась, потому что иногда лучше просто согласиться.

Брайт

Разговор длился не больше пяти минут. Она знала, потому что посмотрела на таймер после того, как нажала «Отбой»: четыре минуты сорок семь секунд. Они немного поговорили о том, как оба живут сейчас, не тратили времени на прошлое (что ее вполне устраивало) и большую часть разговора уславливались, когда и где встретиться.

– Так уж судьба распорядилась, – высокопарно сказал Трент, – через пару дней у меня встреча неподалеку от тебя. Тебе подойдет?

Судьба была тут совсем ни при чем. Или была?

– Да, – ответила она. – У меня получится.

Ей не нужно было заглядывать в календарь, чтобы понять, что там ничего нет, кроме еще одной поездки к бассейну, еще одной прогулки вокруг квартала с Кристофером в коляске и собакой на поводке.

– Четверг, второго августа подойдет? Скажем… в половину шестого? К тому времени я, скорее всего, закончу со встречами.

Она попросит маму присмотреть за Кристофером, а Ивретт заберет его оттуда после работы.

– Конечно, – выдохнула она. – А где именно?

– Я думаю, мы могли бы встретиться где-нибудь выпить. Может быть, ресторан? Или мы могли бы просто посидеть в баре отеля «Мариотт». Я там остановился.

Она постаралась не думать о встрече в отеле, о его номере наверху, куда они могли просто подняться по лестнице. Это в прошлом. Теперь все по-другому. Она просила его помочь ей вернуться к карьере, которую на время забросила. Вот и все. Она выдохнула.

– Да, бар отеля подойдет.

– Хорошо, куколка, – сказал он, и она услышала, как он улыбнулся в трубку.

Брайт слишком хорошо помнила эту улыбку. Она съежилась, вспомнив, как он называл ее так, как когда-то она сама находила это очаровательным.

– Ладно, тогда до встречи! – Она старалась, чтобы ее ответ прозвучал легко и радостно.

– И, Брайт! – окликнул он как раз перед тем, как она собиралась нажать «Отбой». – Я рад, что ты позвонила. Будет приятно снова тебя увидеть. Мы никогда по-настоящему…

– Ага, и я тоже! – воскликнула она, не желая, чтобы он закончил то, что собирался сказать.

Она пробормотала: «Пока», прежде чем закончить разговор. Держа телефон в руке, она моргнула, глядя на дисплей – 4:47; Брайт думала о том, как удивительно легко решить изменить свою жизнь навсегда и как удивительно легко скрыть это решение от того, кого любишь больше всего на свете.

Дженси

После той первой ночи их отношения стали развиваться невероятно легко. Дни быстро сменяли друг друга в летней дымке. Ей казалось, что она живет в каком-то романтическом фильме. Вот счастливая пара под одеялом в постели, шепчется и хихикает, прячется от детей. Вот папа крадется обратно в свою постель, как только первые лучи рассвета прорезают небо. Вот две семьи едят гамбургеры за столом для пикника, вокруг детских ртов ярко-красные колечки кетчупа. Вот он наживляет ее крючок, когда они все ловят рыбу в соседнем озере, сидя на липком металлическом пирсе, а заходящее солнце окрашивает небо за спиной широкими мазками розового, оранжевого и синего. Прошло несколько недель, прежде чем она, наконец, рассказала ему об Арче, ее слова вырвались в спешке как-то в утренние, предрассветные часы. Она положила голову ему на грудь и прошептала всю историю: бегство в колледж на север от преследователя, вихрь ухаживаний и устройство жизни с человеком, которого она полюбила вдали от дома, на чье преступное поведение не обращала внимания, агенты, которые выглядели удивительно похожими на Людей в черном, которые появились, чтобы растоптать ее цветы и ее жизнь. Она выпустила эту историю одним долгим выдохом, а когда она закончила, оба молчали, и каждый думал, во что превратилась их жизнь.

– Спасибо, – сказал наконец Ланс. – За то, что мне рассказала. – Он поцеловал ее в макушку. – Уверен, это было нелегко.

Она понемногу привыкала к его запаху, к прикосновениям, к телу. Она позволила себе полагаться на их близость, одновременно предостерегая себя не слишком привязываться.

Иногда после того, как Ланс возвращался в свою кровать и она оставалась одна, она вела с собой строгие разговоры. Это не окончательно, это даже ненадолго. Так между ними продолжаться не может. И все же они вели себя так, будто это возможно. Хуже всего было то, что они тащили за собой детей: вся шестерка складывалась в странное, единое целое, скрепленное одними им понятными шутками и союзами, и это целое становилось крепче с каждым летним днем. Каждый день она говорила себе, что скоро они обо всем поговорят. И каждый день казалось, что сейчас не лучшее время заговаривать о будущем. Зачем портить то, что есть? Она займется этим завтра или на следующей неделе, или… когда он первый начнет. Незачем портить что-то хорошее.

А это было хорошим. А хорошее, как она доподлинно знала, редкость. И мимолетно.

Она вернулась из его дома, как обычно, поздно утром, после того, как они все вместе позавтракали. Она приготовила французский тост, и от ее волос все еще пахло беконом и кленовым сиропом. Она думала о душе, о том, сколько Лансу потребуется, чтобы закончить работу, которую он должен был сделать, о том, что они будут делать вечером, когда почувствовала, что кто-то наблюдает за ней. Оглянувшись, она увидела, что на задней веранде стоит и хмуро смотрит на нее мать. Дженси почувствовала, как ее собственная улыбка угасает. Сглотнув, она слегка помахала матери рукой.

Вместо того чтобы помахать ей в ответ, мать поманила ее к себе на террасу. Дженси кивнула и направилась к ней, думая о том, где сейчас девочки, могут ли они услышать то, что собирается сказать мать. На всякий случай, выйдя на террасу, она закрыла за собой дверь.

– Привет, мам, – сказала она, стараясь, чтобы ее слова звучали легко и бодро.

– Привет, Дженси.

Мать редко обращалась к ней по имени, выбирая вместо этого множество других ласковых слов: «лапушка», «дорогая», «милая». Губы Лоис Сейбот сжались в прямую линию, и вокруг них было больше морщин, чем Дженси когда-либо видела раньше. Ей хотелось протянуть руку и разгладить морщины, как она иногда разглаживала одежду или волосы своих дочерей. Вместо этого она сжала одну руку в другой, переминаясь с ноги на ногу.

– В чем дело? – спросила она.

– Я так понимаю, это войдет в… привычку? – спросила Лоис.

Дженси чуть не прикинулась дурочкой, не спросила, что мать имеет в виду. Но она уже не подросток.

– Мы допоздна смотрели кино, и я выпила несколько бокалов вина, поэтому не хотела садиться за руль. Дети отрубились, и я просто поспала у него в гостевой комнате, мама.

Она пожала плечами для большей убедительности, как будто за последние несколько недель не рассказывала матери десяток раз одинаковую историю.

– Он женат, Дженси. – Ее мать опять назвала ее по имени, практически – рекорд.

– Да ничего такого, мам. Честное слово. – Она подняла руки ладонями вверх, как весы правосудия.

– И у вас обоих, – продолжила Лоис, – крайне трудный период.

Дженси прикусила язык и не сболтнула: «Спасибо, Капитан Очевидность». Вместо этого она кивнула, надеясь, что у нее получилось состроить покаянную и задумчивую мину.

– Наши дети дружат. Нам нравится проводить время вместе. Он тоже через кое-что прошел… через нечто неожиданное в собственной жизни. Нам полезно проводить время вместе. – Когда она приводила такое объяснение самой себе, оно звучало вполне хорошо, разумно.

– Я знаю, что его бросила жена. – Ее мать подняла бровь. – Ты забываешь, как быстро у нас разносятся сплетни.

Дженси закатила глаза.

– Уж я-то помню.

– Люди начали поговаривать. Они видят, что твоя машина стоит там по ночам и сколько времени вы двое проводите вместе, – сказала Лоис. – Я просто подумала, что ты захочешь знать.

– Люди всегда болтают, мама, если ты не заметила. Важно, волнует ли то, что они говорят, тебя.

Мать фыркнула.

– Если верить прошлому, ты двинешься дальше. Это мы останемся, это нам придется за тебя отвечать. И ему тоже.

Дженси знала, что дело не в Лансе. Речь шла о прошлом, о том, что ее бегство из поселка было билетом в один конец, а не туда и обратно. Ее мать всегда думала, что дочь вернется, сохранила ее старую комнату нетронутой, как будто она вернется через год, а не через десять лет. Хотя мать никогда не говорила этого прямо, Дженси знала, что она чувствовала себя отвергнутой, когда дочь решила остаться на севере. Но у Дженси не было сил обсуждать прошлое. Если уж на то пошло, у нее не было сил обсуждать настоящее. Ей хотелось сохранить то счастье, которое она испытывала, когда просыпалась, когда готовила завтрак, когда они с Лансом говорили друг другу, что увидятся позже. Она хотела продержаться еще немного. Впереди всегда ждет что-то лучшее. Разве не в это она верила всю свою жизнь? Разве не за это она упорно боролась последние месяцы?

– Прости меня, мама, – выдавила она, пытаясь принять покаянный вид под пристальным взглядом матери. – Я постараюсь вести себя не так… заметно.

Круто развернувшись на каблуках, она зашагала прочь, чувствуя себя тем же подростком, каким была когда-то, и воспоминания о былых спорах витали вокруг, словно призраки. Для большей драматичности не хватало только хлопнуть дверью.

Кейли

Когда Зелл почувствовала себя лучше, на ужин пришел ее сын Тай. Он старался не показывать свою злость, когда узнал, что я занимаю его старую комнату, но когда подумал, что меня нет рядом, я услышала, как он спросил у Зелл:

– Почему ты не поселила ее в комнату Мелани?

А Зелл ответила:

– Тсс. – И через несколько секунд добавила: – Ты здесь больше не живешь, поэтому, строго говоря, у тебя здесь нет комнаты.

Я улыбнулась про себя и подождала несколько минут, прежде чем вернуться в комнату, чтобы они не догадались, что я слышала, хотя я подозревала: Таю все равно, слышала я или нет. Он взбесился бы еще сильнее, если бы узнал, что я везде покопалась, посмотрела его старые вещи, оставшиеся с тех пор, когда он был ребенком. Возможно, он бы собрал мои вещи и лично бы меня выпроводил. Но это я прожила тут все лето и поддерживала Зелл, а его мы тут впервые увидели. Его брат и сестра жили далеко, так что у них были оправдания не навещать родителей. А у него нет.

Все время, пока он был в доме, он смотрел на меня так, словно я собиралась украсть фамильное серебро или какие-нибудь драгоценности Зелл. Я без труда догадалась, что не слишком нравлюсь ему. Но, честно говоря, казалось, что Зелл и мистер Джон тоже ему не нравились. Он жаловался, что Зелл приготовила курицу вместо бифштекса, и дулся, что вместо картофельного пюре она пожарила картофелины целиком. Я подумала про дурацкий дневник, который нашла под его кроватью, весь такой забытый и покрытый пылью. Он каждый вечер записывал, что ел на ужин. Скукота. Я посмотрела на его живот, который свисал над поясом. Если хотите знать мое мнение, он слишком озабочен едой. И картошка ему совсем не нужна. Ему нужна какая-нибудь из низкоуглеводных диет, о которых вечно говорила Зелл.

Они с мистером Джоном практически не разговаривали, а Зелл только болтала о всякой ерунде: о погоде, о нашей среде обитания диких животных, о том, как она по-новому приготовила брокколи.

– Жаренная на огне, а не на пару, – сказала она. – Так ведь гораздо вкуснее, правда?

Тай только пожал плечами и продолжил запихивать еду в огромную дыру, которая у него вместо рта. Поэтому я согласилась и сказала, что так гораздо вкуснее, тем самым допустив ошибку: мне пришлось выслушивать долгое объяснение Зелл, как именно она приготовила брокколи. Мистер Джон и Тай, казалось, вообще ее не слушали.

Тай не задержался надолго, хотя, конечно, я не жалела, что он ушел. Зелл заставила меня проводить его вместе с ней, что я и сделала, но отстала по дороге. Я была счастлива видеть, что Лайла, Алек, Пилар и Зара тоже гуляют во дворе, и помахала им, как только их увидела. Пилар и Зара все время были теперь у Алека и Лайлы. Я немного им завидовала, мне хотелось, чтобы моя мама встречалась с кем-то, у кого есть дети моего возраста, чтобы нам с Каттером было с кем проводить время. Интересно, есть ли у парня из «Скорой» дети? Я в этом сомневалась.

– Можно мне пойти поздороваться? – спросила я.

Зелл сказала: «Да», и я уже собралась убеждать ее, но потом Зелл закричала:

– Ты забыла попрощаться с Таем, Кейли.

Я остановилась и обернулась, одарив его своей самой искренней улыбкой, которая совсем не была искренней.

– До свидания, Тай. Было приятно познакомиться, – сказала я.

– И мне тоже, – ответил он, но, судя по его голосу, приятно ему было не больше, чем мне.

Я проскочила через задний двор Бойеттов к ребятам, которые качали друг друга на качелях. Качели были из старых шин, мистер Ланс повесил их тут несколько недель назад. Пилар раскачивала Алека, а Лайла и Зара были заняты «Пуфом с наскоком» – разновидностью игры в «ладушки», которую они обожали. Мистер Ланс и мисс Дженси сидели на столе для пикника, почти не обращая внимания на детей. Обращай они внимание, то сказали бы Пилар не подталкивать Алека так высоко, а Алеку – держаться крепче. И они сказали бы Лайле и Заре, чтобы те нашли себе новую игру, которая не действовала бы так всем на нервы, поскольку мы вечно слышали хлопки.

– Привет, Кейли, – окликнула мисс Дженси, когда я проходила мимо них, и я удивилась, что они вообще меня заметили. Она указала на машину Тая, которая наконец-то выехала с подъездной дорожки Зелл. – У вас сегодня вечером были гости к ужину?

Она улыбалась. Она всегда улыбалась, когда они с мистером Лансом были вместе. Она почти не улыбалась, когда мы только познакомились, всегда ходила в темных очках и выглядела так, словно только что вернулась с похорон.

Я остановилась перед столиком для пикника и посмотрела на груду крекеров, батончиков «Херши» и зефирок. Если я правильно разыграю свои карты, то получу зефирку с костра.

– Да, мэм, – ответила я тем же тоном, каким говорила с Таем. Таким тоном я говорю с большинством взрослых, которых не слишком хорошо знаю. Поначалу я говорила им с Зелл, но теперь я о нем почти забыла и просто разговаривала с ней своим обычным голосом. – Здесь был сын Зелл, Тай.

– О, Тай! – улыбнулась Дженси. – Я когда-то знала Тая.

И тут я вспомнила.

– О да! – воскликнула я. – Ты, правда, его знала. – Я подняла брови и посмотрела на нее особым взглядом. – Ты довольно хорошо его знала. – Я глянула на Ланса, который, когда я подошла, выпустил руку Дженси из своей, но меня они не обманули. – Не ревнуйте, мистер Ланс, – сказала я. – Это было очень давно.

И тут я застыла, осознав, что натворила. Поддразнивая их, я сама себя выдала. Но было уже слишком поздно. По выражению их лиц я поняла, что мне придется объясниться.

В шкафу Тая я нашла целую коробку со всякой всячиной, самых разных вещей, связанных с Дженси. Маленькие, вырезанные из бумаги сердечки с ее именем, и стихи, которые он написал о ней (которые были настолько плохими, что я смеялась, пока их читала), и уйму ее фотографий, вот только на некоторых головы других людей были вырезаны. Нетрудно было догадаться, что она, по крайней мере тогда, была для него единственной на свете. Но это же глупо, она ведь слишком для него красивая. Но мне-то откуда знать? Может быть, в старших классах он был красавчиком. У него была фотография, на которой она была королевой бала, стояла на сцене с короной на голове и выглядела удивленной и очень, очень счастливой.

Я пошла было к остальным, чтобы посмотреть, не удастся ли мне тоже покачаться на шине, но Дженси меня остановила.

– Что было давным-давно, Кейли? – спросила она.

– Ну, когда вы были парой, – сказала я, жалея, что вообще произнесла это слово.

Я не хотела стоять здесь и обсуждать с ней ее старого бойфренда, который стал уже взрослым и от весьма неприятной взрослой версии которого я только что сбежала. Я помахала рукой в воздухе, словно это ничегошеньки не значит («Ни на йоту» – как сказала бы Зелл), и снова пошла прочь. Но Дженси снова остановила меня:

– Кейли, мы никогда не были парой. Я его едва знала, – сказала она. – Откуда у тебя такая информация?

Я посмотрела на нее, чувствуя, что меня начинает малость подташнивать от того, что я вообще подняла эту тему. Я больше не хотела об этом говорить, ни словечка. Но по тому, как она смотрела на меня, я поняла, что выбора у меня нет.

– Э… ну… э… я нашла коробку с вещами. В его… э… шкафу, – попыталась объяснить я. – Понимаете, меня поселили в его старой комнате! – добавила я, как будто это объясняло, почему я рылась в личных вещах Тая. Мне совсем не хотелось, чтобы она наябедничала на меня Зелл. Мне не следовало рыться в шкафу Тая. Просто иногда мне становилось скучно. И мне было любопытно. В голове у меня словно зазвучал голос матери: Я же тебе говорила не совать нос в чужие дела.

Дженси подалась вперед, пристально глядя на меня.

– Какую коробку с вещами? – Она выглядела такой же растерянной, как и я, и ее как будто тоже подташнивало.

– У него в шкафу стоит старая обувная коробка. Однажды вечером, когда я не могла заснуть, я… ну… открыла ее и посмотрела. И там есть твои фотографии и стихи, которые он написал о тебе, и уйма сердечек из бумаги с твоим именем и все такое.

Я перевела взгляд на Ланса, который положил руку на спину Дженси и выглядел обеспокоенным.

– Я думала, ты об этом знаешь. Как будто он что-то скрывал, когда вы с ним встречались? Или, может, просто не мог с этим расстаться, когда… или… еще что.

Опустив глаза, я ковыряла траву носком сандалии, жалея, что вообще подошла, жалея, что Зелл вообще заставила меня выйти с ней на улицу.

Дженси спрыгнула со стола для пикника.

– Ты можешь мне показать коробку? – спросила она, и голос у нее звучал так же, как тогда, когда Пилар и Зара донимали ее чем-нибудь у бассейна, – он звучал так, словно она изо всех сил старается не закричать.

Я пожала плечами.

– Конечно.

Я жестом предложила ей следовать за мной и направилась обратно к дому Зелл, прикидывая на ходу, как буду объяснять происходившее матери Тая.

Зелл

Зелл не слишком удивилась, узнав правду о сыне. Она, наверное, всегда знала, что с ним… что-то не так, особенно в старших классах. Он вел себя все тише и тише, чаще запирался у себя в комнате. Зелл беспокоилась об обычных проблемах, о которых говорят по телевизору: наркотики, алкоголь, депрессия. Она вслух спрашивала Джона, не было ли у их младшего сына суицидальных мыслей, а может, он тайный гомосексуалист или связался не с теми людьми. Джон твердил ей, чтобы она перестала волноваться, оставила мальчика в покое, что все наладится и не следует выдумывать неприятности там, где их нет. Но в глубине души она знала: что-то не так. И теперь, столько лет спустя, когда Дженси Сейбот сидела за кухонным столом и изучала пугающее содержимое давно спрятанной обувной коробки, Зелл поняла, что ей бы следовало внимательнее прислушиваться к своему неуемному внутреннему голосу.

Теперь она знала: это из-за ее собственного сына Дженси много лет назад уехала. Тай был угрозой, напугал бедную девушку до смерти своими бумажными сердцами, которые оставлял в самых разных страшных местах. Одно такое сердце (если верить местным сплетницам) было выведено на столике в ванной (Дженси увидела его, выйдя из душа), а на запотевшем зеркале было выведено слово «любовь». Зелл, разумеется, все это знала, она же слушала жалобы и сетования Лоис Сейбот у бассейна все лето перед тем, как родители отвезли Дженси на север в неведомый колледж, чтобы уберечь от неведомого преследователя. Лоис даже не открыла другим матерям название колледжа, сказав, что это слишком опасно.

И опасность действительно материализовалась. Однажды вечером, когда Дженси встречалась с Ивреттом, кто-то (теперь Зелл знала, что это ее сын!) напал на бедного Ивретта и избил его, оставив вырезанное из бумаги сердце на теле потерявшего сознание парня. Теперь Зелл попыталась вспомнить то время, задумалась, а видела ли она на сыне следы той драки, были ли какие-то признаки, которые она проигнорировала, потому что (как бы она ни утверждала обратное) на самом деле она не хотела ничего видеть. Она подумала о том, что произошло по соседству перед уходом Дебры. Она подумала о своем сыне. И все это было тошнотворно логично. Она родила этого ребенка, она его вырастила, а он сделал что-то ужасное. Она с ужасающей ясностью увидела, как сама повлияла на то, кем он стал.

– Мне очень жаль, – снова и снова повторяла Зелл, обращаясь к Дженси. – Что я могу сделать?

Заламывая руки, она расхаживала по кухне. Джон и Ланс разговаривали в кабинете, их голоса казались тихими и серьезными, как раскаты грома. Кейли старалась держаться подальше от взрослых, что, вероятно, было хорошей идеей. Она не сделала ничего плохого намеренно, но ее любопытство открыло шкатулку Пандоры, и Зелл даже не знала пока, как поговорить с ней об этом.

Ланс и Дженси ушли, забрав с собой обувную коробку. Зелл вошла в кабинет мужа и села у стола. Ее бил озноб, и она обхватила себя руками. Она лениво гадала, где сейчас Кейли, уговаривая себя, что с девочкой, вероятно, все в порядке. Теперь ее заботил собственный ребенок. Проводив Дженси и Ланса, вернулся Джон. В руке он держал ключи.

– Я сейчас поеду к Таю, – сказал он. – Надо с ним поговорить, дать ему понять, во что все выльется.

Зелл с несчастным видом кивнула.

– Хочешь, я поеду с тобой?

– Нет, – ответил Джон, позвякивая ключами. – Думаю, нам нужно поговорить, как мужчина с мужчиной.

Он опустил глаза, и Зелл воздержалась от упоминания о том, что когда-то умоляла его сделать именно это.

– Я останусь с ним, пока не приедет полиция, – добавил Джон, все еще глядя в пол.

Они вместе выбирали паркет много лет назад, когда решили отказаться от коврового покрытия в пользу половиц: посещали шоу-румы, просматривали образцы, обсуждали различные варианты, цвета, цены. Тогда это казалось таким важным. Теперь они едва замечали паркет, они просто ходили по нему.

– Значит, они собираются заявить на него в полицию?

Джон кивнул.

– Ланс обеспокоен тем, что Тай мог видеть Дженси сегодня у его дома… и может вернуться к прежним замашкам. Он считает, лучше всего подключить власти, просто чтобы избежать проблем. Если он будет знать, что за ним следят, вероятность, что он попытается что-то выкинуть, будет гораздо меньше.

Зелл кивнула.

– Понимаю. Я просто… – Она встретилась с Джоном взглядом. – Я просто ненавижу это.

Он подошел к ней, за каких-то несколько широких шагов пересек комнату. Взяв ее за руку, он притянул ее к себе. Зелл уткнулась лицом ему в шею и позволила его рукам успокаивающе поглаживать ее. Джон позаботится о ней, он позаботится о них всех. Она знала это, когда выходила за него замуж, и знала теперь.

– С ним все будет хорошо. Со всеми нами.

Она кивнула, зная, что он почувствует, как двигается ее голова.

– Позаботься о Кейли, – сказал он. – Держу пари, она немного расстроена из-за того, что произошло. Она, наверное, думает, что это ее вина. В том, что нашла коробку.

Зелл отстранилась и посмотрела на мужа.

– Вроде того, – ответила она, удивляясь собственным жестоким словам.

Она не могла винить Кейли за то, что та была нормальным ребенком. Нормальные дети лезут повсюду, когда им скучно. Даже некоторые взрослые лезут не в свое дело, когда им нечем заняться.

Джон приложил палец к ее губам.

– Ей необязательно это слышать. Ей нужно услышать, что она всем помогла. Она нашла кое-что очень важное, то, что мы все должны были увидеть. – Он внимательно посмотрел на жену. – Потому что нам это было нужно. Нужно было увидеть.

Она подумала обо всем, что они так долго отказывались замечать. Джон прав. Им просто необходимо многое увидеть.

Ланс

Ланс крепко обнимал ее, пока она не заснула, на этот раз они даже не потрудились скрыть, что лежат вместе в его постели. И, вообще, они никого и не обманули бы.

Дети играли где-то в доме. Ему было все равно, что они шумят, голодны или им пора спать. Он позволил им ужинать самим, заснуть, где хотят. Не умрут, если на один вечер останутся без присмотра. У них были еда, кров, телевизор, общество друг друга. Сегодня его преданность, его забота, его сердце принадлежали Дженси.

– Здесь ты в безопасности, – заверил он ее, когда она лежала в постели и ее била дрожь, а обувная коробка зловеще стояла на комоде. Встав, он накрыл ее полотенцем.

– А если он меня видел? Я же была снаружи, у всех на виду. И сам знаешь, какая Зелл болтливая. Бьюсь об заклад, она сказала ему, что я вернулась, просто ради светской беседы. Так и слышу, как она говорит: «А, Тай, разве ты не знал Дженси Сейбот? Ну, она приехала на лето со своими двумя маленькими дочками». – Дженси потянула его назад в кровать, стиснула кулачки на его футболке, глядя на него широко раскрытыми от ужаса глазами. – Мои девочки могут быть в опасности!

Он утешал ее и успокаивал, притянул ближе, уткнув ее голову себе в шею, горячие, влажные слезы обжигали его кожу.

– Я о вас позабочусь, – пообещал он.

Он произнес это так естественно, как будто это пустяк, но сам услышал, как у нее перехватило дыхание – так она отреагировала на его слова. Несколько минут она молчала, и он испугался, что совершил ужасную ошибку.

– Я рада, что ты здесь. Со мной, – сказала она.

Он поцеловал ее.

– Я тоже, – откликнулся он. – Я тоже…

Кейли

Я сидела во дворе, когда услышала шаги подошедшей сзади Зелл. Увидела, как мистер Джон сел в машину и уехал. Знала, что он собирается встретиться с Таем. Знала, что Ланс и Дженси позвонили в полицию из-за той обувной коробки. И я знала, что Зелл выйдет на улицу, чтобы сказать мне: она не сердится на меня, я не сделала ничего плохого. Я знала, что Зелл будет беспокоиться о моих чувствах и попытается сделать так, чтобы мне было лучше, – просто такой она человек. Она была из тех людей, кто берет в свой дом совершенно незнакомого ребенка и заставляет его почувствовать себя частью семьи. Она будет любить меня, потому что она – любящий человек. И то, что сделал ее сын, никогда этого не изменит.

Но у нее не было шанса сказать мне что-нибудь. Только не этой ночью.

Зелл начала было говорить, но я подняла палец, заставляя ее замолчать. Я похлопала по земле, на которой сидела, прямо у пруда во дворе, который мы с ней вместе соорудили. Она снова попыталась заговорить, но я решительно покачала головой и указала в сторону дома мистера Дойла. Я приложила палец к губам, когда она, наконец, заметила то, на что я смотрела. Мне казалось, что правильнее будет молчать, пока люди из похоронного бюро в черных костюмах грузили миссис Дойл в катафалк. Никто из нас не сказал ни слова, когда мистер Дойл с трудом уводил Джесси обратно в дом. Мы еще долго молчали после того, как все кругом стихло. Впереди была только ночь.

Август 2014

Брайт

Брайт отпустила Кристофера с девочками в бассейн и заняла свое место в группе других мам, собравшихся на их обычном месте: нагромождение шезлонгов, сумок-холодильников и полотенец. Еда и напитки стояли повсюду; только начатые, недопитые до конца и совсем пустые. Брайт любила ощущение сопричастности к этой суете.

Но сегодня шезлонг Зелл пустовал. Последние несколько дней Кейли приходила с Дженси и Лансом. Брайт скучала по пожилой женщине, которая вечно раздавала советы и говорила забавные вещи, но она чувствовала, что что-то происходит, и надеялась, это (чем оно ни было) пройдет, и Зелл вернется. Дженси и Ланс что-то знали, но держали рот на замке. Однако уже наступил август, и время утекало, их лето подходило к концу. Она вспомнила полуденные часы в начале июня, кода лето разворачивалось перед ними серпантином, веселые ленточки грядущих дней. Этих дней становилось все меньше.

– У Зелл все в порядке? – спросила она у Ланса, когда Дженси повела девочек за содовой к автомату.

Он побледнел, коротко кивнул и отвернулся, делая вид, что следит за детьми, прыгающими с трамплина.

– Ланс, – настойчиво окликнула она. – В чем дело?

В конце концов, Зелл – его ближайшая соседка. Кому как не ему знать, есть ли причина, по которой она не приходит.

Он посмотрел на здание клуба, в котором скрылась Дженси, с какой-то странной паникой.

– Сомневаюсь, что она хотела бы, чтобы я рассказал об этом, – сказал он. – Она все еще очень расстроена.

Брайт наморщила лоб.

– Дженси расстроена? Из-за Зелл?

Он покачал головой.

– Нет, не из-за Зелл. Из-за ее сына. Поэтому… все… сложно.

Такой ответ совершенно сбил Брайт с толку. Дженси практически не общалась – да, в сущности, вообще не общалась – с сыновьями Зелл ни в прошлом, ни сейчас. Из-за чего бы ей расстраиваться? Она попыталась надавить на Ланса, чтобы получить дополнительную информацию:

– Что случилось? Ты должен мне сказать.

У нее возникло ощущение дежавю – она вспомнила долгие вечера, которые они с Ивреттом и Дженси проводили у этого самого бассейна. Дженси и Ивретт были тогда вместе, но она не упускала ни одного случая поболтать с Ивреттом. Тогда она могла только мечтать, что выйдет за Ивретта замуж. Она подумала о предстоящей встрече с Трентом, о том, как рискнет тем, чем дорожила больше всего, – если Ивретт когда-нибудь узнает.

Дженси купила девочкам газировку, но по пути назад ее остановила соседка, и это дало им немного времени, ведь женщина славилась своей болтливостью. Ланс оглянулся и тоже увидел, что Дженси застряла. Он сделал глубокий вдох.

– Лучше бы позволить ей самой тебе рассказать.

Брайт покачала головой, отгоняя мысли об Ивретте.

– Она мне ничего не скажет. Она, в общем-то… держится настороже. Со мной.

В их разговорах Дженси скользила по поверхности: дети, погода, последние местные новости и сплетни о знаменитостях. Брайт хотелось верить, что однажды это изменится.

– Она со всеми так, – согласился Ланс.

Брайт прикусила язык, ожидая продолжения.

– Уверен, ты знаешь, при каких обстоятельствах она отсюда уехала, когда вы, ребята, были детьми?

Брайт кивнула, подумав о том, как ходила навещать Ивретта, пока тот поправлялся. У него было сломано ребро, подбит глаз, швы на губе. И Дженси оставила его в таком состоянии. Вместо нее рядом с ним сидела Брайт, брала его за руку, пока он спал, пытаясь понять причину отъезда лучшей подруги. По мере того как он выздоравливал, они с Брайт сближались, и она почувствовала первые проблески надежды, что, в конце концов, у них что-то может получиться. Она просто должна быть терпеливой, дать ему время забыть Дженси. По правде говоря, несмотря на всю привязанность к подруге, Брайт была рада, что Дженси освободила ей место.

– Ее кто-то преследовал, – сказала она теперь Лансу, который, как она ясно видела, любил Дженси.

Брайт узнала тот взгляд, каким он смотрел на нее. Она глянула на его руку и заметила, что он все еще носит обручальное кольцо. В прошлом она иногда болтала с его женой, вела разговоры о пустяках, пока они наблюдали за детьми в бассейне или когда сталкивались на улице во время прогулки. Его жена увлеклась бегом, сильно похудела и выглядела потрясающе, когда ушла от него.

– Ну… да… Несколько дней назад мы выяснили, что на самом деле ее преследовал сын Зелл.

– Джон-младший? – спросила она, думая, каким большим и пугающим был старший сын Зелл.

Он часто говорил им, что в лесу кто-то прячется, гонялся за ними и пугал их, когда они были совсем маленькими.

– Нет, другой. Тай.

Брайт вспомнила, как Дженси и Ивретт в последний или предпоследний раз отправились в убежище. К тому времени Дженси была ужасно напугана, шарахалась собственной тени и все время нервничала. Именно Ивретт попросил Брайт пойти с ними, постоять на страже снаружи, чтобы они могли побыть наедине. Дженси и Ивретт собирались вместе уехать в колледж, по крайней мере, таков был план. Брайт считала, что тогда у них появится много времени наедине, могут и подождать. Но Ивретт попросил, и она согласилась. Она сидела снаружи убежища с фонариком, чувствуя себя полной идиоткой. Они с Ивреттом никогда не обсуждали ту ночь, то, как нелепо она себя чувствовала, как изводилась ревностью, что он был там не с ней, а с Дженси.

Она вспомнила… и испытала шок от того, как все логично встает на свои места. Тихий и скромный Тай случайно пришел к убежищу, пока она сидела возле него. Она ни о чем не подозревала и, отчаянно нуждаясь во внимании мужчины, любого мужчины, с готовностью откликнулась на его попытку завязать разговор. Дженси услышала голоса и послала Ивретта посмотреть, что происходит. Увидев Тая, Ивретт улыбнулся обоим и снова исчез за стеной из стволов и веток, но напоследок поднял большие пальцы. Тай целовал ее тем вечером, его руки шарили по ее телу, становясь все настойчивее. Она отстранилась, потрясенная тем, что происходит, и темпом происходившего. Она произнесла его имя, и ее голос, казалось, вывел его из какого-то транса. Он быстро встал, отошел от нее, извинялся, пятясь все дальше и дальше, затем повернулся и бросился бежать.

Теперь она попыталась вспомнить, разозлился ли он, увидев Ивретта, не было ли каких-то признаков того, что случится потом? Несколько дней спустя, когда Ивретт рискнул пойти в лес, чтобы встретиться с Дженси, на него напал кто-то в лыжной маске. Дженси вернулась домой, так его и не встретив, а о случившемся узнала несколько часов спустя, когда мама Ивретта позвонила ей из больницы. Через несколько дней Дженси уехала. «Ее отъезд, – сказала она, – будет лучшим решением для всех».

Она целовалась с парнем, преследовавшим Дженси! А Дженси она про случившееся с Таем рассказала? Они посмеялись над этим потом, порассуждали, вдруг это во что-то выльется? Ничего такого Брайт не могла припомнить. А Дженси помнит? Ей хотелось вскочить, извиниться и пойти стошнить в туалете клуба. Ланс пристально смотрел на нее.

– Я просто вспоминаю… то время, – сказала она.

– Думаю, Зелл не по себе, она никак не может оправиться от случившегося.

– Но она-то не сделала ничего плохого. – Брайт хотелось защитить Зелл, саму себя, всех, кто был невольно втянут в эту ситуацию.

– Да, мы это знаем, и никаких обид. Это просто… неловко. Я позвонил в полицию, и, думаю, Зелл хочет просто держать дистанцию, пока все не разрешится.

Брайт кивнула.

– Вполне понятно. Но это просто жуть.

Ланс рассмеялся, скорее от облегчения, чем от настоящего веселья.

– Хорошо подытожила, – сказал он. Он смотрел на Дженси, которая, очевидно, пыталась сбежать от соседки. – Только не подавай виду, что я тебе рассказал, ладно?

Она повернула пальцами у губ, будто закрывала их на замок, – такой знак они с Дженси когда-то использовали, когда клялись молчать. Раньше они хранили секреты друг друга. Теперь они хранили секреты друг от друга. Даже о том, почему вернулась, Дженси рассказала не ей, а Ивретту.

– Никому ни слова, – пообещала она.

Дженси

Дженси наконец-то удалось сбежать от болтливой соседки, и она быстро зашагала прочь, точно та способна выхватить вдруг лассо и, заарканив ее, притянуть назад. Она поймала взгляд Ланса, обхватила себя руками за шею и вывалила на сторону язык. Он рассмеялся. Возвращаясь к нему, она, как всегда, оглядела площадку у бассейна: выискивая взглядом четверых детей вместо двоих.

Она заметила, как по ту сторону бассейна Алека обнимает какая-то женщина, заметила, как привычно она наклоняется к нему всем телом, уловила чувство собственничества в этих объятиях. Вот этот – мой – говорило тело женщины. Когда она подняла голову и Дженси увидела ее профиль, она узнала лицо с фотографий в доме Ланса. Дебра. Имя расцвело в ней ядовитым цветом, разверзлось, как венерина мухоловка, раскрывающая лепестки, приглашая неопытных и наивных упасть внутрь и быть съеденными.

Дженси знала, что однажды это произойдет, но все же надеялась, что ничего не случится, что она, Ланс и все остальные каким-то образом смогут навечно остаться в коконе этого лета. Но разве не об этом они говорили сегодня утром? Лето подходило к концу. По телику крутили рекламные ролики про сборы в школу, на прилавках у касс в каждом магазине громоздились тетрадки на спирали и пачки бумаги. Она почувствовала, как нарастает давление, и надо принимать решение: остаться или двигаться дальше, записать девочек в местную школу или искать другое место. С каждым уходившим днем она все больше приближалась к тому, чтобы нажать на курок. Наблюдая за тем, как Дебра обнимает сына, она почувствовала, как пистолет внутри ее выстрелил, и выстрел эхом отдался у нее в сердце, когда курок спустили за нее.

Брови Ланса сошлись на переносице, когда она двинулась в другую от него сторону, ища вместо этого глазами Брайт, которая помогала Кристоферу спуститься в бассейн. Она не оглянулась на Ланса, не хотела смотреть, как он увидит свою жену впервые за несколько месяцев. Она бросилась к Брайт, чувствуя себя школьницей, которой некогда была и которой надо поговорить с лучшей подругой о кризисе. Этим летом они с Брайт изо всех сил пытались наладить контакт. Как будто каждая хотела сказать больше, чем была в силах вынести или произнести. Как будто, начав говорить, они скажут слишком многое. Поэтому они говорили очень мало. Дженси испытывала сожаление, что не открылась подруге, что слишком о многом умалчивала. И все же она чувствовала: Брайт делает то же самое.

Она плюхнулась на край бассейна точно так же, как сделала в тот раз в начале лета. Тогда она удивлялась переменам в Брайт – в какую красивую, умелую женщину она превратилась. А еще она ей завидовала: дом, муж, ребенок, удовлетворенность. Но Дженси чувствовала, как под поверхностью бурлит нарастающая неуверенность, узнавала недовольство, которое закралось в ее подругу, пока шло лето. Дженси не знала, что изменилось, и считала, что не вправе спрашивать. Ей казалось, она последний человек на свете, с кем Брайт стала бы это обсуждать, и все же ей хотелось быть первым человеком в жизни своей подруги. Главным образом потому, что ей нужно было, чтобы Брайт оказалась как раз таким человеком в ее жизни. Она спросила себя, сумеют ли они каким-то образом вернуться назад, и решила: именно она начнет прокладывать путь в этом направлении. Вдруг та, которая ушла, должна стать той, которая вернется?

– Ну вот, – сказала она, привлекая внимание Брайт, – похоже, только что объявилась жена Ланса. – Она увидела шок на лице Брайт и получила бы от этого удовольствие, вот только ситуация была не самая подходящая. – Видела бы ты сейчас свое лицо, – сказала она, невольно рассмеявшись.

Брайт обшарила взглядом пространство у бассейна, пока не обнаружила, где происходит воссоединение матери и сына.

Она повернулась посмотреть на Дженси.

– А почему ты не рядом с Лансом, чтобы заявить о своих правах? – спросила она с некоторой настойчивостью. Она даже махнула рукой, словно гнала Дженси к Лансу.

Дженси быстро глянула на Ланса и увидела, что он уже нашел взглядом сценку, на которую сама она отказывалась смотреть. Отвечая, она взвешивала слова, старательно произносила их, чтобы не закрались никакие эмоции:

– Потому что у меня нет прав.

Она надеялась, что ответ прозвучит искренне. Она очень хотела, чтобы это оказалось правдой. Старалась не думать о том лете, которое у них было, о нежданной радости, которую она нашла с Лансом, о ночах, проведенных в его объятиях. Он что-то вернул ей, принес в руках как букет цветов и положил к ее ногам. Слово вертелось у нее на языке, но она не могла произнести его даже про себя. Однажды ночью он попытался сказать это, но она приложила палец к его губам.

– Нет, – приказала она. – Давай не будем так поступать друг с другом.

– Но почему? – спросил он с обиженным видом.

Она не могла ему ответить.

– Просто… давай не будем, – только и сказала она.

Глядя, как Дебра идет с Алеком к Лансу, она обдумала все несказанные слова.

– Еще не поздно, – сказала Брайт, и голос подруги звучал в точности так же, как его помнила Дженси.

– Возможно, уже поздно, – ответила Дженси, заставляя себя отвести взгляд от Ланса, вставшего поздороваться с женщиной, которая была рядом с ними все лето, призрак который преследовал их так же, как если бы гремел цепями на чердаке.

Брайт продолжала наблюдать за происходившим.

– Он ее обнимает? – спросила Дженси, а потом быстро сказала: – Нет, не говори мне.

Брайт взглянула на Кристофера, который благополучно плескался в воде с нарукавниками на руках, затем снова на Дженси.

– Он ее не обнял, – сказала она. Она подняла брови. – Потому что хочет быть с тобой.

– Я не собираюсь разрушать семью, если у них еще есть шанс. – Она посмотрела на Брайт, мысленно заставляя подругу понять. Она никому не пожелала бы того, через что прошла сама.

Брайт встретилась с ней взглядом.

– Знаю, – сказала она. – Ты хороший человек.

Дженси улыбнулась.

– И ты тоже.

Брайт закатила глаза.

– Вот тут я бы засомневалась.

– Ты что, шутишь? – ахнула Дженси. – Ты лучше всех, кого я знаю.

– Ну, ты не все знаешь, – ответила Брайт.

Дженси чувствовала, что годы и расстояние между ними, наконец, начинают исчезать. Она не имела права знать секреты Брайт. И все же, сидя рядом с ней и разговаривая, как в старые добрые времена, они могли каким-то образом вернуться в то время, когда она имела такое право.

Ее взгляд метнулся к Лансу и Дебре, которые вежливо болтали. Ей хотелось, чтобы Ланс ушел или чтобы Дебра разозлилась и ушла. Ей хотелось, чтобы Ланс стремительно подошел к ней и заключил в объятия, поцеловал, как вернувшийся с войны солдат. И все же Дженси понимала: есть вещи, в которые так хочется верить, и те, что есть на самом деле. Сейчас она усваивала урок: обычно между первым и вторым большая разница.

Ланс

Ланс старался сохранять дистанцию, держать Дебру на расстоянии, спрашивая себя, как, черт возьми, такое могло произойти?! День-то начинался в точности так же, как многие до него тем летом. После полудня он выпил несколько кружек пива и почувствовал приятное опьянение, какое обычно испытывал, когда убивал часы за болтовней и выпивкой. В то лето у них сложилось нечто вроде клуба, родителей объединило спасение мальчика, сплотила череда долгих солнечных дней за разговорами и попытками разобраться, как это случилось. Они болтали о самом разном: о последних местных сплетнях, о погоде, о новостях, о проказах и шалостях детей.

Иногда Зелл подбрасывала затравку, как она это называла, какой-нибудь дурацкий вопрос или цитату, которые приводили к более серьезным беседам. Иногда они даже делились историями из своей жизни, но никогда теми, которые действительно имели значение. Он, например, никогда не говорил о том, что (пусть он и не знает, когда это случится) у него такое ощущение, что Дебра возвращается, – так иногда чувствуешь надвигающуюся бурю, растущее осознание того, что что-то в воздухе меняется, набирая силу, пока несется вперед.

После того как Дебра с чуть смущенным видом ушла, он не спеша собрал свои вещи, чтобы тоже уйти, поглядывая на Дженси, которая, сидя на бортике бассейна, болтала с Брайт, на ум ему приходила тысяча вещей, которые надо ей сказать, но он их отбрасывал. Он ограничился поцелуем в лоб и обещанием позвонить попозже. Она кивнула и почти ничего не сказала в ответ. В конце концов, он медленно пошел прочь, чувствуя, что больше сюда не вернется, хотя бассейн будет открыт еще несколько недель. С отсутствием Зелл и появлением Дебры у него возникло ощущение, что, хотя лето еще длится, что-то заканчивается.

Вернувшись домой, он увидел, как Дебра ждет его за кухонным столом с покаянным видом.

– Мама! – закричал Алек, проталкиваясь вперед, чтобы поскорей добраться до нее, бросаясь в ее объятия, как будто он не совсем верил, что она дома, как обещала. Дебра, к ее чести, умудрилась выглядеть пристыженной приветствием сына, а не ликующей или, что еще хуже, выжидающей.

Лайла, благословит ее Бог, осталась рядом с Лансом, стояла, как и он, скрестив руки на груди, впитывая происходившее. Он искоса взглянул на дочь, пытаясь предугадать ее следующий шаг. Она поднимет крик? Заплачет? Поддастся инстинкту потянуться к матери? Он плохо знал Лайлу, когда Дебра ушла. Теперь он знал ее гораздо лучше. И все же он не мог предугадать, о чем думает его дочь, увидев мать дома после десятимесячного отсутствия. Он не мог сказать Лайле, как реагировать, так же, как не мог сказать себе. Его жена дома: это хорошая новость. Его жена дома: это ужасная новость.

– У нас планы на вечер, – внезапно сказала Лайла, поворачиваясь к нему, потом она посмотрела на Дебру. – Мы идем на фестиваль уличной еды, – объяснила она. – С Дженси, Пилар и Зарой.

Он положил руку на голову Лайлы.

– Мы можем пойти в другой раз, – сказал он, удивляясь собственным словам, тому, как легко он смог нарушить планы с Дженси, столкнувшись с очень даже реальным присутствием Дебры. Очень долго ее возвращение было фантазией, разыгравшейся в его голове на тысячу разных ладов. В последнее время он старался вообще о ней не думать. Вместо этого он сосредоточивался на Дженси, на том, как собирались морщинки в уголках ее глаз, когда она улыбалась, на бликах в ее волосах, которые становились ярче с каждым днем на солнце, на ее запахе, на том, какой она была на ощупь, на вкус. Они старательно избегали слова любовь, и это казалось мудрым решением. У него были обязательства, выходившие за рамки его чувств.

– Ты же обещал, что мы поедем! – крикнула Лайла, прерывая бег его мыслей. Из глаз у нее брызнули злые слезы. – Ты отказываешься от своего обещания?

Повернувшись на каблуках, она бросилась прочь, оставив его, Дебру и Алека моргать друг другу, как незнакомые люди.

– У нее шок, – предложил он Дебре оправдание за поведение Лайлы, хотя и не был ничем обязан жене.

– Понимаю, – откликнулась Дебра. – И я это заслужила. – Она опустила Алека на пол. – Почему бы тебе не снять свой гидрокостюм, пока мы с папой говорим? – сказала она сыну, возвращаясь к роли матери так легко, как будто никуда не уезжала.

Ланс наблюдал, как его сын послушно потрусил в свою комнату, радуясь, что хотя бы один из детей не пребывает в полной растерянности.

– Итак, – начал он, – ты вернулась? – Глупый вопрос.

Дебра кивнула.

– Я решила, что едва ли будет легче, если позвоню заранее. – Она слабо рассмеялась. – Я думала, что ты замки поменял.

Он покачал головой.

– Я не стал бы запирать от тебя твой собственный дом.

– Правда? Мой дом? – Он услышал в ее голосе нотку надежды и пожалел о своем выборе слов.

Ланс пожал плечами, постарался изобразить деловой тон:

– По крайней мере, юридически. Я имею в виду, что никаких документов мы не подписывали. Твои вещи все еще здесь. Твоя почта приходит сюда.

Он указал на коробку, стоявшую на полу, в которую он обычно бросал все, что было адресовано жене. Коробка оказалась почти забита журналами, каталогами, различными прошениями о благотворительности, там же лежало нескольких личных писем. Он хотел встать и показать их ей, но она протянула руку и остановила его.

– Не волнуют меня юридические тонкости. Я хочу знать о нас. – Она убрала руку с его локтя, положила себе на колени. – Мне очень жаль. Я слишком многого хочу, но не имею на это прав. Я понимаю.

– Просто странно видеть тебя снова.

Она кивнула, обдумывая его слова.

– Не стоит тебе менять планы на вечер. Похоже, они много значат для Лайлы.

– Это ее подруги, – объяснил он, хотя никакого объяснения не требовалось. – Они переехали в поселок этим летом… Мы много времени проводим вместе.

– Мы?

– Наши семьи.

Она отстранилась, словно то, что он назвал семьей их троих, не включив ее в это понятие, было почему-то обидно.

– И ты дружишь с отцом? – спросила она, требуя еще информации.

По ее лицу он понял: она уже знает, что отца нет. Каким-то образом Дебра все узнала, а ведь он все еще не имел понятия, почему она решила его так запросто бросить. Может быть, разница в том, что Дебра хотела знать, а он – нет. Ему пришло на ум, что она хотела прощения, но он не мог этого доказать. Дебра вообще признавалась, что ей нужно время, чтобы подумать о том, чего она хочет от жизни? Он подозревал, что у нее кто-то есть, и ей необходимо решить, нужен ли ей этот другой мужчина, но предоставить больше информации она отказывалась.

– Нет, – ответил он коротко. – С матерью.

– Понятно, – сказала Дебра. Что, конечно, было неправдой. Она вообще ничего не понимала. Ее тут не было, чтобы что-то понять.

Его ноги затекли от долгого стояния на месте, но он не осмеливался сесть. Сидеть напротив нее за кухонным столом было бы слишком интимным. Он не мог снова сблизиться с ней. Стоя на ноющих ногах и с ноющим сердцем, он не понимал, сможет ли вообще быть с ней близок. Она больше не вписывалась в этот дом, ее присутствие отравляло воздух. И все же ее место здесь. Она была его женой, матерью его детей. Если она вернулась и хочет получить шанс все исправить, он должен дать шанс своей семье, ведь так? Он знал, что этот момент рано или поздно наступит, и теперь пришло время поступить правильно.

Отвернувшись от нее, он подошел к окну, его взгляд упал на дом Зелл. Ему так не хватало сегодня Зелл, не хватало ее остроумия и ядовито-ироничного отношения к жизни, того, как она вечно тыкала его в плечо, когда он ее дразнил, как она заботилась о них всех, – вечная кормилица. Он к ней прикипел душой, они все к ней прикипели. Но из-за истории с Таем ситуация стала неловкой, и вскоре Кейли вернется к матери. Лето подходило к концу… Сегодня они дразнили детей началом занятий… – и все вдруг показалось очень грустным. В глубине души он уже отпускал Дженси, решая, как попрощаться с лучшим другом, которого у него не было долгое, долгое время. Он посмотрел на Дебру, горестно уставившуюся на стол.

– Я отменю планы на вечер. Может, тебе стоит подняться и попытаться поговорить с дочерью.

Схватив со стойки телефон, он поплелся наружу, его сердце заныло, когда он увидел последний набранный номер, и нажал повторный вызов.

Кейли

С тех пор как вскрылась правда о Тае, Зелл сидела дома, отказываясь ходить к бассейну и отчаянно занимаясь готовкой. В доме вкусно пахло, и на столе всегда лежало горячее печенье. Перекусов было больше, чем можно было съесть. Она продолжала посылать еду в дом мистера Дойла, почти каждый день заставляя меня носить через улицу контейнеры, забыв о своем предупреждении держаться от него подальше. Мистер Дойл всегда открывал дверь с легкой улыбкой, говорил мне, какая я хорошая девочка, что принесла ему поесть. Я отвечала, что ничего особенного не делаю, просто доставляю. Однажды он спросил меня, готова ли я заработать немного денег, чтобы закончить пруд, который он начал обустраивать для матери.

Я посмотрела на него растерянно и чуть не брякнула: «Но она мертва!» – наверное, это не самое приятное, что можно было сказать.

Но он понял, что означает мой растерянный взгляд.

– Я собираюсь закончить его в ее честь. Своего рода памятник, – объяснил он. – Тогда мы с Джесси сможем посидеть у пруда и подумать о ней.

Я ни разу не видела, чтобы Джесси сидел спокойно, разве только за видеоигрой, но промолчала.

Мистер Дойл положил руку мне на голову, вид у него стал грустный.

– Меня вдохновило то, что вы с Зелл сделали. – Он указал на противоположную сторону улицы – на наш пруд, который получился очень даже ничего, пусть это и с моих слов. – Ты создала нечто прекрасное.

– Мне лучше спросить у Зелл, – сказала я. – Возможно, у нее э… возможно, мне еще кое-что нужно для нее сделать.

По правде говоря, я не знала, как отнесется к этому Зелл. Одно дело – отдавать еду и возвращаться домой, но работать у него по полдня – совсем другое.

– Ладно, тогда иди и спроси, а если она разрешит, переодевайся в рабочую одежду и возвращайся прямо сейчас.

С минуту он смотрел на меня как-то нервно, потом улыбнулся и махнул рукой в сторону дома Зелл. Я поспешила через улицу, надеясь, что Зелл согласится.

– Зелл! – крикнула я, войдя.

Она, прихрамывая, вошла в кухню с испуганным видом. Она стала такой нервной и странной с тех пор, как все узнали о Тае. Наверное, она считала, что из-за поступков сына люди будут думать о ней плохо. Но я не спрашивала ее об этом. Я просто позволила ей готовить и надеялась, что она придет в себя.

– Могу я помочь мистеру Дойлу обустроить пруд на заднем дворе? Он попросил меня и сказал, что мне заплатит. – Подняв брови, я посмотрела на нее серьезно. – Мне бы очень пригодились эти деньги, – добавила я.

Зелл рассмеялся, но я не видела в этом ничего смешного. Она озабоченно посмотрела на дом Дойлов. Несколько секунд она молча размышляла.

– Он делает это ради своей мамы. – Я сама понимала, как странно это звучит. – В честь памяти о ней, – объяснила я. – Правда, мило?

Я состроила «щенячьи глаза». Так эту мою мину всегда называла моя мама. Я прибегала к «щенячьим глазам» только в особых случаях. Если использовать их слишком часто, они перестанут действовать. Лучше придержать хитрость до того момента, когда она действительно понадобится. Моя мама называла это «расчехлить тяжелую артиллерию».

Зелл подошла к двери, которая вела из кухни на подъездную дорожку. Открыв дверь, она высунулась наружу, посмотрела на дом мистера Дойла, потом через плечо на меня. Она подняла брови, бросив на меня серьезный взгляд.

– Я возьму какой-нибудь журнал и посижу на подъездной дорожке в шезлонге. Так что я буду рядом, если понадоблюсь. Я хочу, чтобы ты время от времени выглядывала из-за угла и мне махала. Хорошо? – спросила она.

Я энергично закивала.

– Ладно!

Я побежала переодеваться, пока она не передумала, и уже с лестницы крикнула через плечо:

– Спасибо!

В комнате Тая я надела рабочую одежду, ту самую, что надевала в долгие жаркие дни, когда мы работали во дворе Зелл.

Когда я вернулась к дому мистера Дойла, он указал мне на большую кучу плоских, зазубренных, темно-серых камней, которыми он собирался выложить пруд. Но то, что он мне показал, совсем не походило на наш пруд. Это больше походило на огромную старую яму в земле. Ему бы пригодились уроки Зелл. Но вслух я ничего такого не сказала. Я думала о том, что смогу купить на вырученные деньги. Подарок для Каттера. Подарок для моей мамы.

Я таскала тяжелые камни с места на место, и солнце палило нещадно, пока я работала. Время от времени я выполняла данное Зелл обещание и высовывалась из-за угла, чтобы помахать ей рукой, мол, у меня все хорошо. Я была вся в поту, и голова болела от солнца. Работа оказалась тяжелой и долгой, и я начинала думать, что деньги того не стоят. Мистер Дойл пытался установить вычурный фонтан, но у него плохо получалось. Он ругался и потел, его разочарование становилось все яростней. Он ушел в дом, чтобы принести нам бутылки с водой, и оставил меня одну, а я воспользовалась возможностью на несколько минут остановиться и отдохнуть. Я посмотрела на свое отражение в стеклянной двери, которая вела в подвал. Я подумала о висячем замке, увиденном на двери в подвал из дома, который повесили, чтобы его мать не упала с лестницы. Интересно, снял ли он его, ведь в замке больше не было необходимости? Я так долго смотрела на стеклянную дверь, что мне показалось, будто занавеска шевельнулась, и это меня напугало. Я подумала о его матери, а еще о призраках. Я сделала шаг прочь от двери, потом другой, мое отражение в ней становилось все меньше и меньше.

Выйдя из-за угла, мистер Дойл окликнул меня по имени и протянул мне бутылку с водой.

– Перерыв окончен! – сказал он. – За работу!

Развернув меня, он указал на камни. Потом снова вернулся к своему фонтанчику. Осушив одним махом полбутылки, я начала выкладывать камни. Какое-то время мы работали бок о бок. Я чувствовала запах нашего пота в воздухе. Лучше бы я никогда на это не соглашалась. Я оглянулась на занавеску, висевшую за раздвижной стеклянной дверью, но за ней ничего больше не двигалось. Наверное, от жары меня подвели глаза. И никаких призраков вообще не существует.

Когда мы наконец закончили, он полез в карман за деньгами и, выудив их, собрался подать мне. Я потянулась за ними, но он меня остановил.

– Сначала обнимашки, – сказал он.

Он был потный, и от него воняло. У меня не было желания его обнимать. Но я хотела получить деньги, и у меня возникло такое чувство, будто я должна его обнять, чтобы их получить. Я не могла определить, сколько денег у него в руке, но выглядело это как целая куча. Я шагнула к нему и позволила себя обнять. Это же одинокий человек, потерявший мать. Ну и что с того, что от него чертовски воняет? Объятия продлятся секунду, а потом я смогу пойти домой и принять душ.

Он отстранился и посмотрел на меня, а затем придвинул свое лицо ближе, и, не успела я понять, что происходит, его рот накрыл мой. Своими губами он раздвинул мои и засунул свой язык мне в рот. Я попыталась вырваться, но он удержал меня на месте. Мистер Дойл был удивительно сильным, когда хотел. Это ему следовало таскать камни.

Он перестал меня целовать, и я посмотрела в сторону дома Зелл, отчаянно желая вернуться туда. Но он не пускал меня, удерживая за руки. Мой мозг лихорадочно работал, в голове металась уйма мыслей о том, насколько сделанное им грубо и ужасно. Я ожидала, что он извинится. Но он лишь сказал:

– Никогда никому не говори о том, что я сделал.

Ему не стоило об этом беспокоиться. Я бы никогда никому не сказала. Это было слишком ужасно, чтобы говорить вслух. Тогда он протянул мне деньги и отпустил. Я убежала от него так быстро, как только могла, все еще чувствуя, как его толстый язык елозит у меня во рту; я сомневалась, смогу ли когда-нибудь навсегда убежать от того, что только что произошло.

Зелл

Зелл сидела со своим журналом на подъездной дорожке, но вместо чтения предпочла просто смотрела на дом Джеймса Дойла. Она мельком видела, как Кейли ходит взад-вперед, таская камни, и время от времени девочка, как и обещала, высовывала голову из-за угла и махала – с каждым разом со все меньшим энтузиазмом. Было адски жарко. Зелл решила, что ей нужно побрызгаться водой, и метнулась в дом за баллончиком.

Она как раз выходила из дома с водой, когда увидела, как к ней направляется Дебра, точно складывается из волн зноя, как мираж. Зелл почти повернулась, чтобы спрятаться в доме, но Дебра уже заметила ее. Она выглядела все так же потрясающе, как и в день своего ухода. Зелл растянула губы в подобии улыбки и качнула баллончиком в сторону Дебры.

– Привет, – сказала она по-соседски. – Я не знала, что ты вернулась.

Это была ложь. Она знала все, что происходило в доме Ланса. (За последние десять месяцев она начала думать о нем как о доме Ланса, а не Дебры.) Она видела, как каких-то несколько дней назад подъехала машина Дебры, наблюдала из окна кухни, как Дебра как ни в чем не бывало открыла дверь дома. Зелл еще подумала про себя: Ну нет, так не годится!

Она остановилась на лестнице и позволила Дебре подойти, ее сердце бешено колотилось, стуча в грудную клетку тем сильнее, чем ближе подходила Дебра. Она попыталась прикинуть, что та сейчас сделает. Закричит? Будет все отрицать? Извинится? Станет угрожать? Она так давно с ней не разговаривала. Во время последней встречи было сказано не так уж много. Теперь разговор был так же неизбежен, как и конец лета, отъезд Кейли и все остальное, чего она боялась.

– На улице взаправду жарко, – сказала Зелл из-за необходимости что-то сказать. Но она знала, что Дебра пришла не для того, чтобы обсуждать погоду.

– Да, – неуверенно ответила соседка.

– Там, где ты жила, тоже жарко?

Зелл пожалела о своем вопросе, едва он сорвался с ее губ. Дебра могла решить, что она пытается выяснить, куда она уезжала, хотя на самом деле не имело значения, где она провела столько времени. Важно было лишь то, что она сбежала от своей семьи, от своего дома, от своих обязанностей. Хорошая мать так не поступает. Зелл попыталась найти утешение в разнице между ними. Что бы она ни делала, она никогда не бросала тех, кого, по ее словам, любила.

Однако она подумала о Тае, о том, как избегала его с тех пор, как открылась правда, как стыдилась его поступков. Но тут было нечто большее, это был и ее позор. Она слишком стыдилась, чтобы обратиться за лечением своей травмы, слишком стыдилась, чтобы признаться в произошедшем.

– Я просто хотела… кое-что прояснить, – сказала Дебра. – Убедиться, что нам нечего сказать друг другу… после того, что случилось.

– Конечно, нет. Все нормально, – поспешила успокоить ее Зелл. – Это твое дело.

– Ну, ты вроде как сделала это своим делом. – Голос Дебры был тихим и ровным.

– Мне очень жаль, – выдавила Зелл. – Правда, жаль.

– Да, хорошо, но еще мне нужно знать, что ты рассказала о случившемся. Лансу или кому-то еще, кто мог бы проговориться Лансу.

Зелл отвела взгляд.

– Я никому ничего не говорила, – тихо ответила она.

– Хорошо. – Дебра кивнула сама себе. – Это хорошо. – Она посмотрела на собственный задний двор, прямо на то самое место, где это произошло. – Мы собираемся поработать над нашим браком… начать с чистого листа.

– Ты переедешь обратно?

– Ну, не сразу, конечно. Но со временем, я думаю, это произойдет.

– Значит, ты не расскажешь ему о случившемся? – Зелл не смогла скрыть недоверия в голосе.

Сглотнув, Дебра посмотрела на свой дом.

– Все в прошлом. Теперь в этом нет необходимости.

– Просто я думаю, что секреты могут быть вредны. Они могут пожирать нас, разрушать основу…

Лицо Дебры изменилось, и она подняла руку.

– Не тебе ведь читать мне нотацию насчет секретов, так?

Внимание Зелл привлекло какое-то движение у дома Брайсонов, и, посмотрев туда, она увидела Алека, который стоял на боковом крыльце и с любопытством наблюдал за ними. Она будет скучать по детям. Она чувствовала, что, вернувшись, Дебра сделает все возможное, чтобы их к ней не пускать. Она не винила ее за это.

Алек помахал ей рукой и крикнул:

– Мисс Зелл, мы идем к бассейну всей семьей!

Обе женщины услышали это последнее слово – и ударение на слове семья.

– Думаю, мне пора, меня зовут, – сказала Дебра, делая шаг назад к своему дому. – Я рада, что ты не сделаешь ничего такого, что может навредить нашей семье. – Она тоже с нажимом подчеркнула слово семья. Она помахала Алеку. – Иду, милый!

Дебра поспешила обратно к сыну как раз в тот момент, когда Кейли рысью прибежала на подъездную дорожку, словно кто-то за ней гнался. Она была вся в грязи и поту, и пахло от нее соответствующе. Она остановилась рядом с Зелл, и они вместе стали смотреть, как Дебра бежит к дому и исчезает за дверью.

– Это мама Лайлы и Алека? – спросила Кейли. Но вместо того, чтобы наблюдать за Деброй, она почему-то оглянулась через плечо на дом Дойлов и придвинулась ближе к Зелл.

– Да, – рассеянно ответила Зелл, когда дверь за Деброй закрылась.

Она повела Кейли в дом, все еще пытаясь осмыслить произошедшее. Возможно, Дебра ушла именно из-за нее, но ведь по ее вине она не возвращалась домой. И теперь, решив вернуться, она считала, что Зелл сохранит ее тайну. Зелл устала от тайн. Но могла ли она рассказать Лансу то, что знала? Теперь, когда прошло столько времени? Осмелится ли она признаться в том, что сделала и что знала? После всего, что произошло?

– Лучше бы она не возвращалась, – сказала Кейли, озвучивая мысли Зелл.

А Зелл в ответ сказала не то, что думала, а то, что было правильно:

– Уверена, что Лайла и Алек считают иначе. Давай дадим им возможность провести время как одна семья, – сказала она, думая о том, как Дебра использовала это слово против нее. – А мы с тобой приведем себя в порядок, а потом пойдем за мороженым. Как тебе такой план?

Она говорила с энтузиазмом, которого совсем не чувствовала. Жара, да еще разговор с Деброй ее вымотали. Но это был последний день Кейли в ее доме, и она хотела, чтобы он получился особенным.

Брайт

Проходя через вестибюль отеля, Брайт чувствовала, как ее тянет к Тренту: тот сидел в одиночестве на одном из диванов, надиктовывал что-то в телефон, но вид у него был как у короля, дающего аудиенцию, пусть в данный момент у него и не было подданных. Когда он обернулся, увидел ее и улыбнулся, она поняла, что пришла не из-за работы.

Она остановилась, позволила правде обрушиться на нее – сила удара поразила ее в самое нутро. Как бы она ни убеждала себя в последние несколько недель в обратном, работа тут совсем ни при чем. Она проглотила правду, позволила ей улечься внутри и продолжила идти к нему, сосредоточившись на его лице. На том, как жутковато он похож на Ивретта!

Трент жестом пригласил ее сесть и поднял палец – чтобы она подождала минутку. Она сделала, как было велено, и села, разглаживая юбку и спрашивая себя, хорошо ли она выглядит.

Закончив разговор, Трент повернулся к ней с улыбкой. Потянулся через разделявшее их пространство и положил руку ей на колено.

– Ух ты! Приятно тебя видеть. – Он кивнул, как бы соглашаясь с самим собой.

Брайт улыбнулась.

– И мне тоже.

Он покачал головой.

– Я все еще в некотором роде шокирован, что ты захотела встретиться. Я думал, что потерял тебя навсегда.

Он говорит о работе, – убеждала она себя. – Он говорит не о нас двоих. Она заставляла себя улыбаться.

– Нет, просто я была занята.

– По телефону ты сказала, что какое-то время была без работы и ищешь достойный вариант для возвращения? – Он озабоченно сдвинул брови. – У тебя все хорошо?

– О, конечно, все было хорошо. Мы с мужем переехали, и э… у нас родился ребенок, и жизнь была… ну, сущее безумие. Я только сейчас могу начать думать о возвращении.

– Вау, ты родила ребенка? – воскликнул он и просиял. – Это круто! Мальчик или девочка?

– Мальчик. – Брайт сглотнула. – Кристофер.

Она поерзала на диване и снова разгладила юбку. Ей хотелось встать и убежать. Она знала, что не вернется на работу. Она будет слишком сильно скучать по сыну. Она будет скучать по его липким поцелуям и их прогулкам по улочкам поселка. Она будет скучать по чтению ему сказок перед сном и по теплому, сонному запаху его тела, когда он проснется. Ей будет не хватать детских передач по телевизору из-за стенки, пока она готовит ему обед. Она не могла оставить это кому-то другому. На долю секунды она закрыла глаза, стирая из памяти образ сына, чтобы сосредоточиться на причине своего прихода.

Она снова посмотрела на Трента Миллера и призналась себе, почему она здесь. Дело было не в работе. Дело было не в том, чтобы наверстать упущенное в карьере. Дело было лишь в том, о чем уже много месяцев просит Ивретт, и в единственном известном ей способе дать ему это.

Ивретт

Ивретт вздохнул с облегчением, узнав, что Брайт договорилась о встрече на тот же день, что и прием у его врача, но встревожился, услышав от жены причины этой встречи. Когда он вернется, ее не будет дома, и это даст ему время подумать о том, как передать жене слова доктора. Он выпьет бокал-другой вина, поиграет с сыном и придумает, как лучше всего подступиться к разговору, пока ее ждет. Беда в том, что теперь перед ним стояли две задачи: уговорить ее на все, что скажет доктор, и отговорить ее возвращаться на работу прямо сейчас, если это исключает появление второго ребенка. Конечно, она имеет право вернуться на работу, если захочет. Он просто удивлялся, что она вдруг захотела этого именно сейчас. До недавнего времени она была счастлива дома. Если разговоры о втором ребенке заставляют ее бежать из дома, нужно выяснить причину.

– Я просто хочу во всем разобраться, – заверила она его утром. – Посмотрим, какие у меня варианты. Это может быть хорошо для нас.

В кабинет ворвался доктор и сел за свой стол, прервав тем самым размышления Ивретта.

– Еще раз скажу, что это довольно необычно, когда муж приходит без жены. – Доктор Фергюсон открыл папку и просмотрел ее, затем поднял глаза.

Он заговорщически улыбнулся Ивретту, словно у них какой-то сговор. Ивретт же по непонятной причине подумал о детях, с которыми рос, об их многочисленных играх «мальчики против девочек».

– Я просто хочу во всем разобраться, – сказал Ивретт, вторя Брайт. – Посмотрим, какие у меня варианты.

Доктор Фергюсон полистал карту. Заговорил он, не отрывая глаз от напечатанных там слов и цифр.

– Вы здесь, чтобы обсудить донора? – спросил он. – Я знаю, что некоторым мужчинам от этого не по себе, но это делается чаще, чем вы думаете.

Сердце Ивретта забилось быстрее, и он уставился на лысину на макушке доктора, обдумывая его слова.

– Я… э-э… донор? Какой… для… э… чего? – наконец сумел выдавить он.

Врач поднял голову.

– Донор спермы.

В его голосе звучали усталость, тяжесть, которая подсказала Ивретту, что он не хотел говорить этого вслух. Никто не хочет говорить другому мужчине, что он стреляет холостыми, даже если это его работа.

Чтобы не смотреть в глаза посетителю, доктор еще раз полистал лежавшую перед ним папку.

– Это действительно ваш единственный вариант, – сказал он, обращаясь к бумагам.

Ивретт резко встал, его внезапное движение испугало доктора.

– Знаете, наверное, вы правы, – сказал Ивретт. – Наверное, мне стоит прийти в другой раз. С женой.

Доктор Фергюсон несколько раз моргнул. Ивретт подумал о том, чтобы просто выскочить из комнаты. В наступившей тишине он уже сложил все воедино. Если он бесплоден, если им нужен донор, чтобы забеременеть, то откуда взялся его сын?

– Вы не знали, – внезапно сообразил врач.

Ивретт подумал, не соврать ли ему. Но как тут соврешь?

Ну, конечно, я знал. Я просто… забыл. Он тяжело выдохнул.

– Нет. Она никогда не говорила мне, а я… никогда не спрашивал. Когда она забеременела, я был просто… счастлив. – Он посмотрел на доктора и решил, что никогда, никогда не желает больше видеть этого человека. Если это значит, что у них никогда не будет второго ребенка, пусть так. – Я просто был очень счастлив.

Он хотел выйти из кабинета, но голос врача остановил его. Ивретт ждал, но на сей раз не потрудился встретиться с ним взглядом.

– Мистер Льюис, – сказал врач, – вы все еще можете быть счастливы.

Ивретт быстро кивнул и сбежал.

Брайт

Трент по-прежнему был неравнодушен к джину с тоником. И он по-прежнему много пил. Она проследила: со вторым коктейлем он управился так же быстро, как и с первым, и тут же поднял руку, чтобы попросить еще. Устойчивость к воздействию алкоголя у него, наверное, просто невероятная. Сама она гораздо хуже переносила спиртное с тех пор, как стала матерью и подъем в шесть утра стал de rigueur[5].

Ему не потребовалось много времени, чтобы предложить перебраться от стойки бара на диваны. Она помешала свой напиток, слабенький «кроун» с имбирным элем, и сделала вежливый, изящный глоток. В прошлый раз они пили наравне. Тогда, поднимаясь на ноги, она покачнулась, и он тут же предложил проводить ее до комнаты, галантно подав руку. Она неуверенно положила свою руку на сгиб его локтя и кокетливо улыбнулась. Сегодня вечером она встретилась с ним взглядом и увидела не совсем тот взгляд, каким он смотрел на нее в тот вечер.

– Останься на ужин, – предложил Трент. – Мы поговорим еще немного. Насчет работы. И где я мог бы тебя использовать.

Она едва не сказала: «А, да какого черта? О’кей», – и заказала еще выпивки. На мгновение она испытала искушение позволить событиям идти уже известным чередом. Все получится точно так же, как и раньше. В глубине души она все знала, но знание кануло в ней, как камень, брошенный в воду. Перед глазами стояло лицо Ивретта, вытесняя любые возможности, какие она могла бы обдумывать. Зачем бы она ни пришла сюда, этого не произойдет. То время прошло. Все изменилось. Она – не та женщина, которая на подобное способна. Никогда ею не была. Хотя ее сын не был ошибкой, то, что она сделала, совершено. Она будет силиться совладать с этим всю оставшуюся жизнь.

Растянув губы в улыбке, Брайт снова посмотрела в бокал.

– Не могу.

– А, ну да. Ребенок. – Он закатил глаза.

– Да, ужин, купанье, сказка на ночь и все… – Она смотрела на него, а перед глазами у нее стояло лицо Кристофера. Она подняла руки вверх. – И прочая круговерть.

Приняв от официанта очередной коктейль, Трент энергично его размешал.

– Похоже на то. – Он сделал жадный глоток и посмотрел на нее плотоядно. – На твоем месте я бы с радостью взял передышку.

На языке у нее вертелось: Но ты же не я, но к чему затевать ссору? Ей нужно было как можно быстрее и вежливее выпутаться из сложившейся ситуации. Он ведь оставался полезным деловым знакомым. Он однажды может ей понадобиться. Нет смысла портить отношения. Запутывать их еще больше.

– Вообще-то, я получаю удовольствие, как бы странно это ни звучало. – Она сделала вид, будто проверяет на экране телефона, который час. – Но, в сущности, мне пора бежать.

Она достала из сумочки бумажник, чтобы заплатить за выпивку, но он поднял руку.

– Давай я. Спишу на представительские расходы, бизнес есть бизнес.

Для него она всегда относилась к сфере бизнеса, и это было хорошо. Именно это ей и хотелось от него услышать. Ей не нужна была его привязанность, его эмоции, его воспоминания о той ночи. Он послужил своей цели, когда она нуждалась в нем. Брайт внутренне поежилась при мысли о том, кем был для нее Трент Миллер.

Убрав бумажник, она одарила его благодарной улыбкой.

– Спасибо.

А поблагодарив, посмотрела ему прямо в глаза и выдержала его взгляд.

Наклонившись, она поцеловала его в щеку, оставив едва заметный отпечаток помады, когда отстранилась.

– Было так приятно снова повидаться.

Он посмотрел на нее и поднял брови, и выражение его лица напомнило ей Кристофера.

– Позвони мне, если что-то понадобится… что угодно, – сказал он.

Он одарил ее своей фирменной улыбочкой и вернулся к коктейлю. Брайт встала и повернулась к нему спиной. Когда она села за руль, ее пульс частил так, словно она только что сбежала от сумасшедшего убийцы, а не от красивого мужчины, которого интересовало не только ее резюме. Она захлопнула дверцу машины сильнее, чем требовалось, и грохот эхом раздался в почти пустом гараже. Она повернула ключ в замке зажигания, и радио включилось на полную громкость – старая радиостанция, которую она слушала по дороге сюда. Она резко щелкнула тумблером. Ей хотелось тишины.

В то мгновение, когда ее рука коснулась тумблера, в голове у нее зазвучали певучие голоса, обретая какой-то неожиданный смысл. Пели «Харт», голоса Энн и Нэнси сливались. Она убавила громкость и со вздохом откинулась на спинку сиденья. Понемногу подступала и брала свое мигрень. Как раз с этой проклятой песни «Харт» все и началось.

Она вспомнила, как почти четыре года назад скользнула за руль арендованной машины, и на сердце у нее было тяжело от вынесенного врачом вердикта. Тогда тоже пели «Харт», «потерянный хит», о котором она совсем забыла, пока не услышала в тот день. Пока она слушала слова, в ее голове зародилась идея, смутное «а что, если» – она и не думала ее воплощать, пока той самой ночью не воплотила.

Брайт тряхнула головой, чтобы избавиться от воспоминаний, и включила заднюю передачу, выезжая с парковки и разворачивая машину в сторону дома. Ей не терпелось попасть туда. Как только она вернется домой, она сможет перестать думать обо всей этой ерунде, погрузится в жизнь с мужем и ребенком, проблемы ужина, купания, сказки на ночь, в знакомый дом, которого она не заслуживала, но за который отчаянно цеплялась. Ее ошибка осталась в прошлом, и, если повезет, она сможет навсегда оставить ее там.

Первое, что она услышала, войдя в дом, был телевизор, по которому показывали мультики. Брайт позволила омыть себя звукам «нормальности», когда входила на кухню, уже предвкушая, как откроет холодильник и достанет оттуда продукты для готовки, – просто чтобы чем-то себя занять.

Но когда она обернулась и увидела сидящего за кухонным столом Ивретта, то инстинктивно поняла: все будет не так просто. Его глаза, встретившись с ее глазами, сказали ей, что в ее отсутствие что-то случилось. Нечто ужасное.

– Что стряслось? – спросила она, и ее внутренности превратились в желе.

Она сделала шаг к мужу, но он поднял руку, как регулировщик. Он словно бы говорил: «Не подходи ближе». Она застыла, опершись рукой о кухонный стол.

– Я сегодня был у доктора Фергюсона, – сказал Ивретт.

Нет, нет, нет, нет! – раздалось в ее голове. Такого не может быть. Только не сейчас. Она моргнула и промолчала.

– Я намеревался сделать тебе сюрприз. Вместо этого сюрприз ждал меня, – добавил Ивретт. Он издал короткий горький смешок.

Она кивнула и закрыла глаза, чтобы не видеть его печального лица. Желудок свело, и она сильнее ухватилась за стол.

– Он не… – Его голос сорвался, и Ивретт сглотнул, прочистил горло, звук получился сдавленным. Он снова попытался заговорить: – Он не мой.

Брайт поняла, что это не вопрос, что муж сам сделал все выводы, без чужой помощи или объяснений. Она снова кивнула и опустила глаза, изучая свои побелевшие костяшки пальцев. Она вцепилась в кухонный островок, и внезапно название этого предмета кухонной обстановки приобрело совершенно новый смысл.

– Кто? – спросил Ивретт.

Вопрос прозвучал как пощечина, и она почувствовала, как удар отдался в ней эхом. Она так долго ждала этого момента, боялась одного этого слова.

Перед тем как ответить, она сделала глубокий вдох.

– Кое-кто с работы. – Она помолчала. – Это не имеет значения.

Ивретт прищурился и подался вперед, как будто пытаясь разглядеть ее получше.

– Не имеет значения? – В его голосе звучало недоверие. – Конечно, имеет.

Она посмотрела в сторону кабинета, где Кристофер смотрел телевизор. С огнем во взгляде повернувшись к мужу, она на него шикнула. Муж пристыженно откинулся назад.

– Его отец ты, – сказала она, и что-то внутри ее, о существовании чего она не подозревала, говорило спокойным и ровным тоном.

– Да, и я так думал до сегодняшнего дня. И ты позволяла мне так думать. Какой же я идиот.

– Его отец ты, – повторила она. – Во всем, что имеет значение.

Она подумала о том, как биологический отец Кристофера пьет джин с тоником, как будто это вода, наслаждаясь звуком собственного голоса, как от него несет самоуверенностью, которая – в минуту слабости много лет назад – показалась ей хорошим качеством. Она ничего не хотела от Трента, ничего, кроме мелочи, невидимой невооруженным глазом, мелочи, которая позволила ей стать матерью. Она сбежала с этой мелочью, а он даже не заметил, спал беспробудным сном, забросив руки за голову, когда она выбралась из его номера в отеле, а за окном над кроватью тем временем занялся рассвет.

Ивретт вздохнул – долгий выдох, и звук был такой, словно исходил из огромной трещины в его груди, трещины, которую она создала точно так же, как если бы с размаху ударила его топором. Она опустилась перед ним на колени, и слова посыпались сами собой:

– Этого прости слишком мало, но… я с ума сходила от того, что узнала о тебе… о нас… и я подумала, я подумала… есть способ получить семью, которую мы хотели и… – Она замолкла, понимая, как глупо это прозвучит, но зная, что должна в этом признаться: – Я думала, что никто никогда об этом не узнает и никто не пострадает. Я была так глупа.

Она попыталась поймать его взгляд, но он отказывался на нее смотреть. Он продолжал смотреть поверх ее головы на холодильник позади нее, оклеенный фотографиями и напоминаниями о жизни, которую они прожили вместе, их маленькой семье из трех человек. Он не хотел ничего, кроме этого, и она твердо вознамерилась дать ему это.

Тянулось долгое молчание. Ее колени болели от неудобной позы, но она не смела пошевелиться. Она сохраняла покаянную позу, стараясь держаться к нему настолько близко, насколько он позволит.

– Так вот с кем ты сегодня встречалась? С парнем с работы. – Он издал иронический смешок. – Мне показалось странным, что ты вдруг захотела вернуться на работу. – Он погрозил ей пальцем. – Но я тебе поверил. – Он снова положил руку на колени, уперся в них взглядом. – Я всегда тебе верил.

Колени пульсировали болью, она осторожно выпрямилась, встала и упала на стул рядом с ним. Она позволила тишине растянуться на несколько минут, пока собиралась с мыслями. Она не сводила глаз с его макушки, желая, чтобы он поднял глаза, хотя и знала, что это бесполезно. А потом она заговорила:

– В тот день тебя вызвали на большое совещание, и ты не смог пойти со мной к врачу. Ты велел мне рассказать тебе, что я узнала, сказал на бегу, легкомысленно, просто выскакивая за дверь. Ты сказал: «Передай доктору, что мы на все готовы». Ты поцеловал меня в лоб и вышел за дверь, и я так завидовала тебе, твоей способности всегда ожидать лучшего. А ведь когда не получалось забеременеть, я с каждым месяцем утрачивала надежду.

Она сделала паузу, ожидая, не скажет ли он что-нибудь, но муж молчал, и она продолжила:

– Поэтому, когда врач рассказал мне о результатах обследования, я на какое-то время оцепенела, просто пыталась понять, как тебе сказать. И что это значит. И я точно решила, какие слова подобрать, заготовила целую утешительную речь. А ты пришел и спросил: «Ну как прошло?» Я не смогла заставить себя сказать, что дело в тебе. Что сколько бы мы ни пытались, ничего не получится.

– Поэтому ты мне солгала, – сказал он.

Она начала было говорить ему, что это не ложь, но он был прав. Это была ложь.

– Да, – ответила она. – Я сказала тебе, что нужно просто больше стараться. И в тот вечер мы попытались. И пока это происходило, я могла думать только о том, что у меня, скорее всего, овуляция, но это не имеет никакого значения. – Наконец они встретились взглядами. – Это никогда не будет иметь значения, – сказала она, не дрогнув.

– Так ты мне отомстила? – Он посмотрел на нее с вызовом. – За то, что не могла от меня забеременеть? Нашла кого-то, от кого смогла?

Она покачала головой и умоляюще подалась к нему.

– Нет, – сказала она с нажимом. – Мне и в голову не приходило мстить тебе. Главное было – удержать тебя. – Она снова попыталась поймать его взгляд, но он не смотрел на нее. – Ты так хотел ребенка, семью. Мы были близки к тому, чтобы получить то, о чем столько говорили. Я не могла смириться с возможными последствиями, если бы этого не произошло.

– Что могло бы произойти? – спросил он.

Ее голос был очень тихим, чуть громче шепота:

– Ты перестал бы любить меня.

Она смотрела, как слова доходят до него, надеясь, что они могут изменить направление разговора. Но, когда он заговорил, стало ясно, что он хочет продолжать ссору – хотя бы для того (она точно знала), чтобы чуть дольше держать боль в узде.

– Так ты просто взяла дело в свои руки. – Он махнул рукой в сторону кабинета, мультфильмов и маленького мальчика, который смотрел их с восторженным вниманием. В тот момент она была благодарна судьбе, что Кристофер так любит мультики.

– На следующий день, если ты помнишь, я уехала в командировку. Это была профессиональная выставка, и на ней я встретила одного рекрутера. Он приехал посмотреть на кадры в отрасли, и мы с ним разговорились. Мы…

Она не знала, как закончить фразу. Как ей описать то, что произошло между ними? Трент был очень похож на Ивретта, это и привлекло ее к нему. Он был очаровательным, обезоруживающим во время разговора, пока они смеялись и пили, потом снова пили. Пролетело несколько часов, и вдруг она поняла, что пьяна, а он предложил…

Когда она проснулась на следующее утро с ним рядом, было уже слишком поздно что-либо менять. И когда месяц спустя ее вырвало в первый раз, она все поняла. Она знала, что у них будет ребенок, и позволила Ивретту поверить: зачатие случилось в ночь после того, как врач сказал им просто стараться сильнее. Она позволила ему поверить в это, потому что тоже хотела верить. Ей хотелось притворяться.

– Так ты была… с ним, – закончил за нее Ивретт.

– Это было… – Она снова подыскивала нужные слова.

Как она могла сказать, что это было ошибкой, когда это дало ей прекрасного ребенка, которого она любила всем сердцем? Она попробовала еще раз:

– Это было неправильно с моей стороны, и неправильно было лгать тебе об этом после. Мне очень жаль. Мне очень, очень жаль. – Она хотела, чтобы он смотрел на нее с пониманием и прощением, чтобы он вообще взглянул на нее. Но он этого не сделал. – Я сожалею каждый день.

Ее голос, хриплый от волнения, был едва слышен. Муж продолжал смотреть на свои руки.

– Я хочу, чтобы ты ушла, – сказал он.

Брайт тяжело откинулась на спинку стула, потрясенная его неожиданной просьбой. Он внезапно поднял голову, его взгляд был злым и обиженным.

– Я серьезно. Мне нужно, чтобы ты убралась отсюда.

Она несколько раз моргнула, но затем подчинилась и медленно поднялась на ноги. Она направилась в кабинет, чтобы забрать Кристофера, ее мысли уже крутились вокруг того, куда ей пойти.

Он ее остановил.

– Ты можешь оставить Кристофера. Я уложу его в постель. Мне просто нужно, чтобы тебя не было в этом доме несколько часов. Ты обязана мне хотя бы это.

Брайт хотела попрощаться с сыном, но он опять ее остановил.

– Не надо его тревожить. Он даже не понял, что ты вернулась, так что лучше просто иди. – Он посмотрел на нее умоляюще. – Пожалуйста.

Коротко кивнув, она подхватила сумочку и ключи со столика, куда уронила их по приходе. Брайт остановилась у двери, чтобы посмотреть на мужа, все еще сидевшего за кухонным столом. Она открыла было рот, чтобы еще раз извиниться, но он встал и зашел в кабинет, повернувшись к ней спиной и присоединившись к сыну, которого когда-то считал своим.

Ивретт

Ивретт прислушивался, не заведется ли машина Брайт, но так и не услышал звука мотора. Встав, он подошел к окну и увидел, как, сгорбив плечи, опустив голову и неторопливо ступая, она идет к дому Миртл Ханикатт. Столько всего случилось, а она все равно собирается выгуливать эту чертову собаку! Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду, а потом пошел укладывать мальчика спать. Мог ли он по-прежнему называть его своим сыном? Он не знал, сможет ли когда-нибудь перестать это делать. От самой мысли о том, чтобы признать, что ребенок не его, хотелось сползти по стенке. Но он заставил себя идти дальше.

Когда Кристофер был уложен вместе с плюшевым слоником и пятью поцелуями (лоб, подбородок, щека, другая щека, нос), Ивретт долго сидел в темнеющем доме, не потрудившись включить свет. Он думал о своей жене, которая уже несколько часов как ушла. Вдалеке он услышал вой сирен и лениво спросил себя: «Интересно, что там стряслось?» Возможно, стоило бы волноваться, но в тот момент он не мог думать о другой трагедии.

Ему хотелось разозлиться на Брайт. Самая низменная часть его натуры требовала развестись с ней, отказаться от ребенка и начать все сначала. Объявить годы с Брайт ложным стартом. В следующий раз он все сделает правильно. Он мысленно перебрал все, что нужно сделать, чтобы разъединить их жизни. У него был математический склад ума. Он был математиком, но не мог даже примерно оценить стоимость. Он во всем умел находить логику и смысл, но теперь уже ничего не имело смысла. Он не мог сердиться на Брайт, потому что она была не единственной, кто хранил опасную тайну.

На ум ему пришла картинка: он и Дженси – неопытные подростки, прикорнувшие за угловым столиком городской библиотеки в конце зимы в младших классах старшей школы. Он сказал, что они должны собрать материал о сексе, прежде чем им заняться, чтобы знать, как это делается, и она согласилась с его планом. Они сняли книги с полки и сели рядом за самый дальний стол, касаясь друг друга локтями; ее глаза впитывали слова и картинки вместе с ним, два ярких пятна полыхали у нее на щеках в слишком теплой библиотеке. Под столом он потянулся к ее руке. Она взяла его за руку, и он понял, что он не найдет ничего ближе к истинной любви, чем то, что происходит сейчас.

Как раз тот зимний день в закоулках чересчур натопленной городской библиотеки толкнул его разыскать Дженси, прежде чем сделать предложение Брайт. Он разыскал ее в Коннектикуте, где она жила с мужем и двумя – двумя! – детьми. Он позвонил ей, сказал, что будет в Нью-Йорке, а ведь это не так уж близко от Коннектикута, он просто прикидывался дурачком. Она сказала, что сможет вырваться на несколько часов и что хотела бы его повидать. Он встретился с ней в ресторане, и они долго ужинали, делясь историями из своей жизни под крепкий алкоголь, пока оба не напились практически в хлам.

Под конец вечера она посмотрела на него и спросила, зачем он на самом деле приехал? Он никогда раньше не лгал ей и не собирался начинать теперь. Поэтому он промолчал. Он подозвал официанта, чтобы тот принес счет, расплатился и взял ее за руку. Удивительно, но она не стала спорить. Она просто взяла его руку и позволила отвести себя к машине, взятой напрокат. Он включил отопление в машине, настроив радио на приличную станцию.

– Ты собираешься отвечать на мой вопрос? – спросила она.

Он посмотрел на нее, и это был единственный ответ, который ей был нужен.

– Мне очень жаль, – сказала она. – Что я так и не вернулась.

– Мне нужно было знать, что все действительно кончено. – Он посмеялся над собой. – То есть я, конечно, знаю, что все кончено. Но… увидев тебя, я понял, что это реально.

Дженси заплакала, уперев подбородок себе в грудь.

– Да, – ответила она. – Теперь у меня есть семья.

– Я хотел иметь семью, – сказал он. – С тобой.

– Я знаю, – сказала она.

– Я думал, ты тоже этого хочешь. – Он ненавидел то, как это прозвучало: плаксиво и прилипчиво. Но именно так он себя и чувствовал. И он, вероятно, никогда больше ее не увидит. Ему нужно было сказать это, прежде чем двигаться дальше.

– Я и хотела. – Она схватила его за руку, пытаясь поймать его взгляд. – Ты должен мне поверить, я хотела. Но потом случилось то, что случилось, и мне просто нужно было уехать.

– Ты обещала вернуться. – Он почувствовал, как в нем нарастает гнев – гнев на нее, гнев на преследователя, гнев на себя за то, что не остановил ее. Он вспомнил туманные дни после нападения, стыд и боль, смешавшиеся воедино. Он был слаб. Он не сумел ее защитить. И поэтому Дженси уехала.

– Я никогда такого не хотела, – сказала она. – Все просто вышло из-под контроля, ускользнуло из рук. Клянусь.

И от него все ускользнуло. Тогда он поцеловал ее, потому что поверил ей и потому что думал, что поцелуй может что-то изменить. Он совсем забыл о ждавшей дома Брайт. Брайт, которая считала, что он спит у себя в гостинице. Брайт, которой он собирался сделать предложение по возвращении. Брайт, которая не заслуживала быть на вторых ролях, но понимала свое положение.

Дженси отстранилась, положив руку на дверцу машины.

– Мне пора, – сказала она.

По радио Дэф Кэб Фор Кьюти пели о том, как летом сходят с кожи веснушки. Ивретту хотелось остановить Дженси, но он сидел неподвижно, слушая песню по радио и слабый шорох теплого воздуха, вырывавшегося из печки. Никто из них не произнес ни слова. Он чувствовал, что она хочет, чтобы он остановил ее, притянул к себе, подальше от двери. Если он попросит, она поедет с ним в отель, и он сможет побыть с ней хотя бы еще раз.

– Приятно было тебя повидать, – заставил он себя сказать вместо этого.

– И мне, – чопорно ответила она.

– Я собираюсь сделать Брайт предложение, – сказал он ей. Ведь именно это он приехал сказать.

Кивнув, Дженси сморгнула слезы.

– Поздравляю.

– Так мне стоит? – спросил он у нее. Он хотел получить ее разрешение. Он хотел, чтобы она его остановила.

Повернувшись, она наградила его смирившейся, грустной улыбкой.

– Да, – ответила она.

Помимо тех слов он не мог припомнить, как кончился тот вечер, однако ее «да» позволило ему жениться на Брайт, создать для себя жизнь, которой он жил сейчас. Если бы Дженси сказала что-то другое, он бы не вернулся к Брайт, никогда бы не сделал ей предложение. Это была бы самая большая ошибка, которую он когда-либо совершал, но он с готовностью совершил бы ее, будь у него шанс с девушкой, которую он когда-то любил. Но в итоге сильнее его любила именно Брайт. Именно с Брайт ему суждено быть. Ему потребовалось слишком много времени, чтобы с этим смириться, и он совершил так много ошибок на этом пути. Он понимал, как его ошибки повлекли за собой ее. Она так старалась сделать их жизнь идеальной, так старалась сделать его счастливым. А он принимал все как должное.

Он вошел в комнату Кристофера, думая о том, что она сделала, и о том, что сделал он, а еще о том, что невозможно понять, чей поступок хуже. Он смотрел на мальчика, которого не мог ей дать, и думал обо всем остальном, чего ей не дал. Он не любил ее так, как она того заслуживала, но мог начать любить. Он не станет рассказывать ей про Нью-Йорк, она не переживет этого. Но он может простить ее и, возможно, тем самым получить и ее прощение. Он хотел обнять ее и извиниться за все их секреты. Он готов был на все, лишь бы исправить отношения с женщиной, которая, как оказалось, была для него единственной.

Брайт

Миртл Ханикатт совсем растерялась, когда Брайт объявилась так поздно и спросила про собаку, но, к счастью, старуха отдала поводок без лишних вопросов. Ригби давал ей предлог погулять по округе, не сидеть, а двигаться, чувствовать, как кровь бежит по венам не только от стыда и страха. Ригби весело трусил рядом, казалось, наслаждаясь тем, что сегодня она держит его не на коротком поводке. Брайт было все равно, как далеко пес забредет сегодня. Подбородок у нее продолжал дрожать, как бы она ни стискивала зубы. Она решила не поддаваться слезам и вместо этого устроила себе хорошую взбучку, ее шаги отбивали такт непрерывному потоку резких слов, которые она сама себе говорила. Она все испортила. Она заслужила случившееся. Она была лгуньей и манипулятором. Она причинила боль людям, которых любила больше всего. Настала пора расплачиваться. Она все потеряет, и лучшего она не заслуживает. Она была гадким человеком, который сделал ужасную вещь.

Дойдя до дома Зелл, она остановилась, глядя на теплый свет, струящийся из окна, в сумерках дом был похож на маяк. Она двинулась к нему по подъездной дорожке, таща за собой Ригби, думая, что, возможно, Зелл откроет ей дверь и пригласит войти. Возможно, она даже приготовит ей горячий шоколад – Зелл ведь как раз такой человек. Брайт может подойти к двери под предлогом, что просто проходила мимо и заглянула сказать, как жаль, что в последнее время Зелл не показывается у бассейна. Когда Каттер чуть не утонул и все остальные слишком боялись говорить, Зелл успокаивала Кейли. Она была единственной, кто знал, что делать. Все это произошло как будто сто лет назад. Тогда она сама была другим человеком, все еще верила, что сможет вечно скрывать правду и бежать от нее, если придется. Она подумала о Зелл и Кейли, о Дженси и Лансе. Ни один из тех, кто собрался вокруг плачущей девочки, когда «Скорая помощь» с ревом выезжала с парковки у бассейна, не остался прежним человеком. Она медленно подошла к двери и сделала глубокий вдох, прежде чем поднять руку, чтобы постучать, испытывая в эту секунду искушение обернуться. Она подумала о том, что Ланс рассказал ей о Тае, о том, как Зелл, наверное, стыдно показываться на людях. Как же они, наверное, похожи. Она выдохнула и все равно постучала. Ригби с любопытством наблюдал за происходившим.

Дверь открыла Кейли, глаза девочки расширились, когда она увидела, кто стоит на пороге. Она посмотрела мимо Брайт.

– Кристофер с тобой? – Она опустилась на колени погладить Ригби.

Брайт улыбнулась и покачала головой.

– Нет, он дома в постели. Но я приведу его в другой раз.

Кейли уныло пожала плечами:

– К тому времени меня тут уже не будет. – Она уронила руку с головы Ригби.

– Ну, ты же останешься жить по соседству.

Брайт одарила ее улыбкой, которая, как она надеялась, выглядела ободряюще. Она посмотрела мимо Кейли, разыскивая взглядом Зелл.

Заметив ее взгляд, Кейли жестом пригласила ее войти. Ригби без колебаний вошел в дом, отчасти потому, что в нем так вкусно пахло, решила Брайт.

– Я схожу за Зелл.

Брайт смотрела, как, опустив голову и ссутулив плечи, девочка поднимается по ступенькам. Сев за кухонный стол, Брайт стала ждать, лениво размышляя, почему Кейли не выглядит счастливой от мысли о возвращении к маме. Большинство детей, наверное, хотели бы вернуться домой. Когда непродолжительное гостевание Кейли растянулось на несколько недель, она часто задавалась вопросом, почему так вышло. Но, оглядывая кухню Зелл, она вдруг поняла, почему Кейли не хочется уезжать. Ригби плюхнулся к ее ногам и закрыл глаза.

Она услышала неровные шаги Зелл, которая, прихрамывая, входила в комнату. Зелл остановилась, когда их глаза встретились, затем подошла к столу. Выдвинув стул, она села напротив Брайт.

Громко топая, прибежала Кейли, достала из-под раковины банку с притирающейся крышкой и показала женщинам.

– Я иду ловить светлячков с Лайлой и Алеком, – сообщила она Зелл и выскочила за дверь, не дожидаясь разрешения.

Обе женщины смотрели ей вслед, испытывая благодарность (как подумалось Брайт) за то, что есть на кого отвлечься.

– Так она действительно возвращается домой? – спросила Брайт.

Зелл кивнула, вид у нее был потерянный.

– Завтра.

– Прости, что прервала ваш последний вечер, – сказала Брайт.

Зелл отмахнулась от ее слов.

– Я приготовила ее любимое блюдо. Позже мы пойдем в кино, а потом посидим допоздна. – Зелл пожала плечами. – Честно говоря, я рада, что ты меня отвлекла. Что-то мы тут слишком уж расчувствовались. – Ее улыбка вспыхнула и пропала. Прищурившись, она посмотрела на Брайт. – Так что я могу для тебя сделать?

– Я просто гуляла с Ригби и увидела, что у тебя горит свет… Я хотела сказать, что скучала, не видя тебя у бассейна. И… надеюсь, у тебя все в порядке.

– Со временем так и будет, – сказала Зелл. Она сложила руки на груди и внимательно посмотрела на Брайт. – Так всегда бывает.

– Ты действительно в это веришь? – спросила Брайт, услышав дрожь в собственном голосе.

– Верю. А ты нет?

– Не сегодня, – откликнулась Брайт.

Женщины посмотрели друг на друга, и между ними проскользнула искорка понимания.

– Я вся внимание, – сказала Зелл и встала. – Но сначала я налью нам вина. А тебе лучше начать говорить.

Брайт откашлялась и начала свой рассказ, а ее соседка подошла к холодильнику, чтобы достать вино. Она начала говорить так легко, будто ее слова – золотая жидкость, наполняющая бокалы, и они слишком долго были закрыты в бутылке.

Кейли

Я стояла с банкой в руке, а вокруг летали светлячки, и никто их не ловил. Какое-то время я просто наблюдала, как они проносятся мимо, их маленькие животики светились, когда они сгрудились под деревьями в задней части двора Зелл. С того места, где я стояла, мне был виден дом Зелл, я могла заглянуть прямо ей на кухню. Зелл разговаривала с мамой Кристофера за кухонным столом. Но они меня не видели. Они пили вино, вид у них был очень серьезный, обе часто кивали, а их губы были вытянуты в тонкую линию. Я знала, что лучше не возвращаться и не прерывать их. Я посмотрела на соседний дом. Лайлы и Алека не оказалось дома.

С тех самых пор, как их мама вернулась, они вечно отсутствовали, вечно у них были с ней какие-то дела. Зелл посоветовала дать им время, но у меня не было времени. Все говорили, что я буду жить по соседству, и ничего не изменится, но я-то знала, что иногда все просто меняется, и ты ничего не можешь поделать, чтобы это остановить. Если подумать, то все лето было именно про это. Все вокруг нас непрестанно менялось.

Заняться мне было нечем, и я направилась в палисадник, просто чтобы посмотреть на что-то кроме светлячков. Можно хотя бы посидеть на моем любимом месте у прудика и посмотреть на проезжающие машины, если, конечно, они буду проезжать. В этом поселке такое случалось нечасто. Я поставила пустую банку на траву и положила подбородок на колени, прислушиваясь к звукам ночи вокруг. Я попыталась найти в небе луну, но ее скрывали облака.

Прямо передо мной стоял дом мистера Дойла, но я не могла на него смотреть. С того поцелуя я почти не думала ни о чем, кроме того, как его язык заполнил мой рот, готовый задушить меня до смерти, о его кофейном дыхании, от которого меня чуть не стошнило. Он велел мне никому не рассказывать о случившемся, и я не собиралась. Это было слишком неловко, и все равно некому рассказать. Зелл бы слишком бурно отреагировала, а у мамы и так проблем хватает. Иногда мне хотелось предупредить Лайлу, чтобы она никогда не ходила к нему домой, но у меня было такое чувство, что мистер Дойл не станет ее трогать из страха, что ее отец узнает и устроит ему взбучку.

Я смотрела на его дом и думала о его матери, которая лежит мертвая в земле, и о пруде, который он устроил, хотя она теперь никогда его не увидит. Я подумала о том, как мы работали, чтобы закончить прудик, и как дергалась занавеска на двери. Эта занавеска не давала мне покоя почти так же, как поцелуй, хотя я не могла сказать, почему. Сколько бы я ни твердила себе, что это просто обман зрения, что на меня подействовала жара, я все время мысленно видела, как шевелится занавеска и замок на двери в подвал – сперва одно, потом другое, как в кино, которое крутилось у меня в голове на повторе.

Пока я сидела в палисаднике и думала такие мысли, у меня появилась идея. Машины мистера Дойла не было на подъездной дорожке, и я знала, что он пошел играть в покер к одному своему другу, потому что слышала, как он разговаривал с ним по мобильному телефону, когда мы обкладывали прудик камнями. Я видела, как несколько часов назад он, посвистывая, направлялся к машине, и ненавидела его тогда изо всех сил. Свет в доме не горел, если не считать слабого голубого свечения из комнаты Джесси. Это означало, что Джесси играет в одну из своих видеоигр, чтобы отвлечься. Если я потороплюсь, то успею кое-что разглядеть, прежде чем мистер Дойл вернется.

Я поймала себя на том, что вскочила и направилась к дому мистера Дойла, чувствуя храбрость, которой никогда не испытывала при свете дня. Я подкрадывалась все ближе и ближе, зная, что меня никто не видит. Знаю, многие люди боятся темноты, но тем вечером я усвоила кое-что важное и истинное: иногда темнота может быть тебе на руку.

Я стояла в его патио и смотрела на закрытую стеклянную дверь, за которую мне никак не попасть, гадая, из-за чего двигалась занавеска и хватит ли у меня смелости войти внутрь, если я смогу найти способ войти. У меня не было ключа, и я понятия не имела, как взломать замок. Возле двери было маленькое прямоугольное окошко, которое вело в подвал, но я никак не могла бы в него пролезть. Я огляделась в поисках другого способа попасть внутрь, но ничего не увидела. Мне было разом холодно и жарко, сердце ушло в пятки, и я подумала, что надо бы поскорей вернуться к Зелл. Я могла бы убежать и не оглядываться назад. Я могла бы уехать утром и притвориться, что никогда не была так близко. Я могла позволить всему странному в доме мистера Дойла остаться странным и провести остаток своей жизни, пытаясь забыть то, что он сделал.

Я подумала о том, как он смотрел на меня после поцелуя, как он улыбнулся мне, а глаза у него в то же время стали плоскими, как будто его рот и глаза не имели друг к другу отношения, как будто ими управлял не один и тот же мозг. И я так разозлилась, что хотела ударить его, колотить кулаками до боли. Я увидела свое отражение в стеклянной двери, увидела маленькую тщедушную себя, неспособную причинить боль взрослому человеку, как бы мне того ни хотелось. Потом я вспомнила речные камни, которыми мы обкладывали пруд. И у меня появилась идея.

Ну будут у меня неприятности, ладно, а что мне терять? С последствиями мне придется иметь дело только до возвращения домой. Зелл все равно не нравился мистер Дойл. Улыбнувшись, я выискала самый большой и тяжелый камень, какой только смогла найти. Я притащила его к раздвижной стеклянной двери, наблюдая за отражением в стекле, – мне даже показалось, я уже не узнаю отражающуюся там девочку. Камень был такой тяжелый, что приходилось держать его, оперев о грудь, как мяч – перед броском в баскетбольную корзину в спортзале. Я не сводила глаз со стеклянной двери и приготовилась сделать бросок совсем иного рода. Я уже собиралась бросить камень, когда услышала на улице шум машины. Судя по шуму двигателя, машина замедляла ход, возможно, даже собиралась свернуть на подъездную дорожку мистера Дойла.

Опустив камень на землю, я бросилась к дому, чтобы выглянуть из-за угла. На другой стороне улицы, перед домом Алека и Лайлы остановился большой внедорожник. Я видела, что это Дженси, но она почему-то сидела в припаркованной машине и просто смотрела на дом. Стекла у нее были опущены, и я слышала, как ее радио играет какую-то грустную песню о любви. Она продолжала сидеть, вообще меня не замечая, поэтому я вернулась к тому, что должна была сделать; снова подняла камень, оперла о свою грудь, мои глаза снова сосредоточились на намеченной цели. Я представила себе, как громко зазвенит разбитое стекло, какой поднимется переполох. Я боялась, что Джесси выбежит и поймает меня или мистер Дойл вернется и застукает меня прежде, чем я успею уйти. Я старалась не думать о том, что может быть за этой занавеской. Вдруг там что-то, чего мне не хотелось бы выпускать? Но я не могла позволить этому остановить меня. Я пришла сюда, чтобы кое-что сделать, и, хотя я не вполне понимала, что именно, начатое необходимо было довести до конца.

Когда я подняла руки, мне показалось, что их подхватила снизу еще одна пара рук, и я стала в десять раз сильнее и в десять раз храбрее, чем когда-либо. Я посмотрела на стекло и изо всех сил швырнула камень в окно. Эти таинственные руки помогли камню двигаться быстрее, запустили камень с такой большой силой, на которую я не была способна. Я заткнула уши, когда звон бьющегося стекла заглушил хор сверчков, цикад и древесных лягушек, которых я только что слушала во дворе Зелл.

Когда шум стих и я увидела, что натворила, сердце у меня забилось со скоростью мили в минуту. Разбросанные по всему патио осколки сверкали в лунном свете как миллион бриллиантов. У меня перехватило дыхание. Но не так сильно, как при виде лица, которое появилось в дыре, проделанной камнем. Это лицо я видела около сотни раз, это лицо смотрело с экранов телевизоров, плакатов и рекламных щитов почти повсюду, куда бы мы ни ездили тем летом.

ВЫ МЕНЯ ВИДЕЛИ?

И теперь я увидела.

Дженси

Дженси не собиралась задерживаться возле дома Ланса так надолго. Она собиралась просто проехать мимо, чтобы посмотреть, стоит ли его машина на подъездной дорожке. Ирония судьбы не ускользнула от нее: жертва сама стала преследователем. Но музыка по радио была идеальной, одна песня сменяла другую, ночной воздух из открытого окна ласкал ее обнаженные руки. Ее родители повели девочек в кино, и ей больше некуда было пойти. Она перестала бегать в убежище, когда в ее жизнь вошел Ланс.

Это был обычный вечер в поселке, ничем не отличавшийся от любого другого, за исключением той ночи, когда она поддалась желанию и рискнула отправиться туда, где впервые за долгое время была по-настоящему счастлива. Она не винила Дебру за то, что та вернулась. Она просто жалела, что та не вернулась раньше, предпочтительно до того, как ей представился шанс влюбиться в ее мужа. Интересно, вдруг это лето было просто шагом за грань обычного течения жизни, вдруг Сикамор-Глен был их собственной версией Камелота? Она вспомнила глупую шутку Ланса о том, что его назвали в честь Ланселота, как она поверила ему на мгновение, какой доверчивой она была. Она несколько раз ударила ладонью по рулю. Какой она была дурой!

Ей показалось, что она что-то услышала – какой-то шум – и выключила радио, чтобы лучше расслышать. Нужно поскорей убираться отсюда! И она уже собиралась тронуться с места, когда ее остановил топот двух пар ног, несущихся через дорогу. Обернувшись на шум, она увидела двух девочек, которые бежали так быстро, как только могли нести их маленькие ноги. Она с любопытством вышла из машины.

– Девочки? – крикнула она, оглядываясь назад, чтобы посмотреть, откуда они бегут.

Кто-то вышел из дома мистера Дойла, на крыльце возникла темная фигура. Сам воздух словно бы потрескивал от ощущения опасности. Дженси пошла за девочками по подъездной дорожке. Они нырнули в дом Зелл, и Дженси оглянулась на дом, но фигура исчезла.

Машина Ланса свернула на подъездную дорожку к дому, и Дженси шагнула в тень, тщетно стараясь спрятаться. Она знала, что он видел ее машину, припаркованную перед его домом, но меньше всего ей хотелось с ним столкнуться. Она не хотела видеть, как из машины выходит счастливая, воссоединившаяся семья. Отвернувшись, она обругала себя, что оказалась там, где ей больше не место. Она согласится на работу в Вирджинии. Она начнет все сначала… снова. Она услышала, как хлопнули три дверцы машины, и оглянулась, ожидая звука четвертой. Но только три человека стояли на подъездной дорожке, их глаза были обращены к дому Зелл. Они не видели Дженси, потому что смотрели на Зелл. Стоя на крыльце, пожилая женщина звала на помощь.

Зелл

Кейли ворвалась через заднюю дверь и не одна. Оторвавшись от разговора с Брайт, Зелл несколько секунд силилась осознать происходившее. Она была так поглощена историей Брайт, что – стыдно признать – забыла о вверенной на ее попечение девочке. Теперь вдруг в ее кухне стояли две девочки: одна знакомая ей, как собственное отражение, а другая – смутно знакомая. Поднявшись со стула, она схватилась за стол, недоуменно моргала, ее губы шевелились, пока она подбирала слова, ведь на ум ей пришел миллион слов. Она пыталась рассмотреть грязную, растрепанную малышку рядом с Кейли. Она уже где-то видела ее раньше. Когда девочка заговорила, то дышала она тяжело, ее растерянный взгляд обшаривал кухню.

– Это я… Я – Ханна. – Она помолчала. – Ханна Самнер. Меня держали в том доме… – Она посмотрела на Кейли, и та кивнула. – Держали девяносто четыре дня.

Она повернулась и указала на дом Джеймса Дойла, ее поднятая, чтобы указать, рука дрожала. Зелл оглядела взъерошенные спутанные волосы, выпученные глаза, худое тело под грязной мужской майкой. Из раны на руке капала кровь. Невероятно, но ее ногти были выкрашены фиолетовым лаком, слишком уж бросавшимся в глаза на фоне бледной-пребледной кожи.

Кейли бросилась вперед и, схватив телефон Зелл с зарядного устройства, сунула его ей в руку.

– Звони в полицию, Зелл! – закричала она. – Звони сейчас же, пока он не пришел за ней!

На подъездной дорожке у соседнего дома остановилась машина, напугав всех четверых до полусмерти. Брайт вскочила, потащила девочек подальше в глубь кухни и захлопнула дверь на улицу, заложив засов. В панике она повернулась к Зелл, совершенно позабыв про собственную историю: есть вещи поважнее катастроф в ее личной жизни.

Зелл посмотрела на соседний дом – это уже давно вошло у нее в привычку. Там стояли Ланс и двое его детей, но без Дебры. Отперев дверь, она помахала Лансу.

– Скорее! – закричала она. – Нам нужна твоя помощь!

Затем она набрала 911, удивляясь тому, как послушны ее пальцы.

Кейли и Ханну умчала машина «Скорой помощи», и Зелл, заметив во дворе Ланса, решила, что может позволить себе на несколько минут опоздать в больницу. Уж лучше пусть туда придет первой мама Кейли, а у нее тем самым появится время поговорить с Лансом. Спустившись с крыльца, она осторожно тронула его за плечо. Он повернулся, зрачки у него все еще были широко раскрыты от шока.

– Спасибо, – сказала она. – Что помог мне там.

Ланс пожал плечами.

– Да я ничего такого не делал. Это ты тут героиня.

– Нет, героиня тут Кейли.

Он кивнул.

– И то верно. – Его взгляд вернулся к сцене на другой стороне улицы. – Я попросил Дебру уйти, – сказал он, без подсказки переходя к теме отсутствия Дебры. – Я пытался наладить нашу жизнь, но кое-что… – Он покрутил рукой в воздухе, закрывая тему.

– О чем это ты? Было что-то такое? – надавила она, направляя разговор в нужное ей русло.

Он коротко рассмеялся.

– Ничего. Не стоит об этом.

Она подняла брови.

– Может, стоит.

Теперь настала его очередь поднять брови.

– То есть?

Она скрестила руки на груди.

– Она тебе сказала, почему вообще ушла?

Ланс пристыженно опустил голову.

– Она сказала, что я ее не поддерживал. Она так похудела, а я не оценил. У нее была депрессия, а я даже не замечал. Она сказала, что я нанес ей эмоциональный ущерб, и уверен, что так оно и было. Ей нужно было уехать, чтобы разобраться в своих чувствах и решить, хочет ли она продолжать жить в браке со мной.

Он был хорошим парнем, возможно, одним из лучших, а эта дрянь убедила его в таком. Зелл хотелось свернуть Дебре шею. Но она только покачала головой.

– Она лгала.

Глаза Ланса расширились, требуя от нее продолжения. Ей не терпелось покончить с признанием, наконец-то сбросить с души тяжесть, которую она несла слишком долго.

– Ну, ты же знаешь, что мы с ней стали партнершами по бегу. – Он кивнул. – И мы… – Она взвесила следующее слово, прежде чем произнести его. – Подружились.

Она сделала глубокий вдох и заметила, что он снова отвернулся, наблюдая за домом через улицу, который превратился в место преступления.

– Она начала мне что-то рассказывать и главным образом потому, что знала, что я живу по соседству и вижу, как он приходит и уходит… То есть, когда у нее начался роман, она мне рассказала. Сначала я просто… ну вроде как стояла на страже. А потом я… начала наблюдать за ними. Когда они были вместе.

Дернув шеей, Ланс резко повернул голову в ее сторону.

– Я этим не горжусь. – Зелл заставила себя посмотреть ему в глаза, хотя больше всего на свете ей хотелось опустить взгляд.

– Погоди. Ты хочешь сказать… что шпионила за моей женой и ее… любовником?

Она видела отвращение на его лице, понимала, что он думает о том, что сделал Тай, о том, что вуайеризм, возможно, в крови их семьи. Как будто она сама себя сто раз не упрекала!

Ее лицо покраснело.

– Я пробиралась к тебе на задний двор и наблюдала, как они едят ланч за твоим кухонным столом, сидят и разговаривают на твоем диване. – Она шмыгнула носом. – Я видела, как из невинных сцены превращаются в очень даже не невинные, и мне следовало бы уйти, но это стало… наваждением. Мне было одиноко, скучно и… любопытно.

Ланс сглотнул, а когда все-таки заговорил, его голос прозвучал хрипло:

– И они… – Ему незачем было заканчивать фразу.

Зелл кивнула.

– Однажды он случайно поднял голову и… увидел меня. Я попыталась спрятаться, пригнуться, но было уже слишком поздно. Я бросилась было бежать, но в тот день шел дождь, и я поскользнулась и упала. Именно тогда я повредила ногу. Дебра вышла на улицу и увидела, что я катаюсь по грязи, держась за колено. Она посмотрела на меня… она поняла. Она знала, что я сделала и что я видела. – Зелл на мгновение замолчала, давая дойти словам до его разума. На другой стороне улицы полицейские устанавливали большой переносной прожектор. – На следующий день она уехала. – Зелл нахмурилась. – Я просто подумала, что ты должен знать. На днях я разговаривала с Деброй, и она сказала мне, что не собирается тебе говорить и что я тоже не должна, не то все узнают о моем проступке. – Она умоляюще подняла руки. – Но, думаю, она знала, что я тебе скажу. И мне давно надо было это сделать. Мне плевать, что все узнают. Я бы не стала тебя винить, если бы ты никогда больше не захотел со мной разговаривать.

Нескольких минут они стояли молча. Ланс открыл было рот, чтобы что-то сказать, но потом передумал.

Зелл смотрела, как он уходит, давая ему время и возможность обдумать свой рассказ. Она повернулась, чтобы посмотреть на происходящее на другой стороне улицы, и ждала, когда же наступит то облегчение, которое, как она воображала, должно принести признание.

Дженси

Полицейские роились как пчелы вокруг улья, окружив дом Джеймса Дойла. Ланс разговаривал с Зелл, которая тоже стояла на лужайке перед домом и наблюдала за происходившим. Дженси огляделась по сторонам, но нигде не находила Брайт. Один за другим прибывали журналисты, выскакивали из машин, стремясь первыми оказаться на месте событий, двое из них фактически бежали наперегонки через двор. Будь причина их появления другой, можно было бы посмеяться.

Хотя уже совсем стемнело, из-за прожекторов было светло, как днем. Дженси смотрела, как несколько полицейских выводят из дома растерянного и испуганного Джесси, который выглядел так, словно его самого арестовали, его взгляд шарил вокруг, пока он осознавал происходящее – или пытался осознать. Она видела, как, когда Кейли разбила окно, он, одинокий и перепуганный, выскочил из дома, потом бросился назад. Ей было жаль его, но она держалась на расстоянии. Для него она была очередным чужим человеком, пусть даже когда-то она ездила с ним в школьном автобусе, стараясь не встречаться взглядом, избегая странного парня, «местного дурачка». Запоздало она пожалела, что была не из тех, кто по-доброму относился к Джесси. Будь она такой, то могла бы пересечь двор, пойти рядом с ним, помочь ему как-то понять, что происходит. Она задумалась, где он проведет ночь, потом печально покачала головой. Сначала потеря матери, теперь это.

Ханну увезли с места происшествия на машине «Скорой помощи» через несколько минут после прибытия властей. На сей раз Кейли разрешили сесть с ней в машину, в основном потому, что у Ханны Самнер случилась истерика, когда ей не разрешили взять с собой Кейли. Дженси смотрела, как Кейли храбро забирается в машину и садится на край носилок, с решительным видом берет девочку за руку и выглядит при этом намного старше своих лет. У Ханны наступал шок, ее разум защищался от реальности. Дженси вспомнила, сколько раз за лето видела это лицо по телевизору, как переключала канал, чтобы не увидели девочки, веря, что если не смотреть на это лицо в упор, то можно притвориться, что его там нет. Ей не хотелось думать о том, сколько раз она проводила ночь у Ланса, в нескольких шагах от места нескончаемого детского кошмара. Она постаралась не думать о том, как родители встретят Ханну, постаралась не воображать себе их радость и ужас одновременно. Считается ведь, что это родители должны прогонять кошмары.

Сам Джеймс Дойл пока не показывался. Копы приходили и уходили, явно пытались установить его местонахождение и арестовать. Дженси подумала, что, наверное, осталась тут потому, что ждет известий о его аресте, она жаждала справедливости. Она надеялась, что какой-нибудь коп сумеет пару раз хорошенько врезать ему по почкам, когда наденет наручники. Обычно она была против насилия, но сегодня ее кровь кипела. Она думала о том, как сама была испуганной молодой девушкой, да, конечно, она не была узницей, разве только в собственной голове, в психологическом плане. Она оглянулась на дом, где жил человек, который так ее запугал, который заставил ее бежать из родных мест. Теперь все позади. Ей больше не придется беспокоиться о том, что кто-то ей угрожает, никогда больше не придется оглядываться через плечо.

Посмотрев на дом, она заметила заодно, что за ней наблюдает Ланс. Медленно, кротко она подняла руку в знак приветствия, почувствовав облегчение, когда он что-то сказал Зелл, и направился к ней. Ей хотелось протянуть к нему руку, почувствовать, как его сильные руки обнимают ее, даруя безопасность, как в ту ночь, когда они узнали о Тае. Не зная, где Дебра и почему ее тут нет, она промолчала, нерешительно отстранилась. Несколько минут он без слов стоял рядом с ней, пока они впитывали происходившее, оба словно бы не верили своим глазам. Другие изумленные соседи начали выходить из домов по мере того, как распространялась молва, и им тоже словно бы надо было посмотреть самим. Они сбивались в группки во дворе Ланса и Зелл, все вытягивали шеи, чтобы лучше видеть, все жаждали последних новостей.

Ей нужно было позвонить маме и сказать, что с ней все в порядке. Родители, наверное, уже вернулись из кино, без сомнения, услышали о случившемся и забеспокоились. Она вспомнила, какое было у матери лицо, когда та прощалась с ней перед отъездом в колледж, так далеко от дома. Теперь она понимала, что ее мать была в ужасе, но старалась скрыть это от дочери. Как только вернется домой, она поблагодарит родителей, что позаботились о ее безопасности, отпустив ее. Окажись она на их месте, хватило бы у нее сил сделать то же самое?

По щекам у нее потекли слезы, но она даже не попыталась вытереть их, чтобы не привлекать к себе внимания. Сегодняшний вечер – не для грусти. Дженси свободна, и та маленькая девочка тоже. Ланс сделал к ней шаг. Он обнял ее и притянул к себе, сокращая расстояние между ними. А потом очень нежно он поднял руку и вытер ее слезы. Она не привлекала внимания к своим слезам, но он все равно их увидел. Она заплакала навзрыд, и он притянул ее к себе, окружив любовью.

Брайт

К счастью, когда Брайт привела назад Ригби, Миртл Ханикатт все еще смотрела, как играют Брейвз.

– Слышала, какой переполох? – спросила старуха, открыв дверь, обеспокоенно расширив глаза и оглянувшись по сторонам. – Знаешь что-нибудь, что там происходит?

Брайт похлопала Миртл по плечу, заверив, что все в порядке. Она помогла ей устроиться на ночь и проследила, чтобы та заперла за собой дверь. Все еще взвинченная после ночных событий, Брайт вернулась к себе в темный дом. Она беспокоилась, что Ивретт сделал именно то, чего она боялась с первого дня их отношений. Но забрал ли он с собой их сына? То слово застряло у нее в горле: их. Он не забрал Кристофера, потому что Кристофер не его сын. И осознание этого могло бы стать последней каплей. Она возобновила свою прежнюю внутреннюю нотацию: она сама во всем виновата, она все это заслужила.

И тем не менее она позвала в темноту громким, настойчивым шепотом:

– Ивретт?

Ей хотелось рассказать мужу о том, что произошло тем вечером, обо всем, что она видела в доме Зелл. Она подумала о перепуганных маленьких девочках на кухне Зелл, о мигающих огнях полицейских машин, бросавших красно-синие отблески на соседние дома, о слетевшихся к дому репортерах. Она ускользнула потихоньку, пока все отвлеклись. Обнаружение Ханны наделало шуму, но ей надо было разобраться с собственной еще не оконченной драмой.

Ивретт не ответил, поэтому она быстро направилась в комнату Кристофера, даже не потрудившись включить свет. По этому дому она могла бы пройти во сне, нащупать в темноте дорогу, не натыкаясь на мебель или стены. Комок в ее горле только увеличился, когда она подумала о том, что все это оставит. Сама она дом не потянет. Всю жизнь она хотела одного – однажды поселиться в этом поселке с собственной семьей. Ее мечты были относительно малы, но все еще слишком велики и недостижимы.

Дверь Кристофера была открыта, от ночника, который они держали зажженным для сына, крошечная толика света проливалась в коридор. Она остановилась в дверях, когда увидела, что Ивретт уже стоит у детской кроватки – Гулливер смотрит на лилипута. Она застыла неподвижно, наблюдая эту сцену и ожидая, пока комок в горле рассосется. Через несколько мгновений она поняла, что задерживает дыхание, и выдохнула. Когда она это сделала, Ивретт обернулся и увидел ее. В темноте она едва могла разглядеть его лицо, но инстинктивно поняла, что он плакал. Так же инстинктивно она двинулась к нему, желая обнять его, вытереть слезы, все для него исправить – это всегда было ее желанием. Но, конечно, этот инстинкт привел к тому, что произошло сегодня. Прижав руки к бокам, она заставила себя не тянуться к мужу.

– Я думала, ты ушел, – прошептала она.

Он покачал головой, и на несколько секунд воцарилась тишина.

– Я думал об этом, – наконец сказал он. – Я даже пришел сюда… попрощаться, сказать ему, что мне очень жаль.

Он замолчал, и она боролась с желанием сказать ему, чтобы он продолжал. С языка у нее готовы были сорваться слова: «Тебе не за что извиняться». Но она сдержала их, прикусив нижнюю губу, чтобы не заговорить.

– Но я не смогу этого сказать. Я не смог с ним попрощаться. – Ивретт снова повернулся к Брайт, и она услышала слезы в его голосе. – Он такой красивый.

Она кивнула, и ее собственные глаза наполнились слезами.

– Да, – ответила она.

Кристофер лежал, закинув руки за голову, подбородком к изголовью кровати, маленький слоненок расположился у него под мышкой, лунный свет высвечивал черты лица, которые она тысячу раз рассматривала в поисках доказательства или отрицания его происхождения. Иногда она с абсолютной ясностью видела в нем Трента. В другие дни она видела Ивретта, потому что ей этого хотелось. Когда он родился, мать Ивретта вошла в больничную палату, прижала руки к груди и воскликнула: «Он так похож на своего папу!» Брайт по глупости надеялась, что это означает, что ей нечего бояться. Но она никогда не перестанет бояться.

Ивретт жестом позвал ее за собой в коридор, и, бросив последний взгляд на Кристофера, она вышла следом. Ее поступок был глупым, а существование сына – полной противоположностью сожалениям. Она проведет остаток своей жизни, пытаясь выбраться из ловушки этого парадокса. Она неплотно прикрыла дверь Кристофера, оставив щель между дверью и косяком, – так она сама спала в детстве.

Брайт последовала за Ивреттом через коридор в их спальню, снова помедлив на пороге. Он рухнул в мягкое кресло, которое она когда-то давным-давно поставила в угол комнаты, когда ее мама избавлялась от старых вещей. Кресло превратилось в хранилище брошенной на спинку одежды – его и ее, – которую ни один из них не пытался разобрать, пока не требовалось что-то конкретное. Она была почти уверена, что ее пальто и его толстая фланелевая рубашка все еще висят там с зимы, ждут, когда их обнаружат.

Ей больно было видеть, как он сидит в этом кресле, обхватив голову руками. Она перевела взгляд на их кровать, просто чтобы посмотреть куда-нибудь еще. Ей хотелось, чтобы эта ночь была такой же, как и любая другая, чтобы просто заползти в кровать, почувствовать надежное присутствие Ивретта рядом, чтобы он дразнил ее нескончаемыми обвинениями, что она храпит. Ей будет не хватать именно мелочей. Она услышала, как он вздохнул, и приготовилась к тому, что он собирается сказать.

– У тебя есть к нему чувства? Ты хочешь, чтобы он был в жизни Кристофера? Поэтому ты поехала с ним встречаться?

Эти слова ошеломили Брайт.

– Нет. – Ее возражение эхом прокатилось по комнате. – Ничего подобного. Я… – Она собиралась сказать, что она действительно поехала поговорить с ним о работе. Но когда она встретилась с мужем взглядом, то поняла, что он видит ее насквозь, возможно, даже лучше, чем она сама. Уже тише она продолжила объяснять: – Ты так хотел еще одного ребенка. И я знала, что это невозможно. А потом я нашла его визитку. Я сохранила ее, потому что… – Она заставила себя посмотреть мужу в глаза. – Ну, я сохранила ее на всякий случай… если возникнет какая-то проблема… в чем-то генетическом. Она и возникла.

С мгновение они пусто смотрели друг на друга, осваиваясь с осознанием сказанного.

– И когда я увидела визитку, то просто задумалась о… не встретиться ли с ним. Ты все твердил про второго ребенка… такое давление, потребность, наконец, сказать тебе правду, и, наверное, я хотела попробовать вспомнить, почему когда-то, вообще, решила, что это станет ответом.

Снова тишина, снова отведенные глаза. Брайт заговорила опять, чтобы заполнить тишину, чтобы как-то произнести слова, которые заставили бы его понять:

– Я хотела рассказать тебе, едва это случилось. Я хотела посмотреть тебе в глаза и сказать: «У нас никогда не будет своих детей, так что давай подумаем, как с этим жить». – Говоря это, она медленно и уверенно двигалась к нему. Она его обнимет, и, если он отстранится, он станет тем, кто ушел. Но она больше не собиралась отстраняться. Она будет любить его до последней секунды, какая ей оставалась его любить. И если она все равно его потеряет, что ж, по крайней мере, то, что ей выпало, она прожила в полной мере.

Она остановилась, когда приблизилась к нему, ее руки безвольно повисли по бокам.

– Но тогда я видела тебя с ним, видела, как вы оба смеетесь и говорите о том, с чем собираетесь возиться в саду и какой у него любимый вид динозавра, и думала: Как я могу это разрушить? Кто вообще способен разрушить подобное?

Из уголка ее глаза упала слеза и покатилась по щеке. Она даже не потрудилась ее вытереть. Слеза сорвалась с ее подбородка и исчезла в ковре.

– Я люблю его, – сказал Ивретт сдавленным шепотом.

– Конечно, любишь.

– Он мой сын.

Она почувствовала, как от этих трех слов разом спало напряжение во всем ее теле.

– Да, – согласилась она.

– Потребуется много времени, чтобы все это переварить. Что он не мой. Технически.

Брайт ощетинилась, но промолчала.

– И он не знает? Ничего не знает?

Это был уже другой он, но Брайт поняла, кого имел в виду Ивретт. Она покачала головой.

– Ничего.

Ивретт взял ее за руки и переплел свои пальцы с ее. Она смотрела на него с явным удивлением. Но такого выражения, какое возникло у него на лице сейчас, она вообще никогда не видела. Это был жесткий взгляд, решительный взгляд, стальной взгляд, его челюсти сжались.

– Он заигрывал с тобой сегодня?

Сердце у нее забилось быстрее. Она сглотнула, решая, как ответить. Правду. Она пообещала себе, что отныне будет говорить правду.

– В-вроде того. Наверное… он подумал, что, возможно, то, что случилось раньше, может с-случиться снова. Он хотел, чтобы я осталась на ужин.

– И это случилось бы снова, если бы осталась? – Он указал на ее живот. – Я ведь прав, так?

Она кивнула. Конечно, она прикидывала время, о том, как легко было бы – на каком-то уровне – позволить этому случиться снова.

Ивретт отпустил ее руки, и на одно отчаянное мгновение она испугалась, что дала неверный ответ. Но потом она увидела, как он взглянул на часы, и поняла. Они смотрели друг на друга несколько мгновений и молчали, пока без слов каждый усваивал, что происходит.

– Я не могу дать тебе ребенка, – сказал он.

– Я знаю.

– Никогда не смогу. – Он откинулся назад, словно его ударили. – Трудно произнести подобное вслух.

Она смотрела, как он встает, стараясь не забегать вперед, не предвосхитить того, что говорил.

– После того как ты ушла, я много думал и… Мы не можем больше иметь детей. – Он с шумом выдохнул. – Нам придется либо усыновить ребенка, либо найти донора, и если мы это сделаем, то этот ребенок будет отличаться от Кристофера. Это будет совершенно очевидно. Для него. Для всех.

– Да, – ответила она. Она изо всех сил старалась, чтобы колени не подогнулись. У нее закружилась голова, и лицо Ивретта поплыло перед глазами.

Он сделал глубокий вдох, задержал дыхание и выдохнул.

– Я не хочу никакого другого. Я не хочу, чтобы кто-нибудь узнал. И уж ни в коем случае Кристофер. Я сделаю все, чтобы он никогда не узнал, что я его не настоящий отец. Потому что я его отец.

Ее глаза наполнились слезами, она на мгновение закрыла их, затем открыла и увидела, что Ивретт смотрит на нее. Она пошла в отель, чтобы посмотреть, сможет ли она повторить иллюзию, которую однажды создала. Но она потеряла самообладание, потому что это окажется всего лишь очередная ложь, выброшенная поверх гноящейся кучи, которую она уже навалила. Она открыла рот, чтобы заговорить, но не смогла произнести ни слова.

– Если бы я мог выбирать себе маленького мальчика, я выбрал бы его. – Ивретт снова взял ее руки в свои и крепко сжал их. – Я хочу, чтобы ты знала. Мне нужно, чтобы ты это знала.

Она заставила себя не плакать, хотя из глаз у нее все равно снова потекли слезы. Позже она развалится на части. Сейчас происходило нечто такое, что может исчезнуть, если она даст волю чувствам. Она вспомнила механические ощущения той ночи, когда она зачала Кристофера, как легко она променяла теплую плоть на холодный металл, как ее кожа едва реагировала на прикосновения, когда он двигался внутри ее. В голове у нее звучала та проклятая песня Харт на бесконечном повторе. Та малость, какую не мог дать ей Ивретт, была малостью, которую мог дать ей другой.

Ивретт сглотнул, адамово яблоко дернулось у него на горле, и она в миллионный раз подумала: «Какая трагедия, что этот человек – этот красивый, очаровательный, добрый человек – никогда не сможет воспроизвести себя».

– Как ты думаешь, насколько он сейчас пьян? – спросил Ивретт. Его дыхание участилось. Он говорил сейчас так, словно поднимал тяжести.

– Был под градусом, когда я уехала в пять. Возможно, он уже отрубился. Или проводит ночь с кем-то еще. Или…

– Ш-ш-ш. – Он на мгновение прижал палец к ее губам, а затем достал из кармана ее шорт телефон. Он протянул его ей.

– Да? – Он поднял брови, самую малость встряхнув телефон.

Она взяла телефон из его рук, почувствовав на себе его пристальный взгляд и в нем – уверенность мужа, который способен на подобное. Станет ли легче, если муж сыграет роль соучастника? Воображение показало ей двух прекрасных детей, идеально подходивших друг другу. Было так заманчиво увековечить то, что она создала и хранила так долго. Вот оно – достаточно протянуть руку, потребуется лишь еще одна ничего не значащая ночь. Но, конечно, она не будет таковой. Прошлая ночь имела значения больше, чем любая другая до или после нее. Она разделяла и определяла, преследовала кошмаром и ставила палки в колеса. Но хватит.

Брайт выдохнула, и в тишине комнаты звук получился очень громкий. Она обеими руками взяла мужа за подбородок и едва заметно улыбнулась.

– Нет, – сказала она и вернула ему телефон.

Зелл

Джон просигналил с подъездной дорожки, и Зелл поспешила наружу посмотреть на грузовичок. Выбравшись из кабины, он, раскинув руки, указал на кузов, нагруженный сюрпризами для Кейли и ее семьи.

Подойдя к мужу, Зелл положила ему голову на плечо.

– Ты хороший человек, Джон Бойетт, – сказала она.

– А ты настойчивая жена, Зелл Бойетт, – съязвил тот. Усмехнувшись, он покачал головой. – Уж и не знаю, как тебе удается меня в такое втягивать.

Она ткнула его локтем в бок.

– Ты хотел этого не меньше меня. Ты и сам за лето привязался к этой девочке.

– И то верно. – Он ткнул ее локтем в ответ и поднял брови. – А еще она позволила тебе отвертеться от поездки с Робинсонами на озеро Лур-Лейк.

Зелл замахала руками, отказываясь признавать, насколько это соответствовало правде.

– Она нуждалась в нас гораздо больше, чем Клей и Алтея.

Коснувшись пальцем ее носа, муж бросил на нее взгляд, говоривший: знает он ее отговорки.

– А ты нуждалась в ней.

Зелл улыбнулась, подняв руки в притворной капитуляции.

– Может быть, немного.

– Знаешь, – сказал он, – я тут подумал…

Она рассмеялась.

– О нет!

– Нет, я серьезно. Я думаю, что осенью тебе нужно так или иначе вернуться к преподаванию. Может быть, в воскресной школе или снова подменять учителей. Тебе надо работать с детьми. У тебя хорошо получается.

– Да, я подумываю, чтобы обзвонить все школы и узнать, не нужна ли им помощь в благоустройстве территории или даже в осуществлении программы по охране дикой природы. Собственно, так Кейли узнала об этом, такой проект был в какой-то из ее прошлых школ. А учитывая, что теперь я умею это делать, можно пустить в ход знания, заработанные тяжким трудом.

Он кивнул и улыбнулся.

– Мне нравится.

– Да, – согласилась Зелл. – Мне тоже.

– Готова ехать? – Джон хлопнул в ладоши. – День будет жарким, так что лучше поскорей начать.

– Конечно, мне только нужно сделать один телефонный звонок, а потом поедем.

– Кто бы это ни был, ты, вероятно, там с ними увидишься, – проворчал он.

Она помолчала, вспоминая обещание, данное самой себе. Она не может и дальше любить чужого ребенка, если не сделает того же ради своего собственного. Ее сыну нелегко и больно, но она была слишком поглощена собственным стыдом, чтобы попытаться помочь ему. Она не могла провести еще один день, думая о том, что он подвел ее, хотя на самом деле она была ничем не лучше его.

– Я хочу позвонить Таю, – объяснила она.

Улыбка мужа стала еще шире.

– Молодчина. – Он мотнул головой – на дом Ланса. – Пойду посмотрю, не забыл ли Ланс садовый секатор.

Кивнув, Зелл вернулась в дом. Она взяла телефон, набрала номер и услышала, как на другом конце зазвонил мобильный.

Кейли

Через два дня после того, как я вернулась домой, объявились все остальные. Зелл и мистер Джон, Дженси и Ланс с Лайлой, Алеком, Пилар и Зарой. Дети с криками гонялись друг за другом по ужасному голому двору нашего дома, который все называли «бельмом на глазу». Брайт тоже пришла и привела с собой мужа, Ивретта, который у бассейна в то лето почти не появлялся, но был очень милым. Но Кристофера они оставили с бабушкой, сказав, что не хотят, чтобы он путался под ногами. Они сказали, им предстоит работа. Улыбаясь до ушей, они указали на грузовичок, припаркованный на нашей подъездной дорожке. В кузове там лежали всякие кусты, цветы и даже небольшое деревце.

Зелл подошла и встала рядом со мной, пока я рассматривала это богатство.

– У каждого садовника должен быть свой сад, – сказала она.

– Спасибо, – только и сумела выдавить я.

Она пожала плечами.

– Тут все поучаствовали.

Но я догадалась, что это в основном ее идея. Она одна знала, как много это будет для меня значить.

– Тем вечером, – сказала я, – мне так и не удалось попрощаться, ведь… столько всего… случилось.

Она пожала плечами.

– Нам ведь необязательно прощаться, правда? – Она погрозила мне пальцем. – Я хочу сказать, мы все еще соседи, а это значит, лучше бы тебе приходить меня навещать. – Она указала на деревце, которое ее муж Джон с помощью Ивретта выгружал из грузовика. – Ты знаешь, что это за дерево?

– Платан? – догадалась я.

Зелл рассмеялась.

– Ну да, мы подумали, что неплохо было бы обзавестись платаном, раз уж наш поселок назван в честь сикаморов-платанов. Но я его не так называю.

Я приподняла одну бровь (я так долго тренировалась, пока не научилась). Каттера это всегда смешило.

– И как ты его называешь?

– Чудо-дерево.

– Чудо-дерево? – Название наводило на мысль об удобрении Чудо-рост, которое мы использовали в саду Зелл.

– Да. – Она кивнула. – Мы посадим его в палисаднике перед домом, чтобы каждый проезжавший мимо мог его видеть. Это будет хорошим напоминанием о чуде, которое произошло здесь этим летом.

Я посмотрела на собравшихся вокруг людей: Лайла и Алек носились с Пилар и Зарой, Дженси и Ланс строили друг другу глазки, Брайт выглядела намного счастливее, чем в тот вечер, когда она появилась у Зелл. Нас окружало множество чудес. Вероятно, нам понадобится целый платановый лес у меня во дворе.

Обняв меня за плечи, Зелл поцеловала в макушку.

– Ты была моим чудом, – сказала она так тихо, что я не знала, правильно ли ее расслышала. Но потом я посмотрела ей в глаза и поняла: правильно.

Мне пришлось поскорей сменить тему, чтобы не расплакаться.

– А знаешь, чего я не хочу в своем саду? – спросила я.

– И чего же?

– Пруд! – выпалила я, и мы обе рассмеялись.

– Эй, Зелл! – закричала Дженси. – Ты нам нужна здесь!

Зелл слегка улыбнулась мне и ушла. Как только она отошла, подбежали Лайла, Пилар и Зара.

– То, что ты сделала, действительно круто, – сказала Пилар.

Рядом с ней Лайла и Зара согласно закивали.

Я пожала плечами, потому что не знала, что еще сказать. Я не была готова говорить о сделанном или о том, кого я нашла, или как вышло, что я ее нашла.

– Хочешь помочь нам посадить цветы? – поинтересовались они.

– Конечно, – ответила я.

Они протянули мне лопату с желтой ручкой, точно такую же, какой я орудовала в саду у Зелл. Оглянувшись, я увидела Алека и Каттера, которые, стоя бок о бок в кузове грузовичка, передавали вниз растения. Ланс взял у Алека розовую герань, затем передал ее Дженси, но заставил ее поцеловать его прежде, чем он отдал цветок, от чего Пилар и Зара захихикали. Брайт заплела волосы Лайле, чтобы они не падали ей на лицо. Она так красиво их заплела, что мы все попросили ее и нам заплести.

– Ты хорошо умеешь заплетать косы. Тебе надо завести маленькую девочку, – сказала ей Лайла.

Ивретт и Брайт переглянулись.

– Вообще-то, – ответила Брайт Лайле, – мы подумываем, не удочерить ли нам ее.

– Ух ты, круто! – воскликнула Лайла и убежала помогать копать ямы для цветов.

Мы работали, пока не зашло солнце и стало совсем ничего не видно. Когда мы закончили, Джон позвонил и заказал пиццу, и мы все расселись на одеялах во дворе, грязные, усталые и голодные. Кажется, я никогда не ела пиццы вкуснее. Мама вернулась с работы с Гэри, Парнем из «Скорой». Увидев, что сделали для нас соседи, мама заплакала, а Гарри пошел в магазин и купил пиво – для взрослых и газировку – для детей. Позже Ивретт исчез и вернулся с коробками свежих, теплых пончиков из «Криспи Крим». И хотя Зелл сказала: «Ох, мне никак нельзя», она все равно взяла один.

Так мы сидели долго-долго, хотя всем, даже взрослым, пора было спать, но никто не двигался с места. Алек и Каттер заснули на одеялах, устав весь день гоняться друг за другом под палящим солнцем. По одну сторону от меня сидела Зелл, а по другую – мама, и я ни разу не вспомнила ни о Джеймсе Дойле, ни о Ханне Самнер, ни о том, как Каттер тихо и неподвижно лежал на дне бассейна. Мы смеялись и разговаривали до глубокой ночи, и было так тепло, уютно, легко. Если перефразировать надпись на табличке на входе в бассейн, это действительно было похоже на семью, семью, которую я даже не ожидала обрести.

Дженси

Дженси жестом велела дочкам не отставать и состроила им смешную гримаску, пытаясь поднять всем настроение. Иногда девочки бывали такими серьезными! Она полагала, что это ее вина, но она сейчас делала все, что могла, чтобы стать другой матерью.

– Ты уверена? – спросила Зара, ее голос слегка дрожал.

Дженси улыбнулась.

– Конечно.

Она старалась говорить непринужденно, желая успокоить дочерей. Они обе слышали, что случилось с бедной Ханной Самнер. Хотя все родители старались скрыть от детей подробности, Дженси видела, как дети сбиваются у бассейна в стайки, обсуждают то, что им стало известно, создают собственную повесть о событиях, которая, как подозревала Дженси, была, вероятно, пострашней случившегося на самом деле. Ханна Самнер обрела свободу. Она уже никогда не будет прежней, но она осталась жива. У нее было будущее, которое было таким же светлым, каким она захочет его сделать. Дженси полагала, что это было все, о чем можно просить в нашем сломанном, испорченном мире.

Она отводила ветки и колючки с их пути, расчищая дорогу для своих девочек по мере того, как они углублялись в лес. Обе девочки считали, что это не самая удачная идея, но Дженси настаивала. Она выманила их из дома обещанием приключений. А суть приключения в том, что обычно оно требует хотя бы капельку опасности. Все трое упорно продвигались вперед и, наконец, нашли поляну. Дженси попыталась увидеть ее глазами дочерей, вспомнить, что испытала, когда нашла ее в детстве, как, едва ее увидев, поняла, что она принадлежит ей.

Теперь она передаст ее дочерям, словно у нее есть право передавать кому-то место в лесу. Широко раскрыв глаза, девочки уставились на рощицу, потом посмотрели на мать, и тревога на их лицах уступила место восторженным улыбкам.

– Это убежище, – объяснила Дженси.

– Можно нам войти?

– Конечно!

На мгновение она почувствовала, как к ней подкрадывается страх, точно чей-то кулак сжимает ей сердце. Может быть, показать им это место – все-таки не самая удачная затея. Подумать только, чем она тут занималась. Она сомневалась, что ей захочется, чтобы какая-то из дочерей пряталась тут с мальчиком. Но ведь это случилось гораздо позже. В первые дни она думала только о том, чтобы иметь свое собственное пространство – место, куда можно убежать, место, где можно мечтать. А поскольку все шло к тому, что они еще какое-то время поживут у ее родителей, девочкам такое место не помешает.

Следом за дочками она заползла под ветки. Обхватив себя руками, Пилар оглядывалась с выражением чистейшего восторга на лице.

– Как тут здорово! – выдохнула она.

Зара все кружилась и кружилась, раскинув руки и запрокинув лицо к маленькому пятнышку неба. Она остановилась и пошатнулась, так у нее закружилась голова. Дженси протянула к ней руки, и девочка бросилась в объятия матери, которая поцеловала ее в макушку. Пилар придвинулась к ним ближе, и несколько минут все трое стояли молча.

– Можно показать это место Лайле и Алеку? – спросила Пилар, и в ее голосе все еще слышалось возбуждение.

Упоминание детей Ланса заставило Дженси подумать о самом Лансе и улыбнуться. Он уговорил ее не уезжать в Вирджинию, уговорил посмотреть, что сулит ей будущее в Сикамор-Глен. Они не спешили, но их отношения развивались.

– Вы можете показать его кому угодно, – сказала она. – Теперь оно ваше.

– Я бы хотела сохранить его в секрете, – сказала Зара, пряча лицо в сгибе локтя Дженси.

– Ну, это вам, девочки, решать.

– И ты думаешь, что здесь мы будем в безопасности? – спросила старшенькая – Пилар, всегда такая ответственная.

Дженси задумалась, как ответить.

– Так было всегда. – И только произнеся эти слова, она поняла, что это правда.

– Здесь довольно темно, – сказала Зара с сомнением в голосе.

– Давай я покажу тебе, как это исправить.

Усмехнувшись, Дженси направилась к деревьям и посмотрела через плечо на девочек, которые с интересом наблюдали за происходящим. Она поманила их к себе и жестом велела запустить руки в ветви.

– Хорошо, теперь тяните! – приказала она. – Тяните сильнее!

Вместе они раздвинули ветви, с силой потянули за них, пропуская свет.

Зелл

Направляясь к своей машине, Зелл заметила одинокий желтый листик на подъездной дорожке, предвестник конца лета. Через несколько дней начнутся занятия в школе, но, когда она спросила Кейли, в какой класс ее записали и знает ли она, какого учителя ей назначили, та просто фыркнула:

– Бэ-э, давай не будем об этом.

Кейли все еще довольно часто появлялась на пороге Зелл, когда пересекала поселок с Каттером на буксире. Походка мальчика была немного неровной, и иногда он с трудом подбирал нужные слова, но в остальном все налаживалось. Он шел на поправку.

Зелл посмотрела через улицу на пустой дом Дойлов. В нем уже начали проступать признаки запущенности. Какая-то добрая душа нашла для Джесси другое пристанище, и, разумеется, Джеймсу, скорее всего, не видать жизни за пределами тюрьмы после того, что он сделал. Когда журналисты, наконец, убрались, кто-то оставил граффити на парадной двери, в котором изложил, что, по его мнению, ждет Джеймса Дойла. Джон вяло поговаривал: надо, наконец, пойти и закрасить надпись.

Джон с Лансом пытались подстригать газон, но у них была уйма своих дел, а потому газон не всегда стригли вовремя. На стенах виднелись потеки, оставшиеся с тех пор, как однажды ночью дети забросали дом яйцами. Перед рассветом Зелл разбудили ритмичные удары яиц о доски. Подойдя к окну, она увидела, как снуют во дворе фигурки, как, взлетая, сверкают в лунном свете все новые белые снаряды. Наверное, надо было бы встревожиться, но она испытала лишь восхищение. Именно так люди исцеляются: они встают и делают что-то, что угодно, чтобы исправить ситуацию.

Ей тоже пора кое-что сделать. Она начала с того, что записалась на прием к врачу, который ждет ее через полчаса. Наконец-то она подставит колено для осмотра. Она сядет на холодный стерильный стол и ответит на его вопросы. Возможно, она даже расскажет всю правду о том, как получила травму. Она поговорит об операции и последующей реабилитации. Она спросит, как скоро можно будет приступить к тренировкам. Она позволит себе помечтать о том дне, когда снова побежит.

Кейли

Зелл подарила мне фанерную доску, чтобы я могла разместить в своей комнате фотографии и вырезки из газет о том, что произошло. Люди говорили, что я похожа на пастушка Давида, запустившего камень, чтобы повергнуть великана. Журналисты на интервью вечно задавали одни и те же вопросы:

Как ты узнала, что Ханна там?

Что заставило тебя бросить этот камень?

Ты считаешь себя героиней?

Вы с Ханной навсегда останетесь друзьями?

Мне даже заплатили, чтобы я пришла на телевидение и рассказала о том, что произошло (хотя мне не полагалось говорить о гонораре). И я получила денежное вознаграждение за то, что нашла Ханну. Моя мама сказала, что от этого я героиня вдвойне. Денег было столько, что мы сможем внести первый взнос за наш собственный дом, – хотя переезжать вроде и не так обязательно, ведь мы уже не живем в «бельме на глазу», учитывая то, как поработали наши соседи. Мы с мамой договорились, что не будем торопиться и найдем лучший дом, собственный дом, – о таком я даже мечтать не могла. Я сказала маме, что прошу только, чтобы мы остались в Сикамор-Глен.

Когда люди спрашивают меня, кто, на мой взгляд, герой (а они вечно об этом спрашивают), я рассказываю им о Каттере: как он чуть не утонул, но когда поправился, то вернулся в тот самый бассейн, где едва не погиб. Он стоял на бортике, словно бы цепляясь за бетон пальцами ног. По выражению его лица я поняла, что он подумывает о том, чтобы отвернуться. Мне хотелось прошептать ему на ухо, что никто не осудит его за это, обнять его и увести к автомату с газировкой, чтобы купить «Доктор Пеппер». Он всегда может попробовать еще раз следующим летом или вообще даже близко не подходить к воде.

Но потом я увидела, что он смотрит на воду так, словно это его противник в поединке, который он хотел выиграть. Я видела, как на лице Каттера появилось то решительное выражение, которое, наверное, было у меня, когда я запустила камень в стекло. Его взгляд нашел мой, и я кивнула, подтверждая, что с ним все будет хорошо. Его ноги оторвались от бортика, и, хотя пальцы ног оставались согнутыми, он взлетел в воздух. Наблюдая за ним, я представила, что те же самые руки, которые я чувствовала той ночью, были под ним, обняв и одновременно подбросив вверх, позволив ему летать и не упасть.

Я слышала, как все вокруг разом задержали дыхание, пока мы смотрели за братом, выныривающим на поверхность. Никто не осмеливался дышать, пока он был под водой, и, когда его голова снова поднялась, все захлопали, их затаенное дыхание вырвалось единым вздохом облегчения. Кто-то обнял меня, а кто-то закричал:

– Молодец, Каттер!

В этот момент я вспомнила тот день, когда паук преградил нам вход в бассейн, и о том, что мы так и не узнали, какое послание он мог сплести в своей паутине. И я поняла: неважно, что хотел сказать паук. Важно, что мы избавились от этой паутины и пошли дальше.

От автора

Несколько лет назад в бассейне нашего поселка чуть не утонул маленький мальчик. Спустя пару дней я заметила, как это событие изменило и сплотило наш поселок.

Я могла бы сказать, что начала писать этот роман в последовавшие затем дни, но это не совсем так. Думаю, настоящее начало роман получил несколько недель спустя, во время банкета команды по плаванию под конец сезона, когда тот самый маленький мальчик сделал шаг вперед, чтобы получить приз своей команды по плаванию. У всех на глазах стояли слезы, пока мы смотрели на настоящее чудо: вот он, целый и невредимый, получает приз за то, что чуть его не погубило. В том мгновении было столько надежды, столько радости, и я поняла: так или иначе напишу об этом, хотя бы чтобы воссоздать хоть немного той атмосферы, которая царила тогда среди нас.

Я надеюсь, что в финальной сцене, когда Каттер возвращается в бассейн, вы почувствовали то, что все мы испытали на банкете в честь команды пловцов. И я надеюсь, что, возможно, вы больше не будете бояться окунуться во что-то, что вас раньше пугало.

Благодарности

Моя безмерная благодарность следующим людям:

Лайзе Доусон, моему литературному агенту, которая позвонила мне поздно вечером во вторник и сказала не сдаваться, и сама никогда не сдавалась.

Тарку Парсонс, Джоди Уоршоу, Никки Джордан Хьюберт и команде Лейк Юнион. Без ваших ценных навыков ничего этого не произошло бы. Спасибо, что сделали эту историю намного лучше.

Моему мужу Курту и нашим детям: Джеку, Эшли, Мэтту, Ребекке, Брэду и Аннализе. Дом – там, где вы все. В семейной лотерее мне выпал счастливый билет. И особенно я благодарна Курту за каждый день, который мы прожили с ним. Его мудрость, поддержка и ободрение для меня как воздух. Еще двадцать пять? Давайте сделаем это!

Ариэль Лоуон, ты – моя вторая половина, как вторая голова на одних плечах, что должно бы напугать тебя до полусмерти, но не пугает. Я благословляю тот день, когда наши жизни соприкоснулись.

Моей маме, Сэнди Браун. Я могу только мечтать быть такой матерью для моих детей, какой была для меня ты.

Местным писателям, которые встречаются, чтобы писать, проводить мозговые штурмы, спорить и отмечать успехи нашего ремесла. Никто не понимает его так, как вы, ребята. Эрика Маркс, Ким Райт Уайли, Ким Бойкин и Джой Каллауэй – не знаю, что бы я без вас делала!

Друзьям, с которыми Курт и я живем одной жизнью: Трейси и Дугласу Грэмам, Билли и Джилл Динам, Лайзе и Майку Ши, Дону и Джамиль Мэсси, Ким и Сэму Янгам, Эйприл и Полу Дунканам, Терри и Джен Толбертам, Бет и Стиву Бертонам, Эми и Клэй Джиллиамам. Спасибо, что интересовались моими романами и радовались шансу поднять бокал шампанского, когда я готова была праздновать.

Моим соседям. (Не буду даже пытаться перечислить все ваши имена!) Наш с вами поселок вдохновил меня на написание этого романа, поэтому вам лучше других известно, в каком особенном месте мы живем. Увидимся у бассейна, ребята!

Каждому наставнику, который когда-либо подталкивал меня к написанию художественных произведений и давал мне инструменты, позволявшие делать это лучше.

Великий Сказитель, я верую и надеюсь, что Ты продолжишь рассказывать мою историю так, как считаешь нужным. Мое перо в Твоей умелой руке, и я не желаю себе иного. 1-я Паралипоменон 16:8-12.

(И, Билли Дин, то упоминание «Дэт Кэб» было специально для тебя. Джилл Дин, обещаю, что в следующей книге назову персонажа в твою честь!)

Примечания

1

Национальный день памяти США, отмечается в последнее воскресенье мая, посвящен памяти американских военнослужащих, погибших во всех войнах и вооруженных конфликтах, в которых США когда-либо принимали участие. (Здесь и далее – примечания переводчика.)

2

Галлон – английская мера объема, соответствующая от 3,79 до 4,55 л.

3

Брайт (bright) – яркий (англ.).

4

Популярное американское печенье, в котором сладкая двухслойная начинка обернута тонким слоем печеного теста.

5

Обязательным (фр.).

Content

Мэрибет Мэйхью Уален
А вдруг это правда?

День поминовения 2014 года

Кейли

Зелл

Брайт

Дженси

Июнь 2014

Зелл

Дженси

Брайт

Кейли

Дженси

Ланс

Брайт

Зелл

Дженси

Ланс

Кейли

Ивретт

Брайт

Кейли

Зелл

Брайт

Июль 2014

Дженси

Кейли

Ланс

Кейли

Зелл

Ивретт

Дженси

Брайт

Зелл

Кейли

Ланс

Дженси

Брайт

Ивретт

Зелл

Кейли

Брайт

Дженси

Кейли

Зелл

Ланс

Кейли

Август 2014

Брайт

Дженси

Ланс

Кейли

Зелл

Брайт

Ивретт

Брайт

Ивретт

Брайт

Кейли

Дженси

Зелл

Дженси

Брайт

Зелл

Кейли

Дженси

Зелл

Кейли

От автора

Благодарности

Примечания