Александр Забусов

Страж южного рубежа

И Громовержцу — богу Перуну,

Богу битв и борьбы

говорили:

«Ты, оживляющий явленное,

не прекращай колеса вращать!

Ты, кто вел нас стезею правой

к битве и тризне великой!»

О те, что пали в бою,

те, которые шли, вечно живите вы

в войске Перуновом!

«Велесова книга»

Пролог

Велика территория Древней Руси, земли подвластные Великому князю Киевскому протянулись с севера на юг, от Студеного моря до Дикого поля, где еще недавно полноправным хозяином и господином властвовал на золотом троне каган, правитель Хазарии. Суровая в северных районах с быстрыми холодными реками, хмурыми сумрачно-зелеными хвойными лесами, застывшими в извечном покое с бездонными топями болот скрываемых обманчиво-веселыми травяными окнами трясин, она мягкая и привлекательная для жизни на юге, где леса хоть и густы, но зелень светлая, ласкающая глаз, а чаши озер имеют цвет летнего неба. Да, болота на ней тоже имеют место быть и даже в большом количестве, но нет в них безысходности болотной ржавчины севера. Реки, текущие по южным землям, неторопливы, их сабельные изгибы, плавны, а песчаные берега, выбелены горячим южным солнцем.

Жизнь державы протекает как бы сама по себе в веками сложившемся русле родовых обычаев, взаимодействуя с князьями и наместниками их, по законам Киевской Правды, да по величине уплаты дани или налогов в полюдье. Воля Богов в судном поединке, отмечает победой невинного. Рабство у русичей в эту пору, как такового нет, кажется, живи и радуйся раскладу привычной жизни. Но пограничье, на то и пограничье. Неспокойные соседи вначале каждого лета приходят из степи в набег, грабят селища, угоняя скот и людей, а собираясь в большие ватаги — подстерегают судовые караваны на порогах приграничных рек. Давая отпор печенегам, дружины русов отгоняют их в степь, поблуждав по степным балкам и солончакам, возвращаются обратно. Так происходит из года в год.

В этом году лед на реке сошел рано. Солнце подсушило землю, обогрев ее, почки на лиственных деревьях поднабухли, а у корней проклюнулись иглы зеленой травы. Кое-где в густых лесах еще сохранились остатки посеревшего снега.

Ясным весенним утром, на пятачок затерянной в густом лесу маленькой поляны, выехал всадник. По натоптанной людскими ногоми тропинке, он неспешно порысил на немолодой низкорослой коняшке, к бревенчатой избенке, большая часть крыши которой, была укрыта лапами растущей по соседству огромной сосны, отчего издали, сам домишко смотрелся игрушечным. Услыхав звук копыт, на порожек избушки вышла старая седая, но ухоженная женщина, одетая в длинную рубаху с вышитой поневой на поясе и телогрейку без рукавов. Она приложила ладонь к бровям, вглядываясь против солнца, кто пожаловал к ее порогу.

— Здрава будь, Павлина!

— И, тебе здоровья желаю, Вестимирушка, — напевно и вместе с тем со старческой хрипотцой в голосе, откликнулась старуха.

Соскочив с лошади, крепкий дед, по осанке которого можно было и теперь угадать, что в молодости он стоял на стезе профессионального воина, без старческого напряга подвигал затекшими от езды на лошади конечностями. Оружия при нем не было никакого, зато крепкой рукой он упер в землю резной посох.

— С чем пожаловал в гости?

— В избу-то пустишь или здесь говорить будем?

— Заходи.

Пройдя через крохотную влазню, старик оказался в единственной комнате лесного жилища. Вдохнув терпкий запах сухих летних, прошлогодних трав, подвешенных во многих местах жилого помещения, прошел к чисто выскобленному столу, присел. Тут же из-за печки, выглянула усатая морда кота. Глазами бусами, глянув на пришлого, кот потянулся до трепета в позвоночнике, расслабившись, смело подошел и запрыгнул на лавку, уселся рядом со стариком.

— Так каким ветром, значимого на юге Руси волхва, занесло к деревенской ведунье?

— Не прибедняйся, Павла, — волхв вздохнул, будто только сейчас решившись на разговор. — Ты, наверное знаешь, что наши рода кривичей на пограничье пришлые. Прошло уж много лет, как мы ушли с исконных земель от родных печищ, отделившись от других родов. Дед нынешнего князя Черниговского, позволил поселиться на землях северянских, да, и то лишь потому, чтобы прикрыться со стороны Дикого поля от набегов кочевников.

— Знаю. Продолжай.

Кивок. Цепкий, заинтересованный взгляд хозяйки из-под седых бровей, мазнул лик собеседника, соскользнул в сторону.

— Мы, добросовестно выполняли взятые на себя обязательства, хранить от печенегов переданную нам землю, но ежегодные набеги истощили наш корень. Я советовался с Богами. Еще год, ну два и нас совсем не останется на этой земле, а те кто выживет, просто растворятся среди северян.

Словно приняв на плечи водночасье неподъёмную ношу, дед скукожился, но тут-же встряхнулся, расправив грудь, продолжил речь.

— А еще сей год людокрады придут в набег большой силой. Боярину нашему я поведал об этом. Он постарел и обленился, да, по чести сказать, ленивым он был всегда. Я уверен, никаких действий на сей счет с его стороны не последует. Назрел вопрос, что предпринять, дабы род сохранить? Может, ты, что посоветуешь?

Старуха подняла глаза на волхва, во взгляде читалась работа мыслей. Что можно ответить языческому священнику, умудренному опытом прожитых лет?

— Тебе квасу холодного налить?

— Нет. Так, что ты скажешь, старая?

— Ты, сам-то богу Роду задавал сей вопрос?

— Ни знака, ни ответа я от него так и не дождался.

— Ну, что ж, я, дам совет тебе. Вот только воспользуешься ли ним?

— Говори, сейчас я готов на многое.

— Что ж, слушай. Насколько я помню, ты, еще в молодости, отрешившись от стези воинской, попал в учение к Вышезару?

— Было сие.

— А ведь он мог ходить в грядущее и возвращаться из него по своей потребности. Ты тоже осваивал эту науку?

— Да, но только в грядущем я не был ни разу. Страшно! Велика вероятность, погибнуть, или не вернуться вовсе.

— Так вот, совет такой. Иди к Богам, плесни в чару своей же руды, сотвори ритуал у чура Сварога и ежели твоя удача с тобой, а мать судьбы, Макошь, спрядет покутное волокно как нужно, если младшие сестры её, Среча и Несреча, одна глянет на тебя благосклонно, другая же отворотит свой взор в сторону, ступай к месту силы, ты, знаешь, где это. А уж пройдя по переходу, ищи руду родную в грядущем. Нам нужен тот, которого нурманы зовут высокопарно — Ясенем Битвы. Надобен воин, способный вытащить род за уши из капкана небытия и возглавить его. Вот тебе мой совет и другого не будет.

— А вдруг не смогу вернуться?

— Что ж, ты исчезнешь вместе с родом, только и всего.

Солнце стояло в зените, когда волхв покинул избушку ведуньи. Его мысли блуждали уже далеко, стоявшая перед ним задача, была за пределами человеческих сил и разума для любого обычного смерда.

Глава 1

Проснувшись по будильнику, Толик, умывшись, побрившись и заглотив кружку довольно отвратного кофе, облачился в спортивный костюм, побежал на городковское КПП, где по вторникам, средам и пятницам происходило построение части на физо.

Конец мая, теплынь. Успел встать в строй, когда народ уже готов был стартовать на трехкилометровый маршрут по грунтовке в направлении деревни Матвеевское. Неожиданно из-за угла бетонного забора, наследия советского периода ограды «красноармейских» зон, выскочил видавший виды отечественный внедорожник, перед строем части заскрипели тормоза командирского УАЗа. Первый зам, подполковник Дьяконов, подал команду и, шагнув навстречу командиру, полковнику Василенкову, доложил о готовности части к занятиям по физо.

— Игорь Петрович, к занятиям приступить, майора Монзырева ко мне.

— Понял! Монзырев, к командиру, остальные на пра-во, по подразделениям бегом ма-арш.

Часть, медленно вытянувшись по дороге, подразделениями побежала на маршрут. Монзырев подошел к командиру, крупному дядьке под два метра ростом и под полтора центнера весом, одетого в камуфляж и повседневную фуражку с двуглавым уродцем на тулье, стоявшему возле УАЗа.

— Толик, я знаю, у тебя отпуск запланирован на лето, придется его перенести на осень, ты у нас человек одинокий, семьей не обременен. Короче, поедешь в командировку на три месяца.

— Меня одного? Вроде разборки в Чечне закончены, новоявленные абреки успокоились, добились чего хотели. Теперь, как водится, вся страна будет пахать на них, да немереные средства слать.

— Какая Чечня? Командировка у тебя будет в нашем районе. На совете командиров, Глава Администрации района попросил выделить трех офицеров. Направить в его распоряжение. Организуется летний лагерь для детей из неблагополучных семей района. Ты назначен начальником этого лагеря, будешь организатором и воспитателем в одном флаконе на все три заезда.

— Товарищ полковник, да какой я воспитатель? Побойтесь бога, Александр Васильевич, не умею я с детьми возиться, сопли им вытирать, не мое это.

— Все, Толя, это приказ, тем более ты будешь не один, с тобой едут старший лейтенант Горбыль и лейтенант Ищенко. Ректор пединститута подсуетится, выделит восемь студенток четвертого курса. Представляешь, какой цветник? Может наши балбесы в конце лета надумают жениться. Кроме того, в штат будут входить две поварихи, медсестра, завхоз и сторож.

Толик исподлобья посмотрел на командира. В голову пришла только одна мысль: «По-моему пришел маленький северный зверек — песец называется, подкрался незаметно, скоро будет грызть».

Такой подляны от командира не ожидал, но сразу понял, отказываться бесполезно, себе дороже. В определенных кругах, Василича прозвали «Бультерьером», за мертвую хватку при решении любого дела. Если ему было что-то надо, он, вцепившись в холку, «нежно» тряс начальство, гражданскую администрацию, деректоров предприятий, чиновников любого толку, ну и естественно своих офицеров. Вытрясал из них все, что требовалось. Представители гражданских структур, даже пытались прятаться при его появлении. Бесполезно!

Командир хмыкнул:

— Чего загрустил? Отдохнешь на свежем воздухе, лес, река, еще и заплатят за работу. В общем, форма одежды повседневная, в десять ноль-ноль садишься в УАЗ и едешь в районный центр, в Администрацию к заму Главы по образованию, Щербатюку Алексею Ивановичу. Могу сразу сказать, что первый заезд начинается шестого июня. Все, вперед и с песней! Приедешь, доложишь.

Командир уехал, Толик поплелся домой, готовиться к отъезду.

Анатолий жил в городке уже давно, прибыв к новому месту службы старшим лейтенантом, переводом из части морской пехоты.

После первой Чеченской, жена, красивая молодая женщина, забрав дочь, ушла к новому мужу, перебралась в столицу. После второй, в его сознании поселился сложившийся стойкий холостяк, смыслом жизни которого осталась служба, а досуг проводился в компании с сослуживцами, где разговоры касались в основном службы. В свои тридцать семь лет от роду, майор Монзырев выслужил у государства два ордена, служебную квартиру и прививку от честолюбия, полученную в виде огнестрельного ранения в далеком Шаро-Аргунском ущелье. Больших денег не заработал, а малые, как и у большинства граждан страны, исчезали быстрее, чем хотелось бы. В армии платили хреново и нерегулярно, было время, получку не получали по полгода. Гражданские смотрели на военных, как на придурков, у многих офицеров жены сбегали, не выдержав безысходности положения мужей, не способных содержать семью. Политики и правительство вспоминали военнослужащих только перед выборами, затем добросовестно и надолго опять забывали о них.

Все это наложило отпечаток на характер Монзырева, превратив его из восторженного пацана в лейтенантских погонах, в поседевшего, но еще не старого, крепкого, неглупого мужика.

По раздолбаной вдрызг дороге, УАЗ выскочил из лесной чащи прямо к облупившимся от краски воротам бывшего пионерского лагеря, лет двадцать назад знавшего счастливые дни. Неухоженные строения, с заросшими тропинками между ними, плакатами с лозунгами детского соцреализма, прочитать, которые в большинстве своем, было уже невозможно.

Сторож Сергеич, лысый старикан с остатками длинного клока волос на загривке, собраного в подобие конского хвоста, семидесяти с лишним лет от роду, в потертой, но чистой одежде, хитроватым взглядом посмотрел на Монзырева.

— Что делать со всем этим добром будешь, майор? Лагерь нужно будет ремонтировать. От него даже наши новые буржуи отказались, а ведь приезжали смотреть его многие, даже купить хотели, но, поняв, что халявы не будет, ремонта здесь на многие тыщи, укатили и больше не появлялись. Сейчас все норовят что-то урвать получше и перепродать подороже, так что районная администрация лагерь втюхать никому не смогла. Всучила тебе, пользуйся, только не надорвись от своего счастья.

— Сергеич, сам говоришь, что ремонта на тыщи, я, что тебе, сплю с дочерью Рокфеллера? Если бы спал, ты бы меня здесь не увидел. Скажи, как тут к речке пройти? Или она уже высохла?

— Нет, наша Ока еще всех переживет, а пройти вот по этой тропке можно, вниз спустишся, там в заборе пролетов нет, как раз быстрее всего и пройдешь.

— Колька! — кликнул майор.

Из УАЗа показалась разбитная мордаха солдата водителя, парня из рязанской глубинки.

— Идем хоть выкупаемся, да поедем. К вечеру надо добраться в часть.

Следуя к реке, Монзырев помянул «незлым тихим словом» командира с его командировкой, Щербатюка, распинавшегося о том, что требуется помочь бедным детям, хотя бы на лето изъяв их с улиц, где они, чёрти-чем занимаются, когда вся страна вступила в демократическую жизнь. Дабы они почувствовали, что о них заботятся старшие товарищи. Помянул демократов — доведших страну до разрухи и войны на своей территории, себя, взявшегося не за свое дело. Чертовски хотелось вслух ругаться матом. Сдержался. Раздевшись, полез в чистую, прохладную воду реки. Река, широкая в том месте, где когда-то был лагерный пляж, действительно была чистая. После того, как закрылись многие заводы и фабрики, она ожила, смыв с себя всю таблицу Менделеева, купаться в ней было приятно.

«Ну, хоть какое-то удовольствие, — подумал он — а жизнь-то налаживается». До заезда еще десять дней, необходимо брать персонал лагеря и попытаться хоть что-то привести в порядок до приезда «вампирят».

— Колька, заканчивай. Пора ехать.

Вечером на кухне монзыревской квартиры сидели втроем, сам Монзырев и два его помощника — молодой и постарше.

Первый имел русые кудри, слегка подвергшиеся стрижке, а быть может короткая армейская прическа успела обрости лишними сантиметрами. В чертах его чистого красивого лица сквозила мягкость, напоенная тремя рюмками водки, остатки, которой еще были в початой бутылке, стоявшей на столе рядом с нехитрой закуской. Серые глаза смотрели задумчиво, в них не было того острого внимания к окружающему, пытливого любопытства. Так смотрят праздные мечтатели, упражняющие свое воображение, а не волю. Все, что доводил до него начальник, он воспринимал через призму похеризма.

«— Ну, назначили и ладно. Съездим, отбудем, отдохнем и вернемся».

Второй был постарше, крепкий, жилистый, с блестящей, полностью лысой, как коленка, головой, остатки растительности на которой были сбриты. Несмотря на молодость, он уже успел повоевать, побывал в госпитале, в котором его, контуженного и обгоревшего, единственного оставшегося в живых, из всего экипажа БРДМ, удалось довезти и выходить. Спасибо армейским медикам, ангелам-хранителям воинов русских, хотя иногда их называют «помощниками смерти». Цепкий взгляд его говорил о том, что выпитое его ничуть не подкосило, а чтобы подкосить такого — требовалось, как минимум, еще три таких же емкости, которая стояла на столе, выпитых в одну харю. Его армейская куртка, была снята и брошена на свободный табурет, стоявший у стены. На крепкой шее висел тонкий прочный шнурок черного цвета с православным крестом из серебра. На предплечье левой руки выколота татуировка, сама за себя говорившая, что ее владелец закончил «рязанскую дурку» и гордится этим.

Такими были Андрей и Сашка, холостяки, жившие в городковской офицерской общаге, а с сегодняшнего дня, непосредственные подчиненные Монзырева.

Водка допита, задачи поставлены, проблемы обсуждены, и тройка наших героев со следующего утра должна запрягаться в ремонт объекта. Впереди восемь дней сплошной пахоты, день передыха и прием себе на шею молодого пополнения.

Теплый вечер. В такой вечер, с такими мыслями, как у Монзырева в голове, хочется выйти на балкон и крикнуть в темноту, в звезды, во всю дурь, но резко:

«Т-твою ма-ать!»

И услышать в ответ затухающее эхо:

«Мать, мать, ма….».

Пусть соседи порадуются за него. Они уже знают и про лагерь, и про козла отпущения, едущего в этот лагерь на все лето, сослуживцы все же…

Мимо, грузно ступая, по протоптанной дорожке в сторону лагерной столовой прошли Андрей с Сашкой. Тащили кухонную утварь, от выделенной воинской частью машины. Третий день пахоты был на исходе. Солнце скрылось за окровавленными грудами черных туч. В лагере, находившемся внутри леса, сразу стало темно, повеяло предгрозовой прохладой и, ударил гром. В стороне прошла блестка молнии. Крупные, тугие капли дождя вылились на молодую, лесную зелень. Народ, как юркие куропатки, быстро рассосался по схронам. Монзырев тоже спрятался под крышу спального домика отведенного для персонала, там же наткнулся на натекшую из-под досок потолка лужу посреди коридора сборно-щитового здания.

«Блин, крыши тоже придется осмотреть, где надо подрихтовать. Бог ты мой, еще и этим заморачиваться», — подумал он.

Дождь закончился так же быстро, как и начался. Тучи развеялись, вечернее солнце зашло за кроны деревьев, свежесть осталась. На совещание собрались на веранде столовой, присутствовали офицеры, завхоз Смирнов, мелкий толстый мужичок, с совершенно круглым лицом, на котором выделялись рыбьи глаза под белесыми ресницами. Монзырев заметил, что если он иногда и улыбается, глаза остаются холодными, без радости жизни в них, такие глаза, наверное, были у членов расстрельной команды НКВД разлива 1937 года. За три прошедших дня, майор ни разу не видел, чтобы Смирнов был чем-нибудь доволен.

«Да-а, тот еще фрукт, — подумал Монзырев. — В разведку я бы с ним не пошел и спиной к нему не повернулся. С завхозом не повезло, но работать придется».

Поварихи — тетя Тая, женщина пятидесяти пяти лет и молодка Ангелина, — сезонные рабочие, проживавшие в одной из близлежащих деревень, устроившиеся на заработки, по случаю.

«Однако, — отметил начальник лагеря. — Порядок у себя на кухне и в столовой они навели, в процессе посмотрим — вкусно ли готовят».

У стены, как всегда с хитроватой улыбкой расположился Сергеич, не вмешивающийся ни в какую работу, но замечающий все, что происходит вокруг и добросовестно докладывающий Монзыреву обо всем и обо всех.

И, наконец, пять молодых специалисток, будущих педагогов от разных наук. Молодость некрасивой не бывает — этим все сказано.

«Главное не филонят, выполняют поставленную задачу хорошо. Опять часов до трех ночи с моими орлами засидятся. Когда только высыпаться успевают?».

— Ну что, дорогие мои, осталось времени совсем немного. Я вами доволен… Пока. Самое главное, не работать по принципу «вспотел — покажись на глаза начальству». Как приготовимся, так и дело пойдет. Василий Семенович, — это Смирнову, — у вас завтра — послезавтра, завоз продуктов, постельного белья и другого хозяйственного хламья. Постарайтесь успеть, я на вас надеюсь. Ну, а остальные окрысились на работу, пятого числа — всем отдых перед основной деятельностью. Все, сейчас отдыхать.

Все стали расходиться на отдых после трудового дня. К Монзыреву подошел Смирнов.

— Анатолий Николаевич, я могу не успеть за два дня, — с придыханием, не оправдываясь, а скорее констатируя факт, заявил «Рыбий глаз».

— Василий Семенович, я же не спрашиваю, почему вы можете не успеть. В течение двух дней у вас ЗИЛ — 130, военный водитель и старший машины, так, что будьте любезны успеть, иначе по законам военного времени, выведу вас в чистое поле и расстреляю три раза, причем два из них в извращенной форме.

— Но…

— Все, я сказал. Выполнять.

— Я, что должен ответить «есть»?

— Глядя на вас, уважаемый, я сделал вывод, что оттого, что вы не служите в доблестных рядах вооруженных сил, армия только выиграла. Ну, а мне достаточно услышать всего одно слово, «слушаюсь» и отпустить вас с миром баюшки.

По-стариковски кряхтя, Смирнов пошел к выходу.

— Круто ты с ним, Николаич, — одобрительно заметил сторож. — Завтра найдет повод и нажалуется на тебя в администрацию.

— Да Бога ради! Сергеич, моя дубленая задница все выдержит, ты присматривай за этим жуком.

— За это даже не переживай, уж я пригляжу. Сам-то иди, отдыхай, намаялся за день.

Оставшиеся дни, пролетели быстро. Все успелось в срок. И, оставив приготовленный лагерь на сторожа и девчонок, офицеры четвертого июня вечером прибыли в городок на заслуженный отдых. Свобода! Хоть и на один день.

Утром шестого июня, офицеров одетых в гражданскую одежду и кроссовки, УАЗик выгрузил у здания районной администрации и, уехал в часть. Здесь уже стояли две гаишные «девятки» с экипажами для сопровождения, два автобуса «Икарус», потрепанные, древние, один из них на ходу, под двигателем второго раритета расползалась жирная черная масляная лужа. Монзырев сразу осознал, что эта телега никуда уже не поедет, но, прослужив в армии не один год, к такому бардаку он был привычен.

На площадке перед зданием, для принудительного отдыха были собраны в толпу подростки обоего пола. Перекурив, Анатолий подошел к краю площадки.

— Внимание! Призывники, построились, — громко подал команду. — Посчитаем вас.

Обратившись к ответственному клерку, выяснил у кого списки отъезжающих.

— У вашей медсестры. Мария Васильевна, подойдите к нам, пожалуйста. У вас списки?

Детвора, галдевшая, но все-же соблюдающая подобие строя, поддерживаемого, в том числе и тремя представителями милиции, с любопытством смотрела на Монзырева, во взглядах читался вопрос:

«И чего же ожидать от тебя, дядя?».

Рядом с Монзыревым прорезались две девушки, обе с небольшими походными сумками, в коротких юбках и футболках по сезону, на ногах босоножки на шпильках. Тут же сунулись к Толику:

— Извините, мы немного задержались.

— Не задержались, а опоздали на полчаса. Если б мы вовремя выехали, сейчас бы добирались перекладными. А, где еще одна?

— Галина тоже уже должна была быть. Мы не знаем.

Прозвучал практически в один голос ответ студенток.

— Ладно, вон стоят двое орлов, — Монзырев указал взглядом на своих офицеров. — Пока двигайте к ним, ожидайте.

Отвернувшись, он со списками подошел к автобусу, оттуда скомандовал:

— Сейчас буду зачитывать фамилии, услышав свою — загружайтесь в автобус. Знакомиться будем в лагере.

Посадка началась, гомоня и подсмеиваясь, кто над чем, дети полезли в автобус. А вскоре, Монзырев понял, что все не влезут. Усадив в автобус большую часть народа, он впихнул в гаишные машины еще восемь человек, и все равно оставалось четырнадцать детей.

— С этими, что делать? — обратился он к клерку от образования. — Еще транспорт есть?

— Может потом за ними приехать? — неуверенно спросил тот. — По поводу транспорта, я не уполномоченный.

— Я вижу, что ты не упал намоченный, тебя еще в детстве уронили на сухой бетонный пол. За такую работу, я бы тебя сейчас с большим удовольствием уронил на асфальт, во-он в той луже машинного масла и намочил бы, может тогда у вашей братии совесть проявляться хоть иногда будет, — брезгливо отвернувшись от представителя гражданской власти, с досадой прикинул последовательность вероятных телодвижений. — Сорок один километр в одну сторону, сорок один — в другую. Еще неизвестно, доедет ли этот монстр на колесах до места, уж больно вид у него стремный, да и загружен он под завязку.

Окликнул:

— Марья Васильевна, вот списки. Оставшихся здесь я отчеркнул. Вы сами заходите в автобус, ну а мы на перекладных доберемся.

Губы у клерка растянулись в довольной, блаженной улыбке, судя по его виду, трудностей в жизни он не любил и к проблемам был не готов.

«Эх, Расея — родина слонов! Наплодили чиновников, куда не плюнь, вот в такого деятеля попадешь, не промахнешся!», — торкнулось в голову Монзырева.

— Анатолий Николаевич, так я могу доложить об успешном начале нашего дела?

Косо глянув на клерка, Толик бросил:

— Докладывай.

Больше, не обращая внимания на чиновника, махнул рукой головной гаишной «девятке»:

«Трогай, встретимся в лагере».

Он подошел к молча стоявшей ребятне, понуро оценивающей происходящее вокруг них.

— Ну, что пригорюнились? Не пропадем, сейчас выйдем к автовокзалу и доберемся на попутном автобусе почти до места, а там пешочком и золотой ключик у нас в кармане.

Подошли Сашка, с тяжелой парашютной сумкой в руках, и Андрюха с девушками.

— Что, командир, выдвигаемся?

Не успев ответить, Монзырев, да и остальные, повернулись в сторону мягко скрипнувших тормозов. Перед собравшимися остановилась черная «Мицубиси Паджеро» из передней двери вышел лощеный парень в черном костюме и белой рубашке при галстуке. Торопливо озираясь по сторонам, он открыл заднюю дверь машины, из которой на асфальт выпрыгнула собака сероватой масти с купированным хвостом и острыми подрезанными ушами, тут же отбежала на травку и присев сделала свои собачьи дела. Следом за собакой из машины вышла красивая, длинноногая девица в стильной одежде.

— Ой, Галка! — воскликнула одна из студенток.

— Привет, мальчики и девочки! — мелодичным голосом поздоровалась подъехавшая представительница прекрасного пола. Из ее глаз лучилась непосредственность юности, черты лица выражали скорее кокетство избалованного жизнью великовозрастного ребенка, чем глупость и тупую простоту блондинки.

— И вас с Новым годом, мисс! — откликнулся Андрюха Ищенко.

— Как хорошо, что вы почтили нас своим присутствием, мадмуазель, — это Монзырев. — Появились колеса. Откуда прибыло это чудо японского автопрома? Или по случаю подвезли добрые люди?

— Это папин.

— Ну, так может, загрузим его детьми? И вы вместе с ними доедете до лагеря? Остальные перекладными.

Галина обратилась к водителю, вышедшему из машины и курившему у левой передней двери.

— Жень, отвезешь детей в лагерь?

— Галина Александровна, а где это?

— Это сорок один километр от города, в южном направлении. Деревня Писаревка от лагеря в пяти километрах, там еще монастырь мужской, «Ястребова Пустынь» называется. Ну, понял, нет? — Монзырев вопросительно смотрел в глаза явно скучяющего водителя.

— Да, понял, сейчас только шефу отзвонюсь, — водитель японской «кобылы» влез в нее и по мобильному телефону стал названивать хозяину.

— У зверя намордник-то есть? — обратил внимание на собаку майор.

— В багажнике, вместе с сумкой.

— Ну, так и зачехли своего крокодила.

— Это не он, а она. Голубая доберманиха, зовут ее Марго. Маргоша, иди сюда, моя-а хорошая соба-ачка! Этот несносный дядя, думает, что мы кого-то можем покусать! А, мы ведь добрые, мы никого не кусаем.

— Хм! Ну-ну.

Галина взяла четвероногого гоблина семейства собачих за ошейник. Распорядилась:

— Толик, принеси намордник!

Монзырев удивленно повел бровью, но оказалось, что Толиком звали охранника. Тот бесприкословно подошел к задней двери «Паджеро», открыл ее и, покопавшись в багажнике, принес изделие кожевенных мастеров в гламурном исполнении, по толщине полос и выделке кожи, больше соответствующее использованию на морде какой-нибудь таксы, чем на бойцовой породе, передал его Галине.

— Все, можно загружаться, — известил Евгений. — Шеф дает добро.

В машину усадили пятерых детей. Галина соизволила ехать со всеми вместе на перекладных. В результате, Монзырев поменял еще троих мелких на одного крупного охранника.

— Шеф приказал лично доставить Галину Александровну до места, — сообщил бодигард Монзыреву

— Ну, коли приказал… Так, а сумки можно положить в багажник.

— Нет, командир, своя ноша не тянет, — Сашка демонстративно забрасил сумку за спину. — Все свое — ношу с собой.

Оставшаяся пацанва быстро позабрасывала свои баульчики в багажный отсек и машина тронулась с места. Монзырев окинул взглядом мелкое воинство: два орла, охранник, три великовозрастные девицы, шесть пацанов, три девчушки и собака в наморднике.

— Ну, что подельнички, потопали? — он, развернувшись, подхватил свою сумку, пошел в сторону автовокзала, за ним двинулись остальные. Замыкали шествие охранник, сразу же вспотевший на солнце в своей классической паре черного цвета и белой рубашке с галстуком, с Галининой сумкой и странным тубусом в руках и Андрей Ищенко с рюкзаком за плечами.

Сделав первый шаг в направлении автобусной остановки, Монзырев даже не подозревал, как с этим шагом, круто изменится его жизнь и жизни всех тех, кого он вел за собой.

Глава 2

Уже два часа группа шла по лесу, отмеряя шагами, оставшиеся до лагеря восемь километров, и никак не могла дойти. Монзырев подметил, что привыкшим к пейзажам городских кварталов и асфальтированным тротуарам детям и «барышням», первоначально восхищавшимся видами натуральной растительности и щебетом пернатой живности, стало приедаться вынужденное блуждание по лесным просторам малой родины.

Высадившись из рейсового автобуса, со скоростью пьяного ёжика ехавшего от деревни к деревне, пошли по разбитой лесной дороге, когда Горбыль предложил:

— Командир, давай срежем расстояние. Дорога делает крюк и петляет по лесу, а напрямик через тридцать минут будем на базе.

Услышав, что уже через тридцать минут они будут в лагере, голодный народ зароптал.

— Сашка, да ты посмотри на наших воспитательниц, у них же шпильки по десять сантиметров.

— Ничего, Анатолий Николаевич, у меня в сумке есть две пары кроссовок. Я поделюсь с девочками, кому размер подойдет, — заслышав о возможности проделать дистанцию в урезанном варианте, сориентировавшись, предложила Галина.

— Ага, две пойдут в кроссовках, а одна на каблуках? Хитропопые красавицы. У кого ноги болеть потом будут?

— У меня шпильки совсем не высокие, Анатолий Николаевич, — белобрысая Анна шагнула вперед, выставив ногу на показ.

— Ну, коли есть желание торить лесные тропы, переобувайтесь и свернем в лес.

В лес свернули, сверившись по карте и солнцу, компаса ни у кого не было да, в общем-то, он и ненужен. Часы показывали начало шестого. Через полчаса, шагая по запущенному смешанному растительному массиву, к лагерю не вышли, хотя шли в правильном направлении. Не вышли и за следующие полчаса. Монзырев объявил перекур. Сориентировавшись, докурив сигарету, дал отмашку, снова двинулись, причем темп ходьбы непроизвольно увеличился, всем хотелось есть. Замыкали колонну все те же — охранник Толя, умаявшийся с непривычки лесных блуканий, снявший с себя пиджак и «сверкая» сбруей с ПМ под мышкой, и Андрей Ищенко — этот свежий как огурчик, хоть повесь ему дополнительный рюкзак на спину.

Монзырев остановился. Из колонны к нему вышел Сашка:

— Командир, что остановился?

— По кругу ходим, Сашок.

— Как так?

— Смотри, видишь, справа бычки валяются? Перекурили, бросили, ушли. Это наши бычки.

— Да не могли мы по кругу идти, шли только прямо.

— Мы шли только прямо, это ты прав. Леший водит.

Сашка недоверчиво посмотрел на начальника, любопытные взгляды детворы тоже говорили о многом. Детишки подобрались в команду те еще. Возраст от двенадцати, до пятнадцати лет, воспитаны улицей, со всеми вытекающими. Ни в Бога, ни в черта не верят. Ухмыляются.

Род Монзыревых глубоко уходил своими корнями в Ростовскую область, его предки были Донскими казаками. В станице, куда его отвозили каждое лето, на все каникулы, и до сих пор люди помнили его прабабку Лизавету — знахарку, прожившую со своим мужем прадедом Монзырева лет до ста, лечившую обращавшееся к ней население близлежащих и дальних станиц.

Он хорошо запомнил рассказанную на вечерних посиделках кем-то из взрослых байку, как однажды к бабе Лизавете, тогда еще молодой красивой казачке, приехали из станицы под Ростовом, посланные богатым уважаемым станичным атаманом, казаки.

— Лизавета Кондратьевна, помоги, сгорает на глазах, дочка атамана, к врачам возили, показывали, врачи ничего не нашли. Вянет молодка, на глазах вянет. Атаман заплатит хорошо, не обидит.

И, поехала Лизавета. Отчего ж, не поехать коли помощи ждут!

Курень атамана поставлен в центре станицы, и по приезде светила от «деревенской медицины» у дома за плетнем собралась добрая половина станичников. Лизавета Кондратьевна вошла в комнату болящей, пробыла там какое-то время, выйдя, сказала домочадцам:

— Геть, с куреня за плетень. И народ отвесть в сторону от ближней станичной околицы.

Слегка побурчав, семейство покинуло родовое гнездо, присоединилось к любопытным, курившим и галдевшим неподалеку от ворот. Дело к обеду, уже и ожидать чуда устали. Когда, вот она, ведьма! Станичники видели, как Лизавета вышла из куреня с подушкой, вытащенной из-под головы девицы, в руках. Пошла вокруг хаты, взбивая и теребя ее руками, она что-то тихо наговаривала себе под нос, слов разобрать никто так и не смог, как народ ни прислушивался. После обхода второго круга, из открытой двери дома стали выскакивать мелкие, лохматые существа, похожие на бесов, какими их представляют, и по сей день обыватели. Не обращая внимания на собравшихся, существа выбегали через открытые ворота и скачками неслись в сторону околицы. Заголосила мать больной, загудели станичники. Елизавета направилась к воротам, подошла к атаману.

— Что ты голосишь? — устало кинула она безутешной матери, сунув ей подушку в руки. — Подушку сожжешь сама, хвороба уйдет полностью. А ты атаман, жди сватов по осени, здорова твоя дочь.

Таких баек про бабку Лизавету, Монзырев знал великое множество. О многом она и ему рассказывала, поэтому запредельному для разума, майор не удивлялся.

— Все встали друг за другом, положили руку на плечо впереди стоящего организма и, пошли след в след, — велел он, посмотрел на положение солнца на небосводе, сделал поправку направления. — Двинулись.

Неспешно, стараясь не терять направление — шли. Со стороны могло показаться, что поводырь ведет слепцов. По мере движения Монзырев стал шептать слова молитвы:

«Отче, наш, иже еси на небеси, да, святится имя твое, да, будет воля твоя…..».

Эти слова он знал хорошо. Это была единственная молитва, которую он выучил, которую в детские годы вдолбила ему прабабка:

«От всех напастей поможет, внучек. Запомни ее накрепко», — прорезался в голове скрипучий голос бабки Лизаветы.

Не отвлекаясь от маршрута, Монзырев заметил появившуюся впереди поляну. Деревья перед ней выглядели уродливо. Стволы были непрямые, выгнутые в разные стороны, некоторые закручены практически в узлы. Вспомнилось название всего этого безобразия:

— «Место силы».

Перед взглядом Монзырева предстала прозрачная пленка, будто какой-то извращенец вытянул ее из тонкой резины, через которую в легком мареве едва проглядывался веселенький пейзаж с противоположной стороны, мало того, на пейзаже казалось струится радуга как после дождя, так бывает когда смотришь на свет через мыльный пузырь.

«Чудны дела твои, Господи!»

Толик в раздумье стоял на месте, качал информацию из визуальных источников, когда рука Горбыля слегка сдавила плечо. Требовалось сделать шагов пять и все прояснится. Вдруг пленка напряглась с противоположной стороны. Перед Анатолием неожиданно, словно из ниоткуда, предстал человек в маскарадном костюме, стилизованом под одежду времен царя Гороха. Судя по всему, для него такая встреча тоже составляла полную неожиданность, это было видно по шальному взгляду. Незнакомец открыл было рот, чтоб выразить свои мысли по поводу случившегося контакта, когда за его спиной нарисовался еще один персонаж сюрреалистической постановки лесного спектакля, скорее всего скомарох, по другому и не классифицыруешь мужика такой стати и в таких шмотках. Толик услышал его проникновенный голос, обращенный явно к первому.

«Молчи, боярин! Если скажешь хоть слово, круг не замкнется. Можешь потерять, больше чем найдешь!»

Словно черная туча упала на лицо вышедшему к ним мужчине, он опустил глаза ниц. Анатолий решился заговорить первым, выяснить у ролевиков примерное расположение дороги, когда из дырявой пленки очень быстро просочилась серая пелена, слизнула обоих незнакомцев в один миг, будто и небыло никого.

— Сашка, ты их видел, или у меня глюки?

— Видел, командир. Кстати первый мне кого-то напомнил.

— Давай так, чтоб не в Кащенко попасть, а на дорогу выйдем, считаем, что это ролевики озорничяют.

— С натягом принято, Николаич.

Остальной контингент, молча, переваривал увиденное и услышанное. Свое мнение никто не высказал, тем более потревоженная пленка вновь выказала свою целостность и все так-же играла радугой на солнце. Ходоки, друг за дружкой подошли к ней вплотную.

Протянув к плотной плене руку, потрогав натяжение указательным пальцем, Монзырев ничего не ощутил и с очередным шагом прошел ее, выйдя на поляну. За ним, гуськом втянулись остальные. Не прекращая идти, он оглянулся, ему было интересно, как поведет себя нарушенная мембрана? Отошел в сторону, разорвав импровизированный строй, стал сбоку, пропуская мимо себя выходивших. Причем тех, которые еще не прошли мембрану, он не видел вовсе, как будто из подернутой рябью пелены, вдруг показывался очередной человек. Вся группа вышла. На мембране прорисовался непонятный знак, не то иероглиф, не то руна. В голове откуда-то появился ответ на не совсем сформулированный до конца ворпрос в мозгах:

«Руна полного закрытия»

Откуда он пришел, кто его подсказал, непонятно.

С опозданием, на ум пришла мысль:

«Наше вторжение может быть опасно, и куда интересно мы вторглись?».

В нескольких метрах от людей, пространство стало меняться и как бы светиться. Особенно хорошо было заметно это сияние боковым зрением.

В голове у Монзырева появилась характерная боль, указывающая на то, что прямо в мозг непонятно откуда пошел поток информации:

«Тебя ждут большие проблемы, которые ты будешь решать, иначе вы все погибнете. Вы прошли через мембрану пространства и времени. Идите через поляну дальше вниз по реке. Будет встреча». Приглядевшись Монзырев понял, что глюки были только у него, а еще то, что пленка исчезла, испарилась — будто ее не было никогда. Самое интересное, лес за кривыми деревьями был другим, не похожим на тот, который виделся через прозрачную пелену. Распавшаяся колонна реорганизовалась в обступивших его кругом воспитанников. Невысказанный вслух вопрос, повис над собравшимися. Головная боль отпустила.

— Что ж к реке, так к реке, — пробормотал он. — Внимание всем, мы находимся в незнакомой местности. Внимательно осматриваться по сторонам. Кто заметит что-то необычное — немедленно докладывать. Громко не разговаривать, не суетиться, слушать команды. Все девушки в середину колонны. Сашка в головной дозор, расстояние до головы колонны сто метров. Андрей в замыкании. Направление — прямо, через поляну. Впереди река. Все, пошли.

К реке вышли примерно через двадцать минут, часы у кого они были не шли, сломались одновременно у всех. Повернули налево и двинулись вдоль реки по течению. Речка была широкая, с низким противоположным берегом, поросшим камышом, вправо — влево, вдоль берега проходила натоптанная тропа. Через какое-то время почувствовали запах гари. Темнело. Навстречу двигавшейся колонне выскочил Горбыль.

— Командир, что происходит? Во что мы вляпались? Там за излучиной реки — частокол, я такого еще не видел, сгорел во многих местах, видел трупы, много. Одежда странная, посечены холодным оружием, у многих в телах стрелы торчат. За частоколом полуземлянки какие-то, только в центре рубленая изба, да и та на наши не похожа, правда и она качественно пострадала. Где это мы?

— Спокойно Сашок. Всем в заросли и сидеть тихо. Галина возьми собаку на поводок. Сейчас разберемся. Андрей, Толик — остаетесь здесь. Сашка, идем, проветримся.

Из своей сумки Монзырев достал два боевых ножа, в кожаных ножнах и пристегнул их с двух сторон к офицерскому ремню. Сашка в темпе расшнуровал свою парашутную сумку, исползующуюся ним как хозяйственный ранец.

— Николаич, погоди минуту.

Вытащил автомат Калашникова, со складным прикладом и не вскрытый цинк патронов. У Монзырева глаза полезли на лоб.

— Откуда?

— Да вот из командировки привез. В городке не постреляешь. Хранил в гараже. А тут думаю, возьму с собой на всякий случай. Отморозков попугать, если что, вот и попугал.

— Раззвездяй.

— Да, ладно…!

Вскрыв цинк, Горбыль сноровисто набивал магазин патронами. В это время Монзырев набросил на себя пятнистую куртку от комка.

Уже совсем другим ходом, словно тени, они исчезли за излучиной речки. Глазам Монзырева представилась картина схожая с той, которую он видел по фильмам о древней Руси, только вместо рубленых изб за частоколом действительно оказались полуземлянки. Убитых, лежавших возле своих жилищ, было много. На глаза попадались старики, дети, мужчины одетые точно не по моде двадцать первого века, в лаптях и самодельных сапогах. Монзырев насторожился. Навстречу шел человек по очертаниям очень похожий на кого-то знакомого.

— Николаич, не сторожись, к тебе я с миром.

— Сергеич? — удивлению Монзырева не было предела. — Ты как здесь?

— Вот и свиделись Анатолий Николаевич. Отошли Александра за остальными. Пусть подходят к веси, только внутрь не заходят, тяжело здесь быть с непривычки. Пусть не боятся — живых здесь нет, а мертвые… — Сергеевич тяжело вздохнул. — Разговор у нас с тобой будет. Думал долгий, а долгий не получится.

— Да уж я понял. Сашок веди сюда всех. Да пожевать бы им чего.

— Придумаем что-то.

Сашка, неторопливо удалился.

— Идем Анатолий Николаевич, не здесь же говорить.

Сергеич вывел Монзырева через другой выход из деревни. Ворота были выбиты и лежали створами дверей на пыльной полевой дороге. За частоколом росла дубрава, деревья в ней, радовали глаз, все как на подбор широкие в обхвате, старик по тропинке повел Толика вглубь ее. Шли ходко. Молча, ни тот ни другой не нарушали этого молчания. Тропинка наконец-то уперлась в открытые ворота, огражденного двора, только изгородь в нем составляла все тот же частокол. У ворот лежали четыре мужских трупа в холщевой одежде и лаптях. Сергеич обошел их и вошел в ворота, Монзырев за ним. К виду трупов он привык еще на войне, поэтому никаких эмоций в душе не выразилось. Во дворе с обеих сторон натоптанной площади, прямо из земли возвышались рубленые истуканы, судя по виду простоявшие здесь не одну сотню лет. Справа от ворот находилась небольшая изба, вот в нее-то Сергеич и завел Монзырева.

Обстановка внутри состояла из печи, выложенной из обожженной глины, топившеейся хозяином по-черному. Возле окна, где вместо стекла была вставлена слюда, стояла небольшая деревянная кровать, накрытая шкурами животных, и приставленные к столу скамьи. На столе был глиняный светильник, в котором, источая характерный запах, горел жир.

— Садись Николаевич, гостем будешь.

— Спасибо.

Уселись друг напротив друга.

— Ну, рассказывай Сергеич, что за хрень такая, куда нас черти занесли?

— На счет чертей не знаю, а находитесь вы, говоря современным тебе языком, в Киевской Руси. Десятый век вашей эры. И в гостях ты не у сторожа Сергеича, а у волхва и зовут этого волхва — Вестимир. Поговорим?

— Давай, — на лице Монзырева от полученной информации не дрогнул ни один мускул, хотя в душе холодным ветерком потянуло, но после увиденного в деревне, он не ставил под сомнение слова этого человека.

— Думал, беседа у нас длинная получится, но время уходит, поэтому потороплюсь. Слушай. Попал я в ученики к волхву еще отроком. Сильным волхвом был старый. Мы дети Даждьбога. Многому он меня научил. Многому, но не всему. Родовичи, за кромку ушли которые, в Ирий, подали мне знак. Веси нашей опасность грозит, а помощь никто не окажет, как не проси. Оповестил я родового боярина, мол, что придут в начале лета в набег печенеги клятые, как саранча расползутся по весям кривичей, да не внял он словам моим, жирком заплыл, богатством, оттого и погиб. Ведь весь наша — это все равно, что пограничная застава в твоем времени, обязана первым встретить врага и сообщить о нападении. Времени было мало. Совет родовичей ушедших, да и не только их, был таков, искать родную кровь в грядущем, они де помогут. Нашел я тебя, потомка нашего, а с тобой и воев твоих. Привел сюда, да опоздал малость. Время не рассчитал, по-разному оно идет там и здесь.

Монзырев хлопнул глазами, не полностью врубаясь в ситуацию.

— А меня ты спросил, козлина старая? Волхв, а товарищам моим за что это все? А детям? Ты что наделал, чудак на букву «М»? — Монзырев схватил Вестимира руками за льняную рубаху.

— Охолонись, Николаич. Дослушай.

— Ну-ну?!

Ослабив хватку, отпустил старика, сверля его взглядом мутных глаз, злость на волхва еще не выветрилась из головы.

— Многие собраны здесь не просто так, вырвал я их из грядущего времени не зря. Что ж слушай. Горбыль Александр Петрович — погибнет осенью в ноябре месяце, сопровождая из Рязани призывников в часть. В тамбуре электрички получит ножевое ранение в печень от залетного татя, по-вашему, отморозка. Ищенко Андрей Владимирович — в августе этого лета разобьется в районе Коломны на своей старенькой «девятке», откажут тормоза. Федорова Галина Александровна, будет взорвана в машине вместо своего отца — крупного авторитета. Майкову Анну Сергеевну зимой изнасилуют «дети гор», потом задушат. Дети, пришедшие с тобой, тоже не все останутся живы к концу сего года, все-таки не из благополучных семей. Нет вас в будущем. Я знаю, что нет.

— А я?

— Что, ты? Ты родович наш, ты воин, обязан помочь своему роду, своей крови.

— Ну что помог? Вся деревня трупами завалена.

— А теперь слушай воин. Печенеги не ушли. Наша весь первая. Надо идти вниз по реке, отбить полон, отбить всех, кто остался. Ты это можешь — я знаю. Помоги роду выжить.

— А ты поможешь вернуться назад?

— Ты когда проход прошел, видел на пелене что-нибудь?

— Знак там высветился, вроде восточного иероглифа.

— Врать не буду. Проход закрыт. Если откроется, так только через девять лет. Прости. Ничем помочь не могу. Да и век свой знаю. Не будет меня через девять лет, за кромку уйду.

— Ладно, деваться некуда. Моих-то куда?

— Да вот сюда и приведу. Я думаю, Боги не обидятся.

— Ну, тогда с Богом. Спешить надо.

— Пусть поможет тебе Перун в делах ратных.

Выйдя к своим, Монзырев сразу же вручил волхву девушек и детей. Несмотря на пререкание Галины, заставил ее уйти вместе со всеми.

Оставшись с парнями, вкратце объяснил ситуацию. Все полезли в сумки за одеждой, прикидывали, что можно использовать как оружие в походе на печенегов. Приодели Толика, заменив белую рубашку пятнистой курткой, и двинулись вдоль реки, на ходу разделив буханку черного хлеба, оказавшуюся у Андрюхи в сумке.

Ночевали в лесу поодаль от берега реки. Разделив остаток ночи на четверых, несли дежурство — береглись от лесного зверя и лихого человека. Вымотались все неимоверно. Поодаль трещали, ломаясь ветки прибрежных кустов, не то кабаны продирались к реке на водопой, не то бродил поблизости хозяин леса — медведь, но, несмотря на все это, усталые люди забылись тяжелым сном.

С первыми лучами солнца, пробившимися через листву деревьев, двинулись дальше. Душу Монзырева заботило то, что отряд следует по незнакомой местности, без карты, без проводника. Единственный ориентир — река и натоптанная дорога вдоль нее. Отмечались следы прошедшей по дороге конницы, но количество ее определить было сложно современному человеку.

К полудню прошли километров двадцать. Вдали, по реке, услышали присутствие людей. Монзырев приказал войти в лес. По «зеленке» пробирались, стараясь не создавать шума. Через какой-то отрезок пути, более отчетливо услышали присутствие большого числа людей. В просветах между деревьев показались очертания славянской деревни. Поваленный во многих местах частокол ограждения. Метрах в трехстах, свободных от лесной растительности, парни увидали вооруженных копьями и луками не то, татар, не то схожих с ними кочевников, в длинных черных одеждах, в остроконечных колпаках, тоже обтянутых черной тканью, было не понять, шлем под ней скрывается или просто шапка из плотного войлока.

Печенеги.

— Распределиться вдоль кромки леса, наблюдаем, — подал команду Монзырев.

Печенежский стан, находился на открытой площадке перед деревней. За составленными кольцом и связанными между собой повозками, просматривались две юрты из бурого войлока. К повозкам и обратно сновали чужаки, стаскивая и укладывая из поверженной деревни какой-то хозяйственный скарб. Неподалеку от реки Монзырев разглядел еще один лагерь — пленники, это было заметно сразу. Люди сидели прямо на земле, были избиты, некоторые ранены, для удобства конвоирования на большие расстояния привязаны за руки к длинным веревкам. Мужчины, женщины, стариков не было вовсе, к некоторым женщинам прижимались мелкие дети, тех захватчики даже не удосужились связывать. Пленных охраняли печенежские воины. Вместе с охраной стана Монзырев насчитал одиннадцать сторожевых. Лошадей поблизости видно не было.

Анатолий знаками подозвал парней. Отойдя в лес, разместились кругом.

— Докладывайте, кто, что увидел.

— Насчитал двадцать семь копченых. Охрана в прямой видимости друг от друга, — сказал Андрей. — Правда, не понятно, почему они уделяют внимание внутреннему кругу и не смотрят по сторонам?

— Это-то понятно. Кого им боятся? За спиной мертвая деревня, основная орда ушла дальше, войск противника на сотню километров нет. Кого им сторожиться? В эту деревушку, судя по всему, будут сгоняться пленные со всей округи. Что еще?

— Лошадей нет. Значит, табун пасут отдельно. Думаю, что где-то недалеко отсюда. Насколько я помню из истории, степняк без лошади плохой воин. Предлагаю разведать, где выпас и убрать пастухов. Табун потихому увести и заняться остальными, проводить «по холдку», — выдал свои умозаключения Горбыль.

— Остальных считай три десятка. Не многовато ли на четверых?

— Нормально, командир. По-тихому их всех не уничтожить, а по громкому у нас есть калаш и ПМ. Справимся.

— Принято. Сейчас обходим деревню, ищем лошадей, а там посмотрим.

Табун обнаружился с противоположной стороны селища и совсем недалеко. Пасли его четверо кочевников, все оружны луками и изогнутыми мечами, одежда грязная, засаленная, кое-кому круглые щиты прикрывали спину. Один из них верхами объезжал пасущихся коней по дальней стороне пастбища. Трое что-то жарили на костре. Ветром доносило запах жареного мяса. У голодных засадников стало подводить желудки. В кишках заиграл марш, рты у всех, как по команде, наполнились слюной, не смущало даже то, что вряд ли кто из поваров когда либо мыл руки.

Андрей поближе подполз к Монзыреву, зашептал:

— Командир, как их брать будем? Тихо не возьмем, нашумим, считай, пропало.

— Пока наблюдаем. Может, что и изменится.

Весь квартет затаился в кустах. Невыносимо хотелось жрать. Терпели. Видимо, тоже проголодавшись, конный кочевник подъехал к костру. Он громко ругался. Слова, хорошо слышимые, произносились гортанно, рваными предложениями.

— Анатолий Николаевич, — бывший охранник подполз к майору, волнуясь, зашептал ему в самое ухо. — Я понимаю их язык. А, ведь я ни одного иностранного языка не знаю. Даже по — английскому в школе, мне больше трояка не ставили.

— И о чем они говорят? — не отвлекаясь на непонятку, а больше думая о своем, спросил командир.

— Который на лошади, у них старший. Говорит, что эти придурки сейчас барана сожгут. Советует, как лучше жарить. А, вот тот ему отвечает, что не волнуйся де, мясо будет самое то. Ну, примерно так.

— Ага.

Печенег спрыгнул с лошади и ласково ударил ее по крупу, отгоняя к пасущемуся табуну. Особо не заботясь об эстетическом восприятии окружающими его действий, на три шага отошел от всей чесной компании, лишь развернувшись спиной к соотечественникам, поковырявшись в шароварах, пустил струю, при этом поддерживая разговор.

— Слушай сюда. Толик, нас страхуешь из вон тех кустов, — указал пальцем. — Если пойдет что-то не так, стреляй из пистолета на поражение. В человека приходилось стреллять?

Охранник отрицательно мотнул головой. Майор чертыхнулся про себя.

«Блин горелый, понабирают детей в армию!».

— Ты уж постарайся, не подведи. Но это крайний случай. Сашка, оставь калаш здесь. Сейчас втроем, сколько сможем, подползаем поближе, и по команде берем в ножи. Уяснили?

— Да.

— Тогда выдвигаемся на исходную. Не забудьте, что под халатами может быть кольчуга. Удары наносить в лицо, шею, пах. Вперед!

По-пластунски, расходясь в высокой траве вправо-влево от Монзырева, выползли из кустов в направлении костра. Толик, дослав патрон в патронник, шмыгнул к кустам, аккуратно отклонил ветку, освобождая пространство перед собой, встал в положение для стрельбы с колена.

Спинным мозгом почувствовав, что скрытно дальше не продвинуться, Монзырев затих. Как на грех, лошадь недавнего верхового кочевника, щипавшая зелень неподалеку, почуяв приближение чужаков косилась в их строну, недовольно всхрапывала, отодвигаясь от возможной угрозы. В обеих руках майор сжимал по ножу. Сбалансированные боевые клинки двадцать первого века, покрытые защитным чернением, не бликовали на солнце. Чуть приподнявшись на кулаках, зыркнул по расположению своих. Готовы. Подтянув под себя ногу, оттолкнулся от земли, одновременно выкрикнул:

«Бей!!».

Свечой взлетел вперед, всаживая клинок в загривок сидевшего к нему спиной печенега, перерубая хрящевую ткань, отделяя друг от друга шейные позвонки. Оставив нож в ране, другой клинок он перебросил из левой руки в правую. Не отвлекаясь на боковых степняков, прыгнул через костер, через жарящегося барана, на «барана» в черном халате, сузившиеся от неожиданности глаза которого при виде внезапно появившихся обидчиков, в следующий момент расширились до состояния «а-ля удивленный европеец», полезли на лоб. Однако тот тоже оказался профессионалом, пережившим не один набег на русов. Поняв, что сейчас ему настанет «кирдык», перекатом ушел в сторону, пятерней, ухватив лежащий под рукой лук.

Носом, пропахав дистанцию в том месте, где должен был находиться противник, Монзырев кувырком ушел влево, боковым зрением отмечая сразу все, что происходит вокруг. Видел, как Андрей душит удавкой своего подопечного, а тот, в последние минуты жизни сучит ногами по скользкой от росы и еще может быть от своих фикалий траве, как Сашка, заломив своего печенега, полоснул по горлу ножом, выпачкавшись чужой кровью. Увидел, как его копченый, скорее всего, почувствовав, большую опасность, пустил стрелу в сторону кустов. Потянул из колчана стрелу, да не удачно, не все стрелы уцелели от вынужденного переката, большего не успел, Монзырев, практически без замаха, отточенным до автоматизма на тренировках броском, вогнал нож в яремную вену лучника.

«Аллес. Всем спасибо, все свободны. Даже запыхаться не успели».

Бой окончен. Поднялись на ноги. Осмотрелись по сторонам. Вроде бы шума не наделали, клиенты лежат, загорают. Их души уже отошли в край вечной охоты. Взволнованный голос Горбыля заставил вздрогнуть.

— Николаич, у нас «двухсотый».

— Ты что несешь, Сашка?

— Сам взгляни, вон Толик лежит.

Все разом они подошли к лежавшему на спине охраннику. Голова того была запрокинута. Синие глаза безжизненно уставились в небо. Из груди торчала стрела. По-видимому, во время боя Толик вышел из кустов и направил ствол на лучника, а тот воспринял это, как что-то очень опасное, пустил стрелу не в Монзырева, а в него.

— Вот, и первая потеря.

Молча, постояли над павшим товарищем.

— Не расслабляться. Все только начинается. Андрей, забери сбрую с волыной и отнеси Толю в тенек. Если выживем, вернемся за ним. Сейчас по куску мяса зачифаним и «работаем» деревню.

В деревню просочились легко. Работали тройкой, страхуясь, перемещались от халупы к халупе. Первым — Монзырев, в замыкании — Горбыль. В войлочных шапках и черных халатах, издали их действительно можно было принять за печенегов.

Первого противника Монзырев увидел, приближаясь к центру деревни. Из дверного проема показалась спина, послышался не довольный, не внятный бубнеж. Человек пытался вынести связанное в узел чье-то добро, которое застряв объемным баулом, не хотело пролазить в дверь. Замаявшись, кочевник просунул свое тело наружу, с усилием дергал баул и громко ругался на непонятном языке. Недолго думая, Монзырев всадил клинок ножа под левую лопатку бандита и рывком за ворот вырвал его на улицу вместе с узлом награбленного добра.

— Минус один.

Переступив через труп, нагнув голову, вошел в потемки крестьянского жилища. Ориентировался больше на звук. Комната в хате была одна, окно затянуто бычьим пузырем, практически не пропускавшим свет. Пошел на возню, слышавшуюся из-за печи и, признав в очертаниях копошащегося противника, слегка толкнул его в спину. Как только тот, разогнувшись, обернулся к нему, замахом наискось, снизу вверх резанул по шее.

— Минус два.

Так, передвигаясь вдоль улицы мертвой деревни, они «положили» шестнадцать человек. Печенеги, занимавшиеся своим любимым делом, все внимание направляли на грабеж и умирали быстрее, чем понимали, откуда пришла смерть.

— В деревне все. Пора выходить к печенежскому лагерю, не то поймут, что люди исчезли, поднимут хай, — заметил Андрей.

— Парни, ни один шакал не должен уйти. По моим подсчетам, их осталось одиннадцать — тринадцать человек, так что работаем с огоньком. Сашка, ты сверху частокола, ссаживаешь тех, кто попытается стрелять из луков. Андрюха, ты от ворот стреляешь в тех, кто попытается сбежать, такие тоже будут. Я — вольным стрелком. Рассредоточились, начинаю я. Работаем.

Монзырев схватил в руки узел, лежавший неподалеку, взвалил на спину и, направился в сторону повозок. Пройдя через открытые створы ворот, оперативно подмечал, что, где происходит. На одной из повозок его поджидал приемщик барахла. Прикрыв узлом лицо, сунулся к нему и, подавая узел навстречу протянутым рукам, будто не удержав, уронил его к своим ногам, при этом схватил и дернул тянувшиеся к баулу руки вниз к земле. Падая, бандит ойкнул, раскорячился у колеса. Добил ножом.

Все сразу завертелось. Послышались скупые автоматные выстрелы на два-три патрона, более сухие выстрелы из ПМ. Монзырев увидел на ходу стреляющего Андрея, бегущего в сторону полона. Отметил страх и непонимание происходящего, пришедшей в движение толпы связанных славян. Заголосили женщины и дети, мужчины пытались прикрыть их или прикрыться самим. Увидел печенегов, испугавшихся буханья современного оружия, умирающих, пытающихся уползти с линии огня, отползти неизвестно куда. Услышал стоны, крики. В общем, карусель вертелась привычным порядком.

Бойня закончилась быстро. Пленники, сбившись в кучу, затравленно смотрели на приближающихся к ним людей, одетых в печенежскую одежду, но так быстро и ловко расправившихся с людокрадами.

Офицеры на ходу стали сбрасывать с себя одежду врага. Мимо Монзырева, под адреналиновым градусом, пробежал Сашка:

— Командир, ох…еть! Эти пид…сы, даже вякнуть не успели.

Анатолий не пытался отвечать. Глянул на стоявшую против него, уже молчавшую толпу.

— Спокойно, граждане! — и почувствовал, что его совсем не понимают, хоть уже знал от волхва, что при переходе, все попаданцы получили знание местного диалекта, и лялякали на нем, как на родном языке, лишь иногда вставляя словеса из прежней жизни. — Мы свои, пришли к вам на выручку. Нас Вестимир прислал.

Не совсем понимая, о чем речь, толпа уловила одно, что волхв, прислал помощь.

— Сейчас вас освободят, и мы решим, что делать дальше. Я отойду к вежам. Всем мужчинам подойти туда, будем думу думать.

Глава 3

Если бы кто сказал Галине раньше, что вся жизнь в один миг может измениться бесповоротно, безжалостно лишив ее всего, к чему она привыкла, что любила, да, и чего греха таить, не слишком ценила, она бы не поверила. Но теперь это было именно так.

Наступившее утро встретило всех в виде старика волхва Вестимира, представшего перед заспанными лицами, в белой длинной полотняной рубахе, подпоясанной тонким расшитым поясом и портах, в руках державшего деревянный посох.

— Вставайте, детушки. Работа нас ждет сегодня нелегкая, да, скорбная. Умывайтесь, ешьте, пойдем краду строить.

— А, что такое крада, дедушка? — спросила девчушка с белокурыми косичками, растрепавшимися после сна.

— Прощальная ладья. Родичей провожать будем к дедам нашим.

Вестимир еще вчера угадал, кто способен верховодить в этом коллективе. Обратился к Галине:

— Второго дня — Ярилин день был, седни день — Мокоши, хороший день, чтобы проводить родовичей в Ирий. Я пойду, а ты, Галина, приводи всех по тропке к веси. Ждать вас там буду.

Дрова выносили из дубравы. Приходилось преодолевать три сотни метров до размеченого контура погребальной лодки, довольно-таки большой, Галина прикинула, метров пятнадцать в длину и шесть в ширину. Дрова дубовые укладывали по всей площади. Внутри, на дрова, наложили охапки соломы и ветки, на все это, березовые поленья, а дальше снова повторяли расклад. Не смотря на возраст коллектива работников, к обеду, ладья выросла вверх, выше Галиного роста.

— Так, почему эту ладью называют «крада»? — задала вопрос волхву.

Глянув на нее, жрец объяснил:

— Крада — это особый костер, крадущий из нашего мира, в средний мир все то, что на него положено. Так, мы хороним людей умерших.

После обеда, стали сносить и укладывать в ладью погибших. Первое чувство, которое испытала Галина, да, и остальные тоже, было чувство противления происходящему. Никто из них, никогда не видел столько покойников, а ведь их еще требовалось перенести. Перетаскивая покойников своими слабенькими ручонками, девочки плакали. Мальчишки крепились, пытаясь показать, что мужчины не плачут, но слезы нет-нет, да и появлялись на щеках.

Людям двадцать первого века, не принять случившегося в этой деревне. Если нет войны там, где они живут, как можно воспринять сотню обезображенных трупов, да еще прикасаться к ним руками. Среди покойников чаще всего попадались старики и дети, но были и люди среднего возраста. Печенеги не пожалели деревню, вычистили ее от нажитого добра и людей живших в ней.

Вечерело. Со стороны дороги, послышалось конское ржание, скрип телег, приглушенный расстоянием, людской гомон. Все настороженно, прекратив работать, повернули лица в направлении звуков. Из-за излучины реки, появились телеги запряженные лошадьми. Рядом с телегами, в которых ехали дети, шли люди, мужчины и женщины. Первым, ведя лошадь под уздцы, шествовал Монзырев. Он направил движение «табора» прямиком к краде. Дети и девушки, увидев его, восторженно закричали и все разом бросились навстречу. Подбежав, попытались вцепиться в него, обнять, выразить ему свою радость, лишь за то, что он пришел, за то, что не бросил, не погиб, за то, что он есть у них.

«Ну, как отца родного встречают», — пришла в голову Монзырева, радостная мысль.

— Ну, все-все. Задушите. Идите, лучше Андрюху и Сашку тискайте.

Он повел обоз дальше к краде, к одиноко ожидавшему волхву.

— Вот, Вестимир, я привел живых. А в обозе, в телегах — мертвые. Мы не смогли их бросить, а захоронить не получилось.

— Я ждал тебя, — и обратился к родичам. — Родовичи! Слушайте меня. Чтобы проводить погибших за кромку, отроки сложили краду. Диды наши, заждались умерших родовичей. Несите в лодью погибших из телег. И поставьте поминальную еду в ногах усопших.

К Толику подбежала Галина. Ее лицо выражало крайнюю озабоченность, даже на лбу проявлялся знак вопроса.

— Анатолий Николаевич, а где Толик?

— Нет больше Толика, Галочка. Если есть желание, можешь на его тело взглянуть. На крайней телеге он.

Галка прикрыла ладонью рот, будто хотела удержать, готовый вырваться крик отчаяния. Рухнул последний мосток между ее прошлой жизнью и случившейся реальностью. Крупные слезы побежали по щекам.

Краду накрыли широкой полосой белой домотканой холстины. Телеги отвели в сторону, собрались у погребальной ладьи.

Волхв вышел перед кривичами. Славяне затихнув, ждали, о чем он скажет.

— Родовичи и соседи наши, из других весей. Мы провожаем умерших. Скоро встретятся они с предками в чертогах другого мира, в царстве Мары. Отправляет ладью в путь, по законам нашим, старейшина, боярин родовой или жрец. Вы все знаете это. Сейчас, когда скоро закат солнца и родовичи наши, «видя» свет, пойдут за «уходящим» светилом. Я хочу сказать вам. Старейшин наших убили проклятые людокрады. Боярин Слуд погиб защищая весь. Я хочу, чтобы в путь отправил погибших, человек одной с нами крови, тот, благодаря которому вы здесь, вы живы, вы свободны. В видениях Диды из-за кромки поведали мне, что отныне он будет родовым боярином. Он не даст прерваться роду, пока горячяя кровь течет по жилам его.

Толпа загудела, раздались возгласы: «Пусть будет! Будет так!».

Вестимиру подали горящий факел. Народ чуть отступил и раздвинулся, оставляя как бы на особицу стоявшего в раздумье Монзырева. Две женщины подошли к нему и ненавязчиво стащили с него пропотевшую куртку и тельник, оставив стоять с голым торсом. Волхв приблизившись, протянул факел.

— Возьми, боярин. Пришла пора родовичам нашим отправляться в чертоги Сварога.

Монзырев машинально взял горевший факел.

— Запомни, поджигать краду будешь обязательно стоя спиной к ней.

— Почему?

— Ну, скажем, ритуал такой.

Монзырев подошел к погребальной ладье, присматриваясь, в каких местах будет прикасаться огнем. Повернувшись грудью к народу, он пошел вдоль ладьи, поджигая, выступающую из дров солому. Отойдя на три шага от крады, бросил через голову факел внутрь. Ему тут же подали еще три факела, с которыми он поступил так же.

Все отошли от кострища, огонь разгорался все сильней и ярче. Громким голосом, жрец читал отходную молитву, ему вторили многие люди:

— Се сва оне ыде

А туже отряще одьверзеще ши врата они.

А вейдеши они — то бое се красен Ирий,

А тамо Ра — река — тенце,

Якова оделяшещеть Сварьгу до Яве.

Монзырев, прислушивался к словам и глядя на это действо, отчетливо осознал, что на плечи ему в один миг возложили судьбы многих людей, которых он не знал до сего дня.

А волхв вещал, прибавляя металл в голосе:

— Иножде бог Дид — Дуб — Сноп наш…

Огонь не просто горел, он бушевал. Волхв закончил молитву. Наступила мертвая тишина. Вдруг к небу поднялся огромный столб пламени, а над головой присутствующих пролетела стайка жаворонков — боги подали знак. Умершие поднялись в чертоги Сварги.

Волхв умиротворенным голосом обратился к народу:

— Боярин предлагает войти в весь, поставить столы, и накрыть едой, какой сможете. Отведаем поминальной стравы.

Два дня, с утра до вечера, Монзырев с офицерами и волхвом занимались хозяйственными делами. Расселяли людей, наделяли отобранным у кочевников скотом, распределяли имущество с телег, закрепляли земельные наделы за теми, кто раньше жил в других деревнях. Всего было освобождено триста шестьдесят два человека: девяносто семь мужчин, двести сорок одна женщина и сорок четыре ребенка разного возраста. За эти два дня в долину, где раскинулась весь, из лесов вышло еще сотни три народу разного пола и возраста. Обездоленные, лишившиеся крова и семей, они сбредались в весь в надежде найти пристанище среди людей одной крови.

Табун, отбитый у печенегов, отправли на выпас вглубь территории принадлежавшей верви, деревенской общины. Назначены пастухи. В стороны от деревни были выставлены пикеты, для того, чтобы вовремя предупредить людей, если кочевники будут возвращаться по старому пути. На все захваченное оружие Монзырев наложил «лапу», решив разобраться с ним позже.

Вымотавшись за два дня, Толик назначил банный день, и подведение итогов случившегося с ними в этом времени.

В деревенской бане парились сначала мужчины и дети мужского пола, после них девушки. Ни о каком мыле и современных моющих средствах не могло быть и речи. Березовые веники, зола и щелок заменяли их. Парились остервенело, но с удовольствием, ощущая как с чистотой тела приходит хорошее настроение. Обмывшись, вышли из парной, обнаружили, что на двух столах, поставленных у бани, приготовлена чистая льняная одежда и кожаная обувь для всех. Вестимир объяснил как одеть и носить одежду древних русичей.

После того, как Монзырев надел порты, широкую рубаху с вышивкой красными нитками по вороту и рукавам, обулся в высокие кожаные сапоги — черевы, Вестимир подошел к нему и повесил на шею витой серебряный круг.

— Зачем?

— Это гривна, у нас символ боярской власти над родовой вервью — общиной, имеющей свою родовую территорию. Теперь ты, хозяин верви и всех деревень кривичей в округе.

— Хорошо. Вестимир собери у меня в юрте назначенных вчера десятников.

Рядом со священной дубравой, у тропы, ведущей на капище, были поставлены юрты, отнятые у кочевников. В одной разместились мужчины, в другой женская половина населения попаданцев. Вот в мужской юрте и собралась новая старшина общины, туда-же были приглашены и студентки. Взрослые мужи кривичей косились на молодых девок, но вслух недовольства их присутствием на сходе не высказал никто.

— Я собрал вас сегодня на серьезный разговор, от которого будет зависеть, как строить нашу жизнь в дальнейшем. Из разговоров, с уважаемым жрецом, у меня появилось суждение о политике, проводимой в государстве. Если я в чем-то не прав, поправьте меня, уважаемые.

Старшины согласно закивали в ответ.

— Итак, я продолжу. Государство живет по законам «Русской правды». Делится на княжества. Главный князь, на данный момент, Святослав Игоревич. Я прав?

Вестимир кивнул:

— Позволь, добавить, боярин? На дворе ныне 6471 год от сотворения мира. Государем на всех землях Киевской Руси — великий князь Святослав.

— Благодарю, я продолжаю. Основное население страны, свободные общинники — людины. Вторая большая группа населения — смерды. Это несвободные или полусвободные данники, не имеющие права оставлять свое имущество наследникам. Так?

— Да.

— И, наконец, третья группа — рабы, челядь, полностью бесправны. Теперь обрисую ситуацию в нашей верви. После нападения печенегов, здесь собралось воедино четыре общины, слившиеся в одну. Это правильно. По-другому нам не выжить сейчас. Помощи нам ждать не от кого. Мы пограничная весь, по одну сторону Русь, по другую — за речкой Дикое поле, где живут кочевые племена, мечтающие разбогатеть за чужой счет.

Все с интересом слушали Монзырева. Окинув взглядом присутствующих, он понял, что некоторые из них никогда не задумывались над тем, о чем он говорил. Жили себе, и жили. Хлеб сеяли, приходило время — убирали его. В лесах охотились. При набегах степняков, небольшие дружины ратились с ними, тогда как смерды отсиживались в лесах, благо дело лесной массив в это время представлял собой непроходимый для конного воина бурелом. Это потом, ближе к веку двадцатому, реки обмелеют, а сами леса на юге Украины и России превратятся в лесопарковую зону, где на один гриб набегают два десятка грибников, да и популяции зверья — уменьшатся в десяток раз. Однако работать приходится с тем контингентом, который наличествует, другого нет, и не будет.

— Задача нашей общины — прикрыть границу на нашем направлении, в нашей полосе проживания. Задача нелегкая на данное время. Почему? Объясняю. Крепостных сооружений нет — требуется построить крепость. Воинов, умеющих воевать, как таковых нет — требуется создать боевое подразделение, обучить его. Оно должно быть способно, отбить набег и по возможности не погибнуть.

Присутствующие загудели, попытались войти в полемику.

— Прекратить галдеж. Я вам еще предоставлю слово. А, сейчас слушайте меня и делайте выводы. Так, вот прибавьте к сказанному — бедность общины. Оторванность от центра — от главного города княжества. Плюс ко всему, нет связей с соседями. И наконец, последнее, тати, промышляющие на наших дорогах. Вот и выходит, что мы в глубокой, круглой дыре, в простонародье именуемой жопой. Если, я не прав, объясните мне убогому, в чем?

Народ задумчиво молчал, переваривая сказанное. Все знали, что плохо, но чтобы настолько — задумались впервые.

— Вы хотели боярина, теперь он есть у вас, только донесите до каждого человека в деревне — жить здесь станет веселей, но покоя ни у кого не будет. И не стонать.

— Боярин, не страми. Мы люди крепкие — выдюжим, — отозвался один из десятников.

— А коли выдюжите, то будем распределять не только права, но и обязанности. Горбыль.

— Я.

— Отберешь десять человек помоложе. Готовь отделение разведки по принципу, разведчиков-диверсантов, обязательно с курсом молодого бойца. На все про все, тебе один год. Бери людей с учетом того, что к тебе будут направляться еще рекруты. По численности, подразделение доведешь до сорока человек.

— Ясно.

— Вестимир, я конечно понимаю, что ты духовный руководитель нашего клана, так сказать, но ко всему к этому, из сложившихся обстоятельств, тебе придется заняться связями с ближайшими соседями. Наладить контакт. Может быть, окажут помощь нам или мы им при необходимости. Особое внимание обратить на совместные действия по устранению разбойной братии на наших территориях. Ну, и должность первого советника с тебя не снимается.

— Буду помогать, чем смогу. Боярин, прошу дозволения выбрать ученика себе из отроков, пришлых с тобой. На земле мы не вечны.

— Выбирай, учеба еще никому не вредила. Так вот, относительно учебы. Нам требуется преподаватель по боевой подготовке.

Никто из десятников не понял, о чем это сказал боярин. Монзырев осознал это.

— Я говорю о том, что нам нужен профессиональный боец, способный обучить владению холодным оружием мужчин в нашем поселении.

— Да, где ж его взять, боярин? Здесь нужен варяг. Варяг продаст свой меч, но стоит это дорого, — сказал десятник по имени Первак.

— Значит, будем покупать варяжский меч. Нам нужны воины. Тот, кто не умеет владеть мечом — кандидат в покойники или рабы. Такого нам допустить нельзя. Теперь, относительно экономики общины. Галина, экономика на тебе. Осмотрись, побеседуй с сельчанами, Вестимиром, составь бизнес-план. Обсудим его. Вестимир, я хочу посмотреть, что у нас осталось из денежных активов Слуда.

— Я понял, покажу.

— Андрюха, готовься к командировке. Куда ехать — объясню. И, последнее, будьте готовы к тому, что в общину придут новые люди, и этих людей мы примем как родных. Без людей община не выстоит. Если вопросов нет, сегодня отдых, с завтрашнего дня — начинаем новую жизнь.

— Пусть в начинаниях наших поможет нам Стрибог — Род — Святовит. Боярин, надо принести жертву богам, попросить их о добром разрешении наших проблем.

— Что ж, волхв, согласен я. Помощь богов лишней не будет.

Войдя в дубраву, колонной двинулись за волхвом. Вечерело, но лучи солнца еще хорошо просвечивали через зеленые шапки, вековых дубов. Каждый шел к богам со своими мыслями. Поскидав с голов шапки, на ком они были, все вошли в ворота. Монзырев был уже здесь не раз, но теперь пытался угадать в идолах, кто есть кто. Словно поняв его мысли, Вестимир, как экскурсовод, стал объяснять:

— В центре стоит Сварог, «Небесный» первенствующий бог, Божество неба и Вселенной, «Бог — отец» с семейством. От него все племена славянские род свой ведут, выходит так, что корень у нас общий, а то, что склоки меж нами случаются, так в семьях тоже спор бывает. И кто б ни был ты, кривич или словен, северянин или радимич, любой из нас право имеет звать себя внуком божим. Речемся все, сварожичами.

Монзырев окинул взглядом столб толщиной в два обхвата и метров пяти в высоту, который подвергся обработке деревенским умельцем. Неизвестный художник постарался придать лицу истукана человеческие черты в обрамлении бороды и бровей. У столба пониже, стоящего с правой стороны, в чертах лица просматривалось что-то женское. За ними находились два кола, метра три высотой, грубо отесанных, с небрежно вырубленными бородами и глазами. Справа и слева от четы божеств, гораздо ниже по высоте, стояли другие небесные покровители славян. Тот же умелец, судя по всему, не очень-то старался придать им детальное сходство с человеком. На почерневшем от времени дереве просматривались глаза, рты, бороды.

— Триглава — Богиня Земли. Белбог — хранитель добра и справедливости. Велес — скотий Бог. Даждьбог — Бог природы. Мокошь — мать плодородия. Лада — Богиня любви. У входа Перун воитель, повелитель грома.

— А, вон тот, что стоит в отдалении от других?

— Это прекрасная Мара — та, что проводит ушедших через Калинов Мост — богиня смерти.

Попаданцы с интересом слушали и смотрели на истуканов. Местные жители, пошли вдоль божков, ставя перед каждым, начиная со Сварога, глиняные плашки и из баклаги наливая каждому какой-то пряный напиток, раскладывая выделанные шкурки животных. Кто-то положил несколько монет. Монзырев подумав, снял с запястья «командирские» часы, положил перед Сварогом, заметил, как Галина опустила снятую с шеи золотую цепочку перед истуканом Лады, при этом украдкой глянула на Монзырева.

«Женщина, она женщина и есть».

Отметил про себя Монзырев. Кинул взгляд на Ищенко. И смех, и грех, тому после всех путешествий по времени и землям славян, судя по всему, было по барабану отношение людей к своим богам. Он просто рассматривал капище, как осматривал бы экспонаты в музее. Интерес был — почтения, нет.

«Сразу видно, в войнах не участвовал, друзей не терял. Хлебнем мы с ним, пока не поймет каково это кровью харкать».

— Примите благодарность от нас, мы внуки Сварожьи, просим вас помочь с делами нашими. Не оставьте своими милостями.

Выразив благодарность и озвучив свои просьбы, люди потянулись к выходу из капища. Монзырев остановившись, тронул за плечо волхва. Вестимир обернулся к нему.

— Послушай Вестимир, давно хотел задать тебе один вопрос.

— Спрашивай.

— Наш погибший товарищ, перед тем как принять последний бой, сказал, что он понимает язык печенегов. Почему это произошло?

— Помнишь, Анатолий Николаевич, то место у перехода, где вы прошли мембрану?

— Ну да, хорошо помню.

— Закрученные в узлы деревья, плохое самочувствие у людей, непонятно откуда взявшееся волнение, ощущение тяжести. Сейчас я могу сказать. При переходе не все могли уцелеть, кто-нибудь мог и погибнуть. Человека могло скрутить в узел, раздавить, разорвать. Это счастье, что все выжили. Так вот, при переходе каждый из вас приобрел какой-то дар, дар перехода.

— Что за дар? Я ничего не чувствую.

— Если ты не чувствуешь, это не значит, что ты его не получил. Он просто пока не проявился у тебя. Сегодня я попросил ученика для себя. Так вот, я выбрал. Это Вячеслав, черноглазый, мелкий мальчишка, он еще слегка картавит. Этот мальчик уже почувствовал в себе этот дар, боится его.

— И что же с ним не так?

— Он читает мысли собеседника и, причем на каком бы языке тот ни говорил, он будет знать, о чем он думает. Я воспитаю из него для себя замену.

— Очень хорошее качество. Но и позавидовать ему нельзя.

— Поэтому его надо успокоить, направлять и учить.

— Понятно. Значит надо ожидать неожиданностей и от других.

— Непременно.

Стемнело, жрец проводил Анатолия до ворот и на прощание сказал:

— Боярин, а тебе необходимо поменять имя. Нет у русичей и скандинавов имени Анатолий.

— Об этом я подумаю завтра.

Глава 4

Лучи утреннего солнца, ворвались через оконное стекло в комнату, прямиком упали на лицо. Андрюха дернувшись, открыл глаза. Полежав немного, блаженно потянулся всем телом. Из открытой форточки в комнату поступала приятная прохлада. Пошарив рукой по тумбочке, стоявшей сбоку от кровати, наткнулся на телефон. Поднеся его к глазам, нажал кнопку.

— Етическая сила — заорал он, сбрасывая одеяло на сторону и пружиной выскакивая из кровати, при этом говоря сам себе будто стороннему собеседнику.

— Через сорок минут построение. Опоздаю, опять Владимировичу за меня достанется, — мечась по своему холостяцкому жилищу, он в темпе напяливал на себя комуфлу, впихнулся в берцы, завязывая их практически на ходу.

«Вчера, кажется, не поздно разошлись, да и выпили совсем чуть-чуть. Проспал блин и будильник не звенел», — уже мысленно рассуждал он.

Прыгая по лестнице через ступеньку, промчался мимо дежурной по общежитию, на ходу крикнул:

— Здрасьте, теть Зин.

Дежурная по этажу, Зинаида Ивановна, полная дама бальзаковского возраста, с интересом наблюдала поверх очков, как Андрей сверху вниз штурмовал лестницу, словно полосу препятствий. На стук закрывающейся за ним входной двери, с опозданием произнесла:

— Здравствуй Андрюша.

Пробежав мимо комендатуры, служившей сразу и кабинетом коменданта гарнизона, и бюро пропусков, и проходной КПП жилого городка, отмахнулся правой рукой в ответ на воинское приветствие дневального, стоявшего у турникета. Подбежав к своей «девятке», поковырявшись в дверном замке ключом, открыл дверь, уселся в машину. Минуты неумолимо уходили. Рванув с места, помчался вдоль бетонного забора городка, замечая на ходу, как впереди, через серую глыбу бетона, на дорогу спикировал друган Леха. Леха — женатик, живущий в пятнадцатом доме, с кем они вчера горланили песни под гитару. Приземлившись в позе орла на гнезде, скривил лицо, будто глотнул несвежей водки, однако сразу же, губы на его лице расползлись в улыбке.

«Если опоздал, то не один. А в компании звездюлей от „командующего“ получать легче».

Крут был Александр Васильевич, но отходчив, за это, в общем-то и отношение к его недостаткам у народа было позитивным, толи дело первый зам, подполковник Дьяконов, уж тот, если вставит пистон, так потом неделю считай «задница болит». А так как Андрюха по натуре своей был раззвездяй, то соответственно за время совместной службы и «пятая точка» у него была развальцована шире плеч. Временами, когда его молодой организм, естественно в нерабочее время, подвергался перегрузке алкогольной продукции, в воспаленном мозгу созревали мысли.

«Купить метров пять белого полотна, написать на нем большими синими буквами „МЫ ЛЮБИМ ТЕБЯ ИГОРЬ ПЕТРОВИЧ!!!“ и по-тихому повесить над входом в штаб. Что б на утреннем построении все полюбовались на чье-то художество. Произведение армейского зодчества естественно, немедленно бы сняли. А вот на следующее утро фразу изменить — „ПЕТРОВИЧ, МЫ ВСЕ РАВНО ЛЮБИМ ТЕБЯ“, вряд ли дежурная служба додумается, что ночью кто-то повторит финт ушами. Для третьей ночи у Андрюхи тоже было заготовлено послание „ПЕТРОВИЧ, НУ ТЫ ПОНЯЛ ДА…!“, авось не поймают».

Резко «ударив» по тормозам, высунулся в открытое окно «жигуленка», громко выдал: — Садись быстрее, опаздываем.

— Я кажется ногу подвернул.

— Ты б еще между ног у себя подвернул. Садись, давай.

Как ни торопились, на службу добрались только к команде:

— «По рабочим местам разойдись».

На плацу стоял Сергей Владимирович, Андрюхин начальник. Подполковник, человек в возрасте, до дембеля которому оставалось полшага. В подразделение к нему, Андрей попал год назад. Год назад, командир вызвал подполковника Семибратова к себе в кабинет и предложил взять в подчинение лейтенанта с училищной характеристикой которого, в тюрьму не примут. Тот подумал и взял. И вот уже целый год, ненавязчиво вдалбливал в его симпатичную, но безбашенную голову, «что такое хорошо, а что такое плохо». Получалось. Недавно, на одном из «мероприятий» командир даже высказался, что на данный момент, на Андрюху уже можно писать характеристику по которой в тюрьму уже примут без вопросов.

— Андрей, хорошо что пришел почти вовремя.

— Извините Сергей Владимирович, будильник не зазвонил. Опоздал на десять минут всего.

— Нет-нет, не опоздал, а задержался. Начальник не опаздывает, начальник может только задержаться, Андрей Владимирович.

— А…

— А так, как не опоздал, задержался, назначаешься сегодня начальником. Короче идешь в роту, берешь там троих солдат, спускаетесь в подвал и устраняете с ними неисправность.

— А что за неисправность.

— Да наши «доблестные» воины, решили в сортире засор пробить. Не придумали ничего лучше, как взять в руки лом. А трубы то пластиковые. Вот и потребовался руководитель.

— Так это мне что в говне ковыряться придется?

— Андрей, что за выражение? Не говно, а фекальные отложения

— Вот ведь правду говорят умудренные опытом: «куда солдата не целуй, всюду жопа»! — следуя по указанному маршруту, воскликнул Андрей.

— Иногда, я тоже так думаю по твоему поводу, — улыбнулся подчиненному в спину Семибратов.

Андрей подсвечивая дорогу мощным фонарем пробирался по неосвещенному подвалу, следом сопела ремонтная бригада. Здание не видело ремонта лет двадцать, как раз с того времени когда было построено. Спотыкаясь и натыкаясь на несущие перегородки, идя на запах, за лучом фонаря, лицом коснулся невидимой паутины. Инстинктивно подался в сторону, не удержал выпавший из рук фонарь.

— Блин, темно как у негра…. Да подсветите кто-нибудь.

— Чего сказал сотник? Али приснилось чего?

Андрей пришел в себя после сна, озираясь в потемках. Действительность оказалась банальной. Он полулежал на одной из телег, выстроенных кольцом и привязанных друг к другу. Внутри кольца сидело двое русичей, в глубине поляны за обозом просматривались силуэты лошадей, слышалось пофыркивание, там ночевал конский табун. С наружной стороны повозок увидел выставленную, не спящую охрану.

— Ну что за бл…во, а так все хорошо начиналось. Иди в подвал. Убери говно. Тфу! Вот ведь приснится.

К нему подошел Радомир, считай один из соплеменников, выставленный в ночной дозор.

— Что сказал сотник Андрей?

— Я спрашиваю, все ли тихо?

— Да слава богам все спокойно. Ты бы поспал еще. Седни опять весь день в седле проведешь.

— Поспишь тут, как же. Не дай бог опять по подвалам шариться придется, — прошептал Андрей.

В дороге они четвертый день. Сама дорога, уходя, от деревни начиналась с узкой тропы, погружаясь в смешанный лес. Песчаная почва южных территорий Руси, и лес делала светлым, не было того бурелома каковой бывает в лесах Подмосковья и Ленинградской области, на пути не встретишь заболоченных торфяных полян. Слух ласкает щебет птиц. Хорошо!

К вечеру узкая дорога соединилась с дорогой раза в три шире прежней. Вот по ней на северо-восток и вел торговый караван, с приданным ему табуном новоявленный сотник. Вел в город Курск. Задачи, поставленные перед Андреем и его помощником Боривоем, имеющим опыт в торговых делах мужиком, лет тридцати пяти отроду, Монзырев определил. С купцами хотела поехать Галина, но Анатолий Николаевич запретил — по нынешним временам, не бабье дело. Требовалось наработать опыт общения с центром, как сказал он, посетить Курск, потом Чернигов, столицу Черниговского княжества. Наладить связи. Говоря языком двадцать первого века, если получится, попытаться открыть торговый центр в одном из городов.

Пять телег, нагруженных товарами «народного потребления» и пятьдесят голов лошадей, судя по их виду, совершенно беспородных, но шустрых и прожорливых, позволяли пройти в день километров тридцать пять. Отряд составлял десять человек.

Впереди, как и положено командиру, скакал Андрей на «лихом» коне, одетый по последней моде десятого века, правда, с элементами военной атрибутики двадцать первого. На брюки от армейского камуфляжа были натянуты сапоги-черевы с высокими халявами. На вышитую рубаху вместо стеганного подклада, по причине летней погоды, Андрей напялил армейскую же куртку, но так-как поверх нее теперь глухо позвякивала, мелким звеном железная «рубашка», по длине доходившая до средины бедра, то от камуфлированной куртки были видны только рукава, потому как рукава самой кольчужки, спускались только до локтей. На офицерский ремень, застегнутый поверх кольчуги, подвешен меч с рукоятью, обложенной рогом, закрепленным бронзой, он покоился в деревянных ножнах, обтянутых кожей. Слева висел нож, за спину под ремень Андрей всунул боевой славянский топор с небольшой оттянутой вниз бородкой лезвия. Экипировку витязя, дополнял круглый щит с медным умбоном, притороченный к седлу с висящим на нем островерхим шлемом с наносником. На груди поблескивала гривна, подчеркивающая высокий социальный статус воина. Растительность на лице, появившаяся за время присутствия в этом мире, была сбрита, остались только светлые усы, успевшие слегка отрасти. Жреца Вестимира, можно смело было объявлять первым стилистом Древней Руси, перекроившего человека из одного образа в другой.

Остальных русичей, сопровождавших караван, начальство только вооружило, заинструктировав их о мерах безопасности и поведения на дорогах и в городе, до зубовного скрежета.

Застоявшиеся лошади исправно тянули повозки. Утро, незаметно перешедшее в день, было жаркое, но деревья, тянувшиеся рядом с дорогой, создавали прохладный покров, не позволяющий возницам совсем разомлеть. Иногда они соскакивали с повозок для того, чтобы размять затекшие ноги, иногда помочь лошадям преодолеть крутой подъем па рыхлом грунте песка, подтолкнуть повозки.

К Андрею, спрыгнув с телеги на дорожную обочину, подбежал Боривой.

— Сотник.

— Чего тебе, Боря?

— Слышь, сотник, — мужик, скосив глаза в зелень зарослей, тревожно прислушивался к окружающим звукам. — Не слышно щебета птичьего. Заметил?

— Нет.

— Вот я и говорю. Необычно это. День-то, какой солнечный, а пичуг не слыхать. Не к добру это.

— Понял тебя. Распорядись по колонне брони вздеть. И пусть оружие держат поближе. Если что, издали сначала стрелами сечь, а уж потом в ближнем бою за мечи и топоры хвататься.

Сам он надел на голову шлем, застегнув кожаную лямку под подбородком и опустив наносник, соскочил с коня, воевать конным Андрей не умел вовсе. В левую руку взял щит. Скорость движения колонны снизилась. Таким темпом они передвигались еще какое-то время, сторожко осматриваясь по сторонам.

Как морально не готов был Андрей к неожиданному нападению, но все же, хруст ломаемого дерева привел его в легкий ступор. Ствол огромный сосны перегородил лесную дорогу, с тяжелым вздохом упавшую с левой стороны обочины. Тут же на дорогу полезли вооруженные разномастным оружием люди, судя по лицам и одежде, тоже представители славянской национальности. Лихие люди, охочие до чужого добра, с боевыми криками бросились на походников. Командовать кем либо было бесполезно в этой кутерьме, требовалось только одно защищаться и убивать, погибнуть, если придется. Андрей метнулся к ближайшей телеге, возле препятствия было легче защищаться, чем на открытом, на все четыре стороны, месте. С телег послышались щелчки, это кривичи пустили в дело луки со стрелами. Подбежали первые разбойники и, Андрей принял бой.

Сразу несколько татей бросилось на него, пытаясь взять в топоры, покромсать мечами. Приняв удары сразу двух топоров на заскрипевший при этом щит и, почувствовав плечом силу ударов, он оттолкнул нападавших и, отодвинувшись слегка в сторону, срубил мечом руку зарвавшегося в своей наглости и настырности, воняющего псиной аборигена. Развернувшись, подставил меч под рукоять топора, ударил носком сапога в коленку очередного напавшего, услышал, бодрящий душу рев, предваряющий атаку сразу с обеих сторон. Ушел перекатом головой вперед, в доли секунды разминувшись со столкнувшимися между собой висельниками деревенского вида. Развернулся к ним грудью, заставил их при нападении на него, своими действиями и неслаженностью, мешать друг другу. Опять принял удары на щит, отмахнулся мечом, прошелся ним по свалке нападающих, разрубив при этом кому-то лицо. Осколки черепа, сгустки мозга и крови брызнули на лицо и грудь. Стереть с лица отвратные влажные комочки, по его ощущениям, теплые и вонючие, не было времени. Пошел в наступление, рубя мечом нападающих и долбя щитом противников с левой стороны. Тати набросились как свора собак на медведя. Щит трещал под ударами. Мысли в голове отсутствовали. Кто-то с телеги ударил его в спину, но кольчуга смягчила удар. От приданного ударом ускорения, снова перекатился через голову, едва успел развернуться к набегающим врагам. Подставил щит. В длинном выпаде пробил грудную клетку заросшего горилоподобного мужика. На обратном движении меч снес кому-то голову.

Драчка шла по всей колонне. Андрюхины мужички, сойдясь к крайней телеге, оборонялись вчетвером, кольцо разбойников вокруг них сжималось. Один из них стоя на уложеной рухляди, всаживал стрелы в нападающих. Из леса уже никто не появлялся. Бой шел и в стороне сбившихся в кучу лошадей. Из кишки лесной дороги выход был только один — выжить.

Андрей внезапно почувствовал перемены в себе. Произошло то, во что бы он никогда не поверил. Внезапно увеличился его темп восприятия боя. Нападавшие, действовали так, словно барахтались в киселе, движения их замедлились, и Андрей, обходя их замахи и попытки ударов, на невероятно большой скорости скользил между ними, срубая конечности и головы, будто манекенам. Он отбросил щит, в левую руку схватил нож, стал полосовать им по шеям и лицам нападавших. Вокруг него сразу прибавилось пространства, живых не осталось. Пошел вдоль телег, оставляя за собой трупы. Ему казалось, что он не торопится, нападающие же воспринимали все иначе. Видели как страшный верзила, закованый в доспех, весь покрытый сгустками крови, очень быстро уничтожает ватажников. Гвалт всюду стоял неимоверный.

Оставшиеся в живых тати бросились в лес. Андрей догнал еще двоих, срубил им головы.

— Все… все, сотник, отбились, — услышал он, голос кого-то из своих, проникающий в уши тихо, будто через ватные томпоны.

Голова не болела, но кровь пульсирующяя по организму, прогонялась по венам с усиленным в несколько раз давлением. Хмыкнув, пришел к выводу, что и скорость в схватке с татями усилилась вместе со скоростью крови. Организм подстроился под нужные на тот момент реалии.

Андрей развернулся к повозкам. У крайней телеги стояли Акун и Боривой, жадно хватая ртом воздух, в разорванной одежде, в крови своей и чужой. На повозке лежал лучник с раскроенным черепом. Еще один из соплеменников сидел на земле, привалившись к колесу, опустив буйную голову свою на грудь.

«Судя по всему „двухсотый“», — подумал Андрей.

— Боривой, посмотри, пойди, кто еще выжил из наших, а ты Акун собирай трофеи.

Андрей пошел вперед к поваленному стволу дерева. Нужно было глянуть, что можно сделать, чтобы освободить дорогу. Проходя мимо одной из телег, заметил, как Акун, идя с другой стороны каравана телег, по-деловому, без спешки ножом добивает выживших налетчиков. На лице Акуна не было выражения злобы, «ничего личного», как бы говорила его физиономия. Для человека двадцать первого века это было ужасно.

Андрей уселся возле поваленного ствола, туда же подошли и все выжившие.

— Докладывай, Боря.

— Да, что тут говорить. Добро цело, лошади тоже. Вот только потеряли мы Истра, Люта, Сфирка и Вышату. Судислав ранен, не довезем до знахарки — кончится. Ну, а порезы да синяки у всех, кудаж без них.

— Блин. Хорошо за хлебушком сходили.

— Что говоришь, сотник?

— Да, это я себе.

Все уже давно привыкли, что сотник употреблял непонятные никому выражения, но мирились с этим.

Передохнув, без эмоций, загрузили тела погибших своих в телегу. Всех татей снесли в лес недалеко от дороги, побросав их друг на друга, предварительно обыскав, не найдя, по большому счету, ничего ценного. Трофейное оружие разложили по повозкам. Дерево, перегородившее дорогу, пришлось кромсать на три части. И вот, освободив проезд, двинулись дальше. Избитые, перевязанные люди выглядели не лучшим образом. Андрей понял, что привал требуется сделать, как только выберутся из «зеленки» на ближайшую поляну. Люди устали.

На стоянку встали не дожидаясь вечера. Недалеко протекал ручей с вкусной водой, была возможность обиходить себя и лошадей. Разведя огонь, Акун принялся за стряпню. Боривой и Вторуша сняли погибших с телег. В это время Остромир, рядом с дорогой сооружал поленницу, таская из леса хворост и бревна. Наконец погибших возложили на погребальную краду. В ногах поставили горшок, в головах — холщевый мешок. Вторуша, пройдя вдоль крады, облил ее из баклажки маслом. Стоящему перед крадой Андрею, Боривой подал зажженный факел. Держа факел перед крадой, Андрей громко выдал фразу, в его нынешнем понимании должную подчеркнуть суть происходящего действа:

— Прощайте соплеменники. Истр, Лют, Вышата, Сфирк. Вы били храбрыми воинами и погибли в бою, защищая имущество родовое. Мы отомстили за кровь пролитую вами. Пусть на небесах встречают вас родичи.

Провел факелом по краде, дождавшись, когда огонь разгорится, бросил его внутрь. Отойдя от костра, все остановились, глядя на то, как тела от сильного жара стало крючить.

— Прощаются браты наши… — вырвалось у Акуна.

В это время со стороны дороги послышался скрип едущих телег и из пролеска показались две повозки, запряженные лошадьми, на каждой восседало по бородатому мужику. Не доезжая до горящей крады, повозки остановились и, из первой спрыгнул лысоватый, небольшого росточка абориген. Одежда выдавала в нем человека не богатого, но зажиточного. На поясе висел короткий меч с широким лезвием и овальной гардой.

— По добру я, уважаемые. — Приветствуя, подал голос.

Ищенко молча кивнул. Мужичок подошел к стоящим кривичям и взглянул на пылающий костер, спросил:

— Попутчики ваши?

— С одного городища, — отозвался Боривой.

— Ох, беда, беда! Не откажете, если мы присоединимся к вам? Неспокойно на дорогах нынче.

— Хорошему человеку мы всегда рады, — согласился Андрей.

Страву совершали недалеко от догорающего костра, приобщив к съестному небольшой бочонок ягодного вина. Слегка опьянев, словоохотливый мужик, поведал, что он купец из Ольгова, а это тоже земля Черниговская. Зовут его Порей. При своем купеческом промысле, изъездил он немало городов и весей земли Русской, правда, в земли чужестранные ни разу не выезжал, страшился. Торговал товарами разными. Сейчас ехал в город Курск, потому как проходящий через Курские земли торговый путь из Киева в Волжскую Булгарию сулит большую прибыль. Через «города посемесьские», отходящие Курску, на Русь поступают товары из Византии, Востока и Азии.

— Если выгодно распродаться в Курске, можно будет там же закупить чужестранный товар и отвезти его на продажу, скажем, в Берестье.

— А Берестье, это что?

— Это город такой, правда, далече отсель. Рядом королевство Польское, а вообще-то сей городишко в княжестве Киевском находится, — с набитым съестным ртом вещал купец. — А городишко, так себе. Стены деревянные, народ, правда, живет в избах, не то, что здесь южнее, повидал я местные веси. Я в Берестье солью торговал. Ничего, так, хорошо распродался, а оттудова железо в крицах вез. Эх, кабы не подати, мыто, налоги подорожные. Как бы купцу привольно было.

— Ага, тебе бы халявы, да побольше. Чтоб ложкой.

— Чего?

— Да, это я так, — обронил Андрей, бросая взгляд на догоравший погребальный костер.

Его люди оскалились в улыбках. Они тоже не поняли, что за халява, и как ее ложкой есть, но зная своего старшего, воспринимали непонятные слова через интонацию.

— Вот я и говорю, что Курск, город в котором закупить можно то, о чем не каждый слыхивал.

«Я б так не смог мотаться по всей Руси, там купил, здесь продал. А в целом, как у нас — налоги, откаты, ментам дай, пожарникам дай, СЭС дай. В карман заглянул и прослезился. Свободный рынок, мать его так. Ничего на Руси не меняется. Бюрократы, депутаты, чиновники, всех надо прокормить. Только у нас инфляция вверх ползет, а жизненный уровень падает».

— Боря, распредели мужиков в дозор по двое. Мы с тобой дежурим «в час волка». Я спать. Завтра с рассветом уходим.

К вечеру второго дня, обоз выполз к слиянию еще двух дорог, образовавших одну весьма широкую, вот она то и вела в Курск. Навстречу попадались пешеходы, шагавшие из града, женщины с лукошками и сумами, мужчины, тащившие холщевые мешки, гнавшие скотину, проезжали повозки, нагруженные разной утварью и рухлядью. Чувствуя скорое прибытие, повеселевшие людины стали подгонять лошадей. Солнце еще высоко, и желательно попасть в город до закрытия ворот. Опять ночевать на повозке Андрею не хотелось. Сразу при выезде из леса проявились очертания большого городища.

— Курск! — Констатировал довольный завершением мытарств Боривой.

— Уже заметил.

Потянулись ремесленные мастерские, кузни, судя по запаху мастерские кожевников, стоящие на особицу возле реки. Народу на большой рыночной площади было немного, сказывалось позднее время для торговли. В правой стороне от рыночной площади находились тщательно возделанные поля, что на них было посажено, Андрея не интересовало, он лишь отметил присутствие порядка во всем.

— Ну что, сотник, будем ставить телеги. Лошадей гнать за городище, там обустраивать, скотиной торгуют не здесь. Завтра поутру готовь деньги, мыто платить.

— Ставь, Боря, и разгрузите одну из подвод, добро раскидайте по остальным телегам или сгрузите на землю. Я пока с лошадниками до скотьего рынка прогуляюсь.

Пристроив табун и уплатив мыто сразу за два дня торговли, Андрюха, оставив с лошадьми Вторушу и Остромира, вернулся. К этому времени, пронырливый Боривой уже по хозяйски обосновался на месте, познакомившись с соседями по торговой деятельности.

Андрей верхом, Акун на повозке вместе с раненым Судиславом, заплатив подорожный сбор, пересекли ворота цитадели. Ему было интересно рассматривать город. За городской стеной располагались улицы посада, на боковых лучах которых находились ремесленные слободы. Все это хозяйство было удалено от центра города из-за боязни пожара. Расспрашивая прохожих, они добрались к дому знахаря. Не сходя с лошади, сотник постучал в крепкие деревянные ворота. Через короткое время открылась калитка, вышла молодая полноватая девушка с русой косой через плечо. Глянув снизу вверх на Андрея, спросила:

— Болезного привезли?

— Да.

— Сейчас открою ворота, можно завезти повозку. Батюшка скоро выйдет.

Заведя лошадей и повозку через открытые ворота на широкий двор, прошлись по дубовым плашкам, выстеленным пред большой избой. По виду всего, что его окружало внутри двора, Андрюха понял, что средневековый лекарь не бедствует, отсюда следует, что люди к нему ходят, а значит он профессионал своего дела. Стоя у телеги, он посмотрел на бледное лицо Судислава, его перевязанную голову, руки и грудь, Андрюха вздохнул: «выживет ли?». В дороге он три раза колол ему промедол из аптечки, взятой с собой, поэтому дорогу раненый перенес легче, чем предполагал Боривой, не догадывающийся ни о чем.

Осмотрев больного прямо в повозке, знахарь из-под бровей глянул на Андрея:

— Кто его так?

— Да тати, в двух днях пути отсюда. Напали на обоз, еле отбились.

— И довезли. Да он за два дня с такими ранами должон был умереть.

— Жить захочешь и не так раскорячишься, — криво улыбнувшись, заметил Андрей. — Мы его раны тертым мхом посыпали.

— Ладно, заноси в избу.

За руки и ноги подняв раненого, двинулись к избе.

— Да не в ту. Там я проживаю. Вот же боковая дверь рядом.

Сбоку действительно было строение. Андрюха определил его как сарай, оказалось больница. Уложили на лавку.

— Все. Можете уходить. Завтра заходи к обеду, — сказал он Андрею. — Милана, проводи воев.

За ними закрыли ворота, вечерело уже довольно ощутимо. Необходимо было искать место для постоя, не спать же в городе на телеге. Ищенко окликнул мимо пробегавшего юнца:

— Скажи, отрок, где здесь постоялый двор?

— Так, в конце улицы, Позвизд держит, я к нему сейчас и иду.

— Акун, поворачиваем оглобли, айда за юнцом.

— Это с превеликим удовольствием.

Харчевня с гостиницей на втором этаже оказалась всего метров через триста, прямо возле посадской стены. За крепкими тесовыми воротами, открытыми по причине раннего времени настежь, по центру высилась двухэтажная изба, поражая широкими размерами. Справа от избы помещался хлев с хрюкающей и мычащей живностью. Судя по тому, что смрадом оттуда не несло, за животными был пригляд. Перед хлевом находилась коновязь с яслями и выдолбленным бревном для водопоя, это для тех, кто заехал перекусить. Рядом ясли для лошадей постояльцев. Телегу можно было поставить на свободном пятачке слева от ворот, там же находился погреб закрытый дубовой дверью.

Соскочив с лошади, Андрей привязал ее уздой к коновязи, лошадь тут же потянулась к воде.

— Жди пока здесь, — кивнул Акуну.

Навстречу Андрею выбежал разбитной парняга, на ходу поправляющий запачканную чем-то съестным рубаху.

— Ночевать у нас желаете?

Глянув на неопрятный вид встречающего, Андрей скривил губы.

— Гляну, пожалуй, сначала.

— Милости просим.

Юнец открыл дверь, державшуюся на ременных петлях, пропуская Андрея вперед.

Внутри было опрятно. По бокам зала поставлены печи для обогрева обеденного зала в зимнее время. Столы чистые, выскобленные, пол подметен, ставни на окнах открыты, в них поступал прохладный воздух со двора. Под притолокой торчали ветки полыни и можжевельника.

«Для ионизации помещения», — определил Андрюха.

За спиной послышалось сопение:

— Светелки наверху.

Парень показал рукой на ведущую на второй этаж лестницу.

— Ну что ж. Зови хозяина.

Хозяин, бородатый, тучный мужик в чистой вышитой рубахе, появился незамедлительно.

— Хозяин, крышу-то у тебя снять можно?

— Дык, а насколько остановишься?

— А это как дело пойдет. Думаю дня на три точно.

— А коли так, оставайся.

— И сколько за это удовольствие я должен?

— Ты один?

— Сегодня двое, а дальше один останусь.

— Ага! Ну так, светелка с чистым бельем, еда, овес для лошадей, место под телегу, — слегка задумался, в подсчетах ничего сложного небыло, каждодневная рутина. — Четыре деньги.

— Устраивает. Пускай юнец позовет моего человека, а ты показывай светелку, умоемся, ужинать спустимся. Так что, ты нам меда хмельного выставь, да щец, а к ним по доброму куску свинины зажарь.

— Сделаем. Давай деньги, и идем смотреть светелку.

Андрюха полез в кошель, отсчитал четыре новгородки и сунул в руку хозяина заведения.

Стянув с себя кольчугу, камуфлированную куртку, Андрей перепоясал рубаху ремнем с мечом. Сполоснув руки, вдвоем с Акуном спустились на ужин. После дороги еда показалась необычайно вкусной. Хмельной мед бодрил. Помимо них в зале хватало посетителей и жильцов. После хлопотного дня в заведении у Позвизда был аншлаг. Набив утробушку деликатесами, обоих потянуло в сон. Уже стоя на лестнице, Андрей подозвал хозяина:

— Уважаемый, как бы нам с утра в баню сходить, уж очень помыться хочется, но сегодня сил уже нет.

— Дак, на заднем дворе баня. Сегодня отдыхайте, а завтра с утра милости просим. Баня у нас знатная, сранья пошлю топить, как проснетесь, все будет готово.

— Благодарствуем.

— Да и бельишко простирнуть можно, в оплату все уложено.

Добрая пища и хмельной мед благотворно, сказались на молодые организмы. Чтобы заснуть мгновенно, потребовалось лишь добраться до лавок и снять с себя верхнюю одежду.

Поутру, сытые и намытые, словом как две новые гривны, Андрей и Акун пересекли на повозке городские ворота, уплатив за проезд гужевого транспорта стражнику. Рынок гудел как растревоженный улей. Проехав мимо купеческих лабазов, они очутились у начала торгового коловорота.

— Акун, стань с телегой вон у того складского сарая и жди меня. Схожу к Боривою, и прокатимся к нашим лошадникам.

— Я понял. Но-о-о, родимые! — отдохнувшие за ночь лошади весело потянули телегу.

По Андрюхиным понятиям, рынок мало чем отличался от барахолок тысяча девятисотых годов. За деревянными лотками, крытыми навесами из дранки, торговали узнаваемые по прошлой жизни лица кавказской национальности, среднеазиаты, да и славян-торговцев присутствовало много.

— Ёкарный бабай, и здесь азеры обосновались! — пробормотал Андрей.

Вчера, когда он оставлял Боривоя на торгу, дело шло под закрытие рабочего дня и весь этот цирк уже либо свернулся, либо собирался сворачиваться. Нынешняя толкотная торговля, наполнила сердце его ностальгией по дому. Рядом с ним, раздались выкрики с интонациями ломанного русского языка:

— А вот гранаты спелые, сладкие, подходи, дам отведать. Четыре по цене одного. Подходи, четыре по цене одного.

Андрей повернул в сторону выкриков. Лицо характерного типа, с чертами до боли знакомыми каждому россиянину конца двадцатого, начала двадцать первого века.

«Ну, точно азер!».

Стоящий за лотком чернявый худосочный парняга, лет тридцати, в одежде восточного пошива, торговал курагой, гранатами, инжиром и изюмом. На прилавке также присутствовала халва, желтоватый сахар и прочие восточные сладости.

— Откуда будешь, земляк? — спросил Андрей.

— Что покупать будешь? — не понял тот.

— Я спрашиваю, откуда товар привез?

— А-а-а, товар персидский. Покупай, не пожалеешь, четыре граната по цене одного отдаю. Попробуй, сразу купишь.

— Обязательно куплю, только дай оглядеться. Я только пришел, — и двинул дальше вдоль рядов, к лотку, где должны стоять телеги Боривоя.

Торг шел по полной программе, народ торговался, пытался выгадать даже в какой-то мелочи.

«На рынке два дурака, один продает, другой покупает». Вспомнилось Андрею. Он дефилировал мимо лотков с овощами, продавали репу, морковь, какую-то зелень. Дальше находились лотки оружейников — мечи, щиты, топоры, ножи, кинжалы, наконечники копий и стрел. Лотки тканей и готовой одежды, обувь — все это рядами, подходи, выбирай кому что надо. Лотки кожевников — выделанные кожи и изделия из нее: ремни, куртки, упряжь, седла. Ювелирные изделия из серебра, стекла. Мед пчелиный всех сортов, оттенков, вкусов. Мед хмельной, ромейское вино в бочках, кувшинах. Пушнина.

Увидел лоток, где бойко вел торговлю Боривой. Понаблюдав со стороны, осознал, что Боривой находится в своей стихии. Вот действительно человек родился и нашел себя в этой профессии. Заметив Андрюху, Боривой жестом подозвал его.

— Ну как дела Боря?

— Слава богам, все хорошо, если и дальше так пойдет, за две седмицы расторгуемся, — лоток был заполнен деревенским ширпотребом, от лаптей и деревянных пуговиц, до меда и мешков с зерном. — Тут мытарь подходил. Сказал, подойдет скоро еще раз, мыто платить надо.

— Не вопрос подождем.

— Как там Судислав, не помер?

— Довезли. В обед зайду проведать.

Боривой больше отвлекаться не стал, занялся делом, зазывая покупателей и торгуясь, уступая в чем-то, все равно не выпускал из рук выгоду. Андрей отойти от лотка не успел. Как черт из коробочки, слегка вихляющей походкой, к лотку подходил молодой, худой, с костистым лицом, длинными руками и кривыми ногами мужчина, в белой длиной рубахе и черных шароварах. Через его плечо была перекинута матерчатая сумка, за ухом торчало писало, не-то гусиное перо, не-то стило, сразу и не понять.

— Очешуеть. Ну, точно наш финик, ему бы еще очечки на фэйс и вылитый Макс. Братья близнецы, да и только, разве что побрить, — вслух сказал Андрей.

Макс Тишман был начальником финансовой службы в части, в которой служил Андрей. Крученый, иногда высокомерный, вспыльчивый, но знающий свое дело малый.

— Мыто платить будете?

— Ну а как же, мы люди законопослушные. Платить-то сколько?

Из матерчатой сумки мытарь достал берестяную грамотку, окинув взглядом лоток, возы и стал что-то бормоча подсчитывать.

— Сколько дней торговать надумали?

— Две седмицы, — отвлекся от торговли Боривой.

— Ну, так, — опять бормотание, — приезд в город с целью торговли, на две седмицы, с сего дня, с повозками, с сотоварищами, двое, по полкуны с человека.

Высчитал, объявил:

— Четыре гривны куны серебром.

Андрей полез в кашель и отсчитал монеты в протянутую руку мытаря. Тот ссыпал наличность в свой кошель и протянул бронзовую бляху с вычеканенными каракулями на ней. Андрей принял.

— Тамга, разрешение на торговлю. Через две седмицы вернешь.

— А то. Слышь, мужик, тебя не Максом случайно кличут?

— Замята, я.

— Тоже прикольно. Бывает.

— Что бывает?

— Да говорю, обознался я.

Мытарь стал удаляться вдоль торгового ряда. Только сейчас Андрей заметил его сопровождающего, ранее стоявшего в отдалении, с виду звероватого гоблина с коротким, широким мечом на поясе.

— Боря, меня сейчас Акун на скотий рынок отвезет. Там оставит телегу, а сам к тебе. Я потом в город, раненого проведаю, да и дела кое какие порешаю.

— Не волнуйся сотник, расторгуемся.

Перед самым обедом, Ищенко постучался в знакомые ворота знахаря. Как и вчера, ему открыла калитку уже знакомая молодушка с косой через плечо.

— Заходи. Заждались тебя уже.

Андрей зашел в знакомый двор. На скамейке перед хозяйской избой, он увидел колоритную фигуру вооруженного варяга, тот был облачен, словно собрался в поход. Несмотря на жаркую погоду, на стеганый поддоспешник был одет ламелярный доспех, соединенный по бокам застежками, на плечах удерживаемый кожанами лямками на которые крепились металлические бляхи. На поясе меч. Шлема не было вовсе, по этой причине Андрея поразила бритая голова с длинным пучком волос, спускавшимся с макушки. Картину дополняли ухоженные усы, свисавшие с лица, словно два моржовых клыка. Лицо руса пересекал застарелый шрам, проходящий от уха через всю правую щеку, до подбородка. Увидев входящего Андрея, варяг встал с табуретки, поставив на нее глиняную кружку, шагнул навстречу.

— Здрав будь.

— И тебе не хворать. Чем обязан такому вниманию? Или провинился чем?

— Еще вчера, Ставр передал вести о тебе. Наместник князя, желает видеть тебя. Идем.

— Что ж, я не против. Дай только человека своего проведать.

Желание наместника повидаться с приезжим, совпадало с распоряжением Монзырева. Задача стояла, познакомиться с главой местной администрации. Ищенко еще в дороге ломал себе голову, как свести знакомство, а, поди ж ты, само собой вопрос разруливался. За спиной слышалось легкое дыхание Миланы.

— Людин твой жив. Пойдем в избу, батюшка как раз у него.

В комнате, где находился раненый Судислав, пахло травами, но все же ощущался легкий сладковато — приторный запах застоявшейся крови. Небольшое оконце, со вставленной в него слюдой, давало мало света, но все-же позволяло, вместе с масляным светильником хорошо различить бледность на лице раненого, лежавшего на лавке. Больной тяжело дышал, но был в сознании, рядом с ним находился Ставр, который из плашки поил его целебным отваром. Оба скосили глаза в сторону вошедших.

— Как ты, Слава?

— Жить будет, — вместо Судислава ответил знахарь. — Ты все же мне ответить, как смог довезть его такого?

— Боги помогли.

— Ну да, ну да.

— Зачем ты посаднику про меня сообщил?

— А как ты думал? В двух днях пути от города, тати шалят. Их ловят, поймать не могут. И тут появляется такой красавец как ты и сообщяет, что одолел их. Да и раненый у меня на подворье из пришлых. Чей, откуда прибыл, кто он? Известно только с его слов, чай не со сломанной рукой. Обязан сообщить.

«Ну, ничего не меняется. У нас огнестрел или ножевое ранение, обязательно ментам стукнуть надо. Здесь такая же песня. Эх, не по тем книгам мы историю учили».

— Долго оклемываться будет?

— А что не видно? Парень практически за кромкой побывал.

— Слава, может хочешь чего? Я принесу.

— Благодарствую сотник, — просипел раненый. — Мне бы отлежаться. Все болит. Ты бы меня уколол лекарством своим, мочи нет терпеть.

— Нечем колоть Слава. Нет у меня больше лекарства.

— Что за лекарство? — встрепенулся лекарь.

Ищенко чертыхнулся про себя. Не будешь ведь рассказывать, что через десять веков изобретут промидол.

— Да продал мне как-то купец из Византии, лекарское средство, да закончилось оно. Что за средство, я сам не знаю. Не лекарь я — воин. Ну, пойду я, посадник кличет.

Выйдя во двор, вдохнул полной грудью свежий воздух.

— Пойдем, что ли служивый? — обратился к ожидающему представителю власти.

— Идем.

В самом центре города была выстроена крепость — детинец, внушающая уважение всякому, кто находился рядом. Это была крепость в крепости, с внутренним склоном оборонительного рва. Андрей на глаз определил, «метра три и ширина метров двадцать». По внутреннему краю шел частокол из крупных, до полуметра бревен. Пройдя со своим сопровождающим по опущенному подъемному мосту, с интересом рассмотрел охранявших ворота цитадели варягов.

«Все-таки по внешнему виду и оружию, здорово отличаются от местных граждан. Какая натура, какой типаж. Их бы в кино снять».

Местные бодигарды, со скукой взглянули на проходящих мимо них. Только на мгновение в глазах появилась заинтересованность, когда взгляд обоих упал на меч, висевший на поясе у Андрея, и тут же пропала, рассыпавшись о лицо сопровождающего.

Внутри крепости, бревна частокола, были расколоты пополам и установлены плоской стороной внутрь укреплений. Сам детинец представлял квадрат, примерно сто на сто метров, по углам со стороны ворот возвышались две каменные башни, похожие на донжон. По центру двора, располагался высокий и красивый деревянный терем с постройками справа и слева, примыкающих к нему зданий, казармы и конюшни соответственно. Плац перед теремом, был уложен почерневшими от времени и использования дубовыми плашками, подогнанными и утрамбованными, словно паркет в помещении ведомственной принадлежности. Плашки отсутствовали только возле коновязи и конюшни. Хозяйственные постройки, судя по всему, находились на заднем дворе цитадели. По двору сновали по своим делам вооруженные ратники, женщины исполняли, какие-то свои хозяйственные работы.

Поднявшись на крыльцо терема, вошли внутрь. Андрей почувствовал благодатную прохладу помещения. Пошли по короткому, широкому коридору минуя запертые двери. Наконец нырнули в центральную дверь. Сделалось заметно теплее и светлее. Окна в главной зале терема оказались большого размера, забранные тонкой слюдой. От неожиданно яркого света в глазах зарябило бликами.

— Купец доставлен, боярин!

Зрение восстановилось, и Андрей увидел в большой, расписной комнате на возвышенности деревянное резное кресло, покрытое слоем коричневой краски. В кресле восседал совсем не старый еще, плечистый мужчина с курчавой светлой бородой, в дорогом кафтане голубого цвета расшитом серебром, такого же цвета шароварах и полусапожках тонкой выделки кожи. На груди его висела золотая цепь. Ищенко прикинул, — «граммов триста пятьдесят весит». По бокам от кресла на лавочках застеленных коврами с узором, сидело еще восемь человек различной наружности, но все высокого положения для этого города. Все при мечах, кое-кто и в доспехе.

— Здрав будь, боярин! — поклонился центральному персонажу Андрей. — Почто звал?

— И ты, здрав будь, хм… купец. Хотя, не похож ты на купца.

— Так я и не купец вовсе. Сотник я, боярина Гордея, из Веси кривичской. Прибыл по его поручению сопроводить караван торговый. Да дела кое-какие порешать. С тобой вот, велено встретиться.

— Ну, то, что ты татей дорожных положил в двух днях пути отсель, я уже знаю. Не знаю только, сколько их было.

— Двадцать четыре разбойника насчитано. Да трое ушли.

— О как! А своих сколько потерял?

— Так, четверых, да один у знахаря лечится. Знахарь сказывал, поднимет на ноги болезного.

— Поверить зело трудно в такой расклад. Али вои с тобой знатные были?

— Да нет, обычные пахари. Наверное, повезло просто. Боги были на нашей стороне. Уберег Сварог внуков своих.

— Что скажешь, Улеб?

— Да что сказать, Вадим Всеволодович. Война ведь одних в Хель уводит, а другим славу дает. Мы-то за татями этими, сколь охотились, а вишь, они сами смертушку себе нашли.

Легко поднявшись с кресла, боярин стремительно подошел к Андрею.

— Ну, за доблесть твою сотник прими подарок с моей руки, — он снял с пальца серебряный перстень с красным камнем и вложил в ладонь Андрею. — Носи, заслужил.

— Благодарствую, боярин, — надел подарок на средний палец левой руки. — Помнить буду, от кого награду получил, дорогого стоит.

Явно довольный сказанным, Вадим Всеволодович вернулся на место.

— Ну, рассказывай, о чем боярин Гордей переговорить велел?

Еще перед отъездом, Монзырев с Вестимиром решили, что так, как в веке десятом, имени Анатолий, да еще Николаевич, у славян не встречалось, то и принять потребно другое имя. Так Монзырев стал Гордеем Вестимировичем, все-таки волхв выступил инициатором появления в этом мире новоявленного боярина, так что отчество крестник получил от него.

— В седмице, ну может чуть больше, пути от Курска, на правом берегу реки Псел находится наша пограничная весь, держит она по земле своей границу от соседей хлопотных, людокрадов проклятых, кои каждую весну и лето, приходят пограбить землю русскую.

В палатах послышалось легкое обсуждение сказанного. Боярин приподнял слегка руку. Все умолкли.

— Да знаем мы о вас и о печенегах тож. Сей год хотели к границе малую дружину послать с воеводой Улебом Гунаровичем.

— Прости, боярин. Припозднились вы малость. Словно косой прошлись печенеги по весям нашим. Отбиться удалось, да люда погибло много. Кого в полон увели, а кого пограбили.

— То-то ты торговать заявился, — с обидой вырвалось из правого ряда советников.

— Дак, ведь не от хорошей жизни заявился. Послал меня Гордей Вестимирович к тебе боярин, Вадим Всеволодивич. Не помощи просить в войске. Потребно ему от тебя пара человек, варягов знатных, в делах ратных умельцев. Учителя воинские ему надобны, хочет он мужей в родах пограничных под щиты поставить. Учение весь оплатит.

— Это смердов-то учить? — с лавки поднялся и сделал три шага вперед молодой варяг, одетый в бронь. На лице его заиграла презрительная улыбка. — Ну, коли вашему боярину серебра не жалко, пусть. Но толку будет мало.

— Сядь, сотник Якун! — повысил голос боярин.

— Дозволь Вадим Всеволодович слово молвить! — с места предназначенного ему, поднялся Улеб.

— Говори, Улеб Гунарович.

— Дозволь мне в ту весь поехать. Застоялся я в Курске, чувствую, жирком обрастать стал.

— Да ты что, воевода, али белены объелся. Где это видано, чтобы с воеводства на весь пасть. Чего тебе у меня не хватает. Али самолюбия в тебе не осталось, гордости нет?

Андрей отрешенно стоял чуть в стороне, уже не принимая участи в разговоре. Он сразу почувствовал гнев посадника. К чему он может привести, не знал.

— Минуло уж тридцать три зимы, как я, тогда еще юнец, пришел со своим хевдингом, Хрольвом Вилобородым в Гардарики, с красным щитом, поднятым на мачту. Мы пришли за добычей и готовы были рубиться хоть с самим Фенриром, лишь бы разбогатеть и вернуться в свой фиорд с кошелями серебра и славой удачливых бойцов. Сейчас тот хирд, с которым я приплыл, почти весь уведен девами валькириями в чертоги Одина. Остался я, да Стегги Одноногий, который приживалкой живет при мне у тебя боярин. Смотри сколь много возле тебя молодых. Дозволь мне отправиться в пограничье. Там я принесу еще пользу для Гардарик, ставших мне второй родиной. Да и Одноногого возьму с собой.

В палатах стояла мертвая тишина. Боярин в раздумье смотрел на Улеба.

«Старик выжил из ума. Однако, он прав, пора сменить его на кого помоложе. Отпустив его, покажу этим, что оказал помощь. Да и боярин этой верви, вроде бы как в должниках походит. А то ведь по „Киевской правде“ живут по своим законам, с которыми даже князь обязан считаться и не вмешиваться в них. Глядишь, для чего-нибудь и сгодятся эти людишки».

Приняв решение, он удовлетворенно улыбнулся. Настроение на глазах стало подниматься.

— Ну, коли просишь, а-а, будь по-твоему. Отпускаю.

— Благодарю, боярин.

— Ну, а еще с чем послан? — опять обратился боярин, к молча ждавшему Андрею.

— Вадим Всеволодович, мужчин у нас повыбивали много, мой боярин поручил привезти мужиков, кого по согласию в закупы взять, может где вдачи^1 согласятся, или изгоев найду.

— Ну, в этом я тебе не помощник. Сам крутись, как хочешь. Но и мешать не буду.

— И за то благодарен буду.

— Ну, будь здоров. Я так думаю, что эта встреча не последняя у нас.

— И тебе здоровья и долгих лет боярин, — поклонился Андрей, на плечо ему легла тяжелая рука, Ищенко скосил взгляд влево, рядом стоял старый Улеб.

— Идем.

— С радостью, воевода.

— Да какой же я теперь воевода? — выходя из терема, проговорил Улеб.

— Ну, хочешь, я тебя учителем звать буду? Или сэнсэем?

— А это, что за зверь?

— Так у азиатов с далеких восточных островов прозывают учителя.

— Ну что ж, вполне.

1 Вдачи — люди, которые отдавались на временную службу господину. Это делалось во время отчаяния — в период глода или опустошительной войны. Становились полусвободными. Должны были работать на господина один год.

Глава 5

Сильный порыв ветра наполнил кормовой стяг. Волнующаяся полоса парусины закрывала от взгляда пейзаж впереди бегущего по водной глади реки торгового судна. Оно плыло вниз по течению, оставив позади город у слияния рек Кур и Тускарь. Уже были пройдены пороги и судно скользило по западному притоку Оскола, впадающему в Северский Донец. Слишком большой путь проделали корабельщики в этом походе. Всем хотелось побыстрее вернуться домой. Но Саклаба — страна богатая, как магнитом тянувшая восточных купцов к себе.

«Слава Аллаху, милостевому и справедливому. Этот поход, если вернемся целыми, принесет солидный куш».

Не каждый купец в Медине может похвастаться, что побывал у самого Бахр Варанк — Варяжского моря, как говорят сакалибы. А он Ибн-Хулал доплыл к нему, повидал города русов, уже имеет прибыль от своего путешествия, а сколько еще выручит звонкой монеты от любовно упакованной и аккуратно уложенной пушнины. Он, уважаемый на родине купец. Требовалось рискнуть, и он рискнул. Сакалибы не знают настоящей цены шкуркам бобра и черной лисицы, песца и соболя. И слава Аллаху, что так. А еще он вез речной жемчуг, на берегах Нево он тоже очень дешев. Бочонки с медом. Да мало ли чего он везет, прибыль обещает быть баснословной. Единственно, точило мысли, правильно ли он сделал, поплыв на юго-запад к «семесьским городам». Ведь можно было по Итилю доплыть до Камеджы — столицы Хузар, а там море Джурджана, немного усилий и он почти что дома. Как говорят на востоке, чтобы найти правильный путь, нужно остановиться и оглядеться. Но теперь-то оглядываться поздно, вот войдем в Дон, повернем на восток, на Белую Вежу. Там оглядимся. А сейчас разве что пристать у какого селения по пути, размять ноги, дать отдых людям. Скоро пойдут неспокойные места, земли степных варваров. Нельзя будет даже выйти на берег.

— Салех, — позвал он кормщика. — Увидишь с правой стороны берега поселение сакалибов, пристанешь, будем отдыхать.

— Слушаюсь, хозяин.

Могучие ели в иных местах, так близко подступали к берегам, что лапы их почти смыкались над водой, казалось судно идет не по реке, а по лесной дороге. В таких местах совсем не ощущалось, что это юг Руси, только зелень здесь была светлей, чем в Новгородских землях, все-таки сказывалось присутствие палящего, южного солнца, да синь неба не такая глубокая, как на севере. Средина лета. Вдруг справа по борту на высоком мысу корабельная прислуга заметила столб черного дыма, горел сигнальный костер.

— Эфенди, что-то мне подсказывает, что с нужной нам стороны будет деревня.

— Да, да. Вот только как нас там встретят?

— Русы, народ хлебосольный. А мы не воины, а купцы. Купцам всегда почет и уважение.

Узкая, маленькая лодка-однодревка выплыла из-за мыса навстречу судну, два славянина сидевшие в ней, вытянув шеи, будто это могло чем-то помочь, издали пытались рассмотреть приближающегося «купца». Плавучие средства сблизились на расстояние приемлемое для общения.

— С чем пожаловали, уважаемые?

С носа корабля свесился Сухмет, упитанный малый, с плохо растущей козлиной бородкой и усами, еще на родине изучавший от рабов-славян русский язык. В походе он был толмачом.

— Хозяин наш, купец. Домой возвращается из ваших земель. Просит дозволения пристать на отдых в вашей деревне.

— Там за мыском, через пять стрелищ затон с пристанью. Мы оповестим, вас встретят.

— Благодарю тебя, русич, — лицо Сухмета расплылось в дружеской улыбке.

Лодка развернулась в обратную сторону, сидевший на корме ритмично прогреб воду веслом, придав ходу лодки ускорение, а ставя весельное перо ребром, используя его в качестве правила, направил лодку в нужном ему направлении. Лодчонка нырнула в заросли у песчаной косы, исчезнув в незаметной со стороны фарватера талице. А через короткое время клубы дыма от костра зазмеились в каком-то неведомом, для проплывающих, порядке.

— Сигналят.

— Да.

На пристани, связаной из толстых сосновых бревен, к которой кормщик причаливал судно, их уже ждали бородатые мужи в холщовых рубахах опоясанных мечами, но без щитов и копий. Первым на пристань выпрыгнул Сухмет, кланяясь, прикладывая левую руку ниже груди. Купец, дождавшись когда судовые концы будут закреплены, степенно ступил на берег. Навстречу шагнул только кряжистый селянин с тонкой серебряной гривной на груди. Слегка поклонившись в приветствии, спросил:

— С чем пожаловали в нашу вервь, гости нежданные?

Сухмет толмачил, ничего не добавляя к словам старейшины от себя.

— Я, мединский купец Ибн-Хулал. Иду с товаром домой из вашей благодатной страны. Прошу дать пристанище мне и моим людям, а завтра с рассветом мы поплывем дальше.

— Что ж, добрым гостям мы рады. Я староста северянской верви Ратибор. Прошу идти за нами. Мы укажем вам постой. Накормим и угостим медом хмельным и квасом, тебя и твою команду.

— Сердечно признателен тебе, уважаемый Ратибор. С моей стороны прими, как знак уважения пять кувшинов румского вина.

— С радостью. Идемте, мы проводим вас.

Закатное солнце оранжевыми лучами освещало открытые настежь ворота веси. В эти ворота пастушки прогнали мычащее стадо коров, торопящихся к своим хозяйкам на вечернюю дойку. Селение наполнялось картиной мирной жизни. Заканчивался трудовой день. С реки веяло прохладой. Корабельщики, сопровождаемые старейшиной, прошагали по центральной улице к возвышавшейся среди деревенских хибар избе, обнесенной забором. Из-за плетней на прибывших смотрело население общины. Расположившись во дворе, и ожидая угощения, люди вымотанные дорогой разомлели. В честь гостей была затоплена баня. Когда подошло время, распаренных и чистых, их усадили за столы, накрытые тут же во дворе под яблонями. Угощали сбитнем и квасом, простой деревенской стряпней, от хмельного меда те отказались. Когда стемнело, уложили спать, разобрав гостей по жилищам. На судно ушло отдыхать трое во главе с кормчим. Купца оставил в своей избе старшина веси. Ночь вступала в свои права.

Дни, которые понеслись чередой, для Сашкиных орлов стали обыденными буднями. Он взял их в оборот мертвой хваткой бультерьера, ни на миг не выпуская из поля зрения. Десять молодых пацанов, в возрасте до двадцати лет, были отобраны им по тем критериям, по которым отбирают в элитное подразделение специального назначения Вооруженных Сил Российской Федерации. В свое время Сашка и сам был отобран таким образом, поэтому эту кухню он знал. Приказ Монзырева был прост.

«Отобрать. На подготовку один год».

К десятку деревенских, Монзырев от себя, присовокупил двух пацанов попавших в эту передрягу вместе с ними, Олега и Павла.

На курс молодого бойца был выбран самый простой и ненавязчивый армейский распорядок. В учет принималось лишь отсутствие привычных часов. Поэтому:

Первые лучи солнца — подъем.

Продрать глаза — утренняя поверка.

Посленочный перессык — утренняя зарядка, в обязательном порядке начинавшаяся с десятикилометрового кросса по пересеченной местности. Дистанцию Сашка сам отмерял, как смог. После кросса шли разминочные упражнения по рукопашному бою.

Солнце на два пальца выше крон — утренний туалет и завтрак. Еду во временный лагерь, находившийся от деревни на расстоянии десяти километров, на чертову дюжину бойцов доставляли три раза в день, на телеге, запряженной печенежской кобылой две молодки. Таково было распоряжение Монзырева.

«Что-бы бойцы чувствовали, что о них помнят в родной общине».

После завтрака — теоретическо-практические занятия. Дисциплин, которые необходимо было познать, хватало. От простой арифметики и грамоты, правда на современный манер, в преподавании которых были задействованы курсанты попаданцы, до логического мышления — как поступить в той или иной ситуации.

А также, стрелковая подготовка. Сашка сам ходил к деревенским умельцам — кузнецу и столяру и в результате у ребят появилось тринадцать арбалетов, здесь их называли — самострелы, только улучшенных, модернизированных под специальные, таких как в двадцать первом веке у спецвойск. Из луков в засаде не всегда можно стрельнуть. Чтобы лучник смог выстрелить и как вариант выставить стелу в нужном ему направлении, он обязан был твердо стоять на ногах. Работать арбалетом можно было даже лежа, стрелять из любого положения. Для разведки, это свойство немаловажное.

Изучали снаряжение воинов — для умения уничтожить противника в броне. Выживание в сложных условиях, маскировку, слегка коснулись медицины.

Приезд телеги с кормилицами — обед.

До команды «строиться» — личное время. Примерно тридцать минут.

После команды «строиться» — практические занятия. Здесь на практике изучали и совершенствовали навыки и знания, как сподручнее отправить человека к его праотцам. И естественно, занятия по рукопашному бою. Занятия проходили более чем интенсивно. К приезду телеги на ужин, парни еле волочили ноги. Сашка понимал, что так и должно быть, недели через три втянутся, будет полегче.

Ну, естественно, ужин.

Личное время — до Сашкиной команды: «На вечернюю поверку, становись».

И, отбой. О-о-о! Какой сладостью звучит это слово, для всех поколений «зеленой» молодежи, проходящей в войсках узаконеное изнасилование организма, пафосно названое каким-то шутником — курсом молодого бойца.

Вот такой простой и ненавязчивый распорядок дня.

— Занятия и взаимоотношения должны проходить по-армейски, жестко и эффективно. Запомните салаги, на целый год забудьте про мам, пап и любимых девочек. Пока с вами папа Саша, — он пятерней ладони поплескал себя по лысой голове, — этого мусора в ваших мозгах быть не должно. Никаких скидок на возраст здесь не будет. — Зыркнул он на Олега и Пашку.

— Если кому-то захочется мамкиной титьки, так я вам ее быстро предоставлю. И запомните последнее. Чтобы выжить в предстоящих боях, я из вас все жилы вытяну. Все поняли?

— Да, сотник! — дружно гаркнуло подразделение.

— И так, я продолжаю. По тактике ведения скоротечного боестолкновения с превосходящим по численности и вооружению противником, существуют следующие упражнения, например, «Бой усеченной группой в окружении лесистой местности…».

Ежедневно он рассказывал и показывал, словом вдалбливал в молодые головы свои знания.

Как-то через две недели занятий, лагерь посетил Монзырев с Вестимиром. Провели на занятиях целый день, и оба остались довольны результатами.

— Олекса, если надо кого-то подбодрить из молодых воев, ты скажи, я поговорю с ним.

— Батюшка, — Сашка по привычке общения со священниками в своем времени и Вестимира называл по старинке. Свой серебряный крест на груди он носил открыто, хотя все в веси воспринимали его как оберег. — Батюшка, я был бы плохим офицером, если бы не мог справиться с дюжиной призывников. Давайте заниматься каждый своим делом. Вы лучше расскажите, как там Андрюха?

— Вестей никаких нет. Да и рано еще. Я планирую, что он появится не раньше, чем через две недели.

— Ну и ладушки, командир. Все будет хорошо. Ты не переживай.

Уже усевшимся на лошадей проверяющим, готовым отчалить восвояси, Сашка сказал:

— Вот, что, отцы командиры, я тут поразмышлял и сделал вывод, для улучшения учебного процесса, бойцы два раза в неделю должны заниматься приемами боя на мечах, а такого знания, пардон муа, я им дать не в состоянии, сам в этом профан. Среди местного населения, конечно имеются воины-мечники, но их уровень клинкового боя достаточно слаб. Так что думайте, как восполним пробел.

— Что-нибудь придумаем.

— Поклон от меня всем нашим.

— Обязательно. Бывай. Через две недели будем у тебя снова.

Опять подъем — отбой, подъем — отбой. Вколачивание знаний и навыков. Силовые упражнения, упражнения на выносливость, стрельба из арбалетов и владение ножом, кистенем и удавкой. Теория и практика, снова теория:

— Слушай сюда, зелень пузатая. Сегодня отрабатываем упражнение по организации охраны и отражения нападения на спецобъект, а в частности, на родную деревню.

И они отрабатывали. Отрабатывали тактику нападения и захвата спецобъекта. Тактику и способы освобождения заложников. Учились работать в группе и каждый самостоятельно.

Большое внимание Сашка уделял занятию по тактике ухода от преследования, приемам организации ловушек и заграждений,

Курсанты учились делать непреодолимые для степняков лесные завалы, устраивать «волчьи ямы», организовывать засады. Втянулись в режим. Парни молодые, сильные, впитывали знания словно губка, тут сказался и результат отбора. Скажем так, отстающих не было вовсе. Не хватало практики.

— Ничего, практика дело наживное. Скоро выходим на первый экзамен, — перед строем потирал руки Горбыль. — Вот и посмотрим, как из салаг рождаются мужчины.

Наконец во временный лагерь прибыл Монзырев. Позади него катилась телега с поклажей. Соскочив с лошади перед строем курсантов, принял Сашкин стандартный доклад:

— Товарищ майор, развед-диверсионное подразделение курсантов построено. Командир подразделения старший лейтенант Горбыль.

— Вольно! — Повернувшись к строю, скомандовал Монзырев.

— Вольно! — Эхом откликнулся Сашка.

— Товарищи курсанты. Сегодня прошло четыре седмицы, прошел месяц, как вы начали свое обучение. Я привез с собой экипировку для выхода на задание. Это будет ваш первый выход. Выход — экзамен. После чего вы опять продолжите свое обучение. Задача перед вашим подразделением будет стоять несложная. В быстром темпе пройти заданный маршрут, держась берега реки. Пойдем против течения, на расстояние, составляющее по времени до семи дней пути. Питаться подножным кормом и охотой. Костров не разводить. Себя не обнаруживать. Примечать дороги, населенные пункты, переправы, количество населения. В боевой контакт без надобности не вступать. Темп передвижения будет задавать ваш командир. Я иду с вами наблюдателем, в замыкании отряда. Вопросы ко мне есть?

— Никак нет! — Заученно гаркнул строй.

На лицах людей просматривалось эйфоричное настроение. Первый выход, это всеравно, как дефлорация у юной девы, совершаемая по согласию, по большой любви. Знает, что может быть больно, но как-же хочется.

— Сейчас подойдете к телеге и, Борич выдаст каждому экипировку. Переодеться, вооружиться. Построение по первой команде. Разойдись.

Отойдя в сторону, офицеры наблюдали за молодежью экипирующююся в выкрашенную в цвет летнего камуфляжа одежду. Новая форма, с подачи Монзырева пошитая женщинами городища, один в один соответствовала КЗСу армейской разведки. Напялив на себя невиданую ранее одежду, воружаясь, молодые люди с интересом рассматривали друг друга. Пока «обезьяна вертела в руках гранату», отцы-командиры стояли в стороне, не став отвлекать подчиненных.

— Ну что, Анатолий Николаевич, Андрюха появился?

— Да нет, Сашок. Я уж стал волноваться. Может, произошло что в дороге? Поэтому, от мыслей шальных, развеюсь с тобой на пленэре. Вернемся, если не будет этого засранца, придется ехать на поиски.

— Как дела в деревне?

— Да стройка, что затеяли, уже задолбала, сил нет от дел хозяйственных, сбежать куда глаза глядят, хочется. Ощущаю себя председателем колхоза. Опять-таки, лесопилку на реке ставим. Неподалеку от деревни Аня Майкова глину достойную нашла, печь для обжига кирпича ставить будем. Нам нужно не только укрепленное городище. Нам необходима крепость — цитадель. Выжить проще будет.

— Ну и планов у тебя громадье, командир. А, осилим?

— Осилим, Сашка. Ты мне только диверсантов подготовь. Уж очень они через год цениться будут. Каждый на вес золота. Придут по весне кочевники, чую. И по зубам им надо будет чувствительно дать.

— Будут тебе диверсанты, Николаич. Это даже не обсуждается, ты мне только хорошего мечника в наставники изыщи.

С головным дозором впереди и замыканием позади, колонна разведчиков уходила в свой первый «поиск».

Ратибор умирал, он лежал у ворот своего двора, зажимая ладонью вспоротый живот. Вот-вот появится Мара и уведет его через Калинов мост, где ждут щуры. Закончился его земной путь. Руки уже захолодели, и даже боль отступила куда-то вглубь. Селенье, которое ему доверили хранить, умирало вместе с ним. За спиной горела его усадьба, сухое дерево стонало под напором огня. Где-то внутри этого костра находились тела его внуков, которых не смог защитить, как не защитил и восточных гостей, приведших быть может, к северянской верви северных волков. Коварное нападение викингов произошло ночью. Стремительно напав, они безжалостно уничтожили всех, кто стал на защиту своих очагов с оружием в руках. Тех, кто не пытался отстоять свою свободу, сгоняли как стадо в круг. Упоенные кровью, в предчувствии добычи и безнаказанности, напавшие веселились и, подтрунивали друг над другом. Им было смешно. Смешно бросать зажженные факелы в жилища, где сгорало чье-то счастье, где когда-то рождались дети и умирали старики. А между жилищами лежали мертвые северяне, люди из селища, которое переставало существовать. Эти волки в личине человека, походя, растоптали весь и, загрузив новоявленных рабов, отплыли.

Ночь подходила к концу, было ясно и тихо. Время от времени потягивало сыростью от реки. Старейшина вздохнул. Вдруг перед его лицом появился чужой лик, вымазанный полосками сажи. Сразу и не скажешь, кто перед тобой, человек или нежить речная. Нет, образ больше соответствует людину! Человек был одет в пятнистую куртку, опоясанную мечом.

— Ты кто? Неужели Мара тебя прислала за мной?

— Я боярин кривичей, Гордей. Наша весь в седмице пути вниз по реке. Что у вас произошло? Кто напал на селище?

— Я Ратибор. Был старейшиной веси, — пересиливая боль, уже с трудом ворочая языком, ответил умирающий. — На нас напали нурманы. Кого не убили, увели с собой. Поплыли вниз по реке. Прошу, боярин, спаси моих соплеменников, кого сможешь. Умерла северянская весь. Прими к себе, пусть даже в закупы, все ж лучше, чем на чужбине рабами помрут.

Монзырев положил руку на голову Ратибора.

— Обещаю, сделаю что смогу. А теперь, отец, извини, ухожу. Свою весь спасать надо. Если хищник отведал крови, он не остановиться. Мой род в опасности.

— Пусть Сварог поможет тебе. И мне легче на душе. Прошу, добей, муку терпеть тяжко.

— Прощай! — Монзырев молниеносно всадил нож в сердце Ратибора и, выходя из горящей деревни, свистом подозвал своих. Собрались в круг.

— Слушай боевой приказ. Вниз по реке плывет отряд викингов. Это они сожгли деревню и взяли из нее рабов на продажу. Плывут в направлении нашей веси, значит, попытаются сжечь и ее. Наша задача. Опередить их по суше. Устроить засаду и уничтожить. В ближний контакт не вступать. Не потянете вы еще боя с профессиональными воинами. Темп передвижения максимальный. Место засады определю. Кто хочет высказаться?

— Здесь неподалеку видел людей. Мужчины, вооруженные луками.

— Судя по всему, это все, что осталось от жителей деревни. Отвлекаться не будем. Горбыль в головной. Я в средине колонны. Все, пошли.

Воины растворились в рассветных сумерках. Догорающая деревня осталась позади. Ну, а река, она все так-же спокойно несла свои воды вниз по течению, туда, где в нескольких днях пути в уютной долине раскинулось поселение кривичей.

Дракар река несла вниз по течению, она была не широка, но извилиста. Пологий левый берег, такой низкий, что воды свободно вторгались в него широкими извилистыми заливами. Крутые склоны правого берега были покрыты шапками кустарника, а с крон, смешаного леса, ветви деревьев задевали ванты проплывающих кораблей. Паруса сложены, весла подняты и вытащены на палубу, сами хирдманы отдыхают после успешного ночного налета и только на кормах воины шевелят рулевыми веслами.

Рагнар Рыжий, сын Фудри Счастливого, хевдинг датской ватаги, все Гардарики прошел без драк и нападений, удерживая своих воинов от скоропалительных поступков с пьяными разборками в кабаках и на постоялых дворах. Хотел наняться в дружину в Новом Городе, не получилось, поплыл в Ладогу, там — тоже самое.

«Неужели не нужны умелые бойцы конунгам русов? Ничего, византийским императорам всегда потребна крепкая дружина».

Было принято решение плыть на юг. И вот, когда до границы славянского княжества осталось совсем немного верст, соблазнился восточным купцом. Благо дело, плыли по одной реке, в нужную Рыжему сторону. Свою добычу он пас долго, не отпуская ее далеко от себя. Выбрал момент и, практически, без потерь взял ее. Попутно, не отказался и от славянских трэлей, знал, их тоже можно выгодно продать на восточном базаре. Навлечь на себя недовольство славянской верхушки у границы риск минимален.

Хевдинг зачерпнул из стоявшего у мачты бочонка хмельной мед и с удовольствием большими глотками выпил сладковатую с привкусом специй жидкость. Посмотрел назад за корму, любовно разглядывая свое новое приобретение. Шестеро хирдманов управлялись с купеческим кнарром, ничуть не хуже, чем с боевым дракаром.

«Жаль погиб купец, его тоже выгодно можно было бы продать родичам. Сам виноват, схватился за оружие, вот и получил, чего хотел».

Вожделение будущих побед переполняло сердце Рыжего. Поход, начавшийся сначала так неудачно, выправился в нужную сторону.

«Все же Норны — прядильщицы нитей Судьбы, сплели мне удачу. Впереди Ромейское море и если еще Ньерд постарается провести корабли, минуя шторма и морских пиратов к Царьграду, то ватага вернется к домам своим, богатыми людьми, а скальды сочинят висы об удачливом вожде хирда Рагнаре Рыжем сыне Счастливого. Когда пристанем к берегу, обязательно выберу красивого крепкого трэля и принесу его в жертву Одину, пусть старик окинет единственным глазом отважных героев, собраных на этом дракаре. Я думаю, Всеотцу богов и людей понравится подношение жертвы. Да-а! В честь Ньерда тоже нужно будет зарезать рабыню».

Рыжий пошел по палубе на нос судна, протискиваясь между лавок с отдыхающими гребцами, туда, где разинув пасть на штевне, возвышалась резная голова дракона. Вдруг корабль резко встал, будто натолкнулся на невидимую преграду, то ли ударился о бревно, застрявшее под водой, то ли сел на мель посреди фарватера реки. От неожиданного удара, гребцы покатились с лавок вперед, падая друг на друга, а Рыжий обнял, встретившуюся на пути, мачту:

— Что за…?

С берега, из лесных зарослей, из зарослей кустарника, послышались характерные глухие щелчки. На дракаре появились первые раненные и убитые.

— К оружию! — Заревел Рыжий. — Щиты на правый борт, прикрыть кормщика. Лучникам стрелять по зарослям правого берега.

Профессионализм быстро занял место мимолетной растерянности. Команда посрывала круглые щиты с бортов, укрылась за ними. Хирдманы сноровисто надевали брони прямо на голое тело, на головах появились пластинчатые шлемы, с прикрепленными наносниками или полумасками. За считанные мгновения весь хирд был готов к отражению атаки. По причине крутизны берега, с которого произошло нападение, атаковать самим не было никакой возможности. Дракар заступорился, слегка подался кормой к левому берегу, пытался стать поперек фарватера. На палубе осталось лежать восемь бездыханных тел, первых воинов попавших под раздачу неизвестного противника.

В это время, плывшее позади купеческое судно, с легким стуком ударило в скошенную корму дракара, но не причинив ему никакого вреда, уперлось в борт и застыло на месте. Все, что смогла сделать команда «купца», так это чуть замедлить ход, между тем развернув корму первого корабля еще больше к левому берегу. В этом месте река была настолько узкой, что от берега до центра фарватера, можно было доплыть в десять гребков. Образовалась пробка.

Послышались опять слитные хлопки. Противник старался выбить живую силу, причем стреляли не из луков, а из самострелов, это сразу отметил Рыжий.

— Бьерн, проверь, во что мы там уперлись? Почему не стреляют лучники?

— Куда стрелять, вождь?

— Стреляйте на звук, сыновья троллей, или вы хотите, чтоб нас здесь положили как моржей на охоте? — Он, закрываясь щитом, пытался понять, как переломить положение ситуации в навязаном ему бою.

Крепкий здоровенный детина в кожаных штанах и кольчужной рубашке с коротким рукавом, в шлеме с полумаской в половину лица, прикрываясь щитом, с топором в руках, пробрался на нос судна. Он сделал попытку визуально понять, что мешает дракару плыть по реке. В его щите уже торчало два арбалетных болта, пробивших деревянный, обтянутый толстой кожей щит, но застрявших в нем. Один из болтов на выходе из доски, повредил руку Бьерна, кровь обильно сочилась по внутренней стороне поверхности щита, но викинг ее даже не замечал. Присмотревшись, Бьерн, наконец-то, все понял.

— Рыжий! Здесь из кожаных веревок сплетен толстый канат, переброшенный от берега до берега, с грузилом посередке.

— Так обруби его. Чего ты ждешь?

— Сейчас попробую дотянуться, он все ж под водой.

— Руби его, иначе мы все здесь подохнем. Нам бы на правый берег выбраться. Этих лесных братьев я буду рвать зубами.

Опять послышались щелчки и тут же в ответ, стоны с палубы. Пятнадцать викингов уже отправились в Валгаллу. Лучники пускали стрелы в лес, как в пустоту, стараясь уловить направление слышимых арбалетных щелчков.

Бьерн наклонившись за борт, примерился и занес топор для удара, и тут же получил стрелу болта в основание черепа, вошедшую между кромкой кольчуги и шлемом. Топор выпал из руки, бултыхнулся в реку. Безвольное тело воина на половину корпуса свесилось с борта дракара.

— Проклятие! Бросайте «кошки» на берег, цепляйте веревки за деревья и вперед, в атаку. Вперед!

Команда сноровисто бросала «кошки» с привязанными к ним веревками, пытаясь зацепить их за стволы и сучья деревьев.

— Внимание! — послышалась команда из лесного кустарника. — Бить на взлете!

Чтобы перерубить канат, сразу двое викингов метнулись на нос судна, прикрывая друг друга щитами. Десятка полтора хирдманов оттолкнувшись от борта, попытались перескочить на берег, туда, где засели напавшие. До берега добрались лишь четверо бойцов, остальных болты сбили еще в полете.

«И то дело! Хоть кому-то повезло перебраться на сушу. Теперь дело пойдет!» — Думал Рыжий.

— Бросайте еще. Атаковать! Или вы хотите жить вечно? Один, ждет каждого из нас!

На берегу, в гуще лесной растительности послышалась возня, треск веток, раздавались непонятные фразы с вкраплениями языка русов.

— Бл…дь! Ох…ли совсем в атаке. Трое на одного. Ну, ничего я тебе щаз еб…ничек на сторону подправлю. Получи, бляха — муха!

Рыжий не знал, что пресловутый Сашка Горбыль, которого он и в глаза-то не видел никогда, пришел в боевой транс, как в свое время в это состояние вошел на лесной дороге Андрей Ищенко. Состояние, сродни боевому трансу скандинавских берсерков. Вот и Сашка, ощутил на своей шкуре подарок «перехода» и по этому случаю стебался сейчас, «за всю мазуту». Запрыгнувшие на берег счастливчики, они тоже не знали, что попав в колючие заросли, привычные к мечу и топору на привольном морском раздолье, потеряют преимущество умелых воинов. Небыло никакой возможности вести привычный бой, оружие цеплялось за стволы, за ветви кустарника, было непонять, что под ногами, они постоянно спотыкались, натыкались на острые сучья. Но это было недолгим, появился он, тот, кто, громко сквернословя, с одним ножом, зажатым в руке, быстро разобрался с чужими.

— Я повторяю! Бить на взлете! — Снова прошла команда от лесного воеводы.

Атака захлебнулась. А на носу корабля распластались еще два трупа.

У Рыжего был средний дракар, способный разместить до восьмидесяти хирдманов на борту. Более тридцати из них, уже погибли. Вспомнив фокусы Локки, он не смотря на постоянный обстрел, попытался поговорить со старшим нападавших.

— Эй! На берегу. За что вы на нас напали? Давай договариваться. Мы проплывем мимо, не предъявляя претензий на кровь. Мы даже готовы заплатить.

И тут снова в разговор влез Сашка.

— Абдула, ты же знаешь, я мзду не беру. Мне за державу обидно.

— Я Рагнар Рыжий, сын Фудри Счастливого…

— Да мне насрать, рыжий ты или чернявый. А счастья, ты у меня сейчас полные штаны наложишь. Уж я об этом позабочусь. Сучье отродье. А ну ребята, вмажте им еще, чтоб счастья сразу прибавилось.

Дружный арбалетный щелчок, стоны, крики, а с берега опять неслось:

— …твою мать. Понял б…дь, что тебя ожидает, ушлепок.

— Сашка, хорош базлать, правила русской речи на производстве, я тебя потом заучивать заставлю.

— А чего командир, эти пиндосы меня уже зае…ли. С юга лезут, с севера лезут. Как будто, наше говно медом намазано. Куда бедному крестьянину податься. Ох…ли совсем.

— Сашка, ты там случайно не приложился к бутылке?

— Откуда бутылка командир?

Услыхав все это, Рыжий вскипел. За всю свою жизнь, так с ним еще никто не говорил. Его просто игнорировали, воспринимали как пустое место. Как сказали бы в двадцать первом веке — он столкнулся с полнейшим беспределом, имея дело с отморозками.

— Всем в атаку! На приступ. За мной! — В порыве бешенства первым прыгнул за борт, в сторону правого, высокого берега. Внезапно, в попытавшихся последовать за вождем воинов, из зелени леса раздался громкий, ни на что не похожий, трескучий перестук, и первую линию бойцов, готовых броситься в воду, словно слизало в Хель. Это Сашка дал очередь на тридцать патронов из своего калаша по сгрудившимся у борта, прикрывшимся щитами чужим воинам. А пока остальные присели, попрятавшись за бортом, вождь «северных команчей» бесновался в одиночку, пытаясь выбраться на крутой берег, ругая всех и вся. Ватага лишилась командования, в ней осталось не более тридцати бойцов.

На кнарре заголосили женщины, заплакали дети. Нурман мечом срубил голову одной из голосивших баб, занес меч для следующего удара.

Послышалась команда:

— Уничтожить команду «купца»!

Снова арбалетные щелчки и было видно, как исхитрившийся выжить в избиении одиночка, выпрыгнул за борт. Команда на «купце» прекратила свое существование.

Словно тяжелая капля, упавшая с неба, обозначившая скорый ливень, так и первый выпрыгнувший за борт, обозначил сигнал:

«Пора делать ноги!».

Нурманы бросились к левому борту, стали выпрыгивать в реку. До берега рукой подать, а за спиной щелкали выстрелы.

На берег выбралось не более десятка викингов. На последнем дыхании, они врывались в прибрежные кусты, мгновенно исчезая там.

— Не преследовать, — послышалось с правого берега. — Сотник Горбыль, пеленай рыжего счастливчика.

— А это, мы с превеликим удовольствием. Ну, что чмо, не устал там барахтаться? Подожди, я тебе сейчас помогу.

Сидя у мачты, связанный по рукам и ногам, с огромным фиолетовым фингаолом, в половину лица, Рыжий с удивлением наблюдал, как по судну, вокруг него, сновали юнцы уничтожившие его хирд. Они с энтузиазмом сбрасывали трупы викингов за борт, предваротельно «ошкурив» тела от всего лишнего на их взгляд. Морально добил Рыжего, мелкий рыжий пацан Пашка, подойдя к нему, полюбовался качеством удара дяди Саши, деловито спросил:

— Ну, что козлина, штаны намокли? Это тебе не мирных колхозников окучивать. Я бы за такое, тебе лично яйца отрезал. Скажи спасибо командиру, запретил.

Из сказанного, Рагнар Рыжий, понял, дай бог половину, но на душе у него стало еще гадостнее.

Северян освободили. Произнося перед ними пламенную речь о переезде на новое место жительства, Монзырев не забыл упомянуть напутствие Ратибора. Оба судна поставили носами по течению и поплыли вниз по реке.

К обеду следующего дня дракар и купеческое судно пристали к пристани в заливчике перед городищем. На берегу их вышло встречать почти все население общины во главе с Вестимиром и Андреем Ищенко, возле которого стояли два незнакомых варяга при полном вооружении. У одного из незнакомых воинов вместо ноги был пристегнут ремнями к бедру протез, сотворенный из цельного куска дерева. Вдоль берега, по песчаному пляжу, взад — вперед носилась Галкина доберманиха, оглашая округу лаем.

— Дома! — С восторгом вырвалось у Монзырева.

Незнакомых Анатолию людей, в городище явно прибавилось. Остаток дня заняли хозяйственные хлопоты. А вечером была баня, после которой всех курсантов распустили на помывку в двухдневный отпуск. А после бани….

После бани у юрт, где все еще жили попаданцы, собрались только близкие, так же присутствовали Вестимир, Улеб Гунарович, Стеги Одноногий и Боривой. Накрытый стол ломился от еды. Это был первый праздник для них в этом мире. Праздник встречи. Все живы, все здоровы, чего еще можно желать. Монзырев поднялся с лавочки с глиняной кружкой в руках.

— Друзья мои. Хочу выпить за нашу первую победу. Победу, с которой Андрей вернулся из Курска. Победу Александра с его молодыми волчатами. Победу наших девчонок, сумевших перебороть себя для жизни в этом мире. Победу Вестимира, сохранившего род. Победу Улеба Гунаровича, решившегося со своим земляком, коренным образом поменять ход привычной жизни. Я хочу выпить за нас.

Веселое застолье продолжалось допоздна. Молодое поколение ушло спать. На стол были поставлены глиняные светильники. В свои права вступила ночь.

— Сашка, а не злоупотребят ли твои герои хмельным, на радостях-то, что остались живы в передряге?

Горбыль, влив в себя очередную кружку хмельного меда, глянул на Монзырева осоловелыми глазами.

— Да ладно, командир — компот, — он кивнул на свю кружку с налитой в нее медовухой. — Проку-то от такого напитка, чуть! Ты лучше вспомни, как зимой перед увольнением дембеля понапивались, а старшина так и вовсе пьяным в отлучку ушел. Ха-ха. Василича тогда из постели, в пятом часу утра подняли. Ха-ха-ха. В воскресенье-то. Ну, а он по случаю такого праздника, всю часть по сигналу «сбор» поднял. Старшина через двадцать минут нашелся, офицеры еще до части добраться не успели.

— Санек, а помнишь высказывание командира части, — включился в воспоминания Андрей.

— Какое? У него их много.

— Да, Александр Васильевич практически перед строем объявил, что у нас в части два еврея и один хохол, а все остальные русские.

— Я, наверное, тогда в отпуске был. А кто такие?

— Да начальник мой, подполковник Семибратов, а второй — командир роты, Пашка Бупков, кум его, он у него дочь Машку крестил. Вот командир и сказал, что Семибратов, старший еврей, секач можно сказать, а Пашка — младший, но подающий бо-ольши-ие надежды.

— А кто такой еврей? — Спросил сидящий рядом с Вестимиром Улеб.

— Ну-у. Ну, это хазарин, — ответил, за открывшего было рот Андрея Монзырев.

— Во-во. Хазарин.

— А хохол-то кто? — как ни в чем не бывало, вопросил Сашка.

— А ты сам-то не догадываешься?

— Нет. Просвети.

— Командир считает, что это наш зампотех, подполковник Подопригора Анатолий Николаевич, тезка майора. Так собеседнику иной раз голову заморочит, если ему что надо от него, что тот готов отдать ему последнюю рубашку, лишь бы отстал. Да и горилки выпить не дурак, словно полковой медик. Даже традиция у него есть.

— Какая?

— Да он, на каждый женский день восьмое марта, в пьяном виде ломает себе, если не руку, то ногу. Если не сломал, так день этот и на праздник не похож. Теперь перед каждым женским днем, полковник Василенков со своим первым замом Дьяконовым, даже своеобразный тотализатор устраивают. А сломает ли Николаич себе что-нибудь на этот раз? А что сломает руку или ногу?

— Охренеть!

— А кто такой хохол? — переваривая сказанное, опять задал вопрос Улеб.

— Да как тебе сказать, Улеб Гунорович? — Монзырев только открыл рот. — Это…

— Это, сверх хитрожопый офеня. Ну, торговец мелким товаром. Лоточник, — опередил Монзырева Сашка.

Монзырев закрыл рот, во все глаза, вытаращившись на Горбыля, удивляясь его новыми познаниями, вписавшимися в контекст реалий Киевской Руси.

— А что такое хитрожопый?

— Слишком много вопросов задаешь, Улеб Гунорович! — приподняв палец вверх, констатировал совсем окосевший Сашка. — Щас приму на грудь еще грамм двести пятьдесят, вот тогда и спрашивай.

— Все, расходимся, завтра трудный день! — Прихлопнул столешницу ладонью Монзырев.

Компания стала собираться ко сну. На плечо Монзырева легла ладонь Вестимира.

— Что будем делать с пленным нурманом?

— Об этом я подумаю завтра.

Глава 6

По вечерам веяло свежестью, но порывы резкого ветра еще не напоминали, что холода уже не за горами. Юг. Месяц назад прошли зажинки — праздник пахаря, праздник хлебороба. Многие деревья стояли пока совсем зеленые. Земля еще не приняла на себя влагу проливных дождей, транспортные артерии не превратились в осеннюю распутицу.

По узкой лесной дороге, спокойной иноходью, скакала цепочка конных воев. Сторонний наблюдатель, если бы был таковой, вглядевшись в проезжих, одетых в броню и при оружии, решил бы, что шестеро варягов, куда-то направляются по своим воинским делам. И был бы не совсем прав.

Возглавлял кавалькаду рослый широкоплечий красивый мужчина с ухоженными усами, спускавшимися по сторонам бритого подбородка, в островерхом славянском шлеме, обрамленном бармицей, мелкие кольца которой, покрывали плечи. Корзно, пристегнутое золоченой бронзовой фибулой на груди, широким пологом покрывало круп лошади, не сковывало движений всадника.

Сопровождающие экипированы по-походному рационально, но живописно. Среди них выделялись двое безусых юнцов. При внимательном взгляде, можно было бы понять, что один из этих двоих, молодая красивая дева, а второй воин, отрок еще не привыкший к ношению тяжелого доспеха. Шестым в колонне, на лохматой печенежской лошадке, выряженный в холщовую одежду и кафтан без всяких украс, скакал бородатый мужчина, все оружие которого составлял лук с колчаном стрел за спиной, да ножом у пояса.

Лошади перешли на размеренный шаг, шуршащий дорожный песок вылетал из-под копыт. Расступившийся лес открыл взору небольшую полянку с набитой колеей дороги по центру. С правой стороны от дорожного полотна, у самого начала зеленой стены леса, отчетливо проглядывался невысокого размера истукан. Бородатый лик с подобием улыбки, производил впечатление уюта. При виде толстого божка, задний всадник, понуканием заставил своего мохноногого конька прибавить бег и, обогнув остальных, догнал старшего:

— Боярин, вон наш чур у дороги, до веси не далее двух стрелищ пройти осталось. Остановиться бы потребно, оказать уважение Диду.

— Остановимся, Избор, — согласился глава отряда.

Деревянный хранитель границ общинных земель, с загадочной улыбкой наблюдал за спешившимися всадниками. Избор сняв с луки седла бурдюк с хмельным медом, подойдя к чуру, плеснул к его подножию жидкости на добрый глоток. Девушка опустившись на колено, положила туда же кусок рыбного пирога. Избор пошептав что-то сокровенное, закрыл кожаную емкость деревянной пробкой, приторочил к седлу.

— Галина, отнеси угощение и берегине этого места. Пусть приютит дорожного путника в случае надобности, — распорядился старший. — Вон к малиннику отнеси.

Кивнув, девушка прошла к окраине лесного малинника, положив кусок пирога на землю, прямо в траву, быстро вернулась. Ощущение близости к родным очагам, будто витало в воздухе. Размяв ноги, путники, вскочив на лошадей, продолжили свой поход.

На закатном солнце, Монзырев, Улеб, Стеги Одноногий, Галина, Избор и Михайло добрались до родной веси. Выехав из леса на простор, Монзырев с гордостью окинул взглядом, словно выросшую перед глазами деревянную крепость-цитадель, заменившую частокол старой веси. Крепостные стены на четыре с половиной метра вздымались в высоту над земляной насыпью, через каждых пятьдесят шагов над стенами, чуть выдвинутые вперед для прострела вдоль стен, высились башенки со скатными крышами. От башни к башне шли покрытые навесом галереи для защитников крепостной стены, по ним сквозняком проложены переходы по всему периметру, через все крепостные башни. Вокруг крепостного сооружения незначительно вздымалась насыпь, существенно увеличившая высоту стен и ров перед ними. Женщины племени, с лопатами в руках, в течение четырех месяцев вырыли ров. Через оба крепостных входа перекинуты подвесные мосты.

Монзырев при строительстве крепости пошел по самому простому пути. Оставив городище нетронутым, он увеличил его площадь и стал выстраивать стены по внешнему периметру. Архитектором и прорабом стройки была назначена Людмила, в прошлом студентка исторического факультета педагогического университета. Маленькая, симпатичная девчушка, за время руководства работами, зарекомендовала себя высококлассным специалистом, а кряжистая фигура Стегги Одноногого практически постоянно сопровождавшего ее, всегда снимала вопросы подчиненности в процессе самого строительства. Оба варяга, попавших в весь кривичей, сразу осознали, что Монзырев отличается по характеру и делам своим от многих бояр, в подчинении которых они ранее находились. Оба старика потянулись душами к своему молодому хевдингу, снимая с его плач многие заботы, чувствовали ответное отношение к себе.

Монзырев создал бригаду поисковиков строительного леса, шнырявших по всей округе, благо лес был везде и совсем недалече. Бригаду лесорубов, с упорством семейства бобров, окучивающюю хлысты нужной длины и толщины. Бригаду по транспортировке и вывозу стройматериалов, эти, словно муравьи без устали, с утра и до позднего вечера грузили и возили древесину. Бригада плотников не покладая рук, с каждым новым часом поднимали стены все выше и выше, тут же ставили срубы, на вновь распланированых улицах внутри будующей крепости. Бригада по заполнению межсрубовых пустот землей, засыпала широкий промежуток простенков ползущей вверх стены, землей из рывшегося рва. Все население было задействовано на строительстве. Мало того, теперь уже поместный, полноправный хозяин этих земель, Монзырев, привлек на работы всех жителей окрестных населенных пунктов, засунув на время принцыпы демократии куда подальше, надрывно вопевшие в его душе: «Так с народом обращяться, дурно!». Крепость поставили. На сегодняшний день у укрепления отсутствовали кованые ворота и не достроены внутренние постройки. Стройматериалы заготавливались и по сей день. Впереди зима. Жилые срубы можно ставить и в мороз.

Анатолий планировал в центре цитадели поставить терем с конюшней, два склада для продовольствия, казарму, избу-комендатуру, поруб, а вместо хибар, где до сих пор ютились поселяне, каждой семье поставить приличную избу с печью, сделанную из кирпича, для отопления жилища по-белому, как у дачников в двадцать первом веке. Планировал выстроить постоялый двор для приезжих и пару изб, типа клубов, людям надо давать культурно отдыхать. Да много чего он планировал — времени катастрофически не хватало. Главная задача — встретить кочевников по весне. Радовало только одно, в отличие от работников пилы и топора двадцать первого века, русичи, века десятого, обращались с древесиной не в пример шустрее, поднимая производительность труда на уровень раз в десять выше, чем у коллег в будущем.

А сейчас, сидя на лошадях в отдалении от крепости, люди любовались на дело рук своих.

— Ну, вот мы и дома.

Ни кем особо не понукаемые, лошади почувствовав близость дома, шустро потрусили по дороге, прямо к воротным крепостным проемам. Попадавшиеся навстречу родовичи, занятые своими делами после рабочего дня в общине, приветливо кланялись проезжавшему боярину. Монзырев кивал в ответ, иногда перекидываясь добрым словом с ними. Въехав в крепость, поздоровались с мужиками, выставленными для охраны городища, одетыми в бронь, со щитами и копьями в руках. Проскакали за частокол, с удивлением увидели почти построенный за неделю отсутствия терем в центре поселения. Несмотря на позднее время, плотницкая бригада все еще трудилась над его созданием. Рядом с постройкой о чем-то спорили Вестимир с Людмилой и Ищенко. Соскочив с лошадей, сразу же попали к ним в объятия. На немой вопрос Монзырева, волхв улыбаясь, сообщил:

— Не можем же мы допустить, чтобы родовой боярин все еще проживал бы в печенежской юрте.

— Командир, как поездка?

— Все путем, Андрей, — ответил Монзырев, с интересом разглядывая терем, его пока еще пустые проемы дверей, окон и отсутствие крыльца. Подумал про то, что скоро вся деревня будет пестреть новыми избами.

— Ну что ж, с почином тебя, Глеб Егорыч, — вслух сам себе сказал он.

— Что Николаич, «Место встречи изменить нельзя» вспомнил? — Зазубоскалил Андрей.

— Вспомнил, что пора тебе еще ходку в Курск сделать, да до распутицы вернуться успеть.

— Съездим, чё нам диким кабанам…, как говорится. Пойдем лучше, с приездом хмельным медком потешим себя, — залихватски повел плечами Андрюха.

Только сейчас Монзырев заметил, что тот явно уже был под хмельком.

— Да диким кабанам-то, ни чё. А вот нам с тобой — чё.

Глянув на Монзырева, Андрюха понял, что тот намекает на рассказанный как-то им же самим случай про них с Семибратовым.

Перед новым годом, как и положено в Российской армии, в воинской части была запарка, причем запарка конкретная, по всем направлениям. Судя по всему, охреневшее начальство наверху, в преддверие веселой встречи десятидневных каникул, двадцать шестого декабря слило в «низы» кучу бумаг, которые требовалось срочно отработать. Дьяконов насел на начальников подразделений, запугал, надавил, наорал и работа пошла, нет, она как бешенный рысак помчалась по компьютерным мониторам. И тут, командиру срочно потребовалось отправить Семибратова в КЭЧ, опять таки, по бумажным вопросам. У тех тоже случилась запарка, организация то полувоенная. Седой, умудренный подполковник объяснил Андрюхе, что и как надо сделать в его отсутствии. Сам сел в УАЗ и укатил выполнять поручение. Оставшись практически бесконтрольным, тот недолго думая, слинял в роту к лепшему другу и собутыльнику прапорщику Зинкину, такому-же щеглу, как и он сам. Раздавив в каптерке пузырь водки, решили позвонить Тарараскину, одному из начальников подразделений. Холостяку с благородной сединой в волосах, но большому любителю выгулять на поводке зеленого змия без намордника. Услышав зов честной компании, тот уже через пять минут уселся на стул во главе стола.

Короче, когда Семибратов в четыре часа вечера пересек порог штаба, пьяный в стельку Андрюха сидел за его столом в кабинете, с нулевой отработкой документов. Увидев любимого начальника, тут же перешел в наступление, высказавшись по поводу службы, армии, далекого московского начальства и начальников в целом, с элементами ненормативной лексики, в выражениях с яркой негативной окраской. Семибратов, молча выслушал тираду, уложив разбуянившегося словесно лейтенанта на диван, стоящий в кабинете. Что толку объяснять пьяному мальцу, с какой стороны у тебя тюбетейка на «чайнике». До позднего вечера работал с бумагами и, выключив свет, прикрыл дверь. Мысленно пожелав подчиненному спокойной ночи, удалился домой.

На следующий день в подразделении Семибратова один из подчиненных после рабочего дня, проставлялся за день рождения. Ни каких разборок с проштрафившимся подчиненным Семибратов устраивать не стал, с хитрой улыбкой подошел к помятому, невыспавшемуся, страдавшему похмельем, Андрею:

— Андрей, нам с тобой на твоем «мустанге», необходимо будет после сэйшэна съездить по делам, так что ты не пей.

И в течение полутора часов усиленно, в темпе вальса, накачался спиртным. Трезвый до безобразия, Андрюха дотащил начальника до машины. Усадил его. Отчалили. В полусонном состоянии начальник произнес:

— Андрюша, а теперь я тебе в машине еще и наблюю. Чтоб ты на всю жизнь запомнил, глядя на начальника, каким свином ты бываешь, когда с Зинкой и Тарараскиным пьете бесконтрольно на работе. Подожди, сейчас тебе меня еще и на пятый этаж тащить придется.

Андрей тот случай запомнил, но по молодости лет, выводов так и не сделал.

— Да пошутил я, Николаич.

— Я уж понял, что пошутил. Ну что ж, коли терем, считай, стоит, Вестимир, ты завтра поутру собери всех бригадиров и начальников сюда. Короче, всю старшину веси на совещание.

— Будут собраны, не сомневайся.

— А нам бы сегодня баньку посетить, дорожную пыль смыть.

— А мы как знали, протопили с полудня.

— Тогда чего мы стоим, приглашай.

От пара и свежих березовых веников, голова улетала светлой дурниной под высь. После каждого захода в парную тело нагревалось, а на выходе желудок получал порцию холодного хлебного кваса. Вышли из бани чистыми, намытыми. Вечерняя прохлада, легкие сумерки на дворе. К Монзыреву подошел Вестимир.

— Николаич, ты давай иди ко мне в избушку, в нашу заповедную дубраву, пошепчемся. Там и квасок холодный, и покушать чего найдешь. А я тут дела поделаю и подойду, — с тихой лукавинкой в голосе произнес он.

— Хорошо. Спать то еще вроде и рано.

Знакомой тропинкой под сенью вековых дубов Монзырев подошел к воротам капища. Войдя в них, остановился. Подняв руку в приветствии, весело вымолвил:

— Приветствую вас, боги славянские. Пустите переночевать? Я вас слишком не побеспокою.

Тишина. Сквозняк из-за частокола принес обрывок осеннего тумана. Он как облачко, похожее на футбольный мяч, проплыл над подворьем, проскользив у самого лица Монзырева, изменил направление, двинулся к истукану богини Лады и распался, будто его и не было.

— Ну что ж, молчание — знак согласия.

Повернув вправо, боярин вошел в хорошо знакомую избенку. Одноразовой зажигалкой, оставшейся из прошлой жизни, со времен, когда еще курил, зажег глиняный светильник на столе. Единственная комната, она же горница, осветилась тусклым ненавязчивым светом. Налил из кувшина в глиняную кружку кваса, усевшись, неспешно отпивал его. Просидев, какоето время, ожидая Вестимира, завороженный мерцанием огонька, не заметил, как голова поникла на ладони, и он уснул прямо за столом. Сказалась усталость прожитого дня, и поход в баню.

Проснулся от прикосновения прохладной ладошки к лицу. Приподнял голову от столешницы, у настеж открытой двери увидал хорошо знакомый женский силуэт в легком летнем платьице. Приглядевшись, офигел, женщина была ни кто иная, как его бывшая жена Варвара, такая же красивая и желанная в лунном освещении, как и в дни их любви. В голову пришла мысль: «Волхв с-сука для меня Варьку из будущего перетащил, то-то старый козел, так лукаво скалился. Пошептаться ему захотелось старому уродцу».

— Иди ко мне!

В армии выполнение приказов вдалбливается с первых дней службы. Вышел из-за стола, шагнул к Варваре. Дух противоречия усиленно боролся со спермотоксикозом.

— Ты хочешь мне что-то сказать?

Ничего она ему не сказала. Как только он оказался рядом, она прижалась к нему всем телом. Монзырев уловил запах ее волос, запах всегда так приятно пахнущего тела. Рванув узел веревки гашника на шароварах, сунула руку туда, где катастрофически быстро поднималось естество. Монзырев, чисто на упрямстве и остатках самолюбия, еще пытался держаться. Прижав его спиной к дверному косяку, Варька стянула шаровары до самых колен, и сама опустилась на колени перед ним. Нежные, мягкие руки ухватили его ягодицы. А губы, самые сладкие губы, в этом богом забытом десятом веке, охватили весь низ живота. Из горла Монзырева вырвался грозный рык. Долгое воздержание, приближало тот миг блаженства, после которого женщина опустошает мужчину всего до последней клеточки. Монзыреву захотелось, чтобы это произошло как можно быстрее. Но Варька, зараза, внезапно бросив истязать упругим и влажным языком, самое дорогое для любого мужчины, носимое при себе всегда личное «оружие», встала на ноги, одним движением разорвала рубаху на груди, впилась острыми зубками в его сосок. Монзыреву это не понравилось. Обхватив ее голову руками, попытался вернуть в прежнее положение. Кто бросает начатое, не доведя дело до логического завершения? Варькино упрямство, до брака и в браке с ним, часто приводило Монзырева в бешенство. Но данная ситуация, когда сперма готова с напором лезть даже из ушей, его просто добила. Короткое время происходила любовная борьба. Варькины потуги, встать на ноги из первоначального положения, закончились тем, что она резко отстранилась. Встав, через голову сорвала с себя легкое платье, оставшись в лифчике, кружевных трусах и чулках на босую ногу. Увидев все это, Монзырев, свирепея, подался к бывшей жене. Негодяйка, с ехидной улыбкой отступила назад, на улицу, прямо к подворью с истуканами. Монзырев шагнул за ней, забыв про спущенные шаровары, запутался в них, чебурахнулся с низкой ступени. Нифига себе — удовольствие смазала. Стащил с себя шаровары вместе с сапогами.

— «Мешают».

Рванулся к ней, остервенев полностью, давясь слюной и издыхая от страсти. Прижав к стене избушки, впился губами в ее горячие губы. Вытащил из чашечек лифчика налитые полные груди с набухшими коричневыми вишенками сосков. Перешел на шею, соски сжав, может быть, чуть сильнее, чем надо. Из Варькиной груди вырвался животный крик, говорящий о полученном удовольствии. Хорошо, что на капище в это время, кроме истуканов никого не было. А то глядишь, собралась бы толпа, советами замучила. Ё-оо — как хорошо.

Выбрав момент, Варька выскользнула из медвежьих захватов Монзырева, отбежав, показала язык, улыбаясь при этом.

— С-сука, что ж ты делаешь? Достала уже своими выкрутасами. Нет, я все ж прибью завтра волхва. Устроил тут мне вечер встречи.

Варька стояла у истукана Мары, поглаживая себе низ живота, мягкий пушок волос под ним, указательным пальцем приподняв влажную припухлость чуть вверх, в сторону пупка. Другая рука мяла полную грудь. Улыбка не сходила с лица.

— Дурачок. Ха-ха-ха… Дурачок. Ну, иди сюда. Или ты не хочешь меня?

— Варька, — захрипел Монзырев.

— Толя, Толечка, проснись!

Монзырев открыл глаза, над ним склонилось девичье лицо, на котором читался испуг. Он все еще находился в избушке волхва. Полностью одетый. Рядом, приподнявшись на локте, лежала Галина в длинной до пят льняной рубашке. Длинные волосы ее были распущены. Ладошкой она вытирала крупные капли пота, выступившие на лице Монзырева.

— Кошмар приснился?

— Ты как здесь?

— Люблю я тебя, дурачка. Давно люблю, а ты не замечаешь. Вот и поговорила с Вестимиром. Крутишься как заведенный, постоянно на людях. Наедине и поговорить некак. Я уже и к Ладе ходила, чтоб помогла.

— Ну, спасибо тебе Лада, богиня любви. Сначала потешилась, а затем наградила. Иди ко мне.

— Люби-имый.

Монзырев безбожно проспал. Проснулся поздно утром от жажды. Все та же Вестимирова избушка, рядом, забросив руку и ногу на него, посапывала Галка, улыбаясь во сне. Толик провел рукой по бархатистой коже голой спины женщины, одновременно вспоминая приснившийся сон и последовавшую за ним беспокойную ночь. Упившееся удовлетворением естество, снова предательски стало подниматься.

«Нет, хватит, — глянув в слюдяное оконце, понял, что на дворе позднее утро. На столе коптил светильник. — Пора и честь знать».

— Галочка, солнышко мое неожиданное. Пора вставать.

Не открывая глаз, Галка потянувшись к лицу Монзырева, чмокнула в щеку.

— Ну, еще чуть-чуть полежим. У меня такое ощущение, что это первый выходной день за полгода здешней жизни.

— Неудобно, я велел людей собрать.

— Да люди поймут.

— Та-ак…

— А что ты хочешь, ведь это большая деревня.

— Етическая сила!

— Ну, о чем я вам здесь собранным хочу поведать. Все вы знаете, что вчера мы вернулись из объезда соседних весей. Бедуют люди, не оправились еще от нашествия кочевников. У меня такое ощущение, что печенеги на нашу территорию, словно в лес по грибы каждое лето ходят. Пришли, набрали полное лукошко на жарёху, на следующий сезон все повторяется снова. Выводы, почему-то никто не делает. А, надо бы! Помощь, если приходит — поздно. Вот в следующем году мы со старейшинами договорились о способах оповещения и взаимопомощи. Потребуется принять в наше городище людей из ближайших селений.

— Это как? Мы тут детинец построили, а соседи на готовое, прятаться придут в случае нападения? Нам что их кормить, поить, на общий кошт брать?

— О чём ты говоришь, Свень? Когда загорается халупа у соседа, неужель ты будешь смотреть на пожар? Не поможешь потушить? Оттого, что мы поделимся едой, не обеднеем, — Боривой приподнялся из-за стола. — Вот и отец у тебя такой же прижимистый был.

— Можно прокормить одного, ну десятерых. А когда сюда сбежится вся округа, попробуй им всем кров дай и накорми. Самим бы отбиться от печенегов.

— Вот тут ты прав, Свень. Отбиться бы от печенегов! — Монзырев встал из-за стола. Легкой походкой прошелся вдоль сидевших старейшин артелей, как здесь называли бригадиров. Остановился возле широкоплечего Свеня, возглавлявшего лесорубов. — Ты пойми, чудак человек, ведь не только старики, женщины и дети придут. Придут мужики, ярые до хорошей драки, понимающие, что кочевник за их семьями, за их имуществом пожаловал. А воины для крепости, нам, ох как нужны. Ты посмотри, какие стены, башни какие высокие. А защищать их, люди потребны. Мало нас на такой детинец. — Он положил ладонь на плечо Свеня, пытливо вглядываясь ему в лицо. — Ну, я прав, Свень?

Потупившись, тот полез заскорузлой пятерней к своему затылку, судя по всему, требовалось почесать напрягшийся извилинами «калган».

— Выходит, что так, боярин.

— Вот! Люди наше богатство. Улеб Гунарович, какое количество воинов требуется для защиты нашей цитадели? Прикинь.

Старый варяг поднялся с лавки.

— Ну, если боковая стена у нас составляет восемь с половиной стрелищ, а вторая — три с небольшим. Да башен у нас стеновых, на всю крепость тридцать штук будет. То я так понимаю, что для обороны детинца необходимо, где-то до четырехсот воев.

— Вестимир, ну-ка, напомни, что-то я запамятовал, сколько у нас мужчин способных держать в руках меч?

— Дак, считай, боярин. Девяносто семь мужчин после набега осталось, с соседних сожженных, да своего, городищ. Да северян — двадцать восемь, тех, которых Андрей с Боривоем привели, закупы — сорок, вдачи — тридцать два смерда, да изгоев трое, да два варяга, сотники — двое. Да мы с тобой.

— Вот и получается, двести шесть бойцов да выбрось отсюда сотника Олексу с его людьми. У них своя, отдельная задача стоять будет. Что получаем? А получаем вопрос. Где людей брать будем, господа хорошие?

Над столом повисло молчание.

— Вот так-то, — продолжал боярин. — Собирайтесь-ка, Андрей с Боривоем в дорогу дальнюю, в город Курск. Да поторопитесь. Рухлядь, что на купеческом судне была, грузите в повозки, да на рынок, да в темпе вальса. Ты, Боря, продавай, а, Андрей, людей ищи. Хоть из-под земли найди. Родине нужны герои, хоть роди, но чтоб были.

— Да понял я, командир.

К совещательной команде приближался стражник от ворот. Все головы повернулись в сторону быстро идущего воя. Слегка запыхавшись, он обратился к Монзыреву.

— Там к воротам две телеги подъехали. Старший сказывает, что он купец из Ольгова, Пореем кличут. К Боривою в гости пожаловал.

— О, попутчик курский приехал, — заулыбался Андрюха.

— Разреши, боярин? — Поднялся с места Боривой.

— Погодь, успеешь еще повидаться. Ты лучше послушай. Люди у нас все лето, да и осенью строительством занимались. Крепость выстроили, это хорошо. А теперь и нам о них подумать надо. И задача тебе будет такой. Расторгуешься, покупай зимнюю одежду, обувь, шапки, ну, в общем, всё в чем зимой ходят. Только не дорогое. Собольи шубы нам здесь сейчас не нужны. Можешь обмен устроить с купцами на всю ту дорогую лабуду, что купец вез. Понял? Наши люди должны быть одеты.

— Я понял тебя, боярин.

— Все, теперь можешь идти к своему гостю. Далее. Туробой, я хочу, что бы через два, максимум три дня, все крепостные ворота были окованы и поставлены на свои места. И приступайте к изготовлению решеток.

— Боярин, через два дня ворота будут стоять на местах, — Туробой, здоровенный чернявый кузнец, пудовым кулаком хлопнул себя по груди. — Не сомневайся.

— Хорошо, бригадирам предлагаю активизировать работы по обустройству городища. В ближайшую седмицу снять внутренний частокол городища, он больше не нужен. Бревна от него складировать на площадку, куда свозим стройматериал. Плотникам, — Монзырев обратился к Итларю, старшине плотников — ставить конюшню и избы-склады. Зима на носу. Поторопитесь.

— Дак, мы и так не скучаем, куда ж быстрее-то?

— Итларь, нужно быстрей.

— Людишки потребны.

— Вестимир, вызови диверсантов Горбыля, хватит им по лесам шастать. Пусть поживут на зимних квартирах. Все подразделение в полном составе поступает в распоряжение Итларя. Хватит тебе двадцать два человека?

— Ну, ясно, хватит.

— С этим решили. Свень, — тот вскочил с лавки — сиди. Продолжаешь заготовку строительного леса. Лишним он не будет. Людмила. Обратился он к своей помощнице по строительным работам. — На нашем кирпичном заводике скопилось уже приличное количество обожженного кирпича. Кирпич привезти. Сложить печи в надвратных и угловых башнях. В сторожевых башнях зимой должно быть тепло. Воины должны ощущать заботу общества о них. Да, и про терем не забудь, тебе в нем тоже зимовать придется.

— Сделаем.

— Улеб Гунарович, твоя задача вытащить на берег дракар и «купца» для зимней стоянки, поставить их на стапеля.

— Поставим.

В это время к заседавшим старейшинам подошли Боривой с прибывшим в городище купцом.

— Боярин, Порей два воза соли привез из Мурома. Спрашивает, не нужна ли нам соль.

Купец с интересом озирался по сторонам. После речи Боривоя, подошел ближе к Монзыреву и поклонился в пояс.

— Здрав будь, боярин.

— И тебе не хворать, купец.

— Всякое видал в своих поездках. Но чтоб у границы, община сама такой град подняла, даже не слышал ни от кого.

— Э-э, уважаемый. Слышал бы ты про Иосифа Виссарионовича, удивляться перестал бы навсегда.

— Кто таков?

— Царь такой был, да ты в голову то не бери. Говоришь, соль привез?

— Да вот привез.

— Ну, если три шкуры с нас драть не будешь, купим всю соль оптом.

— Договоримся.

— Боривой, вместе с Галиной Александровной займитесь купцом.

— Слушаюсь.

— Видишь, Итларь, как нам сейчас, позарез, склады нужны. Мотай на ус, — обратился Монзырев к плотнику. — Галина, а ты пока не ушла, хочу сказать, подумай на досуге о том, где будем брать корма для животных, о заготовке хвороста и дров, и о необходимости солить и коптить мясо и рыбу. Все, занимайтесь купцом.

Обратился к присутствующим:

— Вопросы по делу ко мне есть? Нет. Ну, а раз нет, займитесь делами, у нас их выше крыши.

Совещание «колхоза» закончилось, обсуждая его, народ стал расходиться. Монзырев подозвал своего ординарца и пестуна по совместительству, мальчугана Михайлу, который сопровождал его всюду.

— Мишка, заседлай лошадок, прокатимся.

— Ты куда собрался, Николаич? — Это Вестимир.

— Да вот, волхв, к знахарке прокачусь. Давно хотел проведать. Да-а-а, забыл поблагодарить тебя, старый пердун, за то, как заманил меня в свою избушку. — Прошептал в самое ухо деду.

Смущаясь, как мальчишка, Вестимир отвел взгляд в сторону:

— Николаич, ну извини, если, что не так. Галина упросила.

— Галина упросила, — передразнил интонацию волхва Монзырев. — Ладно, не бери в голову. А вообще, спасибо. Правда, Лада сегодня повеселилась всласть. Всё, трудимся.

Дождался, пока вихрастый Мишка подведет двух лошадей. Забрал повод своей лошади белой масти, потрепал ее по холке:

— Хорошая моя, Красавица, — перебросив повод, вскочил в седло. — Ну что, Мишаня, прокатимся?

— Прокатимся, дядя Толя.

Два всадника, рысью пересекли северные ворота крепости. И опять зашуршал дорожный песок под копытами. Лес принял их в свое царство, мягко приветствуя еловыми лапами. Скоро настанет средина осени, облетит листва с берез и осин, берегини уйдут на покой до весны, прохладные ветры напомнят с какой стороны придет зима, пожелтеет трава, все замрет, впадет в спячку, холодные дожди будут хлестать с неба до самых заморозков. Но пока стоит теплая осень, может быть бабье лето.

С узкой дороги всадники свернули на еле различимую лесную тропу и уже через версту выбрались на маленькую, с огромной вековой сосной посредине полянку. В центре ее, словно игрушечная, прилепилась изба. Лапы сосны покрывали часть крыши домика. Всадники пересекли черту леса и все по той же тропке подъехали к сосне.

Заметив подъехавших верхом людей, черный кошак, самого бандитского вида, поднял своими криками, такой хай, что иной сторожевой пес не смог бы такого сотворить. На кошачий ор из избушки вышла опрятно одетая женщина, преклонных лет, в льняной рубахе и понёве, на голове ее был повязан плат. Увидав, спрыгнувших с лошадей на землю, Монзырева с Мишкой, низко поклонилась гостям:

— Здравствуй, хозяин.

— Да какой я тебе хозяин, — отнекнулся Анатолий.

— Да это только глупый не знает, что ты хозяин земли этой. И поверь мне, старой ведунье, до тебя были на ней бояре да старшины, вот только хозяина не было. И все мы богов должны благодарить, за то, что он появился у нас.

— Ну, хозяин, так хозяин, — не стал больше пререкаться Монзырев. — Только уж твой черный бандюга, слишком неприветливо встречает нас.

В это время из избушки пулей выбежала мелкая девчонка, одетая, как и все здесь, по-деревенски, и с разбега обняла Монзырева.

— Дядя Толя приехал! — Выкрикнула она.

— Здравствуй, Кнопка. Ну как ты тут, освоилась?

— Все хорошо, дядя Толя. Ой, привет, Мишка.

— Привет, стрекоза. — Степенно поприветствовал девочку Мишаня, и уже тихо, чтоб слышала только она, спросил, — ну как, тебя бабка не обижает?

— Да ты что! Баба Павла хорошая, добрая. Мне дома с родоками, вечно пьяными, никогда так не было хорошо, как с ней.

— Заходи в дом, гость дорогой, — в это время пригласила ведунья Монзырева.

— А и то, правда. Мишаня, ты тут с Ленкой погуляй пока, вон на лошади ее покатай.

Изба, выглядевшая игрушечной снаружи, внутри оказалась просторным жилищем. С сенями, имеющими слюдяное оконце, и светелкой на два окна, с чисто подметенным полом, печью топившейся по черному, лавками и столом. У глухой стены поставлено подобие «горки», полки которой были заставлены чашечками да мисочками, содержание которых Монзырев проверять не стал. Все углы были завешаны травами. Пахло в горнице лугом, лесом и чем-то еще неуловимо приятным.

Народ, в то время, шел к ведунам за мудрым словом. В современном мире таких людей можно было бы сравнить с психологами, психоаналитиками, только с более расширенными возможностями. Эти люди знают психологию людей своего времени, законы природы и умеют ими пользоваться. Такой и была хозяйка избушки, баба Павла. Еще в июле месяце, она пришла в весь, напоминающую разбуженный муравейник. Всюду сунула свой нос. Взяла за руку маленькую Ленку, и подошла с ней, тихой, слегка пришибленной действиями старухи, к Монзыреву. Пристально посмотрев ему в лицо, напористо сказала тогда:

— Что, боярин молодой, занимаешься перестройкой верви под себя? Смотри не надорвись.

— Нет, старая, просто живу по принципу «если не мы, то кто же?». Хочу выжить и заставить выжить других людей. Хочу победить и заставить быть победителями окружение свое.

— Достойно. Я заберу эту пигалицу с собой. У меня она принесет больше пользы людям. А заодно, и душу ей отогрею.

Монзырев уже многое слышал о местной знахарке, живущей в лесу неподалеку. Информация, собранная им, была весьма положительной. Посмотрел на притихшую Ленку, промолвил:

— Поживешь у бабушки, Кнопка?

Опустив глаза в землю, держась рукой за бабкину ладонь, та молча кивнула.

— Смотри, старая, будет, что с девчонкой не так, порву, как Тузик грелку.

Так прошло первое знакомство с деревенской ведуньей. С тех пор круговерть дел не позволила Монзыреву увидеться с обеими. Хотя проведать подругу, он не раз посылал попаданцев. Успокаиваясь после каждого посещения лесной полянки, Ленкиными подружками.

Присели за стол, расположились друг напротив друга. Черношкурый, хвостатый бандюган, немедленно запрыгнул на бабкину лавку. Мазнув глазами-бусинками по Монзыреву, отставил лапу, тут же принялся вылизываться, показывая свою независимость и полное отсутствие интереса к Анатолию.

— Что привело молодого хозяина к нам? Ведь сколь не показывался.

— Да вот, просто проведать решил. Гостинец привез. Мишаня потом в избу занесет.

— Ну да, ну да. То-то детей погулять отправил.

Задумчиво Монзырев барабанил подушечками пальцев по столешнице. С чего начять разговор? Да и стоит ли его начинать. Ведунья все это время молча смотрела на задумчиво сидевшего боярина.

— Вот ты умная женщина, Павлина Брячеславовна.

— О как завернул. Просто бабка Павла, не сказал.

Не замечая бабкиного тона, продолжил:

— Все за советом к тебе. А я, чем лучше? Ты все знаешь, что было, что будет.

— Скажи еще — что на сердце лежит. Ха-ха-ха.

Повысил голос:

— Хорош смеяться.

— Все-все, молчу. Поговорим.

— Так вот. Гложет меня иногда, правильно ли поступаю. Людей, как лошадей, загоняю. Передохнуть не даю. Сделал одно, тут же ему другое. Давай делай. Опять же, поучаю всех, как жить потребно. Удивляюсь, что не стонет еще никто. Не до любви, любовь появилась. Соседям понятие свое о жизни насаждаю. Короче, если рассудить — тиран, да и только.

— А теперь послушай меня, милок, каргу старую. Как ты иногда называешь меня в своих мыслях. Ты сам-то, когда в том времени жил, в Белого Бога верил ли?

— Хм. Странный вопрос задаешь человеку, который на двух войнах отметился. Я и по сей день в него верю. Вот только расхождения у меня не с Христом, а с пастырями церковными.

— Что так-то?

— Да ведаешь ли, не нравится мне, что они выставляют Бога рабовладельцем, а людей рабами его. Считаю, что не можем мы быть рабами божъими, не можем, и все тут. А нас, на каждой проповеди стараются убедить в обратном.

— Кто же ты есть?

— Я человек с устоявшимися принципами, которые не может изменить проповедь чиновника от церкви. А живу по заповедям, перекликающимся с девизом организации, в которой работал до недавнего времени. Которые гласят:

«Долг перед Родиной, Мужество, Честь». -

— Попав сюда, ты живешь по заповедям. Только не по своим, но по правильным. По нашим, славянским заповедям живешь. Послушай, как они звучат:

— сохраните память о всех Предках Родов ваших

и ваши потомки будут помнить о вас…

— воспитайте в чадах своих любовь к Святой земле

Расы, чтобы не прельщались они чудесами заморскими,

а могли сами сотворить чудеса более чудные и

прекрасные, да во славу Святой земли вашей…

— не живите по законам, что создали люди, дабы лишить

вас воли, а живите по законам Бога Рода Единого.

Это заповеди Перуна. Смотри сам, ты сохранил рода кривичей и северян. Не заставил забыть корней своих, богов своих. Направляешь и воспитываешь людей веси. На крыло ставишь, вольные они при тебе, хоть и трудно им иногда жить возле тебя. Сотворил чудо чудное, детинец на месте старой веси поставил, дабы любовью к Святой земле русской не пустить кочевников за пограничье. Ну и живешь ты по законам Бога Рода, это я тебе говорю. Так в чем ты неправ? Поэтому и назвала я тебя хозяином земли этой. А, что в Белого Бога — веруешь это хорошо. А то, знавала я пришлых от вас, так те, вообще ни-во-что не верили. Кончили плохо, перед самой смертью поверить пришлось, что все-ж есть на свете Бог. Да-да, не удивляйся, вы не первые к нам попадаете.

Бабка приподнялась с лавки, уперлась ладонями о стол.

— Теперь, я хочу оповестить тебя о событиях скорых. В канун зимы жди гостей к себе незваных.

— Это кого еще нелегкая принесет?

— А принесет она князя Черниговского. Сам приедет. На полюдье. А результат приезда, от тебя зависеть будет. Как себя поведешь. Вестимир, конечно охранит тебя. Ты ведь его деревенским волхвом считаешь. Не задумываешься, как у тебя все сравнительно легко получается. А ведь на самом-то деле, он верховный волхв Юга Руси.

— О, как!

— Да, вот так. И я присмотрю. Помогу, чем смогу.

— А второе событие какое?

— Ты его ждешь с самого прихода сюда. На Ярилин день, жди гостей из дикой степи. Придут они по дороге натоптанной, переправившись через брод, с верховья реки. Ну, тут я тебе не советчик. Воин-то ты.

— Спасибо, баба Павла, за слова добрые и за предупреждения твои. Ответь мне еще на такой вопрос. Вот пришли мы все из-за кромки, как у вас здесь говорят.

— Ха-ха-ха. Да знаю я, откуда вы пришли, — лукаво глядя на Монзырева, ответила бабка. — Сама надоумила Вестимира, где родную кровь искать и как ее на защиту рода поставить.

— Так вот, пройдя проход, Вестимир сказал, что у каждого из нас появится «дар». А ведь он проявился только у троих из нас. Остальные как же?

— Ну, это просто. Возьми хоть своих воев, попав в передрягу со смертью, почуяли они эффект берсерков, как нурманы говорят. И он будет приходить к ним лишь в час смертельной опасности. У тебя, как у воина, скорее всего он тоже проснется. Вестимиров воспитанник почувствовал другой дар. Ленку я забрала тоже ведь не просто так. Об остальных скажу — всему свое время.

— Я понял тебя. Пойду, пора и честь знать.

Он встал из-за стола, открыл дверь. Черный кот первым прошмыгнул в нее. Попрощавшись с бабкой и ее маленькой воспитанницей, Монзырев и Мишаня вскочили на лошадей и легкой трусцой направились по тропке к лесу.

Покачиваясь в седле, в такт движения лошади, Анатолий анализировал сказанное бабкой Павлой. Только Мишка беспечно глазел по сторонам. Монзырев, глянув на него через плечо, улыбнулся, по-хорошему позавидовав еще детской непосредственности восприятия жизни. Вспомнив Галкино лицо, ее улыбку, завиток локона, запах ее чистого тела, губы Монзырева расплылись в широкую улыбку довольного жизнью человека. Он пришпорил лошадь, существенно увеличив скорость движения по лесной дороге.

— Домой!

Глава 7

— Проводила?

— Да, даже расстроилась слегка, ведь у меня кроме них да тебя, бабушка, почитай и на свете никого нет, — расстроенным голосом произнесла Ленка, смахнув со щеки слезу.

Хвостатый зверь, присев рядом, заглянул в лицо девочке лупатыми, светло-коричневыми глазами, будто поняв сказанное, теранулся головой о локоть и басовито произнес: «Мау!».

— Ну-ну, будя слезу пускать Олена, — бабка погладила Ленкину голову заскорузлой, старческой рукой, с хорошо видными прожилками вен на внешней стороне кисти. — Ты-то, что Игрун в сочувственники лезешь? Брысь отседова, помощничек!

Кот с чувством собственного достоинства, неспешно поднялся с лавочки, потянувшись, спрыгнул на землю, неожиданно быстро юркнул между росшими под окном кустами.

— Полевать отправился, тиран домашний. Характер, видишь ли, самостоятельный имеет. Показал нам, что обижен. Ничего, к ночи вернется. А нам с тобой всю ночь, тож не спать. Травы силу набирают, полнолуние.

— Конечно, пойдем собирать бабушка Павла.

— Вот и хорошо, — произнесла довольным голосом старуха, уловив момент в перемене настроения юницы.

Напротив сидевших на лавочке хозяек еле заметно зашуршала трава, кинув взгляд в том направлении, бабка усмехнулась:

— Ты погляди только, и эти провожать выходили. Эй, нелюдь домашняя, только не баловать у меня!

— Ты на кого это бабуля ругаешься?

— А сама приглядись, милая. Видишь?

Приглядевшись, Ленка заметила в траве круглые глаза, под торчащими во все стороны лохмами у мелких существ даже не пытающихся скрываться от ее глаз.

— Ой!

— Не бойся их. Эта нелюдь совсем не опасная нам, считай, с нами живут. Вон Домовой, этот, с большими ушами — Кутный, Спорыньи, Спехи, который побольше остальных — Дрема. И все они мои помощники по хозяйству, а значит и твои. Вынеси им корец молока, да пирогом угости.

Окружив, поставленный прямо в траву корец и глиняную миску, нежить, держа маленькими ручками кусочки пирога, толкаясь меж собой и чавкая, лакомились угощением, из-под мохнатых бровей поглядывая с благодарностью на хозяек.

— Коли надобность возникнет приглядеть за кем-то или чем-то, ты не стесняйся, зови их. Помогут. А в лес пойдем, с местной берегиней знакомство сведешь. Доверься ей, она в этих местах лес и живность в нем хранит.

— Ой, сколько интересного в округе. Сколько у тебя здесь живу, а первый раз увидела.

— Так к нам с тобой народ-то, ночь-полночь заглядывает, не любит этот народец чужих.

— А сегодня как же?

— Любопытство взыграло. Захотели увидеть хозяина земель пограничных.

— Это дядю Толю-то?

— Его. Идем в избу, вишь, Ярило, спускается к долу. И нам в дорогу собираться пора.

Подойдя к двери, не успев открыть ее, обе услыхали протяжный громкий свист со стороны тропы. Остановившись, бабка из-под раскрытой ладони посмотрела в направлении раздавшегося свиста.

— Кого еще нелегкая принесла в столь поздний час?

Словно услышав вопрос, из леса на поляну выехал на лошади всадник, за ним повозка с запряженной лошадью и возницей на передней перекладине, а уж потом за повозкой следовали пешие людины. Процессия остановилась у избы. Всадник соскочил с лошади. Это был крепкий мужик с нечесаной бородой и длинными свалявшимися патлами, без шапки на голове, в кожаных поршнях, черных шароварах и рубахе из неотбеленной вотолы, к которой по вороту была пришита браная полоса ткани с рельефным узором. Талию опоясывал кожаный ремешок с привешенным к нему мечом франкской работы, в метр длиной с широким лезвием, позади за поясом наличествовал скандинавский боевой топорик. Он привязал узду к крюку на боковине повозки и только после этого острым, пронзительным взглядом окинул хозяек.

— Чего желает добрый молодец? — Первой нарушила молчание старуха, изначально прокачав ситуацию и поняв, с кем имеет дело.

— В повозку глянь, карга старая. Атамана у нас подранили, вылечишь, благодарны будем, нет — пеняй на себя.

Пришлые пешцы, по-хозяйски располагались у избы. Заняли лавку, отдыхая от ходьбы. Двое, отодвинув в сторону опешившую Ленку, бесцеремонно прошли в избу. Бабка Павла, подойдя к повозке, заглянула в нее. Лежавший там, бледный, словно чистое полотно, еще не старый мужчина с аккуратно стриженой бородкой, обрамляющей лицо искаженное мукой, не подавал признаков жизни. Глаза болящего были закрыты, на груди с левой стороны, чуть пониже соска спелой вишней проступило пятно крови из разорванной дыры в рубахе. Из тела торчало обломанное древко стрелы.

— Где это его так?

— Еще чего спроси. Давай лечи скорее.

— Дак, чего лечить-то, поздно. Кончился. Его на буевище отвозить потребно. Не довезли.

— Да живой он!

— Ну да, был. А сейчас уж нет. Да и вам татям лесным уходить отсель надоть. Не ровен час, хозяин вернется, ой плохо вам придется.

— Уж очень ты разговорчивая стала, помнится раньше вела себя потише. А коли я сейчас избу твою прикажу спалить, как тогда заговоришь?

— А не боишься сам больше потерять, чем найти? Пора бы уж прекратить каликами перехожими быть, да татями по лесам скитаться. Вижу я в твоей Доле, что Лада при рождении наградила, встречу с боярином нашим и две дороги, либо служба у него, либо смерть тебе и ватаге твоей.

— Что за боярин такой? Раньше я помню, его у вас с лавки пинками не поднять было. Али за ум взялся?

— Все, кончилось в этих местах ваше время. Теперь на землю эту хозяин пришел. Хорошо попросишь, примет к себе. Он всем изгоям вроде вас неприкаянных возможность вольными людинами быть дает, но и службы требует.

— Не знаю такого. И как же зовут боярина?

— Гордеем.

С высоты прожитых лет, повидав в своей жизни немало, Осташ, пришлый в эти места с Ладоги, города стоявшего в низовьях реки Волхов, перестал верить в добро. Там он в одночасье потерял семью и сделался извергом для всех. Поблукав по Руси, прибился в конце пути к ватаге Булыги, тело которого сейчас лежало в повозке, ничего хорошего от сильных мира сего не ждал. Очень зол был на бояр северного края. Здесь на юге, шайка таких-же, как и он сам, промышляла дорожным грабежом, облюбовав дороги Курско-Черниговского направления. У хитрого Булыги, на постоялых дворах и в селищах примыкавших к трактам, имелись свои люди, не раз оповещавшие его о проезде купцов или отряде высланном посадником для поимки дорожных татей. Поэтому атаман и чувствовал себя хозяином на большаках, а не тупо нападал на первого встречного-поперечного. Помаленьку сбивал свой капитал. Привечая изгоев, сколотил ватажку из трех десятков татей. А вот смотри ж ты, отлаженный механизм дал сбой, нарвались-таки на жирную добычу, укусили, а загрызть не смогли. Купец-то видать подставным был. Теперь Булыга мертв, а все что осталось от шайки — восемь человек, да он, Осташ. Повезло, они-то как раз и не принимали участие в последнем грабеже, кроме Осташа да Измора. Вот и решил Осташ увести остатки ватажников к границе, зализать раны и пережить травлю, если таковая случится. Неподалеку от сего места, на старой заброшенной смолокурне, было у них тайное лежбище, как раз на такой случай.

Из избы вышли двое грабителей, несших мешки привезенные Монзыревым и Мишкой, и кое-какую домашнюю утварь, без зазрения совести взятую у бабки. Ленка озираясь на пришлых, жалась к старушке. Из-за избы, еще один появившийся бородач вынес на плече десятилитровый бочонок, поставил его рядом с лавочкой.

— Что в нем? — спросил Осташ.

— Вино ромейское, еще в прошлый раз боярином Гордеем пожалованное. Оно у меня для травяных настоев.

— А ну, Челкаш, открывай.

Верхнее кружало очень быстро поддалось ударам топорика. Духмяный запах напитка распространился вблизи бочки.

— Помянем атамана. Эй, девка, корец тащи. И одежку какую, свою возьми, с нами пойдешь.

— А ты у меня спросил, добрый молодец, согласная ли я внучку с тобой отпустить? Да и для какой она тебе надобности? Мала ведь еще совсем.

— Молчи, бабка. Я беру все, что могу взять. Пригодится девка, а тебе старая, она без надобности, и без нее проживешь.

— Да ты все одно, что печенег. Они приходят грабить, и ты с этим сюда явился. Как бы ни пришлось потом жалеть о содеянном.

— Пугаешь?

— А это, как сам понимаешь.

— Ну-ну! Где там малая, — глянув недобрым взглядом на бабку, произнес. — Пусть и не думает спрятаться. Я из тебя, карга старая, в таком случае ремней с живой нарежу.

— Да это ясно.

Вышедшая Ленка подала корец. Бабка Павла перехватила его на ходу.

— Сама уж угощать буду, — сказала.

Шагнув к бочонку, неуловимым движением руки сделала пасс и время для всех, кроме нее и Ленки будто остановилось. Разбойники застыли в тех позах, в которых находились до бабкиного жеста. Ленка во все глаза смотрела, как ведунья, наклонившись над душистой красной жидкостью, залепетала. Слова четко произносились и будто бы ложились на божественный напиток:

— Встану не помолясь, пойду на перекресток,

Поклонюсь Лешку да скажу свою просьбу:

Напади, Лешак, на людскую душу винную,

Чтоб его раздуло, как Дубуло,

Чтоб не было бы покоя от боли,

Чтоб с живота до заду не было бы сладу,

Кряхтеть, сопеть, срать, пердеть,

Кровавым поносом срать со сроком

Пока назад не вернется к избе моей!

Бабка плюнула в бочонок.

— Слюной запечатываю, словом закрываю.

Да будет так!

Бабка взмахнула рукой и все будто оттаяли. Зачерпнув корцом вино, протянула Осташу.

— Угощайся, новый атаман. Теперь ты хозяйствовать на дорогах будешь.

Взяв в руки корец, Осташ подозрительно глянул на бабку, но жажда власти и охота выпить поборола осмотрительность. Приложился. В пять больших, жадных глотков опорожнил немаленький корец. Вытерев рукавом капли на усах и бороде, передал корец другому подельнику.

— Ну, пожалуй, и мы за нового атамана выпьем, — поднял кверху наполненный корец Жирох. — За то, чтобы удача не покидала тебя, Осташ.

К бочонку приложились качественно, и в скором времени он опустел. От выпитого вина, настроение у всей ватаги, явно пошло на поправку. Потеря атамана и большей части банды, уже не казалось трагедией. А, люди, что ж, новых навебуют. На Руси много изгоев, лишенных всего.

— Стемнеет скоро. Ехать отсюда пора, до смолокурни к утру доберемся. Девку с собой! — Распорядился Осташ, уже полноправно командуя ватагой.

Ленка бросилась обнять бабку.

— Не переживай, милая. Все будет хорошо, уж ты мне поверь, — положила на голову ладонь девушке, произнесла напевно, скороговоркой:

— Стражник Лег, Светлый Хранитель, данный Олене

Родом — Покровителем в охранение, прошу тя усердно:

Ты Олену днесь просвети и от всякого зла сохрани,

Ко благому деянию настави и на путь направи,

Да будут все деяния ея, да во славу Сворога и Рода Небесного.

Ныне и присно и от круга до круга! Тако бысть,

Тако еси, тако буди!

— Брось колдовать, ведьма! — Замахнулся плетью на ведунью Осташ.

Та, будто и не заметила намерений нового атамана. Поцеловала Ленку в теплую макушку, слегка оттолкнула от себя, улыбнулась.

— Иди и ничего не бойся.

— Да.

Будто сомнамбула, Ленка залезла в повозку и уселась у задка. Перед ней лежало тело убиенного атамана Булыги. Вздрогнула от легкого прикосновения теплой маленькой ручки дотронувшейся к ее поневе. С удовольствием подметила, что рядом с ней примостилась бабкина домашняя нежить, аж в количестве двух штук.

Никто, кроме бабы Павлы, даже не заметил, как в телегу просочились: толстый седенький Дрема и существо женского пола, водимая бабкиного домового — Востуха. Она споро подобралась поближе к Ленкиному уху и шепнула: — Ничего в дороге небойся, дите. Мы с тобой будем.

До самого въезда в лес, Ленка наблюдала, одиноко стоящую у избы бабку.

В дороге разбойников и Ленку застала ночь. Уверенное продвижение по ночному лесу говорило о том, что места для разбойников отнюдь не незнакомые, хорошо изученные и освоенные. Ближе к утру произошло первое событие. Словно по команде, большая часть татей ринулась за деревья, и оттуда послышались характерные звуки громкого пердежа, охов и вздохов, опорожнявших утробушку людей. Вторая половина разбойников, будто получив отмашку:

«Можно!» — ринулась следом, оставив телегу с Ленкой и лошадей без пригляду.

Потянуло стойким запахом вони обосравшихся людей.

Держась за животы, из лесу на дорогу выходили мужики, даже в темноте угадывалось на лицах, что никакого облегчения от содеянного, они так и не получили. Прикрывая ладошкой нос, пытаясь уберечься от стойкого запаха повсеместного пердежа, Ленка улыбнулась невинной бабушкиной шутке.

— Отравила старая! Как есть отравила! — со стоном, садясь в седло, проронил Осташ. — Но-о!

Не пройдя и версты, опорожняться побежали все разом. Стоны и причитания слышались отовсюду, издаваемые взрослыми мужиками, впервые попавшими в такое положение. Из возка раздавалось тихое подхихикивание Востухи:

— Будут знать, как до чужого руки протягивать.

Ленка, очень бы удивилась, если бы знала, что Востуха, являясь разновидностью домового, отвечала за сохранность имущества хранившегося в доме. Там где живет Востуха, ничего не пропадает. Даже красоту и невинность юных дев, как честь и достояние дома, бережет Востуха.

Засеревший небосвод облегчения не принес, но наградил новыми проблемами. Навстречу засранцам, беспрестанно мучившимся болями в животах, вышел здоровенный мужик, в бараньем полушубке в теплую на юге пору года. Неподпоясанный, левая пола полушубка была запахнута на правую, сам без шапки. Бровей и ресниц не видно. Если приглядеться, разглядишь, что он карноухий, правое ухо отсутствовало вовсе. Борода козлиная, клинышком, редкие волосы зачесаны налево. За плечами у него висела дорожная котомка.

— Никак обосрался, Осташ? — Улыбаясь, задал вопрос атаману.

— Ты кто?

— Не узнал? Да хозяин я здешний. Людины по разному называют: вольный, ляд, лесовик, леший, шатун, дикинький мужичок, цмок, царек с золотыми рожками. Хм! Где они рожки-то золотые увидали, право не знаю. Иные лесовым царьком величают, господарем над лесом. О-о! Гляжу щас опять обсерешься!

Осташ опрометью помчался за дерево, придерживая развязанные порты обеими руками. Оружие всей ватажки валялось в траве. Лешак проходя мимо повозки, загадочно улыбаясь, протянул руку девушке, вместо ногтей, на пальцах отчетливо проступали когти.

— Здравствуй, Олена. Тут бабка твоя за тобой присмотреть попросила, так что ты не сиди, поднимайся. Домой идти пора. Вон тебя уж и Лесавки заждались, они тебя и проводят, да и домочадцев твоих.

— Я не пойду! — Пискнула Востуха. — Добро свое, на этих татей не оставлю. Пропадет — что бабка скажет?

— Да иди уж, не пропадет, сами привезут. Еще и приплатят. Ха-ха-ха!

Раскатистый хохот испугал беспомощных людей. В таком положении, их самих мог ограбить и подросток.

Молодые духи леса в женском обличье, словно ветерком подхватив Ленку, помчались прочь. Дрема с Востухой, уцепившись за ее талию и, придерживаемые девичими руками, широко открыли в изумлении глаза. Не любили скорости.

Лешак, заметив одного из разбойников, направился прямо к нему.

— Стой и не двигайся! Ты ли в лесу под Курском, купчихе живот вспорол, по своей прихоти и из баловства?

— Я. А чего она…

— Молчи!

Лесной господарь, пристально глядя человеку в глаза, пошел по кругу. Обойдя его и опять став напротив, неожиданно ударил ладонью в лоб.

— Быть тебе беспамятным, бесталанным, безымянным каженником. Ищи остаток жизни, смысл ее. Теперь иди, видишь, я дорогу тебе указал.

Человек, в глазах которого присутствовала сплошная пустота, сделал шаг вперед, будто пробуя твердость почвы под ногами, потом еще шаг и еще. Пошел вперед, не разбирая дороги, не глядя по сторонам и ни на кого не обращая внимания. На его портках проявилось мокрое, рыжее пятно, но внимания на такие мелочи человек лишенный рассудка необращял, он шел дорогой в никуда.

— Эх, все ж хорошо Павла пошутила. Хор — рошо!

Над утренним лесом раздавался заливистый хохот лешего.

Утром в тереме приключился натуральный дурдом. Жирный наглый бабкин котяра, каким-то непостижимым образом пролезший на второй этаж боярских хором и вышагивая совершенно небоязливым шагом по коридору, басовитым криком, поднял на ноги всех:

«Мау! Мау! Ма-а-ау!» — слышалось на все лады.

Открыв дверь своей комнаты, и выглянув в коридор, Андрей, не продравший, как следует глаз, увидал хвостатого террориста. Заголосил сам:

— Да дайте вы ему кошку. Чувствую, он скоро нас всех, своим криком изнасилует!

Детвора, как водится, с вечера заначив съестное, протягивая куски убоины, пыталась откупиться от настырного кота:

— Кис, кис, ну чего тебе надобно, Игрун?

Пришедший в себя Монзырев, сориентировался быстрее всех.

— Что-то у бабки Павлы произошло. По-другому, этот лентяй не прибежал бы, проделав такую дорогу.

— Так, чего мы ждем? Поехали к ведунье! — Встрепенулась простоволосая Галина, кутаясь в длинный широкий платок.

— Оденься сначала. Андрей, возьми два десятка из своих бойцов. Думаю, хватит. Выезжаем через полчаса.

— Сейчас. Дай хоть одеться.

— Бе-егом! Там может, беда.

— Да понял. Уже бегу.

Сорвавшись словно на пожар, Монзырев с большинством ребят помчались на лошадях к бабкиному жилью. Интересно было видеть, как кот, вспрыгнув на спину монзыревской лошади, выпустив когти, закрепился за потник и проделал обратный путь за спиной у Толика.

Вся кавалькада, въехав на поляну, сразу же узрела одиноко стоявшую у избы фигуру ведуньи.

— Произошло чего, Павлина Брячеславовна? — Не здороваясь, задал вопрос Монзырев.

— Да как сказать, боярин. Я-то мыслила, ты только с Мишаней прискачешь, а ты, вон какой хвост за собою притащил.

— А, Ленка где?

— Идем в избу, расскажу все по порядку.

Спрыгнув на землю и привязав к небольшой коновязи лошадей, переступили порог бабкиного жилища. Горница сразу вобрала в себя большое число людей и явно была не рассчитана на такую ораву.

Поплямкав, ведунья рассказала о событиях вчерашнего вечера, вызвав у присутствующих эмоции негодования поведением незваных гостей.

— Да ты не волнуйся так, Николаич. По моим расчетам Олена вот-вот появится здесь. Я тут попросила кое-кого за ней присмотреть и до дому довести.

— А тати как — же?

— О, эти злыдни раньше обеда точно не появятся. Не до Олены им сейчас.

— Да-а! Вот такие пироги с котятами. Идемте на двор, тесно тут.

Волнуясь за Ленку, народ бесцельно шатался вблизи избы, не зная чем себя занять. На все Галкины поползновения в сторону поисков, бабка стойко удерживала народ от поспешных шагов.

Если судить по солнцу, Ленка появилась часов в десять утра. Вышла из леса, рука об руку в сопровождении стройной красивой девушки, только почему-то у девы той, окрас волос соответствовал нежно-салатовому цвету. Увидав девицу, у Андрюхи отпала челюсть.

— Берегиня этого места, — молвила ведунья и, глянув на физиономию Андрея, спросила его. — Что, понравилась?

— Ага. — Без обеняков ответил парень.

— Она ведь нежить лесная, любиться с такой, все одно, что березу обнимать. Ты уж успокойся, молодец.

Берегиня, выведя Ленку к поляне, прощально махнула ей ладошкой, отступила под сень деревьев и исчезла. Домашняя нежить, словно липучки уцепившиеся за подол девчонкиной поневы, вдруг соскользнули в высокую траву, и пропали бесследно. Галка, не выдержав, пока путешественница подойдет к честной компании, побежала ей навстречу. Обняла, о чем-то спрашивая ее. Остальные бросились следом, в порыве чувств, затискали мелкую.

— Ну, я же говорила, что все будет хорошо, — проскрипела старуха.

— Да не сомневался я, — будто оправдывался Монзырев.

— А разбойничков раньше обеда не дождемся. Небось, обгадились по уши. Ха-ха.

Бабка слегка не угадала. Процессия засранцев появилась ближе к вечеру. Причем, впереди шел высокий, крепкий козлобородый мужик в полушубке на голое тело, за ним плелась лошадь запряженная в повозку, вышагивающая без помощи возницы, а уж потом, тянулась толпа безоружных людей разного возраста, поддержывавших обеими руками не — подвязанные порты. Звуки пердежа, стонов и причитаний сопровождали ход процессии. Издали углядев бабку, не обращая внимания боле ни на кого, болезные, обогнав поводыря, бегом припустили к ведунье. Подбежав, упали перед ней на колени:

— Прости нас, бабка! Что хочешь с нас возьми, только избавь от болячек и срама. Моченьки уже нет терпеть.

От пришлых шел смрадный запашок свежих фикалий, вся одежда на них настолько провоняла дерьмом, что стоять рядом было невмоготу. Люди отхлынули в стороны, оставив бабку наедине с обосравшимися. О какой бы то мести, не могло быть и речи, они и так были наказаны по полной программе.

К Монзореву, наблюдающему картину крайней стадии нравственного падения деклассированного элемента, подошел козлобородый.

— Ну, здравствуй, боярин.

— И тебе жить по добру.

— Неудивлен, что не признал. Ты ведь в наших местах человек новый.

— Прости, действительно, мы ведь не знакомы. Кто ты? Назовись, добрый человек.

— Ха-ха-ха! — Заливистым смехом покатился пришлый. — Как меня только не зовут, а вот добрым человеком, первый раз. Ну, спасибо, потешил, но не скрою, приятно. Ха-ха-ха!

— Фишка-то в чем?

— Да нежить я. Лесной господарь. Можешь лешаком звать, али Шатуном, не обижусь.

— Ну, так и что, что нежить. Главное в помощи не отказал, за дите наше заступился. Земной поклон тебе за это. А так, я тебе скажу, мы все не без недостатков. У каждого свои тараканы в голове. Давай и дальше, коли потребно будет, помощь друг дружке оказывать будем. — Монзырев протянул руку для пожатия.

Леший слегка опешил. Но взял себя в руки, в ответ ухватил протянутую ладонь своей когтистой рукой.

— Слышал о тебе не мало, боярин. Думал встречу, окажется, что люди привирают. Ан, нет, вижу — не врут. Ты таков, каким тебя представляют.

— Сегодня у тебя появился новый друг, надеюсь, мне ты в своей дружбе тоже не откажешь?

— Пусть будет так всегда. Ты хозяин пограничья, я господарь лесной. Бок о бок нам жить, смертный.

— Вот и ладушки.

В это же время бабка, поджав губы, не шла на попятную. Словно скала, сверху вниз глядела на измученных людей.

— Ну и что с вас возьмешь — то, касатики?

— У нас неподалеку казна прикопана. Все тебе отдадим, ничего себе не утаим, только освободи нас! — С мукой в голосе вопрошал за всех Осташ.

— Вот что атаман, ничего мне от вас не надобно. Если боярин за вас слово молвит, что возьмет вас к себе в городище, да к делу приставит, да казну, неправедно нажитую, вы родовичам отдадите, чтобы добру неправедное богатство послужило, а не новые слезы принесло, так и быть, сниму наговор.

Монзырев, даже в сторону шарахнулся от кинувшихся к его ногам вонючек, так жутко смердело.

— Согласен я, согласен! — Прокричал бабке.

— Ну, быть по сему. Я уж и зелье приготовила.

Неспешной походкой вынесла из избы корец, протянула Осташу.

— Пейте по три глотка каждый, остачу на землю сольете, болезные.

Так закончилось маленькое приключение, произошедшее с Ленкой, воспитанницей бабки Павлы.

Глава 8

Проливными дождями прошла осень, смыв с деревьев последнюю желтизну листьев, расквасила дороги. Северные ветра привели за собой зиму, укрывшую землю снежной шубой и сковавшие реку крепким прочным льдом.

От прихода зимы, жизнь в веси не прекратила бить ключом, хорошо еще, что не по голове. Да и весью это поселение назвать уже можно с большой натяжкой. Заглянув за крепостные стены, можно было увидеть бревенчатые избы на ровных улицах, лучами сходившимися к центру, где высился большой терем в стиле «а-ля особняк» десятого века с сопутствующими постройками и плацем для воинских занятий. Кругом чистота и порядок, размеренная, отлаженная жизнь общины. Особую гордость у Монзырева вызывали печные трубы над избами, из которых по-зимнему курились дымки.

«Люди сыты, одеты, не мерзнут — уже хорошо», — думал он, глядя на то, что лица у общинников, населявших крепость, были не злыми и не озабоченными от безысходности происходящего. Народ стал уважать, прежде всего себя, ну, и его, Монзырева, как главу всего, что их окружало.

По первому снегу в поселении случилось массовое праздничное гуляние. Сразу десятка три свадеб в один день справили поселяне. Ну и их с Галкой окрутил заодно, старый проказник Вестимир. Гуляли два дня. Пели, пили, плясали, в общем, всеобщая радость присутствовала кругом. А после всех этих мероприятий, Вестимир, вместе со своим воспитанником Славкой, откланялись и, усевшись в сани, умотали по своим делам. Как сказал волхв:

— Отпуск нужен всем.

«Подумать можно, на Канары укатил. Небось, опять что-то надумал, беспокойная душа».

Обходя владения, Монзырев подошел к плацу, где со смердами, занимались воинской наукой варяги. Опытные мужи, проведшие на войне практически всю жизнь, они на глазах помолодели, будто полные задора отроки. Вколачивали воинские навыки. Выстроив свое войско, придирчиво осматривали кольчуги, щиты, оружие. Монзырев знал, что если два деда найдут недостатки, все будет высказано сородичам в полной мере. А, это срам, стыдно будет всем.

Каждый день проходили многочасовые ратные учения, потому что воин, даже вооруженный великолепным оружием, бессилен против опытного противника. Монзырев и сам каждый вечер брал уроки у Улеба. Учился работать мечом, боевым топором и копьем. С его базовой подготовкой, учеба шла легко. Учитель старался передать все приемы и навыки, которым за долгую жизнь научился сам. Ну а Монзыреву, как боярину, грешно и стыдно перед людом чего-то не знать, или хуже, чем кто-то, уметь. Вот и корячился изо дня в день, постигая гранит воинской науки средневековья.

Само войско готовилось не по типу ополчения, а профессионально. Летом кочевник не будет спрашивать, умеешь ли ты воевать. Варяги, в приказном порядке заставили всех носить кольчуги, не снимая их, воин должен привыкнуть к тяжести своей второй кожи. Спасибо Туробою, заштопал трофейную бронь и подогнал под каждого.

Продолжив свою прогулку, Монзырев остановился у складских изб. Сделанные на совесть, длинные бревенчатые ангары не имели окон вообще. На дверях висели амбарные замки, ключи от которых хранились у боярыни Галины. Так положено было в эти времена. Хозяйка ведала тылом. Как знал Анатолий, внутри был идеальный порядок, за продовольствие и имущество крепости он мог быть спокоен. К тому же, Галка подобрала себе штат помощников, в основном женщин, строго спрашивала с них, если что было не так.

Единственное, чего не мог понять он, так это то, что по настоянию Вестимира, складов было построено не два, как он планировал, а три. Третий ангар стоял пустым и по сию пору. На вопрос: «Зачем?», волхв спешивший по своим делам, отмахнулся, только сказал:

«Поверь, он лишним не будет».

Под складами, для экономии внутреннего пространства веси, находились вырытые погреба, сооружения немалой площади с деревянными перекрытиями, засыпанными землей, с ледником. В них хранились копчености и соления, заготовленные общинниками или купленные у соседей, и это то-же Галкино хозяйство.

В самом углу, примыкая к крепостной стене, поставлен постоялый двор, по эскизу Андрюхи, два раза побывавшего в Курске и поделившегося с Галиной своими ассоциациями о нем. Второй этаж был отдан под гостиницу, ну а на первом, «ресторан». В обустройство первого этажа были внесены существенные коррективы, как самим Монзыревым, так и его окружением, прибывшим из будущего вместе с ним. Ну, во-первых, открыв входную дверь заведения, человек попадал не сразу в обеденный зал, а в широкие сени, служившие для того, чтобы зимний холодный воздух не попадал дальше проходной комнаты. Сам обеденный зал отапливался двумя большими печами, стоявшими у стен по бокам комнаты. Сразу за ними пристроены лестницы, ведущие на второй этаж. У стены напротив входной двери, поставлена стойка, по типу барной с широкой столешницей, с наружной стороны которой стояли высокие табуреты, сделанные из дерева. Справа от стойки, из речных голышей был выложен камин, выполнявший как отопительную, так и эстетическую функцию — для красоты. У стены с окнами, торцами к ним, поставлены столы с лавками на сто посадочных мест. Отделку помещения производила бригада местных плотников. Подосвободившись от общественных работ, плотники переквалифицировались в отделочников. А неуемный Горбыль нашел дедка, в свое время пешком пришедшего с бывшей северянской веси, чудом оставшегося в живых в ту злополучную ночь. Так вот, этот дедок Буня, с подачи Горбыля, стал заправским таксидермистом. И уже две кабаньи головы украшали стены зала. А на данный момент, дед работал над головой лося. С тыльной стороны здания имела место пристройка, с большой, в половину помещения, печью и открытым камином с вытяжкой — кухня. Запустить в действие постоялый двор Монзырев планировал к приезду в селище черниговского князя. Так сказать, пустить пыль в глаза.

Налюбовавшись на дело рук своих, Толик тихим шагом двинулся дальше, отмечая себе то, что улицы городища очищены от снега. Все-таки армейские привычки въелись в него основательно.

Навстречу от северных ворот бежал Мишка.

— Дядя Толя, — еще издали, звонко закричал он.

Полгода жизни в экологичном мире, внесли коррективы во внешность и повадку паренька.

— Дядя Толя. — Запыхавшийся малец перевел дыхание. — Там к воротам мужики не наши на санях подъехали. Наши их тормознули. Разбираются, чего хотят.

— И много саней?

— Да много. Тебя спрашивают.

— Ну, пойдем, Мишаня, посмотрим, кого нам бог послал.

Скорой походкой оба направились к воротам.

У ворот Монзырева встретил Андрюха с озабоченным видом.

— Николаич, это беспредел какой-то. Ну, всякое можно было подумать, но чтоб приехать и требовать принять от них дань, это просто что-то.

— Не торохти, разберемся сейчас.

Выйдя за ворота, Толик увидел десятка три нагруженных различного рода имуществом саней. Рядом с санями, чисто водители — перевозчики грузов, словно прибывшие из двадцать первого века, но одетые по меркам десятого, толпились бородатые мужики в подпоясанных тулупах, шапках и поршнях. На миг Монзыреву даже показалось, что сейчас услышит из гомона этих степенных представителей крестьянской диаспры, голос, что-то типа: «Ну, где этот б…кий приемщик? Кто примет груз по накладным? Простаиваем тут, а время — деньги. У меня по договору, пора очередной груз на сортировочной забрать, а потом еще пилить до самого Миасса». Но этого не произошло. Увидев Монзырева, выходящего со свитой из ворот, приезжие посдергивали шапки, кланялись поясно, приветствуя хозяина.

— С чем пожаловали, люди добрые? Чего вы хотите от меня?

Самый бойкий, не растерявшись, вышел вперед, еще раз поклонившись, обратился к боярину.

— Из селища Синички мы, боярин. В сем годе старейшина сказал, что недосуг боярину самому на полюдье ехать. Вот и привезли мы тебе сами, что причитается с тридцати двух дымов.

— А теперь объясни толком. Почему сюда? Разве я должен собирать это всё?

— Был сбор волхвов во всех городищах пограничья. Вернувшись, принес наш волхв весть. Что боги решили, быть тебе хозяином земли этой. Ты и защита ее. А людям уроки и уставы только ты определять можешь. По Русской Правде так. Сказывает, над тобой только князь волен суд вершить.

— Гм-м! Вот это я встрял, — пробормотал Монзырев. Обратился к приезжим. — И все остальные, надо понимать, с тем же самым приехали?

Народ согласно закивал в ответ.

— Мишаня, ну-ка дуй скорее за Галиной, пусть оденется потеплей и придет. Эй, кто там? Лабута, бегом сюда Боривоя приведи. Ну что ж, уважаемые, сейчас сюда ответственные сборщики, емцы, так сказать, придут. Вот им все и сдайте, кому сколько положено. Андрей, скажешь Людмиле, что б велела разместить людей на постой, и что б их накормили.

— Хорошо, передам. Слушай, Николаич, а куда все это мы девать то будем.

— А это вот у старого козла спросить надо, который на Канарах сейчас жопу греет.

— Не понял?

— Да шучу я. Я так думаю, это все нам на дурную голову, с подачи волхва свалилось. Чего ему не жилось спокойно? Вот пусть в его пустой амбар и сносят все. Приедет, там разберемся, что за дела.

— Теперь понял, — расплылся улыбкой во всю харю Андрюха. — Красота, и не поймешь, то ли рэкетом мы заняты, то ли побираемся Христа ради. Но главное, сил никаких не прикладываем. Короче, ленимся, все как по Семибратову.

— Это как?

Монзырев отвлекся от мыслей о негаданных данниках.

— Да было у него одно высказывание. Он мне его под крутым шафэ поведал. Знаешь, говорит, Андрей Владимирович, я в части самый ленивый человек.

— Так, вроде замечен не был.

— Так и я о том же. Нет, говорит, самый ленивый. Когда мне командир ставит задачу, я из-за своей лени, быстро, но качественно, что б переделывать не пришлось, выполняю ее. А потом ленюсь, ленюсь, ленюсь.

— Хорошая лень.

— Угу.

Прибежал взъерошенный Боривой, на ходу бросив руку перед собой в поклоне.

— Слушаю тебя, батюшка!

— Да нет Боря, это я тебя слушаю. Расскажи-ка мне, дружок, куда раньше с городища налог возили?

— Никуда. Никуда мы не возили. Кажную зиму боярин погостный объезжал полюдьем селища и веси, и сам все забирал, что положено от каждого дыма, как налог или дань.

— Оба на, ну а эти-то чего сами приперлись?

— Не знаю.

— Ну, так вот и разберись. Сейчас боярыня Галина придет, поможешь ей все принять. Отказываться-то от подношений грех большой.

— Слушаюсь, боярин.

— Вечером ко мне в терем с отчетом.

— Слушаюсь. О, а вот и боярыня-матушка наша, раскрасавица, идет. — Боривой шагнул навстречу выходившей из ворот Галине. — Сюда, матушка-боярыня. Мы уж заждались.

Не обращая внимания на Боривоя, пытавшегося выказать почтение Галине, Монзырев взял в руки ее ладошку и приблизил к губам, стал целовать каждый пальчик на руке.

— Галчонок, разберись со всем этим, — он обвел рукой санный поезд у ворот, — я, знаю одно, что все это надо брать. Остальное выясняй у Боривоя. Андрюха тоже остается при тебе. Я к себе пошел. Кое-что прикинуть надо, обмыслить.

— Хорошо, любимый.

— Мишаня, идем. Не будем мешать.

Хозяин в темпе ретировался, оставив поле брани на женские плечи хозяйки. Но, просто войти в терем ему не дали. Прибежал гонец от южных ворот. Вернулась бригада охотников. Монзырев с Мишкой пошли смотреть, что те заполевали.

Так, в тихих повседневных заботах, с мелким элементом экстрима, подходил к концу первый месяц зимы.

Да-а, подвоз селищами налога затянулся на целую седмицу. Вестимиров амбар трещал по швам, от разложенного в нем имущества. Мед, воск, скора, тканина, железо, шкуры домашних животных, пушнина, мешки с зерном, орехи и так далее, и так далее. Под мясо и рыбу, пришлось потеснить погреба и ледники. Все было подсчитано и учтено. Галина с Боривоем, закрыв все на замки, вздохнули с облегчением. «Амбарные книги», сколотые скрепкой серые листы на такой дорогущей бумаге, велись ими аккуратно.

В один прекрасный день, на теремное подворье, въехали сани. Вернулся Вестимир. Монзырев встретил его, выйдя на крыльцо:

— Возвращение блудного попугая, — громко с сарказмом произнес он, глядя, как волхв, разминая ноги, вышагивает возле возка. — Как провел отпуск, отче?

С ехидцей в голосе, окинув взглядом Анатолия, тот ответил в тон ему:

— Вашими молитвами.

Иногда у Монзырева закрадывались мысли, что Вестимир здесь тоже не коренной житель. Его высказывания тянули порой на век двадцатый-двадцать первый.

— Ну, пойдем уж в избу. Сбитнем угощать буду.

— Так ведь я и непротив.

Уже сидя в теремной столовой, в окружении друзей и соратников, Вестимир поведал, как был под градом Черниговским. В заветной роще встречались с коллегами по профессии.

— На Руси перемены грядут. Князь киевский Святослав, задумал войско хорошо обученное создать. На погостах лесных княжие мужи новонабранных воинов ратному делу учат. Воины в семьях не живут. Живут в отдельных избах. Тяжкое бремя расходов легло на сельские общины. Старейшинам велено приносить воинам хлеб, мясо, мед и уксус. Занимать их работой на земле запрещено. Суров Святослав, возражать ему никто не осмелится. Все делается в строжайшей тайне. Сохрани нас боги, непрознали бы ромеи.

— А, что это он за армию вдруг взялся?

— Знающие люди говорят, готовится поход.

— А известно ли, когда?

— Или этим летом, или следующим. С осени князь на полюдье выехал. Княгиня Ольга правит Русью из Вышгорода, склок-то на Руси сейчас нет. На границах пока тоже спокойно.

— Ну, а в Чернигове-то что?

— А что в эту пору в нем может быть? Князь Вратислав тако-ж на полюдье выехал, по погостам путешествует, да городам своим. За всем пригляд нужен. Ну, естественно, бояре да гридь, сопровождают.

В зимний день, когда за окнами пролетают крупные хлопья снега, тихо устилая землю, еще выше поднимая сугробы кверху, было приятно сидеть в натопленной комнате, кожей ощущая уют.

— Что замолчал, Вестимир?

— О чем, ты?

— Да хотел услышать, это твоя работа с привозом деревенскими повоза, так сказать, на дом?

— Моя, а что ты, против? Вот сам подумай. Живет и процветает на гнездовском погосте боярин. Летом охотой занимается, рыбалит в свое удовольствие. Холопов имеет. Вои забыли уже, когда мечами звенели. А вспыхивает на границе пожар — набег кочевой, людей уводят, рухлядь грабят, целые селища перестают существовать. Кто должен спешить пожар гасить, людей спасать? Он — боярин погостный. Да только я что-то позабыл, когда последний раз его вои с печенегами хлестались. Зато кажную зиму на полюдье выезжают. За что нам их кормить?

— Тут ты прав.

— Конечно, прав. Но, роток-то не разевай, тебе налог люди снесли для князя Вратислава со дружиною и домочадцами. А, он в свою очередь, Великому князю Святославу долю отдает.

— Батя, так, а наша в чем выгода? Нафига-ж оно нам нужно тогда? Каждый баран, пусть носит свои яйца, — влез в разговор Сашка Горбыль.

— Как это нет выгоды? С полюдья, две десятины наши, а то и больше, чай на Руси живем.

— Ну, нам чужого не надо, а свое, Гала, надо бы на днях свои двадцать процентов изъять от общего барахла.

— Хорошо.

— Командир, я караулы проверять.

— Давай, Сашка.

— Николаич, ну, и мы со Славкой, пожалуй, пойдем.

— Да оставайтесь ночевать. Пока доберетесь, пока печь протопите.

— Нет, Николаич. И так занятия подзапустили. Это ведь только ты думаешь, что сельский волхв, это просто. Славка, ну-ка скажи боярину, что ты должен знать.

Славка, все такой же вихрастый, черноглазый мальчишка, каким и был полгода назад, однако вытянувшийся и повзрослевший. Ломким баритоном произнес, судя по всему цитируя того же Вестимира:

— Сельский волхв, должен знать и помнить все обряды и заговоры, духовные песни, уметь вычислить временные сроки всех обрядов и действий, знать целебные свойства трав. Короче, Анатолий Николаевич, мне надо принять тысячелетнее наследие знаний и пользоваться им. Дед Вестимир не вечен, кроме меня некому будет родовичей передать, ну, в смысле их духовное воспитание на мне останется.

— Понял теперь, боярин?

— Уели меня. По полной программе уели. Тогда до завтра.

После ухода волхвов Монзырев разогнал всех жильцов терема к «отбою». Предвкушая сладкую ночь, почти потащил Галку в их спальню. Та, отбиваясь от его домогательств, оказавшись за закрытой дверью, сама, как кошка, набросилась на Толика. Монзырев, в очередной раз, мысленно поблагодарил плотников, за то, что на совесть сделали кровать.

Уже, просто лежа обнявшись, он поделился с Галкой своими переживаниями по случаю скорого приезда Вратислава Черниговского.

— Толя, я так думаю, что перво-наперво тебе надо для встречи приготовить костюм приличный, по моде. Опять же, по этому поводу с Улебом поговори. Он много где служил и много чего видел. Расспросишь о манере поведения.

— Тут ты права, мой зайка. Как, это я сам, за текущими делами, с воеводой не поговорил? — Чмокнул ее в ухо, за что и получил оплеуху. — Умная ты у меня, пора убивать.

— Но это, не все. Вот вспомни, ты перед праздником приезжаешь к своему начальнику в Москву. Дела какие-нибудь решать. Вспомнил?

— Ну?

— Повторяю, перед праздником к начальнику дела решать. Да чтоб результат был положительный для тебя, для части твоей.

— Ну?

— Господи, да, какой же ты тупой у меня бываешь иногда! Да с презентом ты едешь.

— А-а-а!

— Дошло. Вот и приготовить надо князю презент от тебя. Только с Сашкой и Андрюхой по этому поводу не советуйся.

— Это почему?

— А их ответ я тебе прямо сейчас озвучу. Хочешь?

— Ну!

— «Командир, а ты ему ящик вискаря презентуй». Ну, я не права?

— А что мысль хорошая. Завтра же скажу об этом Аннушке Майковой. Только вот в какую тару?

Аня Майкова, считай учитель химии, только без диплома. Поддалась на уговоры Сашки и Андрюхи, изобразила на бумаге аппарат по изготовлению самогона. А после того, как они привели мастера кузнечного дела, Туробоя, и заставили ее объяснить, как это должно было выглядеть в натуре. В городище была выпущена первая, незначительная партия водки, с крепостью значительно выше сорока градусов. Спасибо Галке, эти два оболдуя не успели споить народ, а тем более приучить его к водке. Как, говорится, были вовремя, в пьяном виде схвачены и жестоко отп…дячены. Аппарат был перенесен в кладовку и с тех пор пылился там. Туробою, побывавшему третьим в теплой компании с офицерами, было строго-настрого велено:

«Аппарата такого больше, что-бы я не видел. И делать подобный запрещаю». Горилоподобный, двухметровый шкаф Туробой, совсем не походивший формами и ростом на соплеменников, стоял тогда перед Монзыревым, опустив глаза в землю. Выйдя от боярина, вспомнил, как ловко эта бесцветная срань из аппарата, с одной кружки свалила его «в аут», прослезился.

«Вот бы еще хлебнуть. Но нельзя, уж слишком крут боярин».

Вот про это-то Монзырев и подумал сейчас, вспоминая, как по всякому поводу приходилось возить коньяки да вискари в первопрестольную, будто у них всего этого не продавалось.

«Только во что разливать?».

На помощь, как всегда пришла любимая жена.

— Ну, уж коли так. У тебя что, в городе гончаров нет? Вон целая слободка образуется. Короче, не заморачивайся. Я сама поставлю задачу, сделают кувшины по типу бутылок. Зальем, запечатаем и на пробке печать поставим, как на дорогом коньяке. Но, это для встречи. А вот подарок — это что-то особенное.

— Ладно. Об этом я подумаю завтра.

Глава 9

Нарочный прибыл в терем с вестями. У ворот стоит неизвестное вооруженное формирование, в количестве двадцати пяти человек. Прислал посыльного Андрюха, выполнявший сегодня функции дежурного по городку. Мишаня подвел к Монзыреву заседланную лошадь и сам, вскочив в седло своей кобылки, помчался сопровождать его к северным воротам.

Ворота открыли и Толик на пару с Мишкой, выехали к ожидавшим приезжим военным. Подъехав к чужим воям, Монзырев первым заговорил:

— С кем имею честь говорить?

На такой вопрос, коренастый, уже в преклонном в возрасте ратник, в довольно богатой кольчуге и шлеме, поперхнулся. Придя в себя, заговорил сам.

— Я погостный боярин, наместник князя Черниговского Вратислава, Воист. Со мной мои вои. Приехал для разбирательства со старейшиной веси. Ты кто таков будешь?

— Я родовой боярин племени кривичей, Гордей Вестимирович. Хозяин земель пограничных.

— Кто ж определил тебе их в хозяйство, боярин?

— Слушай, боярин Воист, что мы тут, как не люди, перед воротами топчемся? Айда, наместник, ко мне в детинец. Посидим, поговорим, в общем, придем к консенсусу, как Меченый говаривал.

— К чему?

— Айда, это все я тебе в тереме своем расскажу. Да и добирались вы к нам издалека. Вои твои есть-пить хотят. Ведь не против, ребята? — Повысил голос, обращаясь к наместниковой чади. В ответ было молчание. — Ну-у, я приглашаю.

— Ладно, — помявшись, соглашаясь откликнулся погостный.

Кавалькада всадников пересекла границу северных ворот. Охрана, при полной броне и оружии, пропустив их, прикрыла створы. А дальше началась потеха. Прибывшие, на лошадях неспешным шагом, проследовали мимо плаца, где проходили занятия с ратниками. Улеб Гунарович вместе со Стеги и Сашкой, голосами заправских американских сержантов подтягивали боевую подготовку до нужного уровня.

Еще в самом начале обучения, пришлый с Улебом Стеги Одноногий, к делу подошел с пылкостью юного профи. Заставил учеников взять в левую руку круглые щиты, больше похожие на обрезанные по кругу плохо обработанные сбитые доски, тяжелые и громоздкие, в особенности для поверстанного на ратное дело молодняка. Правая рука каждого, сжимала самое настоящее дубье, очищенное от веток и коры, и тоже имеющее не такой уж и малый вес для парней ранее пользовавшихся мечом от случая к случаю. Сам, с такой же дубиной, встал напротив, показал основные стойки пешего воина. Монзырев стоявший на первом уроке в общем строю, вспомнил сейчас, что тогда вся техника показанная варягом, сводилась к коротким ударам из-за щита или же укола. Далее, разбив строй по подразделениям, Стеги заставлял учеников постоянно передвигаться по очерченному кругу, меняя положение ног, поворачивать тело по сторонам. Тогда боярин и предположить не мог, что калека настолько изворотлив, загонял народ до изнеможения. Семь потов сошло со всех за время занятия, и это несмотря на то, что мышечная память работала как часы. Тогда-то Толик и понял, случись взять в руки меч и выйти на поединок, он бы скорей всего погиб.

Боярин Воист слегка придержал коня, шептал что-то про себя.

— Не утруждайся, боярин, — с улыбкой молвил Монзырев. — Сейчас на занятиях более двухсот бойцов.

Боярин испытующе зыркнул на хозяина укрепленного комплекса, а тот, привстав на стременах, огляделся.

— Мишаня! — Позвал он. Малец тут же появился рядом, умело управляясь с норовистой кобылкой. — Воеводу, сотников и наставников, собери всех ко мне в терем, чтоб через полчаса были. Боярыне Галине, быть готовой к встрече дорогого гостя. Пошел.

— Слушаюсь, — пришпорил лошадь мелкий.

Пришлый боярин на все триста шестьдесят градусов крутил головой, его ратники от него не отставали. Особое впечатление на них производили слаженные действия бойцов на плацу. При громком выкрике мастера-наставника, хромавшего перед строем на деревянном костыле, те с ревом выполняли прием с оружием в руках. Еще выкрик, и снова слаженное действие воинов. На них понимающему бойцу можно было смотреть бесконечно. Интересно же!

Местный люд, привычный к воинским справам своих соплеменников, не обращяя внимания на происходившую муштру, сновал по улицам по своим делам, занимался повседневной работой. Из-за высоких заборов, закрывавших подворья был слышен лай собак, подавала голос домашняя живность. Где-то на окраине городского конца раздавался шум перестука кузнечных молотков. Дома на широких улицах добрые, почти терема.

Толик бросил косой взгляд на своего визави, отметив то, как горят глаза боярина при виде воинства кривичей. В голове Монзырева всплыло воспоминание из самого начала его обучения. Новоиспеченный воевода взял кривича в оборот, в укромном месте, подальше от глаз людских, стал ставить умение телу предводителя, под знаменем которого собрался служить. Уже отдышавшись после очередного урока боя на мечах, проводимого наставником, то бишь Улебом, пришло понимание новых познаний, и сидя на пару с учителем на лавке у избенки, прислонившись спиной к шероховатым бревнам стены, оба щурились на яркое, но не горячее закатное солнце. Толик ощущая, теперь уже тупую боль в гематомах на теле, спросил:

— Гуннарович, я конечно не большой специалист в бою на мечах…

— Это точно, совсем не большой.

— Ну, да. Так вот, то, что ты мне сегодня преподал, кажется простым. Эдак за короткое время любого можно натаскать, и будет он мечником не хуже других. Так ведь?

— Прав, Николаич, натаскать можно любого. Чего сложного мечом махать? — улыбка промелькнула на морщинистом лице старого варяга. — В иных городах у ворот и стоят такие, как ты сказал, натасканные дружинники, то-ли из мастеровых, то-ли из смердов набраны. А, чего? Им и надоть всего-то монету за провоз собирать, да сами воротины на ночь закрыть, а утром отпереть. Много ума потребно для действа сего?

— Х-ха! Чую, сейчас по полной приложишь мордой об стол!

— Как ты сказал?

— Говорю, меня дурака уму разуму научишь.

— Интересно сказал. Так вот, то, чему ты сегодня учился, и боем то назвать нельзя. Тебе сейчас, словно малому дитю, ходить не умеющему, стоять на ногах научиться потребно. Научишься, первый шаг зробишь. С завтрева будем твою силушку наращивать, а то твоя худоба супротив мощных размашистых ударов нурманов, никак не устоит. У тех же данов, основной бой на что нацелен?

— Ну, откуда мне знать?

— Чудной ты у меня ученик! По размышлению и стати своей, так не то, что на боярина тянешь, на отпрыска княжьего схож, а по сути своей иной раз смерд и тот про жизнь понятие большее имеет. В большинстве своем, в нурманском бое цель одна, проломить или снести защиты врага и прорубить его доспех. Редко кто способен на большее, но встречаются иные непоседы, которые походив по миру, прибыв из Византии, и земель, далеко за Тьмутараканью лежащих, привезли знания, традиции и приёмы совсем иного боя на мечах. Хочешь выжить — осваивай, учи и учись, как в свое время и я учился. Уразумел ли?

— Понял. Буду стараться.

— Добро!

Пригревшись, оба разнежились. Вставать и идти куда либо не хотелось совсем, хоть и понимали, что прислуги нет и кормить их кроме их же самих некому.

— Расскажи еще про викингов?

— Про нурман?

— Ага!

— Гм. Видишь ли, скандинавы считают каролингский меч чисто рубящим клинком. Но сей меч и в колющих ударах не слаб. — После короткого раздумья, заговорил бывший начальник курской дружины. — У большинства мечей-каролингов остриё скруглённое. Но! Тычковый удар в кольчугу подобным остриём ужасен. Не будет глубокой раны, но кольчугу и даже чешуйчатый панцирь клинок «пройдёт», а контузия и внутреннее кровотечение уж точно обеспечены. К тому же, иные доспехи, а именно мягкую бронь, такой мысок пробивает лучше заострённого. Но уколы применяются ещё очень редко, рубку северные соседи предпочитают в бою и на поединках. И рубка мощная, в хорошем темпе. Удар, удар, еще удар. Круши щит и кольчугу. Иной раз град ударов и вершит все дело. И пусть первый, и даже четвёртый, удар не поверг врага — они не бесполезны — твой враг отступает, он сбился с ритма, пошатнулся. Его шлем промят, а то и вовсе сбит, щит прорублен, отбит в сторону, сам враг устал, он контужен и даже слегка ранен. Викинги — умелые, проверенные во множестве схваток воины, способные биться в одиночку, плотным строем и небольшой группой, они владеют любым оружием, а иной раз пользуются и просто кулаками.

Ни что так не сближает людей, как совместное дело, идея, работа или учеба. Привыкали, притирались друг к дружке, наверное, седмицы две, не меньше. Ходили на охоту, вернее, ставить силки и капканы, собирать дичь. Удили рыбу. Кашеварили. Основное время махали мечами. Так и пообыклись. Каждую неделю отшельников навещал Вестимир, для остальных мир общения с родовым боярином и его наставником был закрыт напрочь. Большому роду необходим был вождь-боец, ничем не хуже иных князьков верховодивших на бескрайних просторах средневековой Руси. В столь сжатые сроки такого бойца мог сотворить только профессионал своего дела.

Поразмыслив, умудренный воин понял, что боярину надобно нарастить мышцы на его хоть и эластичное, но все ж не достаточно сильное по местным меркам тело. Слепить крепкие мышцы на костяк, при этом не забывать про основную цель. Теперь у обоих весь день был загружен с раннего утра, до позднего вечера.

— Вот твое уклонение, при сохранении промежутка в расстоянии меж тобой и противником с последующим выходом на удар. — Улеб без затей показал прием, завершающим финтом приложился дубьем к телу Толика. Сила удара ощущалась даже через подклад. Никакой имитации — синяк будет достойный. — Понял? Давай еще. Вот я уклонился, а сам в это время на твой замах делаю движение и удар. Но это получится, ежели ты, вот как сейчас, исполняешь рубящий мах. Ты пытаешься прорубить мою защиту, а я во время уклонения, иду на опережение по времени на полстука сердца по отношению к твоей последней атаке, потому, к началу моего удара ты вынужден только заканчивать свой. И, действие мое, более короткое по траектории, нежели твоя атака, оно направлено либо на ее прерывание и создание благоприятных условий для собственной атаки, либо на поражение легкодоступных, слабо защищенных мест в вязи твоей работы с мечом. Еще раз показать?

— Можешь считать, что нашел себе самого тупого ученика. Показывай! Еще не раз показывать придется.

— Хм! Ты думаешь словом заставишь в расплох? Ошибаешься.

— Что так?

— Не знаю откуда тебя племя твое откопало, из каких недр достало на свет сей, но в моем разумении, знания воя ты должен был получить по своему родовому древу. Сколь же ты не знаешь?

— ….

— Запомни, на сей час от фракского побережья, до северных фьордов, любой воин не даст того навыка, что получишь от меня. Ну почти любой.

— Это почему же?

— Потому как все мастерство заключается лишь в том, чтоб замахнуться пошире и ударить мечем посильнее. Вот и вся наука! И даны и нурманы, словены, меря, вы, кривичи, да почитай все так и воюют.

— А у тебя значит не так?

— У меня, нет. У меня по другому, потому и дожил до приклонных лет. Потому как во многих странах побывать пришлось. Всюду у добрых витязей науку подмечал, сам учился, а то и деньгу за знанье приплачивал. Жизнь серебра дороже. Теперь под старость лет науку тебе передам, глядишь, какой-никакой прок выйдет.

Каждый божий день, старик на занятиях менял технику атаки, с рубящей на режущую, с колющей на рубящую. Происходило противопоставление атаке более быстрого, либо более мощного, либо более точного атакующего действия. Учил своим заморочкам, ранее казавшимся забытыми им навсегда. На вертикальный рубящий удар в голову заставлял, на автомате, выполнить контратаку режущим ударом с одновременным разрывом дистанции, да при этом еще и повысить скорость действия. На атаку режущим ударом отвечать рубящим. При этом вдалбливая в голову ученику, что, если противник еще не успел выполнить поражающего действия, он столкнется с более мощным и более разрушительным воздействием, направленным на себя, в тот момент, когда он находится в неудобном положении. Не сразу дался представителю иной действительности, перехват инициативы мечником в паузу между атаками. Техника боя одинакова у обоих противников, когда старый, вдруг прерывает серию атакующих ударов, делает паузу, а Толик должен воспользоваться этим, контратаковать.

При правильном исполнении, действие контратаки начнется раньше, чем следующий в серии удар противника, что вынудит его перейти в защиту, либо обеспечить себе сохранение права атаки иными техническими действиями. Насколько Монзырев помнил, а на память он никогда не жаловался, такой прием в его времени назывался рипостом.

Передобеденный отдых заключался в приготовлении какого-то варева, причем, неважно вкусно ли оно, или нет, главное что питательно. Как понял Анатолий, старый хитрован наращивает его мускулатуру, выжимая все соки из тела и тут же пичкая егопротеином животного происхождения. Полежать после еды, не получалось. На «молодом» — помывка посуды и котла. Сидя под стеной избы, местный абориген, голосом заправского ротного старшины периода Советской Армии, командовал:

— Не пристало воину жалеть свое тело! Работай! На правое плечо, с правого перебросил на левое. Так, хорошо! Теперь за спину. Переставил ноги на два шага вперед. Отошел на четыре назад. Добре! Перебросил мешок на грудь. Пять шагов вперед. За спину. Крутишь мешок над головой. На грудь. Вокруг пояса протяни, два раза. Еще два раза в обратную сторону. На спину. Присядь с мешком два десятка раз. Поднялся! По кругу пошел, мешок на правом плече. Перебросил на левое, в обратную сторону, бегом. Скорей! Стой. Не спать! Вокруг пояса. Еще. Еще.

Изувер! Измывается словно перед ним солдат-первогодок! Толик отдышался, и снова по команде схватил свой инструмент в руки. Снова бесконечные упражнения. Если бы в его черепной коробке были спрятаны, действительно мозги недоросля, он бы может и воспринимал сии действия как издевательство над организмом, но спецназовец уже понял, что его «раскачивают» по ускоренной программе. Такой комплекс физической подготовки свои плоды приносил с удивительной скоростью и КПД.

Когда месяц назад варяг бросил на колени боярину пустой мешок, и криво улыбнувшись, сказал:

— Сходишь к берегу, наберешь в него два десятка своих горстей песка, горловину завяжешь и принесешь сюда.

Толик не понял, для чего это все, но вопросов задавать не стал. Исполнил. В тот же день он разминался довольно легким оклунком, под наблюдением учителя вертя его вокруг собственного торса, пружинящим шагом двигаясь с ним вперед и назад, а то и бегая по кругу. Через два дня, по приказу наставника, распустив горловину, добавил в мешок еще две горсти песка. Еще через два дня — снова, столько же. И пошло поехало. На сегодняшний день, Анатолий не смог бы сказать, сколько весит мешок, но таскал и вертел объемный предмет спортивного инвентаря он, пыхтя и ругаясь про себя. Тяжел, сволочь! А, куда ему деваться? Завтра снова песка прибавится. По вечерней поре, обмывшись теплой водой, нагретой в большом, оставшемся от прежнего хозяина казане, пошкандыбал в жилище, хотелось только одного развалиться на лавке и спать. Второе дыхание еще не открылось, но чувствовал, что его КМБ у учителя подходит к завершению.

Вроде бы только глаза прикрыл? Сначала голос старого пердуна, потом легкий пинок вывел из сонного небытия.

— Вставай боярин, утро на дворе.

— О-о-о!

— Вставай-вставай! Долго спать вою не пристало.

Как и следовало, утро началось с того, что его заставили размяться с мешком, потом последовал марш-бросок по лесу с целью проверки силков и капканов. С небогатой добычей прибежал назад, по пути распотрошив и ободрав две заячьи тушки. Пока варево в поставленном на огонь Улебом котле, подкипало, учитель заставил Монзырева взять в руки его меч. Делал он это каждое утро, дабы привыкнуть к клинку которым в дальнейшем придется пользоваться постоянно. Разминка. Наступательные и защитные позиции, позиции готовности, из которых наносятся все виды ударов, как «Отче наш…», Толик обязан был зазубрить. Несомненно, они представляют собой начало обучения. Все принципы и приемы боя применяются в связи с этими позициями. Но это не «статичные» позиции, Монзырев не новичок, сразу осознал, они очень даже динамичные, «позиции готовности», из которых атакуют или контратакуют.

Высокая горизонтальная указующая — «Бык», из нее в «закрытую» срединную, варяг называет ее «Плугом». Дальше уходим в низкую срединную — сыграем «Глупца», опять перетек вверх, высокая срединная, «Крыша». Толик, замер в крайней позиции, скосил глаза на учителя.

— Ну, и чего замер? Замерз, что ли? Опять про «Хвост» я напоминать буду?

— А-а! Ну да.

Монзырев угловато совсем, не перетек, а можно сказать перекатился в пятую базовую стойку мечника, заднюю, называемую «Хвостом». Старый недовольно засопел, от нерадивости подопечного.

— Каждая из этих пяти стоек позволяет переход в любую другую и, таким образом, они являются базовым тренировочным упражнением. Начинают эти стойки левой ногой, меч в правой руке. Переход между этими стойками должен быть текучим и плавным, может быть совмещен с движением вперед ноги из заднего положения, или шаг назад — из переднего. — Улеб показал, в руке он держал свой меч, гораздо длинней и тяжелее меча Монзырева. — Понял, как двигаться из стойки в стойку, и какое действие готовит каждое положение защиты?

— Вроде п-понял.

— Вроде понял, — передразнил старикан. — Меня успокаивает только то, что ты поразительно смышлен для того, кто меч в руки взял восемь седмиц тому, да за плечами у тебя не одно поколение воев стоит. Ладноть, поговорили, продолжим. Базовая стойка «Бык»!

Подчиняясь приказу, Анатолий отставил правую ногу назад, чуть согнул обе ноги в коленях, корпус в пол-оборота, меч в обеих ладонях, рукоять за головой, клинок на уровне глаз гранями вертикально, острие направлено к низу.

— Плуг! Противник справа!

— Есть!

Небольшой шаг, поворот корпуса, и меч как бы из-под низа должен смотреть противнику острием в лицо.

— Добре! Крыша!

Меч взмывает над головой, ни то для отбива удара, ни то, чтобы напасть с верхнего положения.

В повседневных заботах, выездах в селища кривичей, соседям, и тренировках прошел еще месяц. Монзырев делал успехи на ниве клинкового боя. Зато упражнения с окончательно потолстевшим мешком доставляли ему муку. Это уже был не мешок — настоящий чувал для парня его комплекции. А он ворочал его, не опуская на землю. При каждом опускании или срыве, наставник ругался, иногда обзывая подопечного обидными словами. Но все это ерунда, по сравнению с тем, что Толик уже давно почувствовал, как его тело раздалось в плечах, а в руках, появились витые мышцы. Они появились не только на руках — везде, по всему телу. Это вращение тяжелого мешка раскачало их.

Теперь воспоминание об учебе вызвало мимолетную улыбку на его лице.

«Богато живут», — про себя подметил Воист.

— Ну, давай, гость дорогой, покажу тебе хозяйство.

— А давай, — неожиданно для себя согласился хозяин погоста.

Спешились, оставив воев, прибывших с погостным боярином, стоять на почищенной от снега дороге. Полезли на стену. И, понеслась. Монзырев показывал крепость, крепостные стены, башни, галереи, комендатуру, избу-поруб, постоялый двор. Хвастался.

— Слышь, боярин, — произнес после презентации Воист. — Умно ли ты поступаешь, показывая все это мне? Я ведь сюда для разбора приехал.

— А показываю я тебе все это, гость дорогой…. Как тебя по батюшке?

— Якунович.

— А потому, Воист Якунович, что воевать с тобой я не собираюсь. А еще потому, чтоб ты знал из Дикого поля по течению реки враг по этой земле не пройдет. И ты можешь быть спокоен на сей счет. Вот ты, воинов моих считал давече, так вот, они не все здесь. Помимо дружинников, ополчение ко мне подтянется. Так что не воевать нам, дружить потребно.

— Ну, знаешь, Светлый князь Черниговский…

— Да со Светлым князем, я уж сам разберусь. Жду его вскорости. Так что пошли договариваться.

У теремного крыльца, в строю стояла вся старшина городища. Подведя боярина к строю, Монзырев представил:

— Мой воевода, Улеб Гунарович.

Тот, в свою очередь, визуально оценивая чужака, в приветствии слегка наклонил голову покрытую шапкой пошитой из куньего меха.

— Мои сотники, Олекса, Андрей, Трувор, Первак, Халег. Мастер-наставник Стеги Одноногий. — Монзырев обратился к Стеги. — Стеги Эйрикович, передай Боривою, пусть определит орлов боярина на постой в казарму. Распорядись, пусть накормят и лошадей обиходят.

— Слушаюсь, херсир.

С теремного крыльца, с деревянным, резным ковшиком в руках, разодетая, как подобает богатой госпоже, сошла Галина. С поклоном, протянула ковш Воисту Якуновичу.

— Моя водимая, боярыня Галина Олексовна.

— Прими, батюшка боярин, от щирого сердца!

Боярин выпил содержимое ковша, вытер губы поданым рушником. Галка подставила щеки под поцелуй.

— Благодарствую, боярыня, — поцеловав Галину, обернувшись к Монзыреву громко произнес. — Хороша жена у тебя, боярин.

— Спасибо на добром слове.

— Милости прошу в дом. Отведать наше угощение, — пригласила боярыня.

В это время Анатолий кивнул стоявшему сбоку от крыльца Мишке:

— Мишаня, Вестимира сюда, — пошел в дом. За ним последовали все остальные.

Четвертый час гулеванили за богатым яствами столом. Уже ушли представленные Монзыревым боярину братьями и сестрами, дети и девушки. Ушла сама боярыня. Отдыхали осоловевшие воевода со товарищи. Все потому, что Толик выставил на стол кувшины с самодельной водкой. Забылось все плохое. Вспоминалось все хорошее. Горбыль с Андрюхой налегли на вожделенную выпивку, вспомнили родную воинскую часть. Даже прослезились.

Крепким оказался Воист Якунович, не подкосило его зелье «заморское». Все время, проведенное за пиршеским столом, думал он думу относительно своего положения. На управление погостом, он был поставлен давно, еще в правление отца нынешнего князя. Как-то ранее не задумывался над тем, чтобы заменить частокол высокими стенами, да с башнями. Увеличить число дружинников тоже не удосужился. Это какой же расход? Теперь уж чего, четыре десятка воев, против кривича, не войско. Смех один. А, ведь мог, мог, но не случилось ранее подумать об этом. А кривич, знай себе подливает, да распинается, рассказывает да советы дает. Конечно. С такой дружиной чего ж не побалаболить. Э-эх жизнь наша…!

Все-же сломило зелье северянина, засоловели глазоньки. Подобрел. Но хитринка из глаз не исчезла. А почему бы и не попытать счастья, обернуть случай нелегкого знакомства к общей пользе? Облапив Монзырева, тоже хорошо нагрузившегося спиртным, вдруг предложил:

— А давай Толя, породнимся. Чтоб не было у нас с тобой в дальнейшем споров никаких.

Монзырев в начале приема объяснил, что по родовому имени, только для своих, его зовут Анатолий. Сделал это исключительно для родовичей, были раньше преценденты, когда путались общаясь за пределами своего круга. Потом приходилось выкручиваться. Хлопотно это все.

— А давай. А как?

— Ну, как, как? Вон у тебя сестер на выданье, двое. Я бы за своего младшенького, черноглазую сосватал.

— Сколько твоему годков-то?

— Дак, двадцать четыре весны исполнилось.

— Ну и как? Богатырь?

— Да ты что? Весь в отца! — стукнул кулаком себя в грудь пьяный боярин, выбивая из легких звон, заставляя всколыхнуться объемное чрево.

— Я, непротив. Только условие у меня имеется.

— Говори.

— Он ведь у тебя третий?

— Ну?

— Вот и давай оженим. А жить будут здесь, у меня. Мне хороший помощник нужен. Смотри, какие хоромы. Места всем хватит.

— А и ладно. Часто в гости приезжать буду, к невестке. Ха-ха!

— Ну, так по рукам?

— По рукам.

Опупевшие от услышанного, Горбыль с Андрюхой, даже отставили на время выпивку.

«Во, Николаич чудит!».

Вестимир созерцал картину со стороны. Почти трезвый, улыбался, глядел на двух в хлам напившихся бояр, обнимавшихся, называющих один другого, «сватом».

Поздно вечером, Галина попыталась устроить головомойку Монзыреву, но поняв всю бесполезность этого занятия, оставила все, как есть до утра.

Дорогого гостя уложили в свободную комнату терема.

— Ну, может, забудет?

— Как же, забудет. Ты ведь не забыл? Ты Людку спросил, хочет она этого?

— Ну, прости, не подумал.

— Да у вас мужиков, всегда так. Если включается все, что ниже пояса, отрубается напроч, все что выше.

— Ну, ладно. Зови Людмилу.

Галка вышла, возмущенно сопя. Монзырев страдал от навязчивой долбежки невидимого дятла по голове, страдал от похмелья. Влил в свой организм вторую кружку холодного кваса. Представил, как чувствует себя боярин Воист.

Вошли девчонки. Монзырев потупил глаза. Выдохнул на одной интонации:

— Видишь ли, Людочка, прости меня старого дурака, пропил я тебя вчера.

Круглые, как плошки глаза, уронили слезу.

— Как?

— Да, просватал я тебя вчера погостному боярину, за его младшего сына. Но, с условием, — он поднял указательный палец вверх.

— Каким? — Хрипло выдавила из себя вопрс Людмила.

— Поженим, жить будете здесь, — обвел руками пространство вокруг себя, страдающий от головной боли Анатолий. — Парень красивый, двадцать четыре года недавно исполнилось, значит, еще не испорчен. Ну, так как ты, а? — Взглядом побитой собаки посмотрел на Людмилу.

— Я…., я согласна.

— Ха-ха-ха-ха! — Из-за спины Людмилы послышался нервный хохот подруг.

Старый перец поутру ничего не забыл. И выглядел утром, на удивление лучше радушного хозяина, все еще страдающего от выпитого вчера. Прощаясь, долго обнимался с ним, пошептался о чем-то с Людмилой. Та, стоя рядом, кивала в ответ. Потом, сняв с шеи цепочку с кулоном знака зодиака, положила в ладонь будущему свекру, тихо промолвила:

«Передай жениху, пусть помнит, что его ждут».

Кавалькада отчалила от ворот цитадели. Монзырев перевел дух, глянул на Вестимира.

— Умеешь ты, Николаич, с людьми общаться. Он тебе треть своих доходов уступил и врагами при этом вы не стали. Только, девку отдал и все.

— Нет, волхв, не все. Я девку не отдал, я парня приобрел. Вот так.

Глава 10

Тяжелогруженый обоз, неспешно двигался по зимней дороге. Русская зима — это вьюги, сменяющиеся ясными морозными днями, с ярким солнцем в синеве, сухим, колючим, скрипучим снегом, вдруг нахмарит, из-под тяжелых туч выпадет немереное количество снега. Выросшие сугробы не дают пути ни конному, ни пешему. Только резкие порывы ветра сдувают снег с зеркала замерзших рек. Поэтому на Руси и дороги зимой пролегают по их руслам, часто извиваясь и уводя в сторону на версты от того места, к которому летом можно добраться значительно быстрей.

На расстоянии в два стрелища, перед обозом следовал передовой отряд в три десятка бронных воев. Не менее двухсот всадников сопровождали обоз, вытянувшийся по реке. Переполненные добром сани, сравнительно ходко скользили полозьями по ледовой дороге, ездовые, практически, не понукали лошадей. Иногда между санями можно было увидеть вьючных лошадей, привязанных уздой к задкам возков. Пеших в обозе не было вообще.

В открытых санях устланных слоями шкур, помимо ездового, сидел немолодой уже, но крепкий дородный мужчина с седой окладистой бородой и крупным носом на лице. Одет он был в бобровую шубу и шапку. На рысях к саням подскочил всадник, из-под меха шубы которого, была видна кольчуга. Приостановив коня, но все ж на ходу, он прямо из стремени перескочил в возок к сидевшему в них старику и, умостившись рядом, накрыл ноги волчьей полостью. Один из следовавших за санями всадников, расторопно подхватил узду освободившейся лошади.

— Что, Твердятич, не замерз? Мороз-то, похоже крепчает? — Глянув на красную картофелину носа поинтересовался у соседа.

— Да что ты, князюшка-батюшка, какое там замерз, под волчьей-то накидухой. Не желаешь ли медку выпить? Стоялый, на травках и пряностях.

— Не хочу, холодно.

— Зря, наместник-то твой курский, мне его ведерный бочонок всучил. Ох, хорош медок-то.

— Сказал же, не хочу, боярин.

— О чем думаешь, светлый князь? Али гложет что?

— Да нет, Твердятич, прикинул просто расстояние, что мы уже проехали. Это мы вдоль Десны выехали, еще осень стояла, на Новгород-Северский, оттуда на Стародуб. По становищам лесным, да весям проехались к границам с землями Рязанскими. Считай по Оке почти до самого Курска. По Тускарю на Псел.

— Можно было бы и по короткой дороге в Чернигов вертаться. Что это ты нас по пограничью ведешь? Али помыслил чего?

— А ты что, торопишься, старый? Чай не в седле сидишь, на санях везут. Может старость слишком близко нагнала, а, Твердятич?

— Да что ты, светлый князь. Я хоть сейчас в седло.

— Ну-ну, я пошутил. Земли эти свои хочу глянуть. Тут, давеча наместник мой курский, боярин Вадим Всеволодович сказывал, по слухам, детинец князек племенной поставил. Вот хочу посмотреть кто таков. Наместник говорил, из племени кривичей.

— Откуда у нас кривичи? Они ж под Смоленском селятся.

— Это еще при деде моем. У них там свара была, вот и откочевали недовольные. А у нас, что? Место у границы было. Туда печенег, почитай кажный год ратиться ходит. Вот и отдали землю. Нехай боронят от кочевников.

— Это правильно.

— Дед тоже так рассудил. Вот полюдье вместо боярина Вадима и учиним.

На солнце наползла туча, южный ветер пригнал. Запасмурнилось.

— Снова снегопад будет.

От головного отряда, навстречу обозу, на рысях подъехал вой. Потянув поводья, сбавил напор эмоций лошади.

— Светлый князь, боярин Олесь передает. Ощущается негласный надзор за нами, почти незаметный.

— Откуда?

— Кажись с правого берега. Не то охотники полюют зверя, не то наворопники чьи-то пригляд ведут. Боярин говорит, чтоб были наготове, вдруг нападут.

— Вряд ли. Слишком отряд у нас большой, а в этих местах воев мало. Смерды меч в руках держать не приучены, да и незачем им это. Скажи боярину, пусть продолжает движение.

— Слушаюсь.

Князь обернулся к скакавшим за возком гридням. Поманил одного к себе.

— Передай боярину Воиславу, пусть вперед скачет, верст за пять отсель место для ночлега ищет.

— Добро, государь.

Гридень развернув коня, умчался в середину обоза.

— Не рановато ли, князюшка? Солнце еще высоко.

— В самый раз, Твердятич. Пока доедем, завечереет.

По правому берегу было уже явно замечено присутствие людей. В голову пришло ощущение, что не по граничным со степью землям несут сани, а по селищам и городкам в центре княжества. Головной дозор остановил сани-розвальни с двумя смердами, сидевшими в ворохе сена, без страха перед воинством, съехавшими с берега на речную дорогу. Они тоже следовали в том же направлении, что и двигавшийся обоз. Рядом с ними гарцевали всадники во главе с боярином Воиславом, ожидая приближения княжеского возка. Возница сделал небольшой крюк, останавливаясь у розвальней. Проезжие селяне поснимав шапки, кланялись.

— Вот, светлый князь, эти смерды утверждают, что отсель недалече селище по реке.

— А, сами-то путь куда держите? — Задал вопрос князь.

— В новый городок едем, светлейший князь. Дочь занемогла, вот с зятем за ведуньей едем. Она там сказывают, у боярина гостюет в сю пору.

— Странно. Боярин принимает в гости ведунью. Что на свете белом делается, а-а, Твердятич? Скоро холопы головы поднимут, прав запросят.

Старый смерд мотнул бородой, но глаз на самого князя не поднял, молвил вскользь:

— В городке нет холопов, там только вольные людины живут, светлый князь.

— О как! Ну а боярин, каков из себя будет, что за человек?

— Хозяин.

— Ну, и?

— Я и говорю, хозяин пограничья.

Что вызнаеш у убогого? Князь не вставая с нагретого места ногой двинул по облучку ездового. Обоз тронулся дальше. Мороз ослабел, а вместо ожидаемого погожего дня пошел обильный снегопад. Одним словом, такая она русская зима.

Версты через три голова обоза, практически, уперлась в стоящий передовой дозор. Князь прямо с возка вскочил в седло подведенной лошади, пришпорив ее, окруженный гриднями, умчался вперед.

Дозор выстроился поперек реки, ощетинился в сторону берегов, готовый к отражению любого нападения. Впереди дозора, князь еще издали узрел большое скопление оружных воев на лошадях, стоявших в строю вдоль русла реки по правую сторону относительно берегов. Даже на первый взгляд было видно, что количество воинов, больше чем в два раза превышает его дружину. В начале построения перед воями стояли двое спешенных, судя по всему, старшие в пришлом воинстве. Одеты были по-зимнему, но без доспехов, из оружия только мечи на поясах, вместо шоломов — меховые шапки.

Из-за высоких холмистых возвышенностей по правому берегу реки, будто почувствовав поживу, в небе появилась большая стая черных птиц. Вороны совершали плановый облет своей территории, их интерес привлекло противостояние людей внизу, которое при удачном стечении обстоятельств, могло обернуться войной, а значит и пропитанием для них со стороны неудачников. Стая пролетев, расселась на голых ветвях деревьев противоположного берега, издали контролируя ситуацию.

— Что делать, князь?

— Если б хотели, давно б напали. Видимо просто нас ожидают. Ладно, чего стоять, за мной.

Князь тронул пятками бока лошади, двинулся вперед. Его тут же окружила охрана, а к дозору, со стороны обоза прибывали все новые и новые воины дружины.

— Рад приветствовать в пограничье светлейшего князя черниговского. Пусть будет благословенна дорога, приведшая коня твоего на порог дома нашего. Я боярин родовой у кривичей, Гордей Вестимирович, привел дружину сопроводить тебя и выказать свое почтение.

Монзырев сняв шапку, в поклоне склонил голову перед всадником, гордо восседавшим на лошади перед ним. Князь заинтересованно разглядывал человека одного с ним возраста. Открытое, доброжелательное лицо, длинные усы и чисто выбритые подбородок и щеки. Длинные светлые волосы были увязаны сзади. Щеголеватая одежда сидела на нем, как вторая кожа. Рядом с боярином, сняв шапку и держа ее в руке, спокойно, тоже с чувством собственного достоинства, молча стоял седой варяг. Строй воев, находившийся позади встречающих, вышколенно разместился в две шеренги, разглядывая князя и его окружение. На лицах читалось спокойствие и уверенность в себе и своем вожде, только лошади, похрапывая, выпускали из ноздрей клубы согретого воздуха, превращавшегося на морозе в пар, переминались стоя на месте, удерживаемые своими наездниками.

Молчание чуть затянулось. Глядя на длинную шеренгу перед собой, князь понял, что эта сила может быть полезна ему. Его встречал не погрязший в сельских делах и видах на урожай деревенский старейшина или спесивый родовой князек, воспринимающий и уважающий лишь силу, а, судя по поведению, по пластике лица и тела, матерый боец, пытающийся за щегольским прикидом и открытым лицом скрыть это. Но, князя в этом плане провести было тяжело, сказывалось время с молодых ногтей, проведенное в походах, вот среди таких же умелых и молодых воинов. А еще была генетическая память предков, вождей, выбившихся в далекие, давно канувшие в лету времена, во владетельные князья.

А Монзырев, разглядывая князя, мысленно улыбался. Как все это похоже на приезд московского начальника, прибывшего со свитой принимать проверку в часть.

«Сейчас с умным видом пройдется перед строем, скажет, что-то типа поздравляю с моим приездом. А затем будет совать свой нос в каждую дырку, в попытке накопать что-нибудь нелицеприятное. Тьфу. Как все предсказуемо, ничего не меняется. Помочь никто по крупному не хочет, а гонору-то, гонору-у-у!»

— Здрав будь, боярин, лестна мне встреча сия. Хочу глянуть воев, что встречать меня выехали.

«Ну вот, началось. Ничего не меняется».

Монзырев обернувшись к строю, чуть повел бровью. Из-за второй шеренги, Мишка шустро вывел в поводу двух лошадей и они с Улебом в мгновение ока оказались в седлах.

Владетель черниговских земель ехал вдоль строя не торопясь, на половину корпуса от его коня и левее, следовал Монзырев, Улеб затерялся среди княжьих бояр и гриди.

Князь смотрел в лица воинов, осматривал кольчуги и шлемы, оружие, лошадей. Было интересно, откуда столько воинов набрано. Но вопросов пока не задавал. Все было в идеале. Воины, словно княжеские гридни, имели ухоженный вид, даже на кожаных вставках и сбруе отсутствовала потертость. Подъехав совсем близко к строю, остановился напротив юнца:

— Меч! — Протянул он открытую ладонь вперед.

Юнец ничуть не смущаясь, извлек из ножен свой меч и, развернув рукоятью вперед, протянул князю. Тот принял, осмотрел. На лице не дрогнул ни один мускул. Меч был из хорошей стали, сбалансирован, наточен и смазан тонким слоем жира. Отдав обратно, так же одним словом приказал:

— Лук! — Снова протягивая ладонь.

Вот тут произошла заминка, в руку князя лягло ложе самострела. Вопросительный взгляд, брошенный на Монзырева.

— Ведаешь ли, светлый князь, ты остановился у наворопника. А вся разведка в дружине вооружена только самострелами, с ними легче из засады управляться, можно стрелять даже лежа.

— Ну, а чего стоит твой вороп? Пускай сей вой выйдет против моего молодшего гридня.

— Как скажешь, государь. Олесь, — Анатолий знал всю разведку по именам, знал, кто на что способен. — Спешиться, потешный поединок. Смотри только не покалечь княжьего воя.

От услышанного, на лице князя мимолетно проскочила кривая улыбка. Ни одно столетие в княжьи дружины попадали мужчины из известных родов, из поколения в поколение избравшие своей профессией воинское дело. Лишь только оторвав сына от мамкиного подола, отец начинал учить его ремеслу воина, навыкам боя. Затем следовало обучение в гриднице младшей дружины. Обучившись всем примудростям войны, воин попадал в дружину старшую, становился полноправным гриднем, княжеским младшим боярином, на Руси — боилом. Не мог поверить светлый князь, что безусый юнец из пограничного племени сможет победить профессионального воя.

В свою очередь, Монзырев об этом тоже отлично знал, но он знал и то, что его варяги, ставя юнцам навыки сабельного поединка, натаскивали их приемам, если можно так назвать, скандинавской и славянской школ. Учили жестоко и каждодневно, по многу часов учили искуству убивать, а не красоваться, размахивая клинком. От их умения зависела чья-то жизнь на границе. Горбыль приложил руку к их умениям выжить в бою лишившись оружия, научил наворопников убить противника голыми руками, при этом постараться выжить самому. Вкус крови юноши уже изведали и не отравились, выжили. Все это вселяло надежду у боярина в то, что кривич возьмет верх.

— А что, Твердятич, — князь глянул поверх Монзыревского плеча, на своего думного боярина. — Ратмир твой, немногим старше наворопника сего. Пусть потешит нас поединком.

— Как пожелаешь, государь.

Из рядов молодшей гриди выехал молодой вой, чертами лица чем-то неуловимо схожий с княжим ближником. Соскочив с лошади, поклонился князю.

— Ну, давай, Ратмир, не осрами князя.

Под гомон княжей дружины, поединщики встали друг напротив друга. Визуально изучали один одного. С противоположной стороны от строя кривичей, полукруг образовали княжьи ратники. Даже обозники, побросав свои сани с рухлядью и лошадьми, прибежали к месту событий, в надежде хоть одним глазком рассмотреть из-за конских крупов и широких спин дружинников потешный поединок. В большом скоплении воинского сословия был слышен шум нервно настроенных сторон. Незримый миг и шум умолк. Напряжение до звона в ушах повисло в воздухе, мороз уже не казался таким крепким как раньше.

— Бой! — Призывно выкрикнул князь.

Взревев, Ратмир выхватив меч, бросился в атаку, сразу решил перехватить нахрапом инициативу боя у лапотника, а кем еще мог быть юнец, выставленный против него, по движениям и скольжению шага, больше похожий на полесовика, чем на воина. Олесь ждал этого. Не вынимая своего клинка из ножен, при натиске отступил в сторону, подставил под удар щит, произвел ним отбив клинка и параллельно щита противника, толчком отбросил гридня от себя, заставил на три шага попятиться назад.

— А-а-а! — Ревом разнесся возглас сотен глоток по округе.

Расцепившись, поединщики пошли по кругу, каждый оценивал своего опонента. И снова Ратмир первым пошел на сближение. Шагнул к кривичу, прикрывшись щитом, занес меч над головой.

«Быстрота и натиск, умение просчитать, ошеломить противника, даже и более искушенного в искустве боя! Вот, что стоит во главе угла у любого разведчика. Помните об этом всегда» — пронеслась мысль в голове, вдалбливаемая Горбылем на каждом занятии.

Прикрывшись сверху своим щитом от удара меча, с силой опускавшегося ему на голову, Олесь одновременно с этим выбросил пустую руку вперед, к лицу черниговского ратника. Скорее всего, умудренный воин увел бы несущуюся к его лицу раскрытую пятерню в сторону, а шагнув навстечу, ударил бы хоть тем же лбом в переносицу нахаленку, позволившему себе такое непочтительное отношение к его умственным способностям, но Ратмир был молод. Он просто приподнял свой щит, от растопыренной ладони, на короткий миг, сморгнув глазами. Наворопник сразу сообразил воспользоваться ситуацией и вбитым на уровне инстинктов навыком Сашкиных заморочек, носком окованного черева, пыром нанес сильный удар в оставшееся без защиты колено, проглянувшее очертанием в широких шароварах. Удар был резким, безжалостным, он практически лишил княжеского воина способности пользоваться опорой конечности.

Дружина князя, в одночасье превратившаяся в подобие толпы на базаре, в неистовстве ревела, как стадо оленей во время весеннего гона. Ревел строй Монзыревских бойцов, удерживающих твердой рукой всполошившихся из-за крика лошадей, «танцующих» на месте, непонимающих происходящего. Князь сам волновался, словно молодой гридень кричал и улюлюкал вместе со всеми при каждом действии соревнующихся. Улеб зачерпнув энергетики боя, раскрасневшись, срывая голос, поминал скандинавского шутника Локи, еще кого-то из богов славянского пантеона, бил себя ладонями по бедрам. Поединок профессионалов, это миг битвы, миг удачи поставленной на кон.

Олесь отбросив свой щит, ужом поднырнул под руку Ратмира, при этом не по-спортивному, еще раз, теперь уже боковым ударом приложился ступней по голени ранее травмированной ноги. Силой инерции развернул противника из-за его подвернувшейся влево конечности к себе затылком, заставил присесть на больное колено. Оказавшись за спиной княжеского гридня, локтевым сгибом зажал ему шею, завершив действие приема замком. Напрягая мышцы, сдавил сонную артерию, перекрыл доступ кислорода в легкие. Прижав тело черниговца к груди, считал про себя:

«Раз, два, три, четыре…»

Ратмир отключился. Аккуратно положив тело гридня на лед, наворопник поднял свой щит и на шаг отошел от сомлевшего соперника, вопросительно глянул на Монзырева. Боярин одобрительно кивнул.

Гомон стих. И местные вои и дружина князя молчали, молчали каждые по своей причине. Кривичи при нахождении в строю были отучены от слишком бурных выражений эмоций, ну, а дружина была просто в шоке, уж слишком быстро все случилось.

Чтоб не потерять лица, князь сунул руку в кошель и бросил наворопнику серебряную монету:

— Держи, заслужил.

Олесь на лету поймал ее и с тем же спокойным выражением на лице, поблагодарил.

— Потешил меня твой воин, боярин.

— Так ведь, светлый князь, это и твой воин. Мы все твои воины, — поведя ладонью руки вдоль строя кривичей, переферийным зрением Монзырев заметил, как эта фраза понравилась князю. — Велишь в поход идти, и мы тут же встанем под твои знамена. А сейчас прошу посетить мой дом. Боярыня моя, поди, заждалась нас к столу.

— Что ж, Гордей Вестимирович, показывай дорогу. Ты хозяин в этих местах.

— С превеликим удовольствием. Улеб Гунарович, распорядись сотниками. Пусть обеспечат сопровождение. Ну, ты сам знаешь.

— Слушаюсь, хевдинг.

Уже отмеряя расстояние до крепости, следуя бок обок и разговаривая на отвлеченные темы, князь все же заметил:

— Что же это надо было сделать такого, что бы Улеб Моржовый Клык признал тебя хевдингом?

— Воевода оговорился. Видно стар стал.

— Ну, да, ну, да… — хитро, себе в усы улыбнулся князь.

Снова перед глазами прошли чередой воспоминания.

— Смотри за моими движениями. Ты атакуешь. Нападай! Я ставлю блок. Вот так. Видишь он скользящий. Я превращаю слабую защиту от твоего сильного рубящего удара в скользящий блок. При твоей атаке, в само касание клинков, принимаю рубящую грань твоего меча, на голомень своего меча. Ты проваливаешь удар, твой меч соскальзывает с моего, а я завершаю свое деяние вот так.

Меч Улеба без должной силы в реальном бою, чиркает по байдане Монзырева в районе левого бока и живота. С тех пор как они вернулись из своего затворнического бытия в городок, умудренный битвами воин и наставник боярина, велел тому ходить только в кольчужной рубахе, поверх которой носить байдану, так сказать, привыкать к своей второй коже. Давно ушла в воспоминания работа с деревянным мечом, теперь между обыденными заботами и жизнью в городище обучение шло именно со своими клинками. Тело ученика не стало от этого получать меньше синяков и ссадин, а к ним прибавились еще и легкие порезы и царапины, но эффективность обучения повысилась на порядок, да и сам Монзырев втянулся в процесс учебы. Мешок с речным песком значительно потяжелел, хранился на заднем дворе боярского детинца а каждодневная разминка ним укрепила ноги и руки ученику. Рваные телодвижения превратились в плавные, Толик набрал приличную бойцовую форму, и сейчас учитель просто шлифовал ему его технику клинкового боя, учил тому арсеналу каждого воина, который передается в роду из поколения в поколение и самостоятельно нарабатывается в боях. Проводя занятия, воевода и сам словно молодел. Расправлялись плечи, исчезала сутулость присущая старикам. Улыбка на лице появлялась все чаще и чаще. Он оживал.

— Смотрю, подутомил я тебя сегодня.

— Да, все нормально, старый дружище.

— А то я не вижу! Семь потов с тебя сошло боярин. Ладно, пойдем присядем, и я тоже передохну.

Вышли с площадки из вытоптанного ногами на тренировках круга, уселись на бревно под самой крепостной стеной из бойниц и галерей которой за тренировкой наблюдали вои. Анатолий снял с головы шелом, положил на траву у своих ног. Ноги и руки привычно гудели от воинской работы. Дело шло к вечеру, солнце перешло берег речки, повисло над кронами сосен и елей на другой ее стороне, стало совсем не пекущим. Внешней стороной ладони смахнул обильный пот со лба и вихров. Улебу хорошо, он одет гораздо легче, а на нем рубаха, простеганный подклад, кольчуга, на которой ко всему прочему еще и байдана. Попробуй в жаркий день попрыгать в такой тяжести, поневоле вспомнишь армейский бронежилет. А ведь в былые годы еще и жаловался сам себе за неудобство при его использовании. Правильно говорят, все познается в сравнении. Нет, ну хотя бы байдану-то можно было бы не надевать? От собственно кольчуги она отличается лишь размерами и формой своих колец. Кольца байданы — крупные, плоско раскованные. Крепятся кольца внакладку, что дает сочленению большую прочность, каждое плетение присандалено заклепкой. Весит этот старинный бронежилет кил шесть, не меньше, но при этом представляет собой надежную защиту от скользящих сабельных ударов, но от колющего оружия и стрел спасти не может из-за большого диаметра своих колец. Вот из-за этого, варяг заставляет носить ее не самостоятельно, а поверх кольчуги.

Словно давая ученику слегка переварить назревшие мысли, старый откинулся к стене, оперся спиной о шершавую поверхность бревен, расслабившись, посидел с закрытыми глазами, помолчал.

— Пойми, — встрепенувшись, продолжил он свои нравоучения, — что защиты мечом или любым заточенным рубящим клинком выполняются не гранью клинка, а плоскостью — голоменью. Если у меча острое сильно закаленное лезвие, или тупое и более мягкое, удар лезвие-в-лезвие быстро приведет его в негодность. Такое деяние ускоряет поломку меча. Лезвия рубящих клинков должны оставаться острыми и не иметь зарубок или щербин. Как можно прорубить воинский доспех мятым, зазубренным и жеваным лезвием, ты не знаешь?

— Нет.

— Вот и я не знаю! Хотя иногда, защита может быть выполнена рубящим лезвием, когда нет другого выхода. У иных мастеров клинка, еще можно услышать сегодня такие бредовые измышления, как: блок гранью меча «сильнее», потому как меч «рубит» поперек клинка! Но это по незнанию. Да я и сомневаюсь в мастерстве таких мечников. Запомни одно, когда твоя жизнь, херсир, окажется под угрозой, чтобы избежать смерти, забудь про все, чему я тебя научил, отбивайся любым возможным способом. Но помни, что, прием клинком сильного удара может всегда закончиться его поломкой. Никогда не узнаешь наперед, выдержит ли меч блокируемый удар. Кроме того, прием клинком шлепков и ударов при защите от твоего меча, может позволить противнику применить любое количество приемов, направленных на соединение и подготовку ловушек для клинка, а также отбить твой клинок в сторону и подойти вплотную. Но все же, бить мечами грань в грань — неправильно… лучше отклонить меч противника, попытаться уйти от удара, а самый легкий переход от защиты к сильному удару достигается только заслоном от удара плоскостью меча. Используя голомень, на самом деле, лучше выровнять запястье и лезвие меча для более быстрого и спокойного ответного удара без потери времени и момента на поворот руки. Только таким образом блокирующее движение может быть превращено в более лепый контрудар. Однако, в других деяниях, таких как отклонение, соединение или удар по клинку противника, можно бить в плоскость, как плоскостью, так и гранью. Проведя значительное количество времени, рубя острыми рубяще-колющими мечами, несомненно, можно понять, что заточенный клинок должен оставаться настолько долго острым, насколько это возможно, чтобы быть удатным в любой рубке. Ладноть, вечор уже, иди сымай защиту. День был хлопотным.

Мучения не прекращались. Новый день и новый приказ старшего на ристалище:

— «Плуг!»

Меч из ножен на голо. Сделав один небольшой шаг ногой, Монзырев встал в указанную стойку, выставив перед собой жало клинка.

— Удар!

Резкий рубящий мах мечом.

— Левосторонний «Бык»!

И лезвие меча, направленное на учителя параллельно земле, оказывается у левой щеки ученика. Правая нога в высоком полуприсяде выставлена вперед.

— Удар!

Меч несется вперед на укол и мах поперек на добивание и в теории на выпускание кишок гипотетическому противнику.

— Добро! «Глупец!»

Руки опускают клинок вниз, руки удерживают его перед собой. Острие меча направлено в землю. Улеб отступил. Переход. Шаг вперед. Наставник шагнул вперед. Отход. Два шага назад.

— «Крыша!»

Руки с оружием подняты вверх под углом примерно 45 градусов, не горизонтально. Шаг ногой при переходе в стойку. Анатолий до автоматизма отработал базовые приемы и стойки, делал все настолько четко, что его можно было бы выставлять на конкурсы мечников, если бы таковые были, но наставник каждый день учебы, после разминки с мешком, в который больше не досыпался песок, заставлял проделывать сии тупые телодвижения. Последовала очередная команда: «Хвост!». И ученик, засунув свое недовольство и усталость «в задницу», добросовестно выполнил приказ.

— Это тебе не за столом пировать! Настанет время, когда придется клинком с утра до ночи махать, тут-то и потребуется весь навык и выносливость. Понял ли меня боярин?

— Понял, не тупее некоторых, — огрызнулся хозяин пограничья.

— Придется подправлять свои ошибки в твоем обучении.

— Это, какие же? — спросил, чуть не впав в прострацию от таких речей.

— Я тут пригляделся со стороны, и понял. Ты бьешься сейчас словно однорукий. Оно конечно не плохо, свой стиль проявился. Только грешно левую руку использовать меньше чем в полсилы. Не порядок это! С сего дня, буду наставлять тебя на работу со щитом в левой руке.

— Понял.

— А, защищаться теперь ты будешь против секиры или нурманского боевого топора.

Топор быстро отыскался. Причем, был он массивен и «бородат». Рукоять деревянная, по бокам обита железными пластинами.

— То, что нужно! Будем считать, что в руке у меня секира. Именно это оружие я бы выбрал для пешего боя. Это страшное оружие в умелых руках, и поверь, даны им пользоваться умеют. Главная ее сила — устрашение. Не смотри так беспечно на топор! Я же сказал, представь, что это секира. Воина с двуручной секирой для некоторых не так просто атаковать. Боязнь иногда охватывает от одного вида секиры даже лучших бойцов. Основная техника работы нею состоит в том, чтобы зацепить щит противника и ударить в образовавшуюся брешь. Однако, рукоять секиры короче, чем древко копья, поэтому такая атака может привести в зону атаки противника. Поворот лезвия после того как оно прошло край щита противника так-же работает неплохо. Кроме того, упереть верх секиры под умбон вражеского щита и резко толкнуть тоже может привести к забавным результатам. Становись, закройся щитом. Держись! Показываю пока медленно, после чего скорость нарастим!

Монзырев наблюдал за медленными действиями наставника, пытался запомнить каждую мелочь работы с топором. Толчки и зацепы за щит сверху, снизу, с обеих сторон, следовали один за другим. Темп учебы стал нарастать. Ко всему прочему, Улеб использовал толчки и удары ногами. Опять после занятий прибавятся синяки на шкуре! Щит трещал по «всем швам» от сильных ударов по нему.

Лежа на траве, отдыхая после занятий, варяг накачивал Толика теорией:

— Так или иначе, древковое оружие работает гораздо лучше при поддержке других вооружений, так что, если будут использовать копье или двуручную секиру, противники не будут удаляться от своего строя. Основной недостаток оружия — незащищенность, в особенности от метательного вооружения. Если в бою участвуют лучники, а это, несомненно, будет так, то наибольшие потери будут среди тех, кто вооружен копьями или двуручными секирами. Они спрячутся либо за щитников, либо окружат себя телами погибших и будут работать под их прикрытием. Тяжко тебе придется лишь на поединке с таким бойцом. А, между тем у тебя хромает «работа» со щитом.

— Ну, кое-что я все же могу.

— Ты должен усвоить, что взяв в руку щит, ты получил не деталь защитного снаряжения, нет! Ты получил второе оружие во вторую руку. И обращаться со щитом тоже надо как с оружием. Знать его достоинства и недостатки, использовать их. А, ты просто подставляешь его под удары противника. Это в настоящем бою смерти подобно, ибо ворог, в конце концов, сообразит, что за щитом находишься ты. Разобравшись с этим, он найдет сто приемов против, и убьет тебя.

— Но я же, тоже не бревно! Меч то у меня есть? Ты хорошо научил ним пользоваться.

— Со щитом у тебя получится биться гораздо мощней.

— Ну, да.

— Запоминай прописные истины, которые мы с тобой завтра же и закрепим в учебном бою. Любой щит имеет плоскость. Это как раз та часть щита, которую обычно видит ворог. Конечно, если он не видит твою спину. Так вот, плоскостью щита можно делать много полезных вещей. Во-первых, ей можно толкать противника. Но главное правило использование щита гласит — работа щитом в руку, а не в оружие! Как ты думаешь, при столкновении руки, даже одетой в латную перчатку, и щита — кому хуже? Особенно если сложить ту силу, с которой тебя рубит противник, с твоим встречным движением… Но и это не главное! Дело в том, что когда ты ждешь удара врага, а потом подставляешь меч под его клинок, у него куча способов тебя обмануть. А вот когда ты сам нападаешь на атакующую руку в момент замаха или в самом начале удара… Так и меч выбить можно, между прочим. Потом, еще кромкой щита можно бить. Для того, чтобы подобный удар был удачным, треба наносить его секущим движением в голову, лицо, шею, колено или локтевой сустав. Запомнил?

— Наставник, имея щит в руках и противников перед собой, я бы и сам дошел до всего сказанного тобой. Ты лишь подтолкнул меня к знаниям.

— Ну и то хорошо уже. Что ж, тогда твое обучение можно считать завершенным.

Как говаривал своим подчиненным подполковник Семибратов: «Учитесь работать с проверяющими своего уровня. И улыбайтесь, обязательно располагающе улыбайтесь. Никогда не делитесь с ними своими проблемами, у них и своих-то всегда в избытке. Ваши проблемы не станут проблемами проверяющего никогда, а выводы именно в вашем плане он непременно сделает. И не забывайте подливать побольше водки в рюмки. Сами делайте вид, что вы пьете вдвое больше них и ужасно, просто до мокрого нижнего белья рады приезду дорогих гостей. Учитесь, пока я с вами. И крепко запомните, при любой власти в государстве, коммунисты у власти или демократы, да хоть царь батюшка, приехавшие к вам с проверкой, от халявы не откажутся. Были у меня всякие — и пьющие, и язвенники, к каждому свой подход нужен. Кому рыбалка, кому пострелять охота, они там в Московских кабинетах оружие могут видеть только на картинках в специализированной литературе, да в фильмах про войну. Были и такие, которым приходилось показывать памятники старины — эстэты, мать их так! Как будто мне кроме этой мутотени, больше заняться нечем! Короче, втюхать можно все что угодно, главное не спугнуть клиента. Ну, а председатель комиссии, это уж на шее командира. Не ваш уровень».

Уроки Семибратова Андрюха помнил.

«Дай бог, старому здоровья!»

Поэтому, когда Монзырев занимался приемом князя с ближниками, Ищенко вместе с Сашкой нагрянул к младшим боярам, размещенным в избе постоялого двора. Сначала поварихи затопили печи на кухне, зашкварчало, закипело, забулькало в кастрюлях. Приманенные запахом яств, бояре заявились из своих комнат в обеденный зал. Затем появились Боривой с Судиславом, втаскивая кувшины с зеленым змием, слегка разбавленным малиновым и земляничным выжимом, а уж потом появились они в поле зрения присутствующих. Жестом радушного хозяина, Андрюха предложил выпить за здоровье светлого князя. Кто откажется? Нет смелых? Пра-авильно! За своего боярина — радушного хозяина, за землю русскую — шоб она стояла веки вечные. Все согласны? Пра-авильно! За дружбу и боевое братство, пусть сгинет враг — родится друг. Достойно сказано? Пра-виль-но! Да все мы тут собрались достойные и правильные люди, вот за нас, за реальных пацанов, предлагаю выпить!

— Да вы закусывайте, закусывайте, гости дорогие. Мы вас так ждали, это просто праздник какой-то, что боги направили вас к нам.

Сашка изголяясь, потащил дошедших до кондиции в баню:

— О, у нас баня для гостей отменная. Еще никто не жаловался, пойдемте не пожалеете, благодарить не надо. Потом в Чернигове вспоминать будете.

В бане уже нагнали легкий душистый пар. Гости не знали, что баня была выстроена явно не в традициях 10 века. В комнате отдыха приглашенных ждал уже накрытый стол и выпивка, много выпивки.

«Ну, как дети, ей богу, — подумал Сашка, потчуя гостей. — Ну, это ж надо, водку пивом запивать».

Короче, на следующий день требовалось принять деревенский повоз со склада, а приемщики никакущие. Сушняк душит от доброго пойла. Утром хлебнут водицы и опять лыка не вяжут. Ну, кто ж знал, что градус так крепок. Зато опохмелились и опять продолжение банкета.

В это время Монзырев вел задушевные беседы с князем и его ближними боярами. Тот был удивлен, что в некоторых вопросах политики государства, местный боярин разбирается ничуть не хуже его самого. Имеет понятие о Киевском княжестве, о политике, проводимой княгиней Ольгой, знает даже о визите византийского посла Калокира, не так давно, присланного в Киев императором Никифором Фокой. Людмила поднатаскала Толика по всей институтской программе, касающейся конца 10 века. Черниговский соверен был очень удивлен тем, что Монзырев знает о приготовлениях князя Святослава к летнему походу.

— В пору тебя боярин, в Чернигов к себе забирать, уж очень ты сведущ во всем. Мне такой советник не помешал бы. Я прав, Твердятич?

— Истинно так, государь, — старый царедворец подвыпив, смотрел на Монзырева благосклонно, хотя в уме просчитывал, чем грозит приход в княжеские ближники шустрого, молодого, до сей поры никому не известного кривича.

— Да, и вои твои хороши. В столице они не помешали бы мне.

— Вратислав Изяславович, ты прости меня, если что. Как говаривал мой наставник, каждый вождь должен исполнить свой урок! — Переиначил армейскую поговорку Монзырев, в оригинале звучавшую несколько по-иному: «Каждый баран должен носить свои яйца». — На этот отрезок времени, мой урок — оборона границ княжества. Вот выбью зубы орде печенежской, тогда с радостью к тебе прибуду. Да, и кажется мне, что мы с тобой уже этим летом со Святославом Игоревичем, может, в поход пойдем. Не откажешься принять под свою руку четыре сотни воев из пограничья?

— Эк ты, Гордей Вестимирович, события упреждаешь. Ну, да будь так! Коль что, гонца пришлю.

— Благодарю за доверие.

— А что это за слух дошел до меня, будто у тебя свара с погостным боярином Воистом приключилась?

— Так, светлый князь, слух он слух и есть. Все равно, как пересказ через десятые руки слуха о крупном выиграше, случившемся с одним иудеем. Так в нем тоже по городу слух понесся, мол, некий, иудей Рабинович выиграл в кости у местного князя сто гривен. Все ахали, завидовали счастливцу, восхищались. Вконце концов, рассказ о небывалой удаче хазарина, дошел до сведующего человека. Тот долго плевался, потом озвучил истину, какой она была на самом деле, сказал: «Ну, во-первых, не Рабинович, а Кац, во-вторых, не в кости, а наспор, в-третьих, не сто гривен, а куну серебра и не выиграл, а проиграл».

— А-ха-ха-ха! Что, правда, такое случилось? Что-то я никогда не слыхал таких имен. Ха-ха-ха!

— А, правда в том, государь, что твой боярин приезжал сватать одну из моих сестер, за сына молодшего.

— Во-о, люди как переиначить дело могут. Засватал?

— По весне оженим молодых. У нас в городке и жить будут, уже и договоренность есть с боярином.

— А что, у тебя вон еще сестра на выданье имеется, или я не прав?

— Прав, государь.

— Ну, так вот у Твердятича сын не женатый. Ты ж его видел, Ратмир это. Боярин уже четверых старших оженил, уже и внуков куча, мал-мала меньше. А давай окрутим? Или приданого нет?

— Да за приданым дело не станет. Только условие у меня одно, Дидами нашими, роду завещано.

— Ну?

— Жить молодым здесь, с нами. Оборонять границу. Не пускать ворога на земли твои.

Глаза Твердятича забегали. Предложенного князем, он никак не ожидал.

— Так ведь гридень он твой, княже. Как же из столицы в далекую даль, младшенького-то отправлять?

— Что, не хочешь, Твердятич? Или невестка не по нраву?

— Дак ведь, князюшка-батюшка, я ее почитай и не рассмотрел. А Ратмир, так и вовсе не встречал.

— Так вызвать его сюда. А вот желаю оженить и сватом буду сам, — от своего решения князь пришел в восторг. — А ну, Гордей Вестимирович, вели боярыне своей приодеть деву для показа жениху.

Обалдевшие от такого напора, Монзырев с боярином Ставром Твердятичем, хлопали глазами не зная, что делать.

— Чего застыли? Боярин Олесь, жениха сюда.

— Слушаюсь, светлый князь.

Монзырев тоже вышел из светлицы, проследовал к жене на второй этаж.

— Что там? — Задала вопрос, увидев озабоченного мужа Галина.

— Кажись, приплыли, Гала.

— Да, говори ты толком. Что случилось?

— Анну нашу князь замуж вознамерился выдать за сына боярина Ставра Твердятича. И отговорить, судя по всему, не получится, самодур еще тот.

— Ха-ха-ха, — на нервах вырвалось у Галки.

— Что, ты смеешься? Давай Аньку наряжай, желает смотрины устроить, и немедленно. Уже за женихом послали.

Галина метнулась в комнату, где жили девушки. Монзырев спустился к князю в светлицу.

Первым кого увидел Анатолий, спустившись по лестнице, был старый варяг:

— Ты не переживай, Николаич, — улыбаясь, произнес он. — Наша Анна не может не понравиться. Тут, главное, что б жених ей по сердцу пришелся.

— Вот, я за это и переживаю, Гунарович. Князю ведь поперек слова не скажи.

В светлицу терема вошел боярин Олесь, за ним следом, с кислым лицом плелся Ратмир. Судя по всему, боярин успел обрисовать перспективы новоявленному жениху. Увидав вошедших, князь взял быка за рога:

— Вот, что, Ратмир, несмотря на то, что поединок ты вчера проиграл, я решил проявить милость. Я сватаю за тебя сестру боярина Гордея Вестимировича и оставляю тебя здесь в пограничье, дабы учился ты мастерству наворопному, чтоб не проигрывать юнцам в потешных сварах. Чую, скоро война будет и мастерство это тебе, ох, как пригодится. Ну, что молчишь? Благодари своего князя.

На Ставра Твердятича было страшно смотреть. Старый царедворец, не раз выходивший сухим из воды, попал, как лис лапой в капкан и лапу эту, судя по всему, придется отгрызть. Князь неумолим.

Монзырев тоже был в легком нокауте, но вспомнил высказывание старшего товарища по службе в армии, Семибратова, поделившегося своими умственными измышлениями:

«Толя, в армейской жизни, если ты не на войне, в случае, когда тебя дерет начальство по поводу и без оного, и не говорит, как долго это будет продолжаться и почему такое счастье обломилось именно тебе, не надо возмущаться. Это бесполезно. Прими, как должное, расслабься и постарайся получить хотя бы удовольствие мазохиста. Закон курятника, знаешь?».

Тогда на вопрос Монзырева:

«А на войне, как?».

Семибратов хмыкнув, ответил:

«А на войне, тебя дорогой, по пустякам драть не будут. Начальство, оно тоже жить хочет. А ты может после разговора с ним, залудишь стакан водки и решишь, что пара патронов в магазине у тебя явно лишние. Вот так, мой юный друг».

Вот Монзырев и расслабился, налив себе в глиняную кружку хмельного меда, выпил — вроде бы похорошело.

По лестнице вниз сошла боярыня Галина Олексовна, поклонилась князю:

— Светлый князь, позволь представить тебе на смотрины и одобрение, сестру нашу Анну, не суди строго нас деревенских.

— Ай, матушка — боярыня, не льсти мне, по хорошему завидую мужу твоему. Иметь такую водимую — счастье. И умна и лепа. Ну, веди невесту.

— Анна! — Позвала боярыня.

Анна в сопровождении Людмилы сошла по лестнице в светелку. Лебедушкой вплыла в залу, чуть придерживая голубого цвета шерстяную юбку, длинною по щиколотку, из-под которой слегка виднелись туфли на высоком каблуке, поминок из прошлой жизни. Отороченный мехом бобра жакет на пуговицах, слегка светлее цветом от юбки, расшитый сельскими мастерицами и приталенный, подчеркивал стройность фигуры. На лице минимум косметики подчеркнувшей красоту юной боярышни. Анюта в свои двадцать лет, выглядела девочкой. Волосы спрятаны под маленькой, расшитой золотом шапочкой — бояркой, того же цвета что и юбка. Поступь легкая, непринужденная. Красивая шея, гордо несет головку. Земной поклон князю. В притихшем зале, легкий звон украшений. Невеста явно не из бедных. Разгладилось лицо у Твердятича:

«Не прогадал. Однако, слишком худосочна. Понравится ли Ратмиру? Ничего, откормим».

Взгляд на сына. Улыбка на лице.

Ратмир стоял, завороженно глядя на девушку. Такую царственную красоту он просто не предполагал увидеть в этой глуши. Он — непротив! Он — счастлив! Поймав на себе скользнувший взор суженной, не успел ответить ей взглядом.

«Боги, какая красота!».

Князь подошел к Анне, заглянул в глаза.

«Ах, хороша, повезло молодому», — отметил про себя.

— Ну, что Твердятич, по нраву ль тебе невестка? Много ли приданого запрашивать?

— По нраву ли, вон у жениха спрашивай, а я приму любую.

— А что его спрашивать, вон, смотри слюни пускает, — князь от удовольствия созерцать происходящее, потер руки. Обратился к Монзыреву: — Ну, насчет приданого, уговоримся, а мало будет, я добавлю. Чай, не обеднею. Сват я или не сват. Ну, Ратмир, али не люба?

— Люба, светлый князь. Ай, люба. Благодарю тебя.

— Отож. Зови, Вестимирыч, волхва. Чего тянуть. Да праздновать будем. Через два дня в дорогу нам.

— Как прикажешь, государь.

Два дня гуляло все селище, княжья дружина и жители близлежащих деревень, приехавшие по экстренному приглашению своего боярина. Вестимир провел обряд бракосочетания. Вместе с молодыми, принес богам дары в священной дубраве. Веселое настроение витало над городищем. После первой брачной ночи, молодые вышли к праздничному столу невыспавшимися, со смущенными, но счастливыми улыбками. Опять гуляли. Ходили за крепостные стены воевать снежный городок. Мужчины атаковали столбы, врытые спешно в мерзлую землю, с вывешенными на них шапками, красными черевами и расшитыми кафтанами. Столбы обильно смазаны воском, скользкие, попробуй, влезь на них, но народ подвыпивший, безбашенный, вольный, умудрялся срывать призы. «Боярин выдает замуж сестру. Хозяин проставляется, а сватом у него сам светлый князь. Эх, гуляй народ! Праздник, родовичи!»

Сашка с Андрюхой лично наливали всем встречным и поперечным. При этом Сашок выкрикивал непонятное никому, но забористое: «Гуляй, рванина! Халява плиз». Вечером Андрюха принес от плотников самопальную гитару, выстраданную в мастерской, со струнами из прошлой жизни, завалявшимися в одной из сумок. Застолье было в самом разгаре. Князь, сидевший рядом с молодыми, сначала не обратил вниманиея на самозваного барда. В зале стоял шум разговоров, но при первых аккордах народ притих. «Что спеть аборигенам?», — задал вопрос сам себе Андрюха. Требовалась веселая песня, все-таки свадьба. Но, чтоб была понятная всем. Еще раз перебрал струны, звук на инструменте существенно отличался от стандарта, но играть было вполне можно. Зал притих окончательно. Запел:

В заповедных и дремучих

Страшных Муромских лесах

Всяка нечисть бродит тучей…

После исполнения песни народ визжал от восторга:

— Сотник, спой еще! Еще давай!

Андрюха запел:

Как на буйный Терек, на высокий берег

Выгнали бояре сорок тысяч лошадей.

И покрылся Терек, и покрылся берег.

Сотнями порубанных, пострелянных людей.

Любо, братцы, любо

Любо, братцы, жить,

С нашим светлым князем

Не приходится тужить.

Песню, он как мог, подогнал к действительным реалиям. И за столом народ, под конец песни, уже вовсю горланил о князе, под широкой десницей которого, не приходится тужить. Между делом, опрокинул грамм сто пятьдесят водки и уже на пару с Сашкой выплеснули в народ песни казачьей тематики Розенбаума, причем заведенная толпа подпевала, как могла, но с большой охотой.

Князя, его дружину и обоз провожали всем селищем, выйдя на берег реки. Настроение было приподнятое у всех. Свою лепту в него внесла даже погода. Погожее, солнечное утро, легкий морозец и отсутствие ветра, вызывали положительные эмоции даже у лошадей.

— Ну, удачи тебе, боярин. Верю, справишься по лету с печенегами.

— Счастливой дороги, светлый князь. Шли гонца, если потребен буду.

Твердятич, обняв сына и ласково поцеловав невестку, подошел к Монзыреву:

— Не поминай лихом, сват. Жду в гости у себя в Чернигове, помни, что есть у тебя в том городе родня.

— Обязательно буду, сват, обязательно.

— И тебе, добра и счастья, свашенька. Был бы помоложе, ей-ей, отбил бы у свата, уж очень ты пригожа у нас.

— Спасибо на добром слове, боярин. Легкой дороги. Мои наилучшие пожелания свахе.

Проводив обоз, вернулись в детинец. Жизнь требовала отлаженного, размеренного быта.

Глава 11

Еще в школе, Монзырев отчетливо помнил это, учитель истории вдалбливал своим ученикам информацию о нелегкой жизни славян в средних веках. Мол, работали люди не покладая рук, от зари до зари, и света божьего не видели. А, еще эксплуататоры, князья да бояре, кровушку пили, а далее, как по фильму «Чапаев» — «Что делать? Красные придут, грабють, белые придут, грабють! Куда бедному крестьянину податься?».

Действительность же оказалась совсем не такой. Да, правда, работы хватало всем, но жизнь на территории языческой Руси, помимо работы, составляла череду праздников, прославляющих богов вышних и своих родовых. Уже сейчас, представители Византийской церкви тихо вползали на Русь, образовывая общины, поклонявшиеся единому богу, призывали отринуть богов, коим сотни лет поклонялись щуры. Приучая людей к тому, что вся жизнь на земле дадена человеку для того, чтобы страдать и молиться о душе, а счастье испытать лишь попав в Рай Небесный. Уже строились церкви в стольных градах. Толерантность к чужой вере играла с русичами злую шутку. Исконные же праздники, предками отмеченные — прославление череды богов, обряды, совсем нескучные, принесение треб и подношений своим духовным защитникам, затем братчина и всенародные гулянья, где и мужчины и женщины селений и городов, могли, не стесняясь никого, выйти, людей посмотреть и себя показать, вносили в жизнь попавших в этот век, струю свободы и покоя. На праздники съезжалась родня близкая и дальняя, чтоб веселее в домах было, чтоб праздник не обошел никого, здесь на своей земле, пока Царство Небесное ожидает где-то там, за кромкой.

Вот и сейчас, на исходе зимы, в месяце лютне, жители пограничного городца, основанного Монзыревым и попавшими с ним в сей век его друзьями, готовились отметить Велесов день. По преданиям славян считается, что в этот день Велес «сшибает рог зиме», а происходит это в полнолуние, зима пошла на убыль. Еще будут морозы и метели, но в эту ночь — наступает перелом, так как великое Коловращение не прекращается от века к веку.

— Сашок, поезжай, проветрись к погостному боярину Воисту. Скажи, сват приглашает отметить праздник Велесов. Пусть приезжает со всей семьей, будем рады увидеться.

— А еще кого звать будешь, Николаич? — Спросил Сашка.

— Ты что, кого-то конкретного предложить хочешь?

— Тут Андрюха рассказывал, ты с местным лешаком скорешился. Говорит, одиозная личность. Почему бы не пригласить?

— Павлина говорила, он как медведь, на зиму в спячку ложится.

— Ну и че, разбудить долго, что ли?

— Так ведь нежить, Саня.

— А нас что, это когда-нибудь останавливало? Главное, чтоб мужик хороший был.

— Ну, давай. Там Галка возок за бабкой и Ленкой посылает. Надо Павлине Брячеславовне про лешего наказ дать. Где мы его по лесам искать будем? А она каким-то Макаром с ним связь поддерживает.

— Во-о! — Сашкин указательный палец поднялся вверх. — А еще кого?

— Направлю нарочных с приглашениями ко всем старшинам селищ и деревень наших. Пусть приезжают, хоть народ расслабится слегка. Саня, нам с ними печенегов воевать предстоит. Приедут, осмотрятся.

— Дело! Селить-то где будем?

— Боярина в тереме с семейством поселим. Остальных…. Вон, постоялый двор пустует. Туда. Да и родичей у многих в нашем селище хватает. Разместятся.

В светлицу спустилась по всходу Галина, уже округлившаяся слегка, но все такая же привлекательная и деятельная, как всегда. Подойдя к сидевшим за столом, чмокнула Монзырева в макушку.

— О чем секретничаете? — Спросила улыбаясь. С тех пор, как Галка понесла дитя под сердцем, улыбка редко покидала ее лицо.

Не сговариваясь, Сашка с Монзыревым, одновременно приложились к кружкам с хмельным медом.

— Да вот решаем, кого на Велесов день пригласить.

— Ну и?

— Список составлен. За бабкой посылаешь?

— Да.

— Вот и оповести ее, пусть лешака пригласит. По Санькиной просьбе, увидеть хочет.

— С ума спятил!?

— А кому, какое дело? Я тоже «за».

— Ну, как знаешь. Оповещу.

— Вестимира что-то не вижу давно.

— К празднику готовятся наш замполит, со Славкой и бабами. Это для него одно из главных мероприятий в году, оказывается, — ответила Галка. — Ты сам-то не забыл, площадку для гуляния народного приготовить? Не в крепостных же стенах народу толкаться.

— Андрей, с Боривоем и бригадой плотников уже который день трудятся. Так что все на мази.

— Ну и хорошо.

— Все-то, где? Терем пустой стоит.

— У всех дела. Даже молодожены наши, Анька с Ратмиром, и то слиняли куда-то.

— Эх, молодость!

Галина в шутку, отпустила Монзыреву подзатыльник.

— Молчал бы уж, старость.

— Вот смотри, Сашка, женишься, тебя жена вот так же лупцевать будет.

— Судя по твоему довольному фэйсу, командир, так тебе это даже нравится.

— Ладно, допивай и в путь. Время уходит.

— Уже допил. Ну, покедова, почапал я.

Оставшись вдвоем в опустевшем тереме, Галина умостилась у мужа на коленях, всем телом прижалась к нему, обняла.

— Все спросить хотела, да как-то недосуг было. Почему у тебя с твоей бывшей женой жизнь не сложилась?

Толик напрягся, засопел, в голове потянулась череда мыслей и воспоминаний.

«Что сказать? Почему? Ведь не расскажешь ей, что изначально сделал ошибку. Да и она, бывшая, ее тоже совершила. Не разобрались по молодости друг в друге, у каждого по отношению к другому, были свои задумки, свои планы. Это иногда случается! Вот и наступило разочярование. Он ведь не мог предположить, что в голове красивой молодой женщины, на первом плане стоят деньги, на втором — положение в обществе, и только на третьем маячила семья. Когда выходила замуж за лейтенанта, Советский Союз доживал последние дни, но положение офицерской жены еще держалось прочно, а зарплата у мужа высокой. Рухнувшая в одночасье страна, поставила людей на колени, заставила многих лишиться чести и совести. Не обошла эта доля и офицерский корпус, кто-то сломался и спился, иные наступив себе на горло, ушли в бизнес, принялись торговать всем, чем можно, не исключяя государственных секретов, некоторые, словно рыбы выброшеные на берег, наглотались свободы и прижылись в бандитских сообществах. Причин попасть туда, хватало. Еще одна категория офицеров — сынки генералов и им подобных, всегда считавшихся в Вооружонных Силах страны понятием — „пена“. В сложившихся обстоятельствах, эта пена оказалась на поверхности. Они не стали бандитами, не превратились в челноков, не испытывали ломки наркомана, покидая армию. За них все сделали родители и деньги родителей. Они стали королями жизни, своеобразными „рантье“.

Те, кто остался в погонах, тащили на себе груз службы и войны, не веря правителям и воротилам от политики. Нищие, преданые всеми, оболганые средствами массовой информации, выставившими их в глазах народа глупцами и неудачниками, они готовы были подрабатывать на стороне, чтоб прокормить свои семьи, но не сняли погоны, были готовы, наплевав на интересы государства, в любой момент стать на защиту своей Родины. Понимали, что государство и Россия, это не одно и то же.

Вот и бывшая супруга решила, что их жизненные позиции расходятся, нет больше общих интересов. Пусть служит, дурачок, раз его не интересуют деньги. Пусть служит, но без нее. Молодость и красота, товар скоропортящийся. Пока есть возможность, его надо подороже продать. Так и расстались, дальше пошли каждый своей дорогой.

Ну и что тут скажешь Галке?»

— Просто не сошлись характерами. Так иногда бывает.

К полнолунию в крепости собралась вся округа. Званые на встречу празднеств людины из окрестных деревень, приняли приглашение своего боярина. Собрались не только старшины, но и к жителям крепости понаезжали родственники, кумовья, сваты. У Монзырева в тереме гостевал боярин Воист с чадами и домочадцами, а Сашка с Андрюхой, по приезду бабки Павлы с Ленкой, увели с собой прямо от возка крепкого корноухого мужика в полушубке, причем по пути их следования, до Монзырева долетели сказанные Сашкой мужику слова.

— Идем Леша с нами, мы с Андрюхой тебя в нашей комнате поселим. А сейчас за знакомство по маленькой пропустим.

Увели так споро, что Монзырев успел с лешаком только поручкаться, не перемолвившись и парой слов.

«Не споили бы, паразиты!», — подумал он.

Настроение у всех было приподнятое, праздничное.

Встретившись с озабоченным Вестимиром, бежавшим по каким-то своим волховским делам, Толик тормознул его.

— Ты долго мимо терема мотаться будешь? Уж мог бы и заглянуть.

— После, все после, Николаич!

— Ты знаешь, ощущение новогоднего праздника в душе. Кажется, вот сейчяс дед мороз с мешком подарков из-за угла выйдет.

— А что ты хочешь, каждый русич знает, что только Велес, дед наш остается с людьми в это тяжелое время, не дает духам беспутным озорничать и вредить. А за это злится на него Морена, да за его невнимание напускает на людей лихорадки разные, а на скотину — коровью смерть. Вся природа в ледяном сне, только Велес Корович ходит по городам и весям, не давая загрустить людям. Поэтому и ощущения праздничные.

— Так ты зайдешь? Обед у нас праздничный.

— Только завтра. Ночь сегодня мне нелегкая предстоит. Велесу требы отдавать, да обрядовые кощуны петь, славить его, чтобы род не забывал в трудные времена.

— Ну, бог в помощь!

— А ты-то, куда направляешь стопы свои?

— На постоялый двор. В тереме всех гостей за праздничным столом не разместишь. Вот, и велел там накрывать. А вечером, Галинка моя сказала, всем по домам надлежит находиться.

— Это правильно. Обряд, он строгий канон имеет. Все, побегу, а то от тебя не оторвешься.

За богатыми столами, на которых отсутствовало в этот день только мясо коров, собравшаяся старшина городца да уважаемые приглашенные гости, собрались отметить праздник. Время незаметно пробежало к вечерним сумеркам. В тостах между едой, люди славили Велеса, благодарили хозяев за угощение, веселились.

Услышав громкий стук, в большой горнице «гостиничного комплекса», наступила тишина. Ждали этого стука. Через порог переступила знакомая Монзыреву женщина, звонким голосом напевно произнесла:

— Гой, Велес, свет во тьме пламенеющий!

Гой, Велес, коло ся здраву сеющий!

Гой, Велес, возвелик боже врат!

Гой, Велес, сторожащий у крад!

Гой, Велес, как скала нерушим!

Гой, Велес, повсегда прославим!

Гой, во поле! Гой, во дворе!

Гой, во лесе! Гой, Велесе!

Гой, во яви! Гой, во нави!

Прави днесе! Гой, Велесе!

И присутствующие, заправившись перед появлением повещалки стоялым медом, а это была именно она, заревели в ответ:

— Го-ой! Веле-се! Слава!

Секундной разрядкой воспользовалась ведунья:

— Вам, мужи честные, надлежит в дома свои уходить и там быти. За порог не выходить, скотину и живность со дворов не выпускать. А буди выйдет кто, али даже собаку со двора выпустит — не обессудьте потом. Забьют женки палками в усмерть.

Повесталка перехватила инициативу в свои руки:

— Вам, бабоньки, надлежит сбиратися у северных ворот. Велес с зимы рога сшиб, проведя нас через мразы, хлады, глады и метели. Наступает перелом зимы на весну. Для сохранения домашнего очага, зачин свершим да обряд опахивания межеводной борозды сотворим.

— Эх, давай еще по одной накатим, — Сашка почесал бритый затылок. — Леха, посмотри, там еще в одном из кувшинов самогон остаться должен.

— Да нету, Саня, я ж смотрел, — осоловелый лешак, наверное, первый раз за свое существование на этом свете был так накачан зеленым вином, что еле ворочал языком. Но душа офицеров требовала продолжения банкета, а в тереме запасов сего продукта больше не наблюдалось. Сам собой напрашивался исконно русский вопрос, озвученный в свое время Чернышевским: «Что делать?».

— Ну что за б…ство такое? Андрюха, где у нас Анька запасы спиртного хранит?

Андрюха, стеклянным взглядом глянул на Сашку и лешего:

— Где, где, в Караганде! Ха-ха!

— Так, Сатурну больше не наливать.

Услыхав в предложении ключевое слово: — «Не наливать», работа мозга в Андрюхином черепе усилилась в десятикратном порядке.

— Стой, стой. Да знаю я. Шуток они не понимают, видите ли. Винокурню где поставили, а?

— Ну?

— Возле реки. От южных ворот полкилометра даже не будет. Вот! Там же и сарайчик, складом его обозвали. Вот там запечатанные кувшины и хранят. Только Николаич добро на изъятие не даст.

— Николаич спит давно. А Галка на шабаше вместе с бабами, крепость от коровьей Смерти опахивают. Пошли, возьмем.

— По ушам получим от командира.

— Ты выпить хочешь?

— Спрашиваешь!

— Ну, так пошли. Леха, — Сашка толкнул локоть приснувшего лешего. — Пить будешь, Лех?

— Угу.

— Все, значит идем.

— По ушам получим, — выдали остатки просветленных Андрюхиных мозгов информацию к размышлению.

Но размышлять в споеной тройке, было явно некому.

— Это завтра, а может и не узнает никто. Хватай Леху под другую руку, видишь, человек до источника сам уже и добраться не может. Надо помочь страждущему.

Надев теплую одежду и напялив на лешака его полушубок и шапку, троица неровной, шатающейся походкой вышла из терема в звездную ночь.

Леший пришел в себя, уперся, с места не сдвинешь.

— Ты чего? — Задал вопрос Сашка.

— Сегодня что за день?

— Ночь уже на дворе, не видишь что ли?

— Не-е-е! Ночь-то какого дня?

— Блин, во чудак человек. Сегодня ночь морозного дня — глубокомысленно изрек Андрюха. — Пошли, чего стоим? Протрезвеем скоро на таком «кальте».

— Велесов праздник. Выходить никак нельзя.

— Леха, хорош херней страдать. Ты только представь, там выпивка. А Андрюха вон и закусь захватил. Андрюха, покажи ему.

— Во-о! — Андрей, на вытянутой руке выставил полть копченого свинного окорока, держа его за копыто, в двух местах на нем были видны срезы. Глянув на свиное копыто, лешак помотал головой из стороны в сторону.

— Не можно. Попадем на глаза бабам, палками забьют и меня и вас.

— Да ну?

— Точно.

— И за каким это хреном они нас бить будут?

— Дак, коровью смерть они гонят от селища сегодня.

— Ну, а мы здесь причем? — Наморщил мозг пьяный Андрюха.

— А…, - леший вырубился, слегка подхрапывая.

— Заговаривается мужик. Но спецназ ГРУ своих не бросает. Потащили. Потом разбудим, поймет человек свое счастье.

— Давай.

Полная луна освещала опустевшие улицы городка. Во дворах не было слышно даже собачьего лая. Под ногами поскрипывал снежок. Если бы кто-то, любопытства ради, выглянул за ворота, очень бы удивился, увидав как двое здоровенных лбов, шагая походкой пьяного пеликана, тащат третьего, даже сквозь сон пытающегося упираться. Передохнули, остановившись у открытых настежь крепостных ворот. Из надвратной башни выглянул караульный крепостного наряда, приглядевшись, узнал начальство.

— Сотники, вы бы поосторожней. Не ровен час, на баб наших нарветесь, кои межеводную черту запахивают, тогда вас сам Велес не спасет. Дома сидеть потребно.

— Слышь, военный? Неси службу бодро, ничем не отвлекаясь, не выпускай из рук оружие, ну и так далее по тексту, — выдал в ответ Сашка. — Русский офицер, трезвым, никогда в грязь мордой не падал. Ты нас не видел. Понял?

— Дак, чего ж не понять-то. Понял.

— Гыть! — Ухватили поудобней сомлевшего лешака собутыльники. Переступив черту ворот, Андрей загорланил, а Сашка подхватил песню:

— Черный ворон, что ж ты вьешься,

Над мое-ею головой.

Ты добы-ычу-у не полу-учишь,

Черный во-орон, я не твой…

А в это же самое время, со стороны восточной стены, к южным воротам, шла толпа женщин, впереди которых, совершенно голая повещалка тащила соху, опахивая крепость пресловутой межеводной чертой. Тетки все как одна, по традиции, тоже были навеселе, употребив до и во-время обрядового действа. За повещалкой шли, имея при себе помела бабы, кто-то с дубиной, кто с серпом. Шли в одних рубахах на голое тело с распущенными волосами, производя при перемещении невероятную какофонию шумов, для устрашения виртуального чудища, и тоже горланя песни:

— Смерть, ты коровья смерть!

Выходи из нашего села, из закутья, из двора.

В нашем дворе ходит Велес святой

Со копьем, со свечой, со горящей золой…

Все было бы ничего, если б наши алконавты вовремя заметили бы баб, но так уж случилось, что обе компании увидели друг друга практически одновременно, несмотря на шум и песни, находясь на удалении друг от друга, в двух десятках метров. Это при полной-то луне!

— Е-мое! Андрюха, гля ведьмы! — Указал Сашка пальцем на совершающих хадж женщин.

В ответ, завопила повещалка:

— А-а-а! Коровья смерть!

— Ты кого обозвала, корова безрогая? — Обиделся Сашка.

— Бей их, бабоньки! — Заверещали из толпы.

— Саня, делаем ноги!

— Ага. Проснись, Леха, — Сашка, пинком разбудил лешего. — Бежим, если жить хочешь.

Хочу задать нескромный вопрос. Вы когда-нибудь бегали дистанцию в три километра с рекордом олимпийского чемпиона, да еще в нетрезвом виде? Можете не отвечать. И так, знаю, что нет! А это потому, что за вами никогда не гналась толпа разъяренных пьяных женщин с дубьем и серпами. Если бы гналась, я вам отвечаю, результаты у вас были бы весьма внушительные. Вот и наша троица, умело отрезанная от ворот озверевшими верующими, не раз получивши дубиной по хребтине, все же оторвалась от женского кворума. Совершенно протрезвев, затерялась в сугробах леса.

— Ну, я же предупреждал! — Отдышавшись, выдавил леший, шапку он где-то посеял при беге.

— Хреново предупреждал. Надо было качественно объяснить, чем пахнет. Ну размялись, теперь и домой пробираться можно.

— А выпивка как же?

— Все, Леха, выпивка завтра. Все равно Андрюха закусь выбросил, когда линяли, чтоб бежать было легче. А мы не алкаши, чтоб без закуси водку жрать.

— А если не проскочим? Ведь забьют как мамонта.

— Не дрейфь, Андрюха. Разведку, так запросто, за хобот не возьмешь.

— Ну, вы и отморозки, как ты, Саня, говорить любишь. Что б я еще с вами, ночью за зеленым вином пошел, да не в жизнь! — Пожаловался леший.

Им повезло. Ночное приключение закончилось в теремной комнате. Троица друзей, в три глотки храпела, угревшись на лавках, источая убойный запах водочного перегара.

Морозное утро встречало ярким солнцем и безветренной погодой. Рядом со священной дубравой на площадке для празднеств, народу собралось много, яблоку негде упасть. Монзырев окинул собравшихся взглядом.

«А народу-то с детворой не меньше трех тысяч присутствует, а то и поболее будет, — отметил про себя. — Где же волхв?».

На тропинке из дубравы показался Вестимир, одетый в овчинный кожух, волосы на голове перехвачены полотняной тесьмой, держал в руке зажженный факел. За ним следовал Осташ, в прошлом атаман разбойников, бубном отбивая такт ходьбы. Рядом Славка, приложив к губам свирель, наигрывал под бубен незатейливый напев. Троицу сопровождали еще восемь человек, в такт, довольно громко, напевно выкрикивая:

— Веле — Веле — Велесе го-о-ой!

Веле — Веле — Велесе го-о-ой!

Велесе есе го-о-ой!

Велесе есе го-о-ой!

Подойдя к Монзыреву, находившемуся в центре образованного людьми огромного круга вместе с боярином Воистом, Галиной и Мишкой, стоявшими за ними, Вестимир поклонился поясно на четыре стороны света, для людей, для богов. Поклонился боярам и получив ответный поклон, пошел посолонь вдоль приготовленного под кострище места, березовые и дубовые чурки в котором были сложены колодцем. Обойдя кострище, остановился. Все это время Осташ со Славкой сопровождали его. Отдав факел одному из служек, Вестимир снова пошел по кругу, подняв руки с открытыми ладонями к небу, громко произнес слова сакраментального обращения:

— Молихом, Велеса, отце наше,

Да потягне в неби комонощь вещати

Золоти колове вертище…

Тишина в округе стояла мертвая, все внемлили словам волхва, а тот, набирая силу в голосе, вещал:

— Велесе зимний, во шкуре сивой,

Со турьими рогами, с белой бородой,

Храни во поле, храни во боре, отведи горе,

А, да жди доли, во Ночи Года — оберег Роду!

Гой, Вещий Сиве! Пастырь зиме!

Велесу — слава! Гой!

Словно ледоход, прорвавший плотину, над площадью в синее небо, прямо к солнцу, устремился единый выкрик собравшихся:

— Слава! Гой! Слава! Гой! Слава! Гой!

Галина пошла по кругу людскому, беря горстью у шедшего рядом с ней Славки из короба зерно, бросала в стоящих стеной людей:

— Здравы будьте, люди добрые, от века до века, — приговаривала она, стараясь улыбнуться каждому.

— Тебе, боярыня, здоровья, мы любим тебя. Пусть Велес не обойдет близких твоих вниманием своим, — слышались пожелания в ответ.

Снова зазвучал ритм бубна, Вестимир подошел к Монзыреву, протянул факел.

— Николаич, не забыл, что сказать потребно?

— Обижаешь.

С факелом в руках, Монзырев подошел к громаде кострища, повернувшись к народу, провозгласил:

— От огня Сварожича зажжем свой костер. Пусть во век горит, нам тепло дарит!

Пошел по кругу, поджигая дерево с четырех сторон света, когда пламя слегка набрало силу, бросил внутрь огненного колодца факел. Огонь набрал полную силу, теперь уже Вестимир вновь завладел вниманием родовичей:

— Се кощно время, зима трескучая, солнце скрыто до весны хмарью — тучами,

Ходят-бродят по земле блазни — мороки,

Сторожат шальные духи, уснувший бор…

Как Монзырев уже знал, сейчас происходило речение волхвом, так называемых обрядовых кощун, после которых, официальная часть праздника наконец-то заканчивалась. Уставший за прошедшие дни и бессонную ночь Вестимир может передохнуть, а он боярин родовой, заступит на его место, в чем-то исполняя роль «свадебного генерала».

— Замки скорей отопри, ворота свои распахни,

Пошире их растворяй, да гостюшку поджидай.

Сивый бог грядет, медведя ведет. Гой!

Над полем, вновь раздалось уже веселое:

— Гой! Го-о-ой!

Послышались звуки свирелей, дудок и бубнов. Начинались гуляния, и начинались они с Велесовой или по-другому медвежьей борьбы.

Волхв отступил назад, украдкой вытерев выступивший даже на морозе пот, сказывалось напряжение предыдущих дней, да и сам возраст, наверное брал свое. Вперед выступил Монзырев:

— Родовичи, гости приглашенные. Предлагаю выставить поединщиков Велесовых, медведей родовых, пусть померяются силушкой, и в бойцовой потехе определится Велесов избранник на этот год.

Поднялся смех и гомон, люд распался на группы и группировки. У многих поединщики были определены заранее, но некоторые выставлялись прямо сейчас.

Борьба, посвященная Велесу, это не Перуновы игрища. Участвуют исключительно силачи, пусть и не обладающие быстротой реакции. В круг перед чуром Велеса вышли десятка два крепких, будто сбитых из витых мышц русичей, как сказали бы в двадцать первом веке — мордоворотов, раздетых по пояс. Разбившись по парам, охватили друг друга руками и, кряхтя, упираясь изо всех сил, старались завалить противников в снег.

Народ неистовствовал, веселье и азарт били через край, даже проигравшие соревнование борцы не слишком расстраивались. В конце концов, обозначился победитель, на голом торсе которого просматривались красные полосы, отметины, оставленные противниками.

— Чей такой будешь? — Спросил Монзырев великана.

— Боярина Воиста дружинник, — без улыбки, степенно ответил борец. — Звусь Глуздом.

Оглянувшись на довольно ухмылявшегося позади свата, Монзырев подмигнул ему:

— Твой?

— Мой! — В ответе Воиста прозвучали нотки гордости за выставленного воина.

— Молодец! — Повысив голос Монзырев, во всеуслышание объявил. — В сем годе Велес выбрал победителем Глузда, человека боярина Воиста. Боярыня Всемила, — обратился к свахе. — Поднеси своими ручками угощение победителю. Пусть помнит, из чьих рук его принял.

Сваха приосанившись, присоединившись к мужу и сватам, с царским достоинством передала победителю поданный Мишкой литра на три емкостью корец с хмельным медом. Тот, с поклоном приняв его, тут же приложившись, выпил весь до дна, перевернув опустевший корец к низу, показал, что не оставил ни капли. Крякнул от удовольствия и наконец-то улыбнулся. Толпа возбужденно заревела от восторга. Действия Глузда были восприняты всеми с духовным подъемом.

— Ну, и от меня прими подарок. Пусть запомнится сей приезд к нам в гости. — Не оглядываясь, боярин кривичей поднял руку, взмахнул ею.

Вышедшие перед чесным народом Туробой, с подмастерьем Никитой, птенцом Монзыревского гнезда, вынесли полотняный сверток. Распеленав его, Туробой молча протянул Монзыреву. В руки воина лег пожалованный боярином великолепной работы меч в отделанных кожей ножнах.

— Владей, воин, защищай им землю родную, врагов у нее хватает.

Не рассчитывавший на подобный подарок Глузд, застыл столбом, стоя с мечом в руках. Такой подарок, сам по себе стоил немалых денег, а наградным, он прибавил в цене еще больше. По поверьям, такой меч приносит удачу его владельцу. Скупая слеза благодарности поползла по щеке.

— От всего сердца благодарствую, боярин.

— Эге, это еще не все. Эй! — Крикнул громко, перекрывая голосом шум созданый возбужденной толпой. — Все кто участвовал в состязаниях, подойдите ко мне.

Собравшиеся в ожидании Велесовы бойцы, вопросительно глядели на Монзырева, глядела на него и набежавшая отовсюду толпа, вопрос:

«Что там еще придумал неугомонный боярин?» — повис в воздухе.

— Боря, ты готов? — Повернувшись, спросил Анатолий Боривоя, нарисовавшегося на заднем плане.

— Нести, боярин?

— Давай!

Несшие службу в этот праздничный день воины дежурного подразделения, вынесли к изумленным «спортсменам» и вложили каждому в руки, включая и победителя, комплект праздничной одежды с полушубком и шапкой на меху, поверх каждого свертка красовался боевой нож в ножнах.

— Слава нашему боярину! — Взревела толпа. И еще громче над полем прорезались слова. — Слава! Слава!

Когда все малость успокоились, Толик с улыбкой произнес:

— Это, чтоб вы в мороз не замерзли, стоя здесь раздетыми, и не забывали Велесов праздник случившийся в сей год.

Потом были другие развлечения, гуляния, песни и даже хоровод по снегу. Этим днем Монзырев еще не раз одаривал участников программы.

Уже придя домой, боярин Воист высказал Толику:

— Сват, ну ты прямо князь поместный. Такие подарки даришь, это же целое состояние раздарил.

— Это нормально, боярин Воист. От меня не убудет, а людям в радость. Да и каждый знать будет, кто на земле этой хозяин. К кому бежать с бедой, если придет таковая, и с кем поделиться радостью. Кстати, невестка твоя будущая, вам со свахой тоже подарки приготовила. Ну и жениху — соответственно, сам передашь.

— Ну да, кто ж знал, что приедем к тебе. А тут Мстислав из Чернигова вернется, и мы на порог ступим.

— Батя Мстишу в Чернигов с обозом к князю уже три седмицы назад как послал, — сообщила дочь боярина, Листвяна.

— Да уж знаю, — улыбнулся великовозрастному, избалованому родителями ребенку, Монзырев.

Ищенко, глазами указал стоявшему неподалеку Горбылю на своенравную, влюбленную в себя боярышню. Подошел вплотную к нему, зашептал в ухо:

— Сань, никого не напоминает?

— А, фиг его знает. Девка, как девка.

— Да вылитая дочка Василенкова. Ты присмотрись. Вот сейчас возьмет и скажет. «Ах, я вся такая, разэтакая. Скоро, закончу институт, открою свою фирму и буду деньги лопатой грести, от ухажоров нею же отбиваясь!»

— Ха-ха-ха! Ну, ты напредставлял. Ха-ха, ой немогу!

Помаленьку в тереме стали собираться домочадцы, подходили после сутолоки праздничного дня. Пришли Вестимир со Славкой, бабка Павла с Ленкой. Всей маленькой общиной расселись за столом в горнице. Девчонки быстро подсуетившись, выставили яства на праздничный стол. Последними, прибыла троица, Сашка с Андрюхой и лешим. Все трое навеселе, но в пределах нормы.

— Ох, нравится, боярин, мне у тебя гостить. Давно так не отрывался, как Саня говорит, — заявил леший прямо с порога, показывая в улыбке свои белые зубы, с ярко выраженными клыками во рту.

— Я рад, — привстал Монзырев, рукой показывая на свободные места. — Присаживайтесь.

Леший заметил, как Воист с опаской глянул на него.

— Да ты не боись меня, боярин. Родня моих друзей в лесах может гулять без опаски. Даже поможем, ежели что.

— Николаич, представляешь, Леха сегодня пытался со столба зипун с поршнями стянуть. Ха-ха! — Закатился смехом Сашка. — Еле уговорили, не светиться так.

— А чё? Я б их снял. Не веришь?

— Да верю я, верю.

— Не расстраивайся, Леша, я знаю, тебе Николаич в подарок полностью всю обнову приготовил. Правда ж, командир?

— Правда.

Встал со своего места Вестимир с кружкой меда в руках.

— Однако, предлагаю выпить! С праздником вас, мои дорогие. И хоть сегодня день Велеса, хочу выпить за вас. Без вас нам всем тяжко было. С вашим приходом в весь пришло счастье и радость в дома родовичей. Да что там, вон за столом с нами леший сидит, как так и должно быть. Могло ли такое случиться без вас? Нет. Вот за вас и выпьем!

Из-за стола поднялся и Монзырев.

— За нас, Вестимир, за нас за всех здесь сидящих за этим столом. За сватов. Спасибо, что откликнулись и приехали. За бабку Павлу, мы ее все считаем родным человеком, даже непонятно, толи мы ее в семью приняли, толи она нас взяла. За хозяина лесного, спасибо, что почтил приездом, хороших друзей мы рады видеть всегда. Выпьем!

Обстановка становилась все непринужденнее и теплее, народ вкусивший блюд и выпивший медов, от полноты чувств затянул песню:

— За туманом ничего не видно,

За туманом ничего не видно,

Только видно дуба зеленого

Только видно,

Под тем дубом криница стояла

Под тем дубом,

В той кринице дивка воду брала

В той кринице,

Обронила золото колечко

Обронила…

Любимые песни для души, ложились в атмосферу застолья живою водою. Леший, затихнув, сидел слушая, не отвлекаясь более ни на что.

— Хоть и считают меня нежитью, а все ж душа у меня есть, — тихо поведал Сашке о сокровенном. — Я б песни такие всю жизнь слушал, Саня. Может я какой-то неправильный леший, а?

— Леха, успокойся. Ты самый правильный. Просто ты к нам попал, а кто к нам попадает, я заметил, меняется. В лес вернешься, восстановишься. Ты главное нас не забывай.

— Не забуду.

Уже поздно вечером, перед тем как разойтись на отдых, из-за стола снова поднялся Вестимир:

— Друзья мои, хочу напомнить, что впереди шесть дней Велесовых святок, в течение которых с теми, кто почтил Велеса, случаются удивительные вещи. Так что, удивляйтесь на здоровье, не боясь ничего.

— Принято! А теперь, спать. — Подытожил Монзырев.

Расходились ко сну.

— Николаич, ты давай одевайся, ночевать сегодня у меня в избенке будешь.

— Э-э нет, Вестимирушка, мне одного раза хватило. Меня теперь туда калачом спать не заманишь!

— А придется. Причем одному. Там натоплено, об этом позаботились. Так что, иди.

— Что так-то?

— Все сам узнаешь. А я сегодня, вон в каморке переночую.

— Ладно. Гала! Лебедушка моя, ты сегодня без меня отдыхаешь. Дела, понимаешь ли.

— Какие дела? Ты же сегодня выпил.

— Мне что, за руль садиться?

— Хорошо, поступай, как знаешь. Устала, выжата словно лимон.

— Спокойной ночи, любимая, — поцеловал Галку Монзырев.

Прошел по улицам ночного городка. Отметил, что народ еще во всю гулеванит. Побеспокоил наряд, дежуривший на воротах. От ворот по дороге, потом по заветной тропе в дубраве, по морозцу со звездным небом, добрался до капища. Прогулялся вдоль чуров богов, поздоровавшись с ними, молчаливыми деревянными истуканами, вернулся к избенке. Войдя в натопленное жилье с горящим светильником на столе, уселся на лавку. В одиночестве хорошо думалось и вспоминалось. Вспомнилась прежняя жизнь, как оказалось, такая простая и понятная раньше. Неурядицы в первой семье, уход жены. Дураки генералы, бросившие армию на произвол судьбы. Продажные депутаты, гребущие все под себя, как пираньи, неспособные насытиться. Чиновники гражданской администрации, забывшие, для чего они вообще живут и работают в государстве, фильтрующие законы к своему достатку. Простые люди, которых средства массовой информации, с постепенным скатыванием страны в пропасть, превращали в серую массу, неспособную постоять за себя, за свой род, за свою нацию, с каждым годом рожающую все меньше и меньше детей.

За мыслями не заметил скрипа двери, сквозняка и появления незнакомого человека.

— Думы беспокоят?

Подняв глаза на вошедшего, увидел перед собой крепкого, здоровенного седого мужика с бородой, одетого в тяжелый полушубок из медвежьего меха. Лицо его было серьезным, но вместе с тем открытым для общения, в глазах искорки улыбки.

— Да вот задумался, — не став удивляться приходу неизвестного, ответил Монзырев.

— Ну, здравствуй, боярин.

— Здрав будь и ты, добрый человек.

— Вижу, не догадываешься, кто перед тобою.

— Нет.

— Ну, познакомимся, что ли? Велес я. Один из главных богов славянского пантеона.

— Рад видеть. Присядешь?

— Не откажусь, шубейку вот только сброшу.

— Чем обязан вниманием к своей скромной персоне?

Они уже сидели друг напротив друга.

— Да вот, интересен ты мне, Анатолий Николаевич. Решил лично, так сказать, познакомиться и пообщаться.

— Чем же я тебя так заинтересовал, Велес Корович?

— Да вот, живет себе человек в среде привычной, потом берут его, да не самого, а с грузом в виде полутора десятков душ, и бросают на тысячу лет назад. Словно щенка с камнем на шее. А он, не то, что тонуть не думает, а еще и род кривичей за собой из омута темного на берег вытаскивает. Князька Черниговского окучивает, из всех перипетий жизненных, сухим выходит. Разве не интересно с таким словом перекинуться, меда хмельного испить?

Монзырев потянувшись к кувшину, разлил по глиняным кружкам стоялого меда.

— Ну, с праздником тебя, бог славянский, — поднял в тосте свою кружку Толик.

— Ты смотри, на лице ни удивления, ни страха перед существом вышнего мира. Ты хоть бы наносное подобострастие выказал. Знаешь, как волхвы о такой встрече, десятки лет мечтают. А ты со мной, как с равным разговариваешь. Как твой Андрюха говорит: — «Даже прикольно».

— А чего мне перед тобой на цырлах ходить? Отбоялся я свое, да и ты в мою сторону не посмотрел бы, будь я другим. Ведь так?

— Ха-ха! Тут ты прав, Анатолий Николаевич. За то, что людей сохранил, спасибо. Скудеет земля русская от набегов степняков. Знаю, нелегко тебе придется по лету, а еще знаю, готовишься.

— Поможешь чем? — С надеждой глянул в глаза Велесу.

— Чем?

— Ну, набег отбить я тебя просить не буду, не волнуйся. Постараемся сами управиться, а просьбочка есть.

— Давай, озвучивай. Чего телишься?

— Мы сейчас в дубраве священной мед пьем, дорога она для родовичей, а защитить ее по приходу печенегов я не в состоянии. Не хотелось бы, чтобы нога захватчика в святое место ступала. Будь другом, помоги сохранить все это.

— Да-а! Интересную задачку задал. Не поскупился на просьбу. Оно конечно, просить так с размахом. Чего там мелочиться. Ха-ха!

— Не можешь, скажи, не обижусь.

— Ты что, вышнего бога уесть пытаешься?

Славянский бог недобрым взглядом стрельнул в глаза собеседника.

— Ничуть не бывало. Просто проблемой делюсь.

Сидели молча, по глотку отпивая из кружек мед, словно двое приятелей после трудного дня решили спокойно, без суеты попить пивка, полялякав о наболевшем.

— Энергетика от тебя, Николаич, добрая идет. Недаром же ты весь поднял кривичскую, из нее, можно сказать, малый городок сотворил. А ведь я примечал, год, два и должны были кануть в лету рода у границы. Сейчас вижу, выстоит пограничье. Волхв у тебя хорош. Мудрый. Это ж надо додуматься, из грядущего, единокровного потомка вытащить. Хм.

— На волхва не жалуюсь, он действительно молодец. Да и в весях люди подобрались хорошие. Так ты как, Велес Корович, поможешь?

— Помогу, как там говорится у смертных, назвался груздем, полезай в кузов.

— И…?

— В общем, так. На Ярилин день, чтоб к дубраве ни один смерд не подходил. Понял? И волхву передай, ни один. После этого дня дубрава вместе с капищем исчезнет для людей. И проявится только через три седмицы. Ни русичи, ни печенеги ее видеть не будут, о том, что она есть, на этот срок все забудут, ну а уж после срока снова проявится.

— Ну, спасибо тебе, бог славянский, с души, словно камень спихнул.

— Да чего уж там. Однако, мне пора. Засиделся я что-то, а мне еще тройку визитов нанести надобно. Боярыне своей привет передавай, да вот подарок от меня, понравилось, как с праздником меня почтила. Держи!

Протянул Толику небольшую деревянную шкатулку.

— Ты сегодня народ одарил не жлобясь, не скаредничая. Вот и я хочу в долгу не остаться. Да ты-то у нас гордый, Гордей Вестимирович! Поэтому и подарок Галине. Прощевай, боярин. Радей за общество и дали. Глядишь, и свидимся еще.

— Легких дорог тебе Велес Корович. Спасибо за поздние посиделки.

Легкий сквознячок прошелся по горнице, пламя светильника на секунду погасло, затем вспыхнуло вновь, более ярко осветив помещение. Ни Велеса, ни его полушубка, лежавшего на лавке, в комнате уже не было, словно эта встреча просто привидилась Монзыреву. Но на столе лежала маленькая шкатулка. Анатолий открыл ее. В ладонь упала низка крупного, отборного жемчуга — целое состояние по нынешним временам.

«Однако, бывает же такое,» — сквозанула мысль, и уже через секунду Толик спал сном праведника. В печи потрескивали березовые дровишки, за затянутым бычьим пузырем оконцем мела метель-завирюха, разгулявшаяся в эту ночь.

В дни Велесовых святок, с людьми происходят иногда удивительные вещи, которые даже невозможно представить в другое время.

Глава 12

Как-то неожиданно, сразу после мартовских снегопадов, пришла дружная весна. За окнами повисли сосульки. Звонко застучали по крышам капели. В крепости отгуляли Людмилину свадьбу, выпроводили восвояси многочисленных гостей. Готовились встретить гостей незваных, «гостей» из Дикого поля. С глухим гулом и шорохом, тронулся лед на реке, вода в ней поднялась, разлив поглотил значительную территорию левого берега. Остатки снега таяли под лучами солнца на глазах. Не дожидаясь появления зелени на березах, Монзырев отправил Андрюху, маявшегося от вынужденного безделья, с десятком воинов вверх по реке. Поставил задачу, определиться с местами лесных завалов на дорогах.

Выехав из крепостных ворот, лошади ходко пошли вдоль реки. Утро располагало к мыслям на отвлеченные темы.

«Ну, вот и Людку окольцевали, довольна. А ведь до свадьбы жениха и в глаза-то не видела. Как кота в мешке брали. А еще говорят, любовь. Любовь. Подполковник Семибратов, рассуждая на эту тему, специально для него, Андрюхи, бывало, говаривал: „Запомни, Андрей, у нас менталитет в России отличается от западного. В интернете жену могут подобрать себе, разве, что пиндосы. Природная лень у них через гены передается. Они только гамбургеры свои, жрать не ленятся. Японцам, тем всегда некогда, все в работе погрязли, да спиртные напитки жрать горазды. Тихушники. У них годовой отпуск составляет что-то около шести дней. Поэтому, родители заблаговременно планируют женитьбу детей, раз в год, бывая друг у друга в гостях, интересуются, как растут детки. И, пусть она кривоногая, а он косой, большой роли это не играет. Острова махонькие, где нормальных-то отыщешь. Вот порода и вымирает, нация стареет. У наших „детей гор“, доморощеных, все по-иному. Он из-за угла присмотрел девицу, обязательно одной крови с ним, уважаемые родители, чтоб были, пусть горбоносая, с усишками на лице, но из своего племени. Шасть к родителям:

„А вот посмотри, дорогой будущий тесть в окно, видишь стадо баранов? А вот чемоданчик, в нем мало-мало зеленых фантиков есть, с портретом заокеанского президента, все семейство по крохам собирало“.

Хоп, и сговорились.

Братья скандинавы, особливо финны, те и в баре жену найти могут. Как говорится, не бывает некрасивых женщин — бывает мало водки. Справедливости ради, эти огузки пить не умеют, ну и како-то особый ген, ответственный за восприятие алкоголя, у них сбоит. Вот! У нас же, русских — все по-другому. Хорошую жену в интернете не найдешь, даже по скайпу. На поверку может оказаться, что красивая, ласковая, а при встрече прижал и ощущаешь — холодком повеяло, присмотрелся — ну, натуральная змея подколодная. Тут главное, вовремя отодрать от себя, чтобы укусить не успела. И в ночной клуб хорошие жены не ходят, да, и ты туда явно не жениться придешь. Поджениться это да, это сколько угодно. А на утро просыпаешься и понимаешь, что водки выпил вчера явно недостаточно. Выпил бы больше, проблем было бы меньше. Относительно знакомства через родителей. Тут все хорошо. Все пристойно, и жили бы дружно, да, вот незадача, вы же при упоминании о том, мол, внуков хотим, глянь де, девушка хороша собой, умна, и родители приличные люди у нее, из чувства внутреннего противоречия готовы с четвертого этажа через балкон выпрыгнуть, лишь бы не допекали. А допекут — приводите в дом первую встречную, потом через год разводитесь. Папа в трансе, мама с сердечным приступом. Зато вы в шоколаде, кайф ловите, я снова свободен“.

На вопрос: „А как же тогда быть?“

Хмыкнул и продолжил:

„Как быть, как быть? Вешаться. Шучу. Тут, понимаешь, опять наш русский менталитет срабатывает. Либо тебе невесту дед с бабкой подгоняют, внуки обычно к ним прислушиваются, либо друзья присоветуют, но это редкость. А так идешь в читальный зал, берешь совершенно ненужную книгу потолще, и как тот „горный орел“, долго выискиваешь себе жертву покрасивше. Долго охмуряешь ее потом, ну, и наконец, знакомишься с ее родителями. Да, не забудь захватить на встречу валидол“.

„А, это-то зачем?“.

„Иные мамы, узнав, что родному чадушку придется скитаться по гарнизонам, не имея постоянного жилья, могут и кони двинуть. А тут ты с валидолом:

— Угощайтесь, дорогая теща, берите две, не стесняйтесь. Ну, и таких вариантов знакомства может быть много, только на рынок не ходи“.

„Это почему же?“.

„А, на рынке ты кроме бабы базарной, ничего достойного не найдешь“.

Так что головой Андрей думай, а не головкой».

Лошадь сама перепрыгнула незначительное препятствие, оторвав Андрея от своих мыслей. Все его подразделение опять перешло на размеренный шаг. Дорога все-также извивалась вдоль русла реки. Андрей углубился в свои мысли снова, вспоминая тот давнишний разговор:

«А вот вы, Сергей Владимирович, со своей, уж сколько прожили и я не слышал, чтобы ссорились».

«Да, было по всякому, Андрей, я тоже не ангел, но искать кого-то и разводиться, это для военного последнее дело. Поверь мне, еще не родилась на земле женщина, у которой ниже пупка не вдоль, а поперек выросло, так чего и огород городить?».

«Ну да, я наблюдаю, вы свою то рыбкой, то птичкой, то зайчонком называете».

«Ну конечно, люблю свою жену. Но поверь, это не показатель — слова. Вот был у меня в молодости друг — Вовка Каменецкий, так тот, свою жену любя, заметь — любя, знаешь как называл? Так л-а-а-сково „Глупая ты моя обезьяна“ или „Дурилка ты картонная“ и ничего, жили, душа в душу. А вон возьми хоть нашу с тобой подчиненную Татьяну, она своего ласково „Василю-ю-ша“, а он услышит, надуется, на лице ни улыбочки, думаешь сердится? Нет, это он так своеобразно любовь к ней проявляет. Так, что, Андрей, у каждого свой рецепт семейного счастья должен быть. И поверь, в свое время будет он и у тебя».

Вообще с Семибратовым Андрюхе повезло.

— Сотник!

— Чего тебе, Избор?

— Сотник, вот смотри, лучшего места не найти. И от селища три версты, не более. И дорога между лесом проходит. Свалим сосны справа и слева. Справа круча да обрыв к реке, слева лес непролазный. Печенеги без топоров его не пройдут, а их у них нет в таком количестве. Да и с топорами лошадей не проведешь, бурелом сплошной.

— Молодец. Так и порешим. Завал здесь делать будем. Сюда смердов из ближайшего селища человек тридцать, не больше, потребуется. Какое тут селище ближе всего?

— Так, наше.

— Э-э-э, не пойдет. У нас другая задача будет.

— Ну, так верст пять отсюда по дороге да в лес, Гадяч.

— Вот и пусть нагадят в этом месте дороги для пользы дела. Кто у них там старейшина?

— Третьяк.

— Ну, вот к нему и поедем.

Уже сидя в избе Третьяка, в небольшом селище на тринадцать халуп, заблудившихся среди леса, Андрей, угощаясь выставленной на стол нехитрой деревенской снедью, объяснял старейшине, ширококостному мужику с седой окладистой бородой, его задачу:

— Ты главное, Третьяк Прибыславич, дней через двадцать приезжай к боярину. Собираем вас, старейшин поселений, на разговор. Помощь ваша нам неоценимой оказаться может.

— Все, что поведал, все сделаем, не сомневайся, сотник. А к боярину нашему я буду.

— Ну, тогда прощевай, Прибыславич. Недосуг мне, еще всю округу объехать надо.

— И тебе по здорову, витязь.

На обратном пути Андрей с воинами, выполняя наказ Монзырева, сделал приличный крюк, заехал к знахарке, бабе Павле. Навестил старую и ее воспитанницу. Ленка за год подросла, вытянулась. Перед Андрюхой предстала нескладным подростком, этаким гадким утенком. Выйдя из избы навстречу приехавшим воинам, засмущавшись, поздоровалась:

— Привет, Андрей.

— О-о! Ленка, красавицей стала. Когда и подрасти-то успела? — ответил на приветствие Андрюха, окончательно вогнав в краску девчонку.

— Проходи в дом, витязь, — зазвала старуха. — А вы, воины, у избы располагайтесь, сейчас медку вынесу и перекусить чего.

— Эт мы завсегда согласные, — оскалил зубы в улыбке Избор. — Ты, бабка Павла, медку неси побольше, а еды можешь и вовсе не приносить. Мы не обидимся.

— Смотрите, каков внучек у меня нашелся. Сейчас в хмельное корешок, какой брошу, скалиться надолго перестанешь, в жабу превратишься.

— Ха-ха-ха!

С улицы раздался гогот воинов. Андрей, сидя за столом, попытался разглядеть в подслеповатое оконце, над чем смеются его воины. Напротив Андрея уселась на табурет Ленка, обожающими глазами поедая сотника. Ничего не попишешь, первая любовь. Андрюха знал про это и с береженьем относился к девушке, стараясь ничем не обидеть, но и не подавая явных надежд на взаимность, как бы не замечая девичьих проявлений любви.

— Ну, как тебе тут? Не скучно? А то давай в крепость к нам, отдохнешь маленько от учебы.

— Что ты! Некогда.

— А что так?

— Ведь скоро печенеги придут. Война будет. Нам с бабушкой предстоит людей на ноги ставить, а я еще так мало знаю. Прошлым летом за травами да кореньями ходили. Готовимся. Ведь придется заживлять раны, останавливать кровь. А так, я уже умею лечить людей от укусов змеи и бешенной собаки, выгонять глистов. Могу лечить ушибы, переломы костей.

— Молодец. А не противно в человеческих болячках ковыряться?

— Ты знаешь, Андрюша, если бы мы сюда не попали, я бы, скорее всего и там с медициной жизнь связала. А здесь, бабушка так интересно все рассказывает и показывает, ведь в травах скрывается могучая сила. Травы и цветы тоже умеют говорить, но понять их могут только ведуны и знахари. Я сейчас стою на пороге этих знаний. Бабушка говорит, что и я буду все знать и уметь когда-нибудь. Все это просто волшебство, передаваемое из поколения в поколение, и без нас-то людей кто лечить и оберегать будет?

— Ну, это правильно.

Скрипнула входная дверь, на пороге появилась старуха, неся глиняную кружку хмельного меда.

— Твоим, уже налила, да еды принесла. Сам-то голоден?

— Нет. От вас в городище поедем, там поем. А за медовуху спасибо.

— Как там боярин поживает?

— А чего ему сделается? Живет, не тужит.

— Ну да, вскорости и ворог нагрянет.

— Вот мы все и готовимся к встрече. Скоро Сашка со своими разведчиками-диверсантами в Дикое поле уйдет. Я старейшин объехал, инструктаж провел. Народ из всех больших селищ в крепость собираем. Бойцы к войне готовы. Продовольствием запаслись. Так что, все хорошо.

— Ох, нелегко ведь придется!

— Догадываемся. Ты, бабуля, давайте с Ленкой в крепость перебирайтесь. Да и Николаичу спокойней будет, Галка то его на сносях. Беспокоится он.

— Переберемся. Скажи там боярину, нехай две повозки за нами присылает. Потребно перевезти в селище травы и коренья, настои и мази. Не с пустыми же руками нам поганых встречать?

— Скажу. Как переберетесь, мы дорогу лесную эту, завалом закупорим. Чтоб от крепости враги никуда уйти не смогли. Да чтоб сюда не добрались.

— Добро. Нежить то свою домашнюю я в избе оставлю, нехай охраняет жилище. Только Дрему заберу, Николичу обещала. Скоро дите народится, так чтоб под присмотром было.

За печью послышалось ворчание. Бабка бросила косой взгляд в сторону беленой печи, хмыкнула, прислонив уголок платка к растянувшимся в улыбке губам.

— Подслушивают, о чем тебе баю. А куда от них деться, все ж помощники.

— Хы, — хмыкнул Андрей. — Все, бабанька, медок я твой допил. Пора мне.

Выйдя из избы, Андрюха чмокнул Ленку в лоб, бабку — в щеку, вскочил на подведенную воином лошадь и уже из седла напомнил:

— Пару телег в ближайшие дни пришлем. Сами тут не телитесь. Пока.

Ведуньи взглядами провожали всадников до тех пор, пока те не скрылись в лесу.

— Что, сохнешь по нему?

Девчонка потупив взгляд, ответно кивнула на заданный вопрос.

— Ништо. Ваше дело молодое, еще не пришла твоя пора. Вот погоди, пройдет совсем немного времени и расцветешь. Вот тогда уже он на тебя заглядываться будет. Потерпи чуток.

Глава 13

Хозяйским глазом он окинул стойбище. Сотни юрт поставлены вокруг его царственно богатого белого войлочного шатра, при входе в который воткнуты бунчуки из крашенных лошадиных хвостов, развеваемых степным ветром. Личная охрана из самых достойных воинов рода, неусыпно несет караул. И что это он с утра выпил так много сквашенного кобыльего молока? Видно, сказалось то, что вчера Сак-мат приведя воинов своего рода, приветствуя его, сделал подношение бочонком ромейского вина. Поэтому и сухость во рту. Ненужно было его столько пить.

Он зашел за ближайшую юрту, выпростался из шароваров и с журчанием струи, падающей на серый войлок, испытал облегчение. Пробегавший мимо беспризорный пес, сунул морду на характерный запах и тут же получил сапогом по ребрам, с обиженным визгом укатился прочь. Поправив халат, вышел из-за юрты. Вокруг происходила обычная, хозяйственная суета. В скором времени, прибудет еще один младший князь с воинами, и его орда соберется в мощный кулак. Он двинет ее в набег. За зиму русы наверняка поднабрали жирку, вот он и подрастрясет им этот жирок. Такова жизнь, отцами и дедами заведено было ходить за поживой на север. Ходить не за данью, а брать все, что понравится. Богата Русь, вот и надо делиться. Да и за зиму перемерли почти все рабы в кочевье, взятые для хозяйства в прошлом набеге.

Зиму орда Кулпеи перенесла хорошо, откочевав по осени к теплому морю. Потеряли десятка три баранов да единицы лошадей с быками. Волкам зимой тоже чем-то питаться требуется. Наказал, конечно, пастухов, это как водится, да приказал зарезать десяток рабов. Лентяи, не уследили за имуществом хозяина. Удивительно, как это русы могут жить в своих заснеженных лесах? Если бы не зима, холодная и снежная, к ним можно было бы заглядывать почаще. Завтра в поход, воины лихо пройдутся огнем и копьем по русским селениям, вернутся в родную степь. Часть рабов останется в стойбище, часть к морю отгонят или хазарам в Саркел продадут. Ценят русов на рынках, можно неплохо заработать, старики не нужны, а с детьми много возни. Нет, будут брать молодых да крепких, кто не выдержит пути, останется лежать в степи. Волкам тоже надо что-то кушать. Ха-ха! Его племя огромно. Степь для кочевий поделена между восемью ордами. Кочевья племени Кулпей пролегали от правого берега Донца до левого берега Дона. Богатая степь, роскошные места для выпаса. Реки, несущие свои воды на юг, не дают солнцу в конце лета сжечь траву. Там, за Доном кочуют орды Цур и Тал-мат, вот у них эта проблема есть. Да-а. Уйдут воины в набег, через два-три дня кочевье снимется и перейдет на свежий выпас. В нем останутся лишь старики да женщины с детьми, а еще двести воинов. Свои дома тоже необходимо беречь. Он оставит воинов Балака, это его брат о прошлом годе не вернулся из похода, навечно оставшись в русской земле. И не понять было, как это случилось. Орда ушла вперед, ушла вдоль реки Псел, чтоб пройти по земле русов и в степь вернуться уже у самого слияния с Днепром. Так делалось всегда. Ну, а сотник Карнав должен был воротиться обратно, пройдя через ближайший брод, сопроводить нагруженный отнятым добром, обоз и рабов. Не тащить же их по землям еще не подвергшимся сбору хабара, следом за войском. Орда вернулась из набега с богатыми трофеями, а Карнав с воинами и полоном, так в кочевье и не появился. Посланные на поиски воины пропали бесследно. Ничего, будущий набег, есть надежда, поведает, кто помог не вернуться домой сотне воинов. Ну, а Балак что ж, пусть останется сторожем старикам и женщинам, останется без добычи. Ха-ха!

Великий князь половецкий Кулпей уже готов был войти в свою юрту, когда услышал топот приближающейся лошади, обернулся. Резко осадив коня, всадник слетел с него, припав на колено, низко склонившись, приложил руку к груди, не поднимая глаз на господина, доложил:

— Великий князь, князь Данавой подходит к стойбищу, ведет своих воинов.

— Хорошо, иди, свободен, — кликнул одного из своих старейшин, всегда находившихся неподалеку. — Буртим, распорядись, чтоб князь Данавой располагал ставку свою с южной стороны становища. И собрать ко мне сейчас же в шатер малых князей.

— Слушаюсь, великий.

Войдя в юрту, разграниченную внутри отрезами плотной ткани, создававших подобие комнат, тем и отличающуюся от простой кочевой, по коврам прошел в свой царственный зал, стены которого были увешаны коврами и шкурами диких животных. На одном из ковров на петлях висели его рабочий доспех и оружие, внизу на полу уложены взбитые тюфяки. При его появлении молодая женщина, делающая приборку, бросив дела, склонилась в поклоне. Мимолетный взгляд на нее, жестом, как от назойливой мухи, велел — уходить!

Уже продефилировав, крадущимся шагом мимо него, услышала:

— Нет, постой.

Остановилась, опять согнув спину в поклоне. Кулпей, подойдя к ней, развернул ее всем корпусом от себя, не разгибая, заголив подол платья на спину, спустив ей шаровары на бедра, кряхтя, достал свое «хозяйство», чуть раздвинув ягодицы женщине, сунул напрягшийся член в теплую, влажную нору. Засопел. Мешал живот. Жизнь степняка, с тех пор, как он стал великим князем племени, была для него весьма условной, только набеги да кочевые переходы заставляли сидеть в седле. Сейчас даже охота в степи не приносила былого удовольствия. Да и возраст, он тоже сказывался, однако. Дернувшись еще пару раз, испытал наслаждение облегчения, даже из горла вырвался хрип. Подождал немного, пока все сольется из него, вытащил свою принадлежность, вытерев подолом женского платья, спрятал в шаровары. От прилива хорошего настроения, шлепнул по голой заднице все еще находившуюся в том же положении женщину, сказал:

— Иди.

На ходу подтягивая шаровары и поправляя подол, женщина выскользнула из комнаты. Кулпей уселся на курпачу:

— Эй, кто там есть?

Из-за занавеси ковра появилась хитрая мордочка Кура, одного из приближенных вождя, умевшего иногда дать хороший совет.

— Ну что там, младшие князья прибыли?

— Нет еще, мой повелитель.

— Тогда вели подать поесть, что-то я проголодался.

— Слушаюсь.

Насытившись в компании все того же Кура, правда, сидевшего чуть в отдалении и просто с великой радостью созерцающего насыщение повелителя. Кулпей сыто отрыгнув, отвалился на подушки.

— Вели убрать.

Вот уже и младшие князья у порога. Данавой первым переступил порог комнаты, поклонившись, произнес:

— Приветствую тебя, великий князь. Да будь здоров ты и весь твой род. Пусть в стойбище твоем рождаются великие воины, а стада твои множатся день ото дня. Пусть враги трепещут перед войском твоим.

— И тебе здоровья, князь Данавой. Сколько привел воинов в поход?

— Пятнадцать сотен, великий князь.

— Проходите все, рассаживайтесь. Кур, распорядись пусть принесут легкого угощения.

Расселись.

— Итак, завтра на рассвете выступаем в набег. Каковы наши силы? Хорови, сколько воинов у тебя?

— Двадцать сотен, великий.

— У тебя, Сак-мат?

— Пятнадцать.

— Азам?

— Почти двадцать сотен, великий.

— Хорошо. Из моего стойбища выйдет тридцать сотен. Итого, мы пойдем ордой в десять тысяч воинов. Это больше, гораздо больше, чем в прошлом году.

— Да, великий князь. Из сердца Руси пришли вести, что князь Святослав готовил своих воинов к походу, — сообщил Азам.

— Откуда такие вести?

— От ромейских купцов получены. Князь Святослав идет на болгар. Византийский император оплатит участие наших орд в походе на его земли. Однако, хочу сказать, что племена наших соседей, пасущих стада в стороне заходящего солнца у берега Днепра, приняли сторону славян, ушли под самые границы Булгарского царства воевать ромеев вместе со Святославом.

— Азам, ты уже слышал звон византийских монет у себя в сундуке?

— Нет, но племена Хапон, Гила и Цопон…

— Их князья мне не указ. Это даже хорошо, что русы ушли. Плохо только, что недалеко, а то можно было бы и на Киев идти.

— А, может…,- даже приподнялся Сак-мат.

— Не может. Теперь слушайте, выступаем завтра с рассветом. Идем пятью отрядами, чтоб не путаться под ногами. Соединяемся через два дня в проходе между реками Тускарь и Псел. Короткая передышка, днюем и ночуем. Входим в проход и снова делимся. Данавой, Азам и Харавой, идете на Курск, сам город вам не нужен, пройдете его, слегка зацепив, идете по селищам да деревням. Полон и хабар отправляете с охраной в степь, чтоб не лишал вас скорости хода. Далее, направление ваше вдоль Десны, по левому берегу. Как достигнете разветвления реки, уходите на юго-запад. Встречаемся у впадения Псела в Днепр. Если что, шлете гонцов, с большим войском русов в бой не вступаете. Старшим над вами назначаю князя Харавой.

— Благодарю, великий князь.

— Мы с князем Сак-матом, пройдем по правому берегу Псела, наносим удары вглубь территории русов.

— А, почему я не с Харавой, — приподнялся с курпачи Сак-мат?

— Да потому, что молод еще и горяч. Я, закончил. Готовьте воинов к походу. Пусть боги принесут удачу и много добычи.

Боги в походе отвернулись от племени Кулпеи. Разделившись, великий князь повел свою часть войска вдоль Псела. Как будто неизвестный русский колдун пошептал. Селища и деревни русов были пусты, дома брошены, в них не нашлось ничего ценного, что могло заинтересовать даже самого бедного пастуха в кочевье. Люди, покинувшие дома, ушли давно. Орда прошла уже десятка два пустых селища, воины зароптали, тихо, между собой, обвиняя князя в потере удачи. А вождь без удачи может потерять все, людям не нужен такой вождь. Взбешенные воины стали поджигать пустые городища и веси. Положение стало еще хуже, когда четыре с половиной тысячи взрослых мужчин, рассчитывая на то, что съестные припасы отберут у славян, могли позволить себе питаться только кобыльим молоком, да и то в ограниченном количестве. Всем известно, какое молоко можно сдоить у коня. Ко всему, прибавились нешуточные завалы на лесных дорогах и тропах. Единственная свободная дорога проходила только вдоль реки. Кулпей принял решение ускорить движение, необходимо срочно найти пропитание, не резать же лошадей. Наконец-то дорога вывела орду прямо к крепости русов. Она высилась на пригорке справа от дороги, окруженная высокими валами. Это было не то городище, обнесенное частоколом, которое помнил Кулпей по прошлому году.

— Откуда она здесь взялась? — разглядывая воротные башни и крепостные галереи, произнес, нервно скривил рот главный князь орды.

— Какой ответ ты хочешь услышать, великий? — спросил Кур. — Повидимому, нашелся человек, по приказу которого ее здесь поставили.

Орда втягивалась в долину, где стояла деревянная цитадель. Самые нетерпеливые подъехали посмотреть поближе, но быстро откатились от возвышавшихся стен, поняв, что это небезопасно, узрев, как некоторые их соплеменники были ссажены стрелами на землю, выпущенными из оборонительного сооружения.

— Мы сожжем ее, — подал голос князь Сак-мат.

— Если ее сжечь, сгорит добро, которое мы могли бы забрать, погибнут рабы, которых можно продать, — заметил хитрый Кур.

— Что предлагаешь? — спросил Кулпей.

— Сначала надо попробовать договориться получить откуп, мол, заплатят, мы уйдем не тронув русов спрятавшихся за стенами. Ну, а потом, можно будет сжечь.

— Умный. Вот ты и пойдешь переговорщиком к русам.

— Как прикажет мой господин.

— Буртим, пусть ставят мою походную юрту, ставка будет у реки. Сак-мат, воинам рассредоточиться, переседлать лошадей. Пошли людей осмотреть подходы к крепости, пусть определят слабые места. И чтоб я не видел, что кто-то расслабился.

— Вот и дождались, Вестимир.

— Не страшно, Николаич? Все-таки сила какая.

— Ничего, глаза боятся, руки — делают. Эту силу мы здесь и похороним.

Монзырев с Вестимиром, стояли на одной из башен южных ворот, наблюдали за тем, как в долину втягиваются конные сотни печенежских воинов. Все население крепости, и свое и пришлое из близлежащих селищ, высыпало на стены, поглазеть на степняков, «пожаловавших в гости».

— Мирослав, — обратился Монзырев к стоявшему рядом с ним вою. — Найди Мишку, пусть оповестит сотников, воеводу, всех кроме Халега, он сегодня дежурный по крепости, чтоб собрались в тереме. Да не забудь Андрея, сотник в казарме после дежурства отсыпается. Там его найдешь.

— Думаешь, сейчас не нападут? — уже следуя к боярскому жилищу, задал вопрос волхв.

— А ты бы напал? Их князь, я больше чем уверен, сейчас опупевши, разглядывает нашу постройку. И не знает, что с этим всем навалившимся богатством делать, уж слишком неожиданно оно ему на голову свалилось.

— А мы-то что делать будем?

— Да все по плану. Не переживай, дружище. На данный момент я бы очень хотел знать, как там дела у Третьяка Прибыславича? Чтоб все получилось, он с мужиками должен капитальным завалом закупорить обратную дорогу. Вперед печенегам хода нет, дороги и тропы через лес завалены, через реку попробуют — у нас там целый мастер-наставник Стегги Одноногий с командой дракара, позлодействует. Только бы Третьяк сработал.

— Николаич, да они крепость своей численностью, шапками закидают.

— Не узнаю шутника Вестимира.

— Да это я так, по-стариковски, только тебе.

Навстречу им, со второго этажа терема, неуклюжей утицей спустилась Галина. Из-под расшитой красными нитками рубахи до пят и одетого поверх нее боярского одеяния лазоревого цвета, выпирал довольно объемный живот. Чета Монзыревых в скором времени ожидала пополнение в семействе. Позади нее, неспешной походкой, придерживаясь перил, шла Павлина Брячеславовна. Три дня назад, Монзырев перевез ее и Ленку в крепость. Присутствие бабки в доме внесло элемент успокоенности за Галку.

— Что там, милый? Все разбежались из дома, остались только мы двое.

— Все хорошо, солнце мое. Все, как мы и планировали. Печенеги собираются под стены городища.

— Надо было увезти боярыню в лес, спрятать в схронах, — заскрипел недовольный голос бабки.

— Ах, оставьте, Павлина Брячеславовна, я вам в десятый раз говорю, никуда я от мужа не уеду.

— Все-все, мои дорогие. Не волнуйтесь, к встрече мы готовы. Все ж идите-ка вы наверх. Сейчас сюда старшина всего пограничья соберется.

— Я бы хотела поприсутствовать, — капризным голосом заявила боярыня.

— Нечего тебе тут делать. Иди уж, начальница.

По входной теремной лестнице застучали шаги прибывших воинов. Открылась дверь. Через порог вошли воевода и сотники.

— Будь здрава, боярыня, — увидев Галину, громко поздоровался Улеб за всех. Боярыню старый варяг уважал, давно разобравшись в том, что помимо красоты, баба имеет и умную голову на плечах. Для старика прожившего немалый срок, в отношении женской половины населения земли, сложилось стойкое мнение. Явление Галки рядом с боярином кривичей, способной понять и просчитать сложившуюся ситуацию во многих сферах деятельности племени, дать умный совет, и не затаить женскую обиду на несогласие с ней, способность убедить опонента и не потерять при этом лица, явилось откровением старому варягу. До встречи с ней Улеб рассматривал всех женщин только как предмет для удовлетворения своего рода потребностей мужчины, и никак иначе. Воспитание-с. Десятый век на дворе.

Окинув взглядом Павлину, улыбнулся.

— И тебе здоровья, старая.

— Да оно и тебе не помешает, воевода, — расплылась усмешкой на лице бабка и обратилась к Галке — Пойдем, деточка. Тут и без нас с тобой разберутся с копчеными.

Совет начался с приходом Андрея. Монзырев стоял перед длинным столом, за которым разместились воинские начальники. Спокойствие, написанное на лице боярина, никого не вводило в заблуждение относительно происходящего у стен крепости. Не каждый день на подконтрольную территорию совершала набег многотысячная орда.

— Ну вот, дорогие мои мужи воинские, мы и дождались гостей. По некоторым признакам, штурма сегодня не ожидается. Во-первых, враг будет отдыхать после перехода, во-вторых, он должен присмотреться к нам. Сразу говорю — легкой победы не обещаю, но то, что мы победим, сомнений не вызывает.

Он прошелся вдоль стола, выглянул на улицу через открытое окно.

— Что такое печенеги? Это легкоконное войско, вооруженное луками, копьями и саблями, у большинства даже брони нет. Они сюда не воевать ехали, а грабить. И тактика у них соответственная. Конные удары с фронта и флангов, ложные отступления, засады, как правило, по берегам рек. Привычной войны мы их лишили, загнали на ограниченное пространство и закупорили все выходы. Жрать им нечего, вот начнутся боевые действия, конины у них будет от пуза, а пока пусть попостятся. Если рассчитывают, что мы как бараны, выведем своих воев за пределы крепости, то они пролетают как фанера над Парижем.

— Боярин-батюшка, позволь спросить, над, чем они пролетают? — задал вопрос сотник Первак.

— Ха-ха-ха! — раздался заливистый смех Андрюхи, сидевшего в торце с противоположной стороны стола.

— Первак, город есть такой у франков, но это не суть важно. Улеб Гунарович, вызовишь к себе бригадира плотников, назначишь его гражданским комендантом городка. Пусть Итларь организует отряд из баб и мальцов, с сего дня крыши и стены всех домов, водой два раза в день проливать обяжешь. Ну, а коль пожар случится, он же и главный пожарник гарнизона. Воинам на это отвлекаться запрещаю.

— Дельно сказал, боярин. Я бы еще бабскую бригаду для топки котлов предложил создать. Пусть, кипящим варом, со стен на головы кочевникам поливают, когда те полезут на штурм крепости.

— А это ты Боривою поручи. Справится.

— Зробим.

— Теперь так, командиром дежурного подразделения назначаю сотника Трувора. Он со своими людьми находится в режиме ожидания, не вмешиваясь в боевые действия. Людям бронь не снимать, оружие из рук не выпускать. Все вои в десятках находятся рядом со своими десятниками, как цыплята возле квочки. Если где будет слишком жарко, по команде немедленно прибываешь на помощь. Задача понятна?

— Понял, боярин.

— Находится дежурная сотня в казарме. Остальные сотни, Улеб, распределишь на стенах. Половина дежурит, вторая половина отдыхает. Без отдыха и еды, мы через тройку дней ноги протянем. Кстати о питании, воевода, что скажешь?

— Уже назначил. Водимая Туробоя, Зоряна, она ж у нас заведует постоялым двором, вот на кухне со своими поварихами и будет готовить. А пищу на стены разносить детвора будет, мальцов у нас аж восемьдесят шесть душ для этого дела набралось. Все предупреждены.

— Хорошо. Ну так, ты воевода, на северных воротах находишься, я — на южных. Под рукой у тебя десяток вьюношей чтоб всегда были, у меня, кстати, тоже. Используем их как посыльных. Броню, чтоб Туробой на них подогнал.

— Лепо.

— Ну, что я еще упустил?

— Раненых, увечных, куда? — подал голос Первак.

— О! Правильно, у кого какие предложения?

— У нас склад один пустует, тот, из которого Черниговский князь все вывез, — подал голос Вестимир.

— Согласен. Вот и бери бразды правления на себя, отбери три десятка жен, может и больше возьми. С приходом людей из ближних селищ, их у нас хватает, только всех организовать надо.

— Бабку Павлу брать?

— Бери. И Ленку бери, лишней не будет, чему-то ж она за год научилась? Теперь, пожалуй, что и все. Ну, по рабочим местам.

Уже на выходе, Монзырев притормозил Андрея.

— Ты чего это ночевать в казарму повадился? Или места в тереме не хватает?

— Ха-ха. Да нет, командир, место есть. Только спать мне удобней в казарме.

— Это еще почему?

Вестимир тоже остановился, прислушиваясь к разговору.

— Ну-у. Как-то мне Семибратов байку про нашего командира части рассказал. Я еще так с сомнением воспринял ее. А теперь на своей шкуре испытал. Ха-ха.

— Чего замолчал. Рассказывай коли начал.

— Ну, ты же знаешь, как наше правительство и высокое воинское начальство к военным в жилищном вопросе относится. Складывается такое ощущение, что как только человек лампасы на штанах заимеет, так сразу и забывает, что там с личными вопросами у подчиненных происходит. И думает, что ниже него все всем обеспечены. А гражданские, так те и по сю пору считают, что у военных жизнь малина.

— Отвлекаешься. Ты суть.

— Так я самую суть и рассказываю. Приезжает наш Василич, тогда еще молодой, бравый капитан, к новому месту службы в город Актюбинск. Как водится у нас, селят его в роскошную общагу для офицеров. Деревянный домишко, барачного типа, семей эдак на двадцать. Да холостяки, куда ж их девать, в комнате по два, расположились. Туалет «М» с одной стороны барака, «Ж» естественно с другой. При них умывальники имеются, так сказать, для личной гигиены. Посреди общаги кухня, ну точно как в бундесовской армии, с двумя рабочими плитами на весь контингент, остальные загнулись еще при царе Горохе. А комнаты — щитовыми перегородками друг от друга отделены, под самым потолком, толи материала не хватило, толи так задумано было, вобщем, сантиметров пятьдесят фанера до потолка не добита. О-о, а может начальство позаботилось о вентиляции. Но двери в каждой комнате стоят, даже с замками.

— Ну, ты, рассказчик — ближе к телу.

— А, я о чем. Вот. Вселился. Даже с парнями, а он был переведен к новому месту службы не один, печи на кухне почти все отремонтировали. Ждет приезда жены с детьми. Приезжают. И, о, ужас — не одни, а еще паровозом тещу прицепили, и родную сестру жены. Поглядеть, видите ли, захотелось, в каких условиях их дочь и сестра проживать будет. Встретил, разместились. Наступает ночь. За стеной сосед с женой полночи пытаются наследником обзавестись. Теща слышит монотонный скрип, уснуть не может. Сосед с другой стороны, холостяк, тоже привел знакомую девушку. Ему именно сегодня захотелось ей показать, как живут армейские офицеры. Судя по звукам, что-то разлили по стаканам, пошушукались, чтоб никого не беспокоить, угомонились и опять монотонное характерное раскачивание мебели. Сбоку, тихое похихикивание молодой сестры жены. Недовольное сопение тещи. Опять сосед с женой продолжили отработку поставленной задачи. Теща лежит, отрешенно смотрит в потолок, не спит. А, куда она среди ночи с подводной лодки денется? Но, добил ее возглас из коридора. Два часа ночи, кто-то из холостяков, ворвавшись в коридор общаги с улицы, радостно завопил: «Мужики! Я к общаге целый автобус баб подогнал!». Ну, вобщем утром теща сказала дочери:

«Нет, Инночка, ты больше Сашу не оставляй самого, и в отпуск только с ним приезжай». Ха-ха-ха!

— Ну, а ты-то тут причем?

— Не, ну, вы только посмотрите на него. Девок переженил и доволен. Вспомни, моя-то комната как раз посредине комнат молодоженов. Завидно, слушай. Высыпаться плохо стал. А в казарме лепота! Даже храп не мешает.

— Послушать тебя, Андрей, так у нас, у русских, бабы давно бы уж детей не рожали. Сам подумай, изба, в ней только одна комната да печь, все семейство в этой комнате и находится, тут тебе и старики, и молодые, и дети спят. А дети родятся, — высказался Вестимир.

— Издержки десятого века.

— Все. И так, с твоим рассказом столько времени потеряли. Ступай лучше свою сотню строполи. Рассказчик хренов. Вижу, воспитание Семибратова тебе не во всем на пользу пошло.

— Ты, командир, на святое не замахивайся.

— Давай-давай. Работай.

Уже отойдя от терема на приличное расстояние, увидали Мишку, галопом мчавшегося на лошади, со стороны южных ворот.

— Печенеги, — выдохнул он одно слово.

— На приступ пошли?

— Нет, стоят трое у поднятого моста.

— Ну, вот и парламентеры пожаловали, — молвил Монзырев. — Побираться пришли. Кушать, видите ли, им хочется.

Ускорив шаг, прошли мимо сельчан занятых подготовкой к отражению штурма. На лицах людей, бросающих пытливые взгляды на проходящих начальников, можно было уловить вопрос:

«Боярин, надеемся ты знаешь, что делать? Ты только не ошибись, а уж мы порадеем за тебя».

Как не торопился, замедлил скорость движения. Народ не должен видеть его торопящимся без особой надобности. Паника, вот бич всех войн, иногда сражения проигрывались именно из-за нее. Пошел медленнее, спокойно улыбаясь в ответ на приветствия посельщиков. Вестимир с удивлением глянув на него, по-видимому, понял все, тоже оставил торопливость.

По лестнице поднялись на стену и, пройдя по сквозному переходу через правую надвратную башню, остановились на небольшой галерее над воротами. На противоположной стороне рва, в седлах косматых, вытанцовывающих на месте лошаденок, скучали трое печенегов в своем черном прикиде. Один из них был одет явно побогаче, чем сопровождающие, поверх халата на нем красовался пластинчатый доспех. Над головой крайнего левого всадника, на копье поднят конский хвост белого цвета.

— Эй, копченый, чего тебе надобно от меня? — крикнул Анатолий, чуть наклонившись со стены, опираясь руками на защитный парапет.

Вглядываясь в темень под крышей галереи, посланец прокашлялся, явно собираясь с мыслями.

— Я послан великим князем орды Кулпеи. С кем я говорю?

— С боярином местным. Чего тебе?

— Великий князь повелел передать, что мы вас трогать не будем и пройдем мимо, если вы заплатите дань орде, десятую часть всего, что находится в городище. Поверь, это хорошее предложение. Если вы откажетесь, мы сожжем вашу крепость и вырежем все живое в ней.

— Подожди, посланец, так дела не делаются. Нам надо подумать, посоветоваться.

— Думай, рус. У тебя есть время до захода солнца, потом смерть.

— Что он ответил? — полулежа на подушках в походном шатре, спросил Кулпей. Из глиняной чашки, он пил сквашенное молоко. От такой пищи, желудок периодически бурчал, и великий князь громко пускал ветры.

— Он будет думать до захода солнца, — склоня голову ответил Кур. — Но это хитрый рус. Я мельком видел его, думаю, он морочит нам голову, ничего не даст и ворота не откроет.

— Разве этот сын шелудивой собаки не видит, сколько воинов я привел к городищу? Или он на что-то надеется?

— Русы упрямы, мой господин. Скорее всего, он рассчитывает на крепость стен, хочет отсидеться за ними.

— Буртим, вели сотникам. Пусть делают лестницы для штурма. Чтоб к утру было по десять лестниц на каждую сотню. Совсем обезумели эти русы, решили тягаться с ордой.

— Повелитель, — склонился перед князем Буртим. — Сотник Парсак вернулся, говорит, проход вдоль реки перекрыт. Славяне завалили его срубленными деревьями по всей дороге вниз по реке. Пройти можно только пеше.

— Где?

— Версты четыре отсюда.

— Проклятые русы, степные шакалы, кого они хотят остановить? Сак-мат, выводи сотни, пусть обстреляют крепость, стрел не жалейте.

Стоя на крепостных стенах, воины увидели приближающуюся толпу пеших печенегов. Конной лаве было сложно развернуться на пятачке в долине. Печенеги плотной массой черных халатов, будто саранча слетевшаяся на поле, покрыли площади почти до самых рвов. Зашелестел ливень выпущенных по защитному сооружению стрел, они стучали по крышам, стенам, проносились сквозь галерею. Неподалеку послышались стоны.

— Всем укрыться за парапет и стены, — запоздало, подал команду Трувор.

— Не дождались заката солнца, засранцы, — констатировал Монзырев. — Видно, пришли вести, что они закупорены в мышеловке. Давай, Вестимир, спускайся со стен. Твое дело — заниматься ранеными, а они у нас, судя по всему, появились. Трувор, ну-ка, ответьте им, только без фанатизма.

Укрывшись за крепостными стенами вои, высовываясь на мгновение из укрытий, стали ответно стрелять из луков, по плотной темной массе противника. Плотность печенегов у рва была настолько высока, что промахнуться было просто невозможно. У кочевников появились первые убитые и раненные. Рассерженные выкрики толпы заглушали их стоны. За пешцами, гарцуя на лошадях, отдавая приказы и ругаясь, находились воинские начальники. Расстояние для лучников было предельным.

— Сотник, ну-ка пускай попробуют ссадить хотя бы одного всадника.

— Замята, стрельни по папуасу, что гарцует напротив нас. Уж дюже глотку драть горазд!

— Угу, — высунувшись на короткий миг, Замята, охотник-промысловик, взглянул на конного степняка. Спрятавшись, наложил стрелу на лук, вдел в тетиву ее оперенный конец, приподнялся и пустил стрелку по назначению. Стрела вошла наезднику в шею. Пораженный печенег откинулся на круп лошади, а уже оттуда упал наземь.

— Есть один, — констатировал факт Трувор.

Перестрелка шла не прекращаясь. Внезапно печенеги, вытаскивая раненых, отхлынули от рва вглубь занятой территории. Солнце уже стояло низко над кронами деревьев.

— Все, на сегодня проверка на вшивость закончена. Сотник, подсчитать наши потери и доложить. Мишаня, — обратился к стоявшему за стеной юному порученцу, Монзырев. — Пусть твой десяток мальцов пробежится по крепости. Узнайте у старших о потерях. Мне нужна информация.

— Слушаюсь, Анатолий Николаевич, — на бегу откликнулся юнец.

Монзырев поднялся на площадку башни, слегка выдвинутую вперед наружу, и в бойницу разглядывал утыканную стрелами, словно спина ежа, стену.

«Хорошо. Запасец-то стрел у противника большим быть не может. Только то, что на вьючных лошадях везут, да на заводных, да по паре тройке в колчанах, и все. Красота. Еще пяток таких обстрелов и голой жопой дикообраза атаковать будут. Ай, молодца, князек! Чем бы тебя еще так разозлить?».

Рядом, сопя, стоял Акун, кроме него на площадке находилось еще трое бойцов. С приходом боярина, они отложили на расстеленную, прямо на доски пола холстину, нехитрую снедь. Простовато пытались понять, чему обрадовался лидер сопротивления.

— Че, хохлы прищурились? — развеселившись, глядя на их непонятливые лица, спросил Монзырев. — Небось, сала захотелось?

— О чем ты, боярин? — лупая глазами, произнес Акун.

— Да, все забываю, что анекдотов еще не изобрели. Ну, с почином нас, бойцы. Завтра на штурм пойдут.

— Отобьемся, боярин, к ведунье не ходи, отобьемся.

— А куда мы нафиг с подводной лодки денемся.

За рвом, по всей протяженности стены, были видны лежавшие, убитые печенеги. Раненых противник утащил за собой при отступлении, за мертвецами придут ночью. На крепость опустились легкие сумерки. Наступали ночные часы передышки. Впереди была неизвестность завтрашнего утра.

Южная ночь беспросветно темна. Она ласкает уставшего воина своей теплотой, стрекотом сверчков и цыкад, при легком дуновении ветерка, мириады светляков перелетают с одной полянки на другую, фосфорной, светящейся дорожкой рассекая ночную темноту. Так будет до самого рассвета. Лишь предутренняя прохлада пахнёт на травяные озера и ночная сказка развеется с приходом туманной дымки, настанет предверие нового дня и новых забот. Что ожидает нас за туманом? Какие заботы ждут впереди?

С первыми лучами солнца в печенежском лагере все пришло в движение. В котлах варилась конина, на кострах жарилось мясо, из той же конины. Дурманящий запах, вызывал слюну у воинов, долгое время питавшихся молоком. Великий князь приказал резать лошадей, воины должны идти в бой сытыми. Для кочевника зарезать лошадь в походе — это, практически, преступление, но орда должна быть сильной.

— Кого мы выставим на поединок? — задал вопрос собранным у ставки сотникам и приближенным великий князь Кулпей. — Нужен воин, который сокрушит любого. Войско должно увидеть, на чьей стороне будет победа.

— Предлагаю Карташа, — выступил вперед малый князь Сак-мат. — На сходе великих князей орды он не проиграл ни одного поединка. Вчера потеряли под стенами полторы сотни воинов, ну и около сотни раненых. Его победа поднимет боевой дух войска.

— Повелитель, может Зар-мат будет достойным противником русам? — задумчиво проговорил Кур.

— Пусть будет Карташ, я помню его. Теперь так, князь Сак-мат с тысячей воинов атакуют северные ворота. Сотник Солон с тысячей атакует южные, еще тысяча воинов пойдет на западную стену крепости, штурмует ее сотнями по всей протяженности. Сотник Азам поведет их. Прикрывают эту тысячу стрелами сотни Тарсама, Сура, Аркаи, Чулпена и Хадати. На восточную стену поведет тысячу Мун-мат.

— Повелитель, не слишком ли мы распылим силы? — задал вопрос Кур.

— Нет. Русов в крепости много быть не должно. Это обычное селище, обнесенное вместо частокола крепостными стенами. Лестницы готовы?

— Да, великий.

— Сегодня при штурме ворот главное вырубить цепи из бревен подвесных мостов, если вырубим, мосты упадут, и если не возьмем сегодня стены, завтра пробьем тараном ворота. Сак-мат, Солон, поставьте с топорами самых сильных в орде воинов к мостам. Пока рубят нам победу у ворот, большими щитами надо прикрыть их от стрел.

— Понятно, повелитель.

— Я с оставшимся резервом нахожусь в ставке. Сам решу, когда и куда его бросить. Поедят воины, начнем штурм.

Летнее солнце светило еще по-утреннему. Вода в реке не успела нагреться и несла прохладу к крепости, окруженной почти полным кольцом воинов в черных халатах. Черная масса инородцев, прикрывшись щитами и подняв копья кверху, ожидала приказа, за спинами у них сновали конные разъезды охранных сотен. Смотреть со стороны на скопление людей, готовых растерзать все, что встретится им на пути, было страшно.

Последние мгновения перед боем. Еще нет приказа на штурм. Еще можно что-то изменить, что-то поправить. Еще все целы и нет павших. Как рассудит бранная удача? Кто вернется в стойбища родных степей, а кто останется в русской земле навечно.

— Карташ, хоп! — слышен возглас младшего князя Сак-мата, и два всадника, рысью скачут в проход между спешенной ордой печенегов, в сторону северных ворот крепости. Выехав на свободную площадку перед плотной шеренгой орды, печенег, закованный в броню, в хазарском шлеме с тяжелым, окованным железом щитом, останавливает своего коня и поднимает к небу копье. Второй, старый знакомец переговорщик, подъезжает к самому рву у ворот. Остановившись, подняв вверх дубленое солнцем и степными ветрами лицо с редкими усами на нем, выкрикивает:

— Эй, русы, где боярин ваш? Пусть выставит своего воина против нашего бойца на поединок. Боги решат, кто победит в сегодняшнем бою.

— Маленько обожди, черножопый, боярин подойдет. Погрейся пока на солнышке.

Через небольшой промежуток времени, на стене появился Монзырев, глянув на ожидавшего его сановника печенежского князя, наклонившись со стены, спросил:

— Чего тебе надобно, ущербный?

— Я советник великого князя орды, Кулпея. Мой господин, предлагает тебе рус, выставить своего воина против нашего. Дабы определиться, на чьей стороне будут боги в сегодняшней битве.

Еще следуя к северным воротам, Монзырев, оповещенный по какому поводу позвали, решил сломать привычный ход событий для печенежского князя.

— Давай выставим Халега, Николаич, — посоветовал, стоящий рядом воевода. — Поверь, он сильный боец.

— Нет.

Свесившись со стены, крикнул вниз:

— Эй, советник. А я решил никого не выставлять против твоего олигофрена.

— Это почему?

— А вот не хочу. Мне это не надо, я и так знаю, что уделаю вас всех здесь под крепостью. Всю орду.

— Ты обязан, мы вызываем на поединок, традиции воинов.

— Ничего я тебе и твоему князю не обязан. А традиции мы поменяем.

— Вы — трусы, держитесь за бабьи юбки.

— Зато не дураки, которые пришли грабить, а сами попали в мой капкан. Князю своему передай, что он мудак великий, ему лечиться надо, а он на гоп-стоп приперся. Пока вы тут у стен моих топтаться будете, две сотни русских воинов уже у вас в гостях находятся, в вашем стойбище отдыхают, вашу рухлядь шерстят, да баб трахают. Пусть радуется, у его жен будут красивые дети, не похожие на него. Так что прощевай, болезный, не хочу больше с тобой говорить, скучный ты и предсказуемый.

Монзырев демонстративно отвернулся от посланца, встретившись с озадаченно-удивленным взглядом воеводы.

— Что, воевода? Что-то не так?

— Да теперь уж я и не знаю так или не так.

— А что ты хотел? Человека просто так потерять, ни за что ни про что? Ты посмотри на того кованного дебила, это же машина-убийца. Оно нам надо? Это же провокация голимая. Сейчас полезут, держись тут, Гунарович, а я к южным воротам. Андрюха, чего скалишься? — обратил внимание на улыбку друга Монзырев.

Вскочил в седло подведенного Мишкой коня, умчался по направлению южных ворот.

Говоря посланцу про двести воинов, якобы ушедших в степь, Монзырев блефовал. Сашка Горбыль ушел в гости к печенегам всего с тридцатью диверсантами. По прикидкам Анатолия, этого количества воинов было достаточно, чтоб навести шороху в степи и сохранить мобильность подразделения.

Разъяренный, обиженный пересказанным разговором с боярином, великий князь отдал приказ на штурм. Взревела орда, сдвинулась с места, словно селевой поток, сначала медленно, потом все убыстряя и убыстряя темп. Из тысячи глоток рвался рык. Между бегущими сотнями, воины несли на плечах лестницы. Десятки кочевников на ходу примеривались бросать волосяные арканы. Из задних рядов в сторону крепостной стены зашелестели летящие стрелы:

— Харра! Харра-а, — на бегу орали, хрипели, стонали в боевом трансе печенеги. Им нанесли обиду, враг обязан ответить за это.

Со стороны крепости в бегущих на штурм городка полетели ответные стрелы, арбалетные болты и крепкие слова русского мата, перенятые в процессе общения у Сашки Горбыля.

Было видно, как стрелы поражают атакующих врагов. Упавших, убиты они или ранены, неважно, тут же накрывала волна бегущих позади, втаптывала тела в землю. Люди, словно загипнотизированные зомби, видели только одну цель, ненавистные стены и русов на них.

— Харра, харра-а-а, — преодолевая уже значительно покрытый трупами ров, печенеги взбирались на внутренний его бугор. Сотни арканов взметнулись вверх за срез стены, авось зацепится удавка за какой либо выступ. Лестницы уперлись в парапет галерей между башнями. Стрелы, стрелы шипят, жалят кругом, словно ядовитые змеи.

— Харра, хара-а, — побежали по лестницам наверх первые, самые сильные и смелые бойцы, прикрываясь щитами, приготовив саблю или копье для решительного удара. По веревкам арканов, словно обезьяны, полезли наверх самые ловкие, щит за спиной, сабля в зубах.

«Помогайте боги печенежские! Не отвернись удача! Вперед, только вперед. За стенами добыча. За стенами пожива!».

— А-а-а-а, а-а-а… — слышались душераздирающие вопли, вой, крики боли, ругани. Словно мешки с песком, глухо валились, падали на землю воины успевшие подняться на высоту стены, их убивали мечами, кололи пиками, бросали в них камни, лили на голову ведра крутого кипятка.

Откуда у русов столько воинов в крепости? Необходимо хотя бы в одном месте прорвать защиту, проделать проход, хотя бы слегка расширить его, свежие силы тут же войдут в брешь, и сразу станет полегче.

Скопление воинов у ворот. Нет никаких сил срубить цепи с деревянного моста, уже потерян не один богатырь, пытавшийся сделать это. Звериная ярость плещется не находя выхода.

— А-а-а-а… — очередная порция кипятка и холодного железа на головах атакующих, а мост все так же прикрывает собою ворота.

Вдруг прискакал посланец, кубарем скатившийся к ногам вождя:

— Повелитель, воины рубятся на восточной стене! Проход есть!

— Зар-мат, три сотни на восточную стену, немедленно!

Сидевшие в седлах верхом печенежские сотни, ждавшие приказов повелителя, рванули с места, с гиканьем и криками радости подались к восточной стене.

Кулпей окруженный телохранителями, покинул свою ставку, он поскакал любоваться сечей при прорыве. Хотелось видеть начало конца злой крепостицы, встретившейся на пути орды.

С балкона терема не было видно всего происходящего на стенах. Галка с женщинами и бабкой Павлой, смотрели как из казарменного помещения, сотник Трувор бегом выдвигает свою сотню к восточной стене.

— Совсем плохо нашим приходится, — промолвила боярыня. — Если Трувор повел своих, значит восточная стена на грани падения.

— Все будет хорошо, детка, — успокаивающе, погладила по голове сидевшую на табурете Галину ведунья. — Поверь мне, уж я-то знаю.

В животе разбуянился ребенок, будто чувствуя происходящее в бурлящем мире, в который он скоро выйдет, стал толкать будущюю мать изнутри.

— Ох, как хотелось бы верить, — Галка выгнувшись, отставила живот вперед. — Ой, мама! Да, что же он делает сегодня? Ой-ой, и живот внизу тянет. Фух-фу!

— Может полежать тебе, Гала? — это Людмила, оторвавшись от зрелища происходящего на стенах, задала вопрос.

— Да нет, вот, кажется, отпустило. Ох, отпустило.

Бабка пристально посмотрела на боярыню:

— И давно у тебя так с животом?

— Да вот с утра началось. Наверное, от волнения брыкается.

— Ну, да. Вот что, Людмила, и ты Анна, быстро печь малую затопили, да воду на нее поставили, и полотно чистое принесите. Пошевеливайтесь, клуши. Чего на меня уставились?

— Ага!

— Ты что, Брячеславовна? — задала вопрос Галина, удивленно глядя на бабку.

— А того, девонька, что время твое пришло. У боярина твоего свой урок проходит, а у нас с тобой — свой начинается. Да не волнуйся ты так, не ты первая. Родим, куда мы денемся.

— Ой-ой, что-то опять схватывает живот внизу.

— Ну, вот и хорошо, вставай, идем в светлицу, не будем же мы на всем обозрении дитятю на свет выводить. Пойдем, милая, за нами Мокош присмотрит, не даст пропасть.

Бабка повела боярыню в терем, прикрыв ее собою, будто желая защитить роженицу от происходящей действительности.

А действительность была такова.

Монзырев находился на галерее южных ворот, когда увидал, нет, всем своим естеством почувствовал пришедшее в движение войско неприятеля.

— Всем бойцам занять свои места по расчетам. Страховать друг друга, про щиты не забывайте. Подойдут ко рву, бегло открыть стрельбу из луков. Работаем без напоминаний. Мишка, быстро вниз, женщинам готовность полная, махну рукой — пусть несут кипяток на стены. Пошевеливайся!

Печенеги, равномерно увеличивая темп движения, приближались к первому защитному барьеру — рву. Монзыреву даже показалось, что при их движении, в голове отбивается такт музыки из кинофильма «Александр Невский», когда немцы по льду шли в наступление клином — своей знаменитой «свиньей». Вот и ров. Тут же со стороны кочевников полетели стрелы, тучи стрел. Передовые ряды пошли на преодоление земляного препятствия.

— Открыть стрельбу! — выкрикнул он.

Стрелы со стен полетели в черную массу плотно движущихся печенегов, не все они нашли цель, все-таки враг прикрывался щитами, кто-то носил броню и она защитила.

Дикий рев сотряс ряды противника.

— Увеличить темп стрельбы.

Противник полез на внутренний вал перед стеной, люди несущие лестницы, выдвинулись вперед.

— Стрел не жалеть, мать вашу так, через коромысло.

С характерным стуком, ударились концы лестниц о парапет. На секунду Монзырев отвлекся, высунувшись с внутренней стороны галереи, подал Мишке сигнал. По широким лестницам на галерею побежали бабы и взрослые дети с ведрами кипятка в обеих руках, каждую минуту рискуя попасть под стрелу врага или обвариться крутым варом.

С наружной стороны стены снова раздался рев, начался штурм.

— Сбрасывай камни! — выкрикнул сотник Первак.

Стены хорошо помогали защитникам, но плотность полета стрел была очень велика. На галереях появились убитые и раненые, стоны которых слышались даже через неимоверный шум военных действий. На лезущих на стены печенегов полился кипяток, вопли ошпаренных раздавались на всем протяжении внешней стороны стены. Женщины побежали за новой порцией вара, трое из них и один из отроков, со стрелами в телах остались лежать на обильно политых кровью досках полов галереи. Одна из баб, высунувшись за стену, получив стрелу в глаз, вывалилась наружу. Напор ослаб ненадолго, буквально сразу возобновился снова. На стены по лестницам и арканам потянулась новая партия печенегов. Дошло до рукопашной, русичи взялись за мечи и топоры, работали парами, прикрывая себя и напарника щитами. Со всех сторон слышались звуки сечи, которая в иных местах перешла в жестокую бойню. Снова подоспели бабы с пацанами, не обращая внимания на бой, оскальзываясь на кровавых лужах, подбегали к стенам, плескали кипяток в подпирающих вверх нижних врагов. После одного такого удачного пролива, удалось затащить три лестницы наверх. Напор снова ослаб.

Монзырев прислушался к реву на восточной стене.

— Мишка! — тот, будто ждал за спиной, тут же появился. — Немедленно дежурную сотню на восточную стену. Мухой!

Малька, словно ветром сдуло.

— Липень, — подозвал Монзырев кадра из Мишкиного десятка. — Пробегись по надвратным башням, пусть стрелами сбивают амбалов, что пытаются срубить цепи с моста. Отсюда в них не попасть.

— Сделаю, боярин.

Очередная партия печенегов нарисовалась над парапетом.

— А, ну, бойцы, окрысились, вдарили разом.

Закрываясь щитом, он крушил врага на ближайшей лестнице. Никакого боевого транса, про который рассказывали Сашка с Андрюхой, он так и не чувствовал, просто тупо рубил лезущих наверх кочевников. По-видимому, никакого «дара» от перехода он не получил.

Подоспел очередной кипяток, до сорока ведер вара ухнуло вниз. Вопли, стоны, крики ненависти. Усталость давала о себе знать, появилось чувство легкого безразличия к происходящему. Заметив это в себе, Монзырев побежал по галерее:

— Не расслабляться, парни, еще немного и они отойдут. Мы их делаем, слышите, мы их имеем по полной программе. Куда им до таких богатырей, как вы. Работаем, работаем, — подбадривал он бойцов. В одном месте сунувшись, мечем подмогнул усталым ратникам, вместе сбросили с лестницы целую гроздь кочевников. Прикрывшись щитом, выглянув вниз, рассмотрел копошащихся вшами захватчиков. Продолжил дальше свой путь. Подбежав до угловой башни, заметил сотника, молотившего топором очередного копченого. Став рядом с ним, приложился мечом к «клиенту», отдышавшись, сказал:

— Первак, посмотри тут за всем, я на восточную стену, чувствую там жарко.

— Сдюжим.

На восточной стене силами дежурной сотни, удалось локализовать проход, проделанный неприятелем в защите и спихнуть его со стены на внешнюю сторону.

Получив переданный Мишкой приказ Монзырева, срочно выдвинуться на восточную стену, Трувор привел туда бойцов. На галерее, уже вовсю кипела рукопашная схватка, проходы были завалены трупами защитников и атакующих, кровью обильно залит пол, ноги скользили по ней. Не обращая внимания на потери, кочевники рвались в прорыв, шагая в полном смысле по трупам своих. Критический момент боя для славян приближался с каждой минутой все ближе. По одной из внутренних лестниц печенеги прорвались во внутренний двор крепости. Попавшихся на пути женщин и детей, кипятивших воду у чанов и разносивших ее, они просто вырезали.

Подоспевшая сотня, полностью вооруженная арбалетами, на ходу перестроилась в пять шеренг, как на отработке упражнения пошереножной стрельбы, стала стрелять. После выстрела, первая шеренга, просачивалась в последний ряд, на ее место вставала вторая. Пока пятая шеренга попадала в первый ряд, первая уже была готова к стрельбе. Болты пробивали тела, кольчуги, прошивали щиты прорвавшихся во внутренний двор. По широкой лестнице, сотня, уменьшив количество людей в шеренге, почти строем вошла в галерею. Отстреляв, как в тире, оставшихся врагов, не вступая в рукопашную вообще, лишь прикрываясь щитами от шальных стрел, сбросила кочевников вниз со стены, тем самым освободив галерею. Цепью, подбежав к внешнему парапету, выпустили болты вниз под стену. Рывок, штурмовые лестницы втянуты внутрь крепости. Попытка прорыва восточной стены отбита.

Запыхавшись, прибежал Монзырев:

— Ну, что тут, Трувор?

На защитников галереи, оставшихся в живых, было больно смотреть, все в крови, своей и чужой, раны, ссадины, одежда на многих превратилась в тряпье, даже кольчуги участников рукопашной схватки, были основательно порваны или порублены. В воздухе отчетливо витал ни с чем несравнимый, тяжелый, отвратный запах свежей крови. Запах сродний с запахом бойни.

— Халег погиб. Много погибших, ранены все.

— Вижу.

Выглянул вниз за стену. Печенеги отходили, бежали, бросив сотни убитых и раненых соплеменников под стенами. По отступающим, уже никто не стрелял, на людей навалилась апатия после прошедшего боя, вид погибших товарищей — удручал. На стенах копошились бабы и дети, выискивая и унося на себе раненых тяжело, вниз.

— Трувор, смени своей сотней сотню Халега на стене. Сегодня штурма не будет, людям, вышедшим из этакой мясорубки, нужен отдых. Да, и пошли команду вниз за стену, пусть добьют раненых врагов и соберут оружие. Смотри, чтоб не подставились под стрелы конных обормотов.

— Понятно.

Монзырева разыскал Мишка, тот шел по галереям, проходя через сквозные проходы в башнях.

— Дядя Толя, печенеги отступили от всех стен, — доложил он.

— Добро! Посылай своих парней к сотникам, пусть срочно доложат мне о наших потерях. Я у северных ворот буду.

— Слушаюсь!

Глава 14

Великий князь Кулпей метался по юрте, ругая всех и вся у себя в ставке, грозясь и запугивая своих сотников, тех, кто остался жив после штурма, грозил подвергнуть самым страшным наказаниям, которые только смог придумать для них. Ему доложили о потерях. Только убитыми орда потеряла больше семнадцати сотен воинов. А еще были раненые, правда, все легко, тяжелые остались под стенами уцелевшей крепости. Восемь сотников погибло, сложив свои буйные головы. У северных ворот погиб и малый князь Сак-мат.

Великие боги, почему вы так наказываете его, почему было бы не отправить в это гиблое место малых князей, потом спрашивать их за неудачу в походе. Надо было самому идти вглубь территории русов. Привычно пройтись огнем и мечом по изведанным еще предками дорогам.

Привести воинов и положить под стенами никому неизвестной крепостишки добрую половину кочевьев, как посмотрят старейшины родов на все это? Спросят, где хабар, где рабы, куда делись наши сыновья? Почему они не вернулись из набега?

— Резать лошадей, кормить воинов. Назначаю на завтра новый штурм, мы сожжем это логово бешеных волков! — брызжа слюной в лица своих военачальников, закончил разнос подчиненных Кулпей.

Неглядя больше ни на кого, повелительным жестом руки прогнал из юрты всех собраных на «разнос», остался в одиночестве переживать горечь неудачи.

Потоптавшись у юрты вождя еще какое-то время, сотники отправились к своим воинам, пошли зализывать раны.

У северных ворот Монзырев столкнулся с воеводой. Перевязанная наспех голова с пятном крови, проступившим через серую холстину, нагрудные пластины на кольчуге помяты от доброго удара, кольчужное плетение на рукаве порвано, да и сам рукав рубахи оторван напрочь, в усах варяга запеклась кровь.

Монзырева воевода встретил с широкой улыбкой на лице:

— Отбились, Николаич! Ты только глянь за ворота, сколько ворогов полегло. Нет, не ждут еще нас боги в чертогах своих.

— Чему ты радуешься, Гунарович? Ты сам посмотри, скольких мы потеряли.

— А ты что, боярин, думал, кочевники нас жалеть шли, что ли? Они за жизнями нашими шли.

— Да это ясно, воевода. Но я рассчитывал на меньшее количество жертв.

Из-за поворота нарисовались Андрюха с Мстиславом, мужем Людмилы, тоже заляпанные кровью, помятые, но в приподнятом настроении.

— Ты видел, Николаич, как мы их уделали? Этот князек со своими отморозками, пер как трактор по бездорожью. Строил из себя быка в законе. А мы ему раз, и рога заголили.

— Видел, видел, молодцы! Мстислав, ты давай иди к восточной стене, принимай сотню Халега на себя.

— А Халег как же? — задал вопрос Улеб.

— Сам же говоришь, воевода, кочевники нас не жалеть пришли. Нет больше Халега, погиб.

— Ну, что ж, нарна Скульд оборвала его нить жизни. Хорошая смерть. Погиб в бою, с мечом в руке, попадет прямиком в небесную дружину Одина. Даже завидно!

— Иди, Мстислав, теперь тебе много дел предстоит.

— Благодарю за доверие, боярин.

— Куда своих погибших складывать будем? — задал вопрос Андрей.

— Я еще вчера приказал Боривою освободить один подвал с ледником, — ответил Улеб. — Вот туда и сносите.

— Не поместим всех.

— Уместим, Николаич, ты только сам не вмешивайся.

— Хорошо, пойду раненых проведаю. Гунарович, пройдись по галереям, проверь запас стрел, настроение воев познай. Ну, что мне тебя учить? Да, себя приведи в порядок, подчиненные смотрят.

Монзырев шел мимо крепостной стены. Всюду кипела работа. Из колодцев таскали воду, заливая ее в опустевшие чаны, подносили дрова, со стен спускали погибших, снимали с них брони, поддерживая, уводили раненых в сторону ангаров. На лицах людей Монзырев читал противоречивые чувства. Вот, где-то слева от него заголосила баба, наверное, нашла бездыханное тело своего кормильца среди десятков тел погибших. Дети понесли в деревянных ведрах вкусно пахнущую еду, взбираясь по широким деревянным лестницам на стены, шли кормить голодных воинов.

В самом ангаре, слышались стоны раненых, склонившиеся над ними женщины, делали перевязки, маленькими острыми ножами вырезали из тел наконечники стрел, поили водой. Тут же присутствовал Вестимир, рукава его полотняной рубахи были подкатаны, сама рубаха в чужой крови. Увидев Монзырева, он сам подошел к нему:

— Ну, как? — задал вопрос, подразумевающий все сразу.

— Если бы Трувор с сотней не подоспел вовремя, сдали бы крепость, не удержались бы. Много убитых, ну раненых ты сам видишь.

— Как думаешь, удержимся дальше?

— Не сомневаюсь теперь. Мы печенегов, почитай половину войска под стенами упокоили. Малость передохнем, и вторую половину положим.

— Боги не оставляют без помощи внуков своих на своей земле.

Монзырев замялся, решая, стоит ли сейчас заводить такой разговор.

— Вот, что. Вестимир, я хотел с тобой поговорить о том, что хоронить погибших придется не в краде. Положим в землю, насыплем курган, как боги посмотрят на это? Слишком много погибших, не лес же весь сжигать.

— Тоже решение проблемы. Я, думаю, что с нашими богами об этом я как-нибудь уговорюсь.

— Ну и славно.

— Ты дома-то был?

— Нет еще.

— Ну, так сходи, проведай боярыню свою. Поздравляю тебя, папаша, дочь у тебя родилась, как раз тогда, когда кочевник на стены полез.

— Да ты чего? — на лице Монзырева проступила идиотская улыбка. — А я парня ждал.

— Ну, ты и дубина. А что, разве девка плохо?

— Хорошо, даже очень хорошо.

— Ну, вот и иди, проведай. Тут и без тебя справятся.

Пошел. Пошел, уже воспринимая суровую действительность по-другому, уже и солнце, которое скоро уйдет за горизонт светит светлее и ласковее, и небо, на котором белыми барашками бегут на север облака, выглядит прозрачнее, голубее. У него родилась дочь, его кровь, его продолжение в этой жизни, господи, хорошо-то как.

— Здравствуй, дядь Толь, — дошел до него звонкий юношеский голос и как эхо второй, побасовитее:

— Здравствуй, дядь Толь.

Отбросив застилающую глаза эйфорию, отрешенность от всего, встрепенулся. Его обгоняли, следуя по делам, Славка — ученик Вестимира и Никита, которого Монзырев пристроил в ученики к Туробою, уж слишком того влекло заниматься с железом.

— Здорово, парни. Как у вас дела?

— Дядь Толь, мы тут раненых переносим в ангар, много их у нас.

— Да, знаю.

— Ксанку с Игорьком, у восточной стены убили прорвавшиеся печенеги.

— Что-о-о? — в глазах Монзырева разом все померкло, аж качнуло всего в сторону, в голове пронеслось:

«Вот, еще двоих потерял. Как же так?».

— Что они у той стены потеряли? Я же вас всех просил быть осторожными. Славка, ну как же так?

— Дядь Толь, а чего ты хотел? Мы все нашим помогаем. Все на стенах или возле них работаем, не дома же сидеть, закрывшись в комнате, ждать, когда все закончиться. Просто ребятам не повезло в том, что враг на восточной стене прорвался.

— Ребятушки, родные мои, что же вы иногда делаете со мной? Да. Всем понятно, что враг у ворот, удерживать вас я не в праве. Вы — мужчины, обязаны защищать свой дом и кров, но девочек наших жалко, ладно, занимайтесь своим делом.

— Пока, дядь Толь, — прибавили шаг пареньки.

— Пока! Да-а, у нас с Галиной сегодня дочь родилась! — крикнул уже вдогон.

— Поздравляем! Мы уже знаем, уже весь городок знает, — прокричал издали Никита.

Первую кого увидел Монзырев в опустевшем, покинутом всеми огромном тереме, была Людмила, несшая в руках горшок с чем-то приятно и пряно пахнувшим из него.

— Что, что-нибудь со Стишей? — визгливым голосом задала вопрос.

— Да, жив твой Стиша, сотней командует. Это я Галку проведать зашел, да на дитятю посмотреть.

— А, ну слава Богу, — успокоилась. — Пойдем. Наверху она. Ребенок, чудо как хорош. Девочка.

— Да, знаю, идем уже.

— Стой.

— Не понял?

— Ты на себя глянь, умойся сначала, грязный, в крови весь. Хочешь Галку испугать? Переоденься.

— А-а, ну да, совсем плохой стал.

Зашел в умывальню, устроенную на первом этаже, содрал с себя кольчугу, подклад, рубаху и порты. Долго мылся теплой, остывшей водой, пытаясь удалить запекшуюся корку крови на коже и грязь из-под ногтей, так и не смог, будто въелась. Кое-как привел себя в порядок, переоделся. Помчался наверх.

Галина, бледная лежала на кровати в их комнате, но увидев мужа живым и здоровым, расцвела улыбкой. Присев возле нее, обнял, зарылся лицом в ее распущенные пушистые волосы, вдохнув желанный запах своего сокровища.

— Ну, будет-будет, боярин, — услышал скрипучий голос бабки Павлы. — Ты на дите посмотри. Хороша, а?

По другую сторону их кровати была подвешена люлька. Наклонившись, Монзырев разглядел сверток в ней, оттуда выглядывало маленькое сморщенное личико его дочери. Сверток сопел и спал.

— Ну, как? — обратился он тихо к ведунье, своим взглядом задавая вопрос о здоровье близких ему людей.

— Боярышня. Здоровенькая, не сомневайся. Чувствуется порода крепкая.

— Спасибо.

— Да мне-то за что? Вон, боярыню свою благодари, кругом война, а она — рожала. Галина-то твоя слаба еще, ты нас долго не донимай. Посмотрел и ступай.

— Павлина Брячеславовна, — слабым голосом пролепетала Галка с кровати.

— А, чего? Вон, посмотрел и пусть идет справу воинскую исполнять.

Монзырев опять пересел к Галке, наклонившись, глянул в глаза:

— Спасибо, родная.

Неугомонная бабка все-таки вытолкала за дверь, и то хорошо, что повидался, в наших-то родильных домах только в окно и заглянешь, внутрь не пустят.

Напялил кольчугу, опоясался и снова двинулся на стены, теперь-то уж точно есть, что защищать.

Наряд на галереях нес караульную службу, свободные вои отдыхали тут же, сидя и лежа на свежем сене. Пройдя по галеркам, наткнулся на Андрюху, сидевшего прислонившись к деревянному парапету, тупо глядящему перед собой. Боевой азарт вместе с адреналином у всех уже сошел. Воинство отдыхало исполнив свой долг до конца.

Присел рядом. Все тело вопило об усталости, требовало внимания к себе. Андрей отвлекся от созерцания пустоты, глянул на Монзырева, встрепенулся.

— О, Николаич, поздравляю тебя. Дочь?

— Угу. Ты, это, завтра сранья, сено убрать заставь. Чтоб ни одной соломинки не осталось в коридорах.

— Думаешь, постараются сжечь?

— Уверен. По зубам получили, теперь злые на нас. Крепость взять слабо — будут жечь.

— Ну что за жизнь пошла? Нет, не ценили мы раньше нашу действительность. Эх, встретил бы я сейчас Дьяконова нашего, расцеловал бы в обе щеки и сказал спасибо, за его дебильные построения по четыре раза на дню. Помнишь ведь, командир, ни в одной части такого не было. А, у нас было. За физо, за лыжи в конце марта, за бега по гололеду. Ха-ха. Ведь так все хорошо было. Нет, мы не ценили. Вот щас вечер. Пришел бы со службы, открыл пивка, включил телек и с каким бы удовольствием посмотрел занудный, слезоточивый сериал.

— Ну, излил душу?

— Да. Интересно, как там все у Горбыля?

— Воюет, наверное, как и мы.

— Дай-то бог, чтоб у него все получилось.

Из башенных дверей в галерейный проход вышел Улеб, за ним по пятам толкаясь, шли отроки, среди которых был и Мишка. Кольчужные рубахи, надетые без подкладов на их худорбу, смотрелись как на корове седло. Монзырев с Андреем поднялись на ноги.

— Что скажешь, воевода?

— Потери подсчитали.

— И?

— Воинов, вместе со смердами, пришедшими из деревень — одна сотня и семьдесят два людина, да, баб восемьдесят три, да, детей, в обороне участвовавших — сорок два.

— Много. Что ты хочешь предложить, Гунарович? Судя по твоему задумчивому лицу, у тебя родился план.

Глянув на серое небо, ночь подкралась на землю, варяг сказал, будто выстрелил:

— Ночью вылазку в стан врага сделаем.

— Я думал об этом. Считаю предложение дельным, но не своевременным. Завтра, бог даст, отобьемся, вот тогда Андрей возьмет у Трувора пятьдесят бойцов и совершит вылазку. А сегодня кочевники пуганные, можем и людей потерять.

— Может, Стеги в расчет взять?

— Об этом, я, подумаю завтра.

Глава 15

Сашка лежал в кустарнике, на опушке березовой рощи. Выгодное положение для наблюдения состояло в том, что часть лесного массива и этот кустарник находились на пригорке, отсюда открывался превосходный вид на костры кочевников. Вот уже почти сутки огромное войско печенегов расположилось на отдых. Шатров не ставили, отведя в сторону лошадей, расседлали и стреножили, разожгли костры, расположившись у них большими группами. Нос улавливал запах жареной баранины, конского пота и еще чего-то кислого, неприятного, исходившего от большого скопления немытого кочевого народа. Отметил про себя, наличие выставленного оцепления, конных патрулей выпущенных чьим-то приказом, по разным направлениям в сторону русской земли. «Да-а, нелегко придется Николаичу. Здесь их не одна тысяча. Орда она орда и есть. По мне так эти от татар ничем и не отличаются». Справа зашевелился один из его диверсантов, лежащих замаскировавшись, наблюдая за происходящей деятельностью противника:

— Нишкни, — повернув голову вправо, зашипел Сашка. Не хватало, чтоб их обнаружили в самом начале операции, ночная акустика отличается от дневной.

Основная часть отряда была спрятана в центре рощи, там же находились и средства передвижения — степные лошади на которых отряду придется отмотать не одну сотню километров по вражеской территории.

Монзырев хорошо экипировал подразделение глубинной разведки: маскировочные костюмы, с масками на лицо, с пришитыми карманами на штанах и рубахах, щиты и шлемы, обшитые поверх этим же крашеным полотном, арбалеты и боевые топорики, вместо мечей, как у всей дружины, легкие сабли, кистени, и, даже по Сашкиной просьбе, Туробой наделал метательных звездочек. Не понимая толком, зачем это нужно, кузнец все же выложившись, обеспечил Сашкину команду желаемым. А, еще у каждого разведчика, помимо обычного боевого ножа, в холщевом чехле, крепившемся к поясу и правому бедру, имелись по три метательных ножа. Главная фишка состояла в том, что Монзырев приказал бабам сшить маскировочные накидки на каждую лошадь. Было затрачено большое количество полотна и красок. Боривой, получив распоряжение, выдать это все, сначала ругался, потом ходил следом и жалостливо канючил, пытаясь хоть как-то сохранить в приличных размерах аппетит своей ненасытной прижимистой до всякого альтруизма жабы. Закончилось все тем, что плюнул и выдал все, что было велено. Теперь и лошади во взводе разведки, щеголяли форменными попонами. В пошитых РДшках, у каждого бойца имелся минимальный запас продуктов и бурдючок с водой, сделанный из заячьей шкуры. Разведчики ушли в автономный поиск.

Вдоль опушки рощи проследовал печенежский разъезд. Серые сумерки отступали, на востоке загоралась заря.

Раннее утро привело вражеский лагерь в движение, словно муравьи, печенеги сновали в нем. И, вот уже тысячи всадников в седлах, слышны выкрики командиров, войско двумя широкими колоннами, огибая рощу, двинулось в набег на земли северных соседей. Часть орды ушла влево, в сторону реки Псел, вторая многорядной колонной двинулась по прямой, вглубь территории княжества.

— Ну, что, парни, — вымолвил сотник, уже не боясь громко подать голос из-за шума создаваемого противником, — вторжение началось. Скоро и нам пора двигать будет.

Подмигнув левому напарнику, спросил:

— Что, Ратмирка, пообвыкся? Это тебе не в гриднях хаживать, за князем батюшкой хвосты заносить, здесь на брюхе ползать приходится.

— Обидеть хочешь, Олекса?

— Да, что ты? Я свою родню не обижаю, а кто сторонний обидеть попробует — так, и хавальник начищу. Так ведь, Олесь? — обратился к правому напарнику.

— Точно, командир.

Печенеги, разобравшись по сотням, конными массами неспешно рысили не далее, чем в пятидесяти метрах от разведчиков, казалось, конца и края им не видно.

— Все-таки нелегко нашим придется, это ж, какая силища-то?

— Так, может вернемся? Нашим поможем.

— Олесь, я же тебя вот этой сиськой выкормил, ты ж с этим молоком должен всосать был то, что приказы не обсуждаются, а выполняются. Даже ценой жизни, если придется. Как мне еще вбить в твою бестолковку это?

— Да, понял я, понял.

— Вон, бери пример с Ратмира. У него дома жена молодая осталась, а он знает и верит, что там все будет нормально и честно выполняет поставленную задачу.

Слева послышалось возмущенное сопение.

— Ну, все, парни, пошутковали и будет. Сейчас эти засранцы проедут, так мы по их следам, как по электронному навигатору, до самых стойбищ доберемся. Ратмир, выводи людей на построение, задачу ставить буду.

Ровно три десятка рыл в седлах, экипированные и при оружии в две шеренги стояли перед Горбылем. Молодые, неприлично не имеющие растительности на лицах, за исключением Ратмира, он был постарше других. Не повышая голос, проводился последний инструктаж перед броском:

— Что я могу изложить вам сейчас. Считайте, перед нами раскинулась дикая степь. Работаем в промежутке между Днепром и Доном. Расстояние улетное. Начало лета, сезон выпаса скота, кочевья разбиваются на более мелкие структуры, в полосе действий присутствуют лесомассивы естественного происхождения. Фауна в полосе поиска, тоже может создавать некоторые трудности, волки, шакалы, попадаются прайды степных кошек, способных загрызть коня на раз-два-три, ну, и, естественно, обезьяны — печенегами называются. Так, что пара глаз на затылке должна быть у каждого разведчика, иначе, труба дело.

Воины слушали Сашку с интересом. Парни молодые, рвущиеся в бой, они еще не совсем понимали, что кто-то не вернется к родным домам уже никогда. Пройдя подготовку у профессионального разведчика-диверсанта, в свой незамутненый разум они получили навыки и знания. Они верили ему как родному отцу и в мыслях не ставили под сомнение его приказы и наставления. Батька знает, что надо сделать! Он был для них последней инстанцией перед деяниями богов.

— На территорию местных аборигенов могут заглянуть соседи. Неподалеку, по нашим данным, кочуют племена Харавой, Иртим. Различий в одежде и, естественно, в языке — никаких. Придется по случаю мочить всех, не спрашивать же из какого они племени. Тем более, ко всем белым людям, любые племена копченых относятся агрессивно — менталитет южный, видите ли. Отсюда вывод, помощи населения для нашей группы — ждать неоткуда.

— А мы на нее и не рассчитывали, — влез в инструктаж командир второго десятка Людогор.

— И, правильно. Последнее. Работаем десятками, ударные группы в которых, поделены на двойки. Мы не гвардия, не княжеские гридни — крепко запомните это, во чисто поле с голой задницей не выйдем, грудь под стрелу подставлять не будем. Мы, тихо, тихо придем, пере…м все стадо и постараемся так же тихо уйти. Вопросы?

— Все ясно, батька.

— Тогда, Ратмир, Всеслав, в передовой дозор, по следам прошедшей банды рысью ма-арш. Барсук с напарником, левый боковой дозор, Божидар — правый, марш. Остальные по- два растянуться в одну колонну, Олесь, строй всех. Рысью марш, потанцуем, подельнички.

Подразделение устремилось на юг, двигались по пути, вспаханному копытами тысяч лошадей прошедшего войска, трава была потоптана основательно, заблудиться нереально. Солнце уже высушило росу. Скорость передвижения максимальна. Отдохнувшие лошади хорошо выдерживали взятый темп.

Известный пока маршрут движения, позволил Сашке проанализировать крайний разговор с Монзыревым, произошедший в вечер перед уходом на свободную охоту.

— Саня, по большому счету, то, во что вы ввязываетесь — это авантюра чистой воды. Причем, опасная авантюра. Войдя в степи, вы сразу можете столкнуться с кем угодно и где угодно. Не могли печенеги увести всех воинов из стойбищ. Я тут узнавал, они между собой тоже не всегда в мире живут. Так что по-любому воинов для прикрытия оставят. Я бы оставил.

— У тебя есть другой вариант, отбить охоту набегов на нас?

— Других вариантов нет. То, что их уничтожали в набегах не раз, охоту к грабежу чужого не отбило. Войска, посылаемые к ним на территорию, больших успехов не имели. Кочевники просто рассасывались по своим бескрайним степям, собираясь вновь после ухода княжеских дружин, да еще и уничтожив наскоками живую силу.

— Вот! Тем более, что личный состав опрошен, в поиск идти согласны все. Другого такого случая, побрить кочевников, нам может больше и не представиться.

— Ну, давай еще раз по плану ваших действий пробежимся.

— Выдвигаемся в междуречье, маскируемся, пропускаем орду на свою территорию. Входим в степь по следам оставленным степняками, проходим к кочевьям, там наводим шухер, возвращаемся обратно на большую дорогу в междуречье и берем следующие с нашей территории караваны с награбленным и рабами. Естественно уничтожаем живую силу врага. Все. По-моему, все выполнимо.

— Как все просто, входишь и выходишь, а между ними сплошная неизвестность. Ладно, принимается. Как сказал бы Вестимир, пусть помогают вам боги славянские.

Теперь, следуя по маршруту, Горбыль отчетливо понял, что точка невозврата — пройдена, и можно рассчитывать только на себя, свою военную удачу и опыт подчиненных, наработанный годом каждодневных тренировок и учебы и которого на практике кот наплакал.

Еще там, в далеко оставленной позади родной крепости, Сашка представлял себе территорию печенегов, дикой, бескрайней, ровной, как столешница, степью. Действительность оказалась полной противоположностью его представлениям. С левой стороны, взгляд зацепился за уходящие в сторону Дона горы, покрытые кустарниками и деревьями. Боковой срез скального грунта проявлял меловые пласты. «Етическая сила, — удивляясь краскам природы, оценил обстановку местности Сашка. — Так это мы сейчас, где-то на границе нашей Луганской и Ростовской областей находимся. Через девятьсот лет неподалеку от этих мест возникнут поселки Меловое и Чертково. Очешуеть».

Отряд, продвигаясь по следу кочевников, давно уже оставил в стороне гористую местность, углубился в степь. Под копытами лошадей пролегала плодородная, тучная пажить, довольно часто перерезанная оврагами и глубокими долинами с небольшими речушками, по этим оврагам сосредоточилась древесная растительность. Кусты терновника, акации соседствовали с дубами и березами.

«Ни хрена себе, ровная как стол степь. Шалишь, Николаич, в таких условиях мы с нашим большим удовольствием поработаем. Это тебе не Средняя Азия, здесь фиги воробьям показывать не придется».

Сойдя с проторенного пути, группа, выставив наблюдателей, встала на отдых. Солнце перевалило за полдень. В овраге, поросшем растительностью — балкой, нашелся родник с чистой вкусной водой, сводившей зубы от холода. Напившись, умывшись, напоили транспортные средства, слегка перекусили сушеным мясом и твердыми лепешками, размяли ноги. Пора было двигаться вперед. Печенежская лошадь — скотина выносливая, выдержал бы человек, а ей сутки хорошего хода нипочем, лишь бы вовремя воду в систему пищеварения заливали, да кормили.

Степные пространства, поросшие дикой травой, заглушаемой седым щетинистым ковылем или неуклюжим колючим бурьяном, проявились уже под самый вечер. Заходящее солнце высветило одинокую фигуру, наблюдающую за продвижением цепочки диверсантов по вражеской территории.

«Заметил!!!»

В руках у бойцов сразу же оказались взведенные самострелы, взвод был готов к бою. Обнаружение группе грозило неприятностями. Божидар, следовавший в боковом дозоре, с саблей наголо выскочил на курган. Он готов был срубить одинокого наблюдателя. Сашка издали смотрел, как дозорный, придержав лошадь у курганного надсмотрщика, вложил шашку в ножны и, подняв левую руку, подал сигнал:

«Опасности нет».

— А ну, сойдем с маршрута, айда глянем, что это за местный житель? — подал команду Горбыль, направляя коня к кургану.

В центре возвышенности, высотой в человеческий рост стоял каменный истукан. Резчик по камню, довольно искусно передал очертаниям фигуры и элементы одежды божка, отчетливо выразил схожесть с человеком. Даже лицо, в отличие от славянских деревянных истуканов, имело четкость. Конники полукольцом окружили памятник степного зодчества.

— Балбалы, — внятно произнес Пашка.

— Чего-о? — не понял Ротмир.

— Я говорю, балбалы — каменная баба, — объяснил Павел. — Копченые, над прахом своих покойников насыпают курган и ставят балбалы. Этот каменный уродец поставлен в честь воинов, павших в борьбе за свою землю.

— Ты-то откуда знаешь, оболдуй? — спросил Сашка.

— Мне Анька рассказала. Я как узнал, что сюда пойдем, ну и расспросил про печенегов. Вот.

— Молодец, растешь в моих глазах. Так это мы, что, на могиле стоим?

— Да.

— Тьфу! — в сердцах сплюнул. — Погнали отсюда.

Вернувшись на проторенную дорогу, диверсанты продолжили следовать по маршруту. Сумерки спустились на степь.

Ночь, это для разведки мать родная. Отъехав от кургана добрую версту, сделали остановку, переседлали лошадей, слегка дав им хлебнуть воды, перемотали копыта специально пошитыми чехлами, ненадо будоражить ночную аккустику лошадиным топотом. Сами размялись. Олесь поменял людей в дозорах. Двинулись в путь.

Уже под самое утро наткнулись на небольшую балку. Овраг пересекал степь с востока на запад. Полтора дня назад печенежское воинство преодолело этот овраг в пологом месте. Сашка провел бойцов через него на южную сторону и проследовал вдоль него на восток. На дневку стали в самом густом месте неровного лесного массива, силой природы к центру спускавшегося в низину, замаскировались и, распределившись в сменах для охраны, отбились.

Трудный переход сказался сразу, смежив веки, Горбыль мгновенно уснул. И снилась ему его Юлька, с ней он должен был расписаться в сентябре месяце прошлого года, еще в той, прошлой своей жизни, навсегда бы расставшись с холостяцкой вольницей.

Они познакомились в Рязани, куда Сашка приехал на побывку после госпиталя. Познакомились на свадьбе его старшего брата, Ромки. Белобрысая, худенькая как тростинка, обладающая характером лидера, но женственная, с симпатичной мордашкой, Юлька была подругой невесты брата. Сашка же со своим обгоревшим фейсом больше смахивал на гоблина, или актера сорвавшегося из гримерки киностудии, где снимали фильм об эльфах, но которому роль длинноухого писаного красавца не досталась. По своей босяцкой натуре, умыкнул Юльку из-под носа свидетеля, не успевшего даже облизнуться. В общем, свадебный вечер развивался для Сашки по всем законам жанра, если бы не одно но. Сваты, сняв для свадьбы кафе, организовали приличный по тем временам стол и все же решили немного сэкономить. Где уж они купили те пресловутые америкосские окорочка, никто потом не выяснял, но… В первую брачную ночь весь свадебный коллектив, в полном составе, включая жениха и невесту, попал в инфекционное отделение центральной больницы города Рязани. Влюбленные Сашка с Юлькой оказались там же, только в разных палатах, для мужчин и женщин. В перерывах между походами на горшок, продолжали любезничать. Про этот случай была даже написана статья в рязанской периодической печати. Но, как водится, влюбленность перешла в любовь, а роман в скором времени должен был перерасти в семейные узы.

«И где этот Василенков взялся со своей бл…кой командировкой?».

Сашка целовал ее улыбающиеся губы и уже готов был перейти к чему-то большему, когда толчок в бок разбудил его.

— Батька, вставай, сам сказал разбудить на обед, — рядом с ним присел Пашка, державший в руке уже надоевшую черствую лепешку с тремя полосками сушеной говядины.

— Эх, Павлик, не мог разбудить чуть позже?

— Сам же сказал…

— Сам, сам, а ты бы и не послушал.

— Ага, а кому бы ты потом по ушам настучал?

— Ясно дело кому. Ладно, давай, чего там пожрать принес?

— На, вот батон, а к нему кусок докторской колбасы.

— Юморист? Ну, ну.

— Какой поп, такой и приход.

— Это ты к чему?

— Думаешь, я забыл, как вы с Андрюхой дядю Толю…

— Все, все, каюсь, осознал.

С противоположной стороны оврага послышался треск и шелест раздвигаемого кустарника, на занятую группой территорию произошло вторжение. Лошади, почуяв чужаков, всхрапнули, пытаясь сорвать узду.

— Внимание. Круговая оборона. Готовность «Ноль». Осмотреться.

Вскоре диверсанты увидели, как по одной из тропинок, спускавшихся с возвышенности в овраг, дикая свинья вывела своих пятачков на водопой. Сашка, находившийся в отдалении от пришелицы, получив сообщение о нарушительнице спокойствия, метнулся в ее сторону. Прибыв на место, оценив ситуацию, отдал команду тройке бойцов:

— Работаем свиноматку, потом пи…нышей.

Три тихих щелчка, три болта вошло в тушу. Свинья припала на передние копыта, хрюкнула, завизжала, прочувствовав боль, завалилась на бок. Получив еще один болт в рыло, засучив ногами, затихла. Прошелестело еще пару болтов. Засранцы, хрюкая, подав сигнал непонимания происходящего, прыгнули в кустарник. Гоняться за мелкотой никто не стал.

Осмотрев трофей, свинью и двоих кабанят, командир распорядился:

— Оттащить от родника, разделать, мясо в холстину, пригодится, — и уже когда тушки были повешены к ветвям и разделывались, пошел по постам.

— Парни, предельное внимание, не расслабляться, мы на чужой территории.

Как статьи из устава, эти слова он повторял каждой паре дозорных.

Прилег рядом с Олегом, сторожившим правую сторону опушки балки.

— Как дела, Олежа?

— Хорошо, батька. Вот только мать опять снилась, когда отдыхал в свободной смене. Она мене зараза всегда к неприятностям сниться.

Олег вместе с Пашкой попал в команду Горбыля еще с первым набором, зеленым пацаном, за год подрос, наблатыкался знаниями и ничем не уступал своим старшим товарищам по профессии. Ведунья Павлина, пообщавшись с ним, потом сказала Горбылю:

— Ты, сотник, обрати внимание на мальца, сны то у него вещие, их только понять потребно и все странности связанные с ними. Поймешь, будешь всегда предупрежден о грядущем дне. На твоей стезе, и тебе и воям твоим, это, ох, как необходимо.

Вот с тех пор Сашка и пытался понять предсказание Олеговых снов. Почти беспризорник в прошлой жизни, Олег имел мать, вечно опухшую и пьющую, практически не занимавшуюся сыном. Что подвигло молодую женщину с красным дипломом закончившую институт и одной воспитывающую сына, к бутылке и заставило спиться, теперь уже никого не интересовало. Олег, попав вместе со всеми в десятый век, обрел настоящую семью, где все попаданцы заботились друг о друге, оттаял душой не сразу, сначала дичиля, волчонком, исподлобья смотрел на всех и на все. Прошло время, привык и не жалел о случившемся. Пройдя через временной коридор, он получил в придачу «Дар» — он стал понимать языки людей другой национальности и общаться на них. Андрюха, взяв его с собой во вторую поезду в Курск, через Олега общался с купцами Византии, Хазарии и дальней Азии. Сновидения у Олега были лишь попутным проявлением перехода.

— Ну и чего мамаша? — спросил Сашка.

— Да, сниться наша старая «однуха», мать зовет на кухню, говорит: «Ужинать будем? Мой руки, только воды в кране нет, я тебе солью». Я руки над раковиной протягиваю, а она из большой кружки на руки мне кровь льет, красную, да теплую. «Чем поливаешь?» — спрашиваю, а она смеется: «Привыкай, теперь не скоро руки чистой водой вымоешь».

— Та-ак! — Сашка пятерней почесал свой лысый кочан. — Значит, говорит, ужинать будем.

— Ага.

— Ладно, смотри тут в оба. Выспался, хоть?

— Да, нормально все.

— Ну и ладушки. Ужинать будем, — уже сам себе произнес он вслух.

Когда солнце стало клониться к вечеру, взвод на три версты удалился от гостеприимной балки, скорость движения ними была снижена, разведчики словно стая волков, крались по степи. Навстречу попадались редкие курганы с каменными истуканами.

Из головного дозора к Сашке подскакал Валуй:

— Батька, стойбище снялось, ушло в сторону Дона, Ослябь сказывает, сегодня поутру ушло.

Ослябя, в прошлом полесовик, следопыт отряда, все, что было помечено на земле, читал как свое собственное подворье, ошибиться не мог.

— Олекса, темп движения прежний. Айда, Валуй, к Осляби, что он там вычитал?

Подскакав к следопыту, стоявшему на месте и ждавшему командира, Сашка спрыгнул с седла.

— Что скажешь, профессор?

— Смотри, батька. Видишь утоптанную площадь, ихнее стойбище было. К нему вот по этим направлениям збройные вои приезжали, ночевку делали по-походному. Это их князь орду в набег собирал. Вон там орда ушла, а это уже, — он жестикулировал руками, указывая пальцем по сторонам, — снялось стойбище и на повозках, да перегоняя скотину, двинулось на новый выпас. По следам видно, повозки на больших колесах проехали. Повозки тяжелые, с багажом, с воинским сопровождением, воев не много, сотни две-три. Там дальше, я смотрел, пастухи скот гнали, в том же направлении.

— Молодец! Ну, как думаешь, далеко ушли?

— Со стадами далеко не уйдешь, там же не только лошади, еще бараны, козы, быки. Я себе мыслю, юрты они на ночь ставить не будут. Поутру дальше пройдут.

Отряд собрался у обсуждавших положение дел сотника и Ослябя. Окинув взглядом обступивших их бойцов, Сашка позвал: — Павел?

— Я здесь, батька, — подъехал вплотную к собравшемуся отряду парень.

— Ну, что ж. Ваш выход, маэстро. Давай, ниндзя скороспелый, выдвигайся по следу копченых. Мы за тобой легкой рысью поскачем. Найдешь кочевников, приглядись там, что почем, да и назад на доклад возвращяйся. Все понял?

— Да.

— Тогда вперед.

Павел неспешно тронулся в путь и уже через двадцать шагов силуэт всадника с лошадью, будто подернулся маревом, расплескался в разные стороны и исчез.

«Спасибо тебе переход, за такие подарки», — подумал Горбыль, двигая подразделение следом.

Ушедшие на новое место аборигены, были обнаружены, когда взошла луна. Сначала Павел наткнулся на разбросанные по степи стада скота, место отдыха пастухов выдавали костры, да редкий лай сторожевых собак.

Понаблюдав издали за пастухами, Пашка направился докладывать командиру о найденных потеряшках. Приняв доклад, Горбыль спешил подразделение за полверсты от пасущихся стад. Лошадей расседлали и стреножили. Бойцы готовились к бою, лишний раз проверили экипировку, чтоб не подвела в бою. Всучив Павлу холщевую сумку, Сашка объяснил:

— Вот что Пашок, сейчас мы тебя всего обсыплем бабкиными травками, хорошо натри ими лицо, руки и сапоги. В мешке свежая кабанятинка. Андрюха с Олегом в Курске у персидского купца зелье прикупили, мы им мясцо замариновали. Твоя задача, пройтись по пастбищам, угостить собачек. Да не торопись, пусть пастухи у костерков разомлеют. Как покормишь псов, возвращайся, получишь новую порцию. Затем мы работаем на пастбищах, а ты в стойбище шуруй, угощай тамошних сторожей. Понял?

— Да. Опять все тело чесаться потом будет.

— Фигня это все, главное ребятам работу облегчишь.

Павел ушел, растворившись в ночи. Всех разведчиков Сашка уложил на землю, чтоб не отсвечивали при лунном свете, и отдохнули перед работой, пока была такая возможность.

Прошло неменее двух часов, из воздуха перед лежачим сотником материализовался Пашка.

— Ну как прошло? — вставая на ноги, задал вопрос Горбыль.

— Все по плану, можно работать. Хороший яд, собаки уже подохли, даже не мявкнул никто.

— Держи вторую пайку, работай стойбище.

— Окей.

Перестрелять из арбалетов три десятка полусонных пастухов при отсутствии собак, дело плевое. На цель наводили тлеющие угли костров, но все же к стойбищу подошли уже, когда небо серело, а луна стала прозрачной. Казалось бы самое то! Остановились в ожидании Павла, разглядывая место, где предстояло поработать в поте лица.

Так как в племени проходил перегон скота на новые пастбища, аборигены, юрт практически не разворачивали. Стойбище представляло собой окружность, составленную из повозок поставленных задними бортами к передним. Все что можно было разглядеть издали, в сером мареве наступавшего утра, это то, что борта на повозках были высокими, сами повозки стояли на больших колесах и были крытыми.

Обозначился Павел, присел рядом с командиром, вздохнув, доложил:

— Задание исполнено, Петрович. Стойбище богатое, семьдесят три повозки насчитал. Возле каждой десятой, по два человека полусонной охраны, все-таки дело под утро. Я там два наряда снял. Пришлось, заподозрили неладное. Собаки у них, видети ли, куда-то задевались. Поэтому заходим слева, отсюда метров триста, я покажу.

— Веди Сусанин.

Насколько было возможно, передвигались, пригнувшись к земле, потом поползли. Пролезли внизу под повозками. Внутри лагеря находились стреноженные ездовые лошади, создающие незначительный, привычный для уха кочевника, шум. Лагерь спал. Выползая из-под повозкок, рассыпались парами прямо, вправо, влево. Лошади почуяв запах и присутствие чужаков, всхрапывали, кося глазами, скучковывались друг к другу.

Небо светлело на глазах. Еще недавно угадывающиеся силуэты караульных, сидевших привалившись к бортам на небольших платформах, закрепленных между собой, превращались в хорошо видимые мишени. Прохлада утра их явно бодрила, некоторые даже переговаривались друг с другом, кое-кто, привалившись к борту, укутав себя стеганым халатом, бессовестно спал, не ожидая ничего плохого от нового дня. Заржала лошадь на центральном пятачке. «Пора». Сашка тихо свистнул, уже не слишком переживая, услышит ли кто из посторонних. К бытовым шумам лагеря, прибавились посторонние звуки: шорохи, стон, шум упавшего тела, с правой стороны возня, попытка поднять тревогу, хрип. И снова тишина, только лошади подняли возню. Прислушался. Все тихо.

Чувство внутреннего дискомфорта глодало душу.

«Караул уничтожен, кочевье спит. Что делать дальше? — пристально осмотрел выстроенный кругом табор. — У меня такое впервые, работать в тесноте повозок еще не приходилось. Понаблюдать, что там внутри них, было не судьба. Совсем мозги не работают. Что тогда говорить о парнях? Закон диверсанта, гласящий, „Все непонятное, может нести угрозу и опасность. Найди причину, избежишь неприятность!“, нарушен. Короче говоря — зайдя внутрь табора, сами себя загоняем в капкан. Начнется кипишь, из крытых повозок нас расстреляют из луков. Вопрос, что предпринять, чтобы избежать этого и расхренакать копченых?»

Приняв решение, подал команду:

— Распределиться по двое, идти посолонь, группой, через каждые четыре повозки, уничтожать всех. Если поднимется тревога, работать по противнику прямо из повозок. Все, поехали.

Сашка работал с Ратмиром в паре. Вход в транспортное средство находился по центру окованного железом борта, его дверь, откинутая вперед, выполняла функцию еще и своеобразного мостика, поднявшись на который, человек попадал внутрь довольно-таки обширного помещения, с тентом вместо крыши. В высоких бортах, были специально проделаны бойницы на внешнюю сторону, для отражения вражеского нападения. Все это Горбыль рассмотел и проанализировал в процессе своих действий. Забросив арбалеты на спину, и взяв в руки ножи, бойцы встали на дверь-мосток, под ногами предательски заскрипело. Не медля более не секунды, рванулись вперед в темень, один ушел влево, другой вправо. На расстеленной кошме, виднелись очертания спящих людей. Разбираться в половой принадлежности и возрасте клиентов даже не пришлось, это были враги. Удар ножом в сердце крайнего лежавшего у борта напротив, левой рукой прикрыв ему рот на всякий случай. Удачно. Позади себя услышал всхлип, там трудился Ратмир. Перешел к следующему. Удар. Менее удачно, на последнем издохе, противник засучил ногами. Сделал правку. Следующий. Следующим был подросток. Женщина, еще одна, еще. Последний, успел проснуться, но тут-же умер, упокоиный кистенем в висок. Зачистил всех. По закрытому помещению стойко запахло кровью, от такого запаха дуреешь. Наступая на трупы, пошел к Ратмиру, оба встретились напротив входной двери. Вышли на воздух, продышались, собрали в кучу замутненное кровью сознание. В лагере было пока все тихо. На дворе стало совсем светло. Следующая повозка оказалась доверху загруженной сложенными юртами. Уже легче. Следующая. Два человека, остальное пространство заполнено рухлядью. На противоположной стороне, послышались женские вопли, детский плач, шум борьбы. В очередной повозке, уже в дверях, столкнулись с проснувшимся кочевником, удар наотмаш острым ножом по горлу, откинутое вбок тело, нырок под тент, Ратмир следовал за спиной. Навстречу послышался возглас. Бой в ограниченном пространстве, визг и крики, к которым добавлялась какофония звуков снаружи. Все, нет смысла сторожиться.

«Работаем!».

Удар кистенем, шаг к борту. Рядом, в сантиметре от одежды прошла короткая прямая сабля, снова удар кистенем. Стон. Женский крик, оборвавшийся после маха ножом. Фонтан горячей крови попал в лицо, на руки и грудь. Впереди мужчина с дротиком в руках. Уронив нож на пол, перебросил из-за спины взведенный самострел. Выстрел. Есть, прямо в грудь, клиента отбросило к борту. В торце двое детей.

«Все, этих убивать, смысла нет, и так в лагере гвалт стоит».

— Ратмир, как у тебя?

— Чисто. Мне тут саблей плечо копченый пропорол. Урод!

— На выход, потом залижешься.

— Понял!

На пятачке внутри повозок, в промежутках между стреноженными лошадьми, шел бой. Оценив обстановку, указал Ратмиру:

— Вдоль повозок айда. Работаем!

Не разбирая, кто с оружием, кто без, Сашка метал сюрикены в кочевников, Ратмир следом страховал его. Вопли женщин, детей, шум боя, держал в постоянном напряжении. Кончились сюрикены. Использовал метательные ножи.

Оставшихся в живых, стариков, женщин и детей, сбили в кучу. Мужчин вырезали всех, не разбирая, кто убогий, кто увечный.

— Десятники, доложить обстановку и потери! — подошел к окруженному полону.

— У меня все живы, двое легко ранено, — это Олесь.

— Двое погибших, двое раненых, — Людогор. — Прорвались, ушли в степь с десяток вражин.

— Гребанный Винипух! Как так вышло?

— После того, как тревогу подняли, у меня двойку стрелами завалили и ушли.

— Третий десяток?

— Один погибший, раненых нет, — доложил Сувор.

Женщины, предчувствуя скорую смерть, просто выли, слышались причитания на чужом языке, они сгрудились вокруг старого, сморщенного «стрючка», патлатого и грязного, на черный халат которого были пришиты бляшки, колокольчики и иная разноцветная мишура. Он исподлобья, с ненавистью смотрел на Сашку, сразу определив в нем старшего.

— Людогор, подцепите лошадей к одной из телег, освободите проход, — распорядился Горбыль, больше не обращая внимания на пленников, словно вычеркнув их стенания из жизненной действительности. — Олесь, ты со своим десятком, обыщи телеги, все ценное, но не громоздкое увяжешь в мешки.

— Сделаем.

Всеслав вместе с Барсуком, привязав к ближайшей повозке лошадей, повозившись, с усилиями кое-как извлекли ее из круга. Образовали проход, в него, кромсая пута на ногах, выгнали в степь лошадей. Словно стадо, вывели наружу голосящий полон, усадили на голую землю. Горбыль торопил парней обыскивающих печенежские кибитки, время бежало скачками. Солнце окрасило утро в багровые тона.

«Вот и Олегов сон сбылся, вымыли руки кровью, по самые локти».

— Олесь, заканчивайте, время вышло.

Подбежал Ослябь.

— Батька, шестеро ушли, охлябь на лошадях. Еще троих успел подстрелить.

— В какую сторону ушли?

— Да, почитай по нашим следам и ускакали.

— Ясно, к родичам подались, значит. Ах, незадача! Хотя, а кто говорил, что будет легко? Ладно, Ослябя, — с благодарностью подбодрил воя, ладонью похлопав того по плечу. — Вон, идите с Пашкой. Наших павших на лошадок грузить пока будете. Да привязывайте покрепче, пора ноги уносить.

— Угу.

— Олесь, подгони своих. Чего телятся?

Десяток Олеся сноровисто увязывал на специально оставленных лошадей, найденное добро.

— Все, выводи лошадей. Живее! Жгите повозки, нам теперь конспирация побоку.

Внутрь каждой телеги, бойцы забрасывали горящие факелы, найденные в печенежском стане, рухлядь внутри быстро разгоралась и вскоре языки пламени подняли к небу столбы черного дыма и копоти. Сотник подметил, что на лицах его бойцов небыло злорадства при виде пожарища, в глазах не просматривалась алчность от взятой добычи. Но небыло и сострадания к проигравшим. Присутствовала радость первой в их жизни победы. Мальчишки. Он понял одно, отдай он сейчас приказ на уничтожение полона, они бы без вопросов порезали всех. Это война!

— Уходим!

Проходя мимо, окруженного полона, Сашка бросил охране:

— Снимаемся, уходим!

— А, с этими что делать? — задал вопрос Людогор, мотнув подбородком в сторону кочевников.

— Пусть остаются, не брать же их с собой.

Старый печенег, что-то гортанно на своем языке, выкрикнул в лицо проходящему сотнику, потом затараторил как пулемет, плеская со словами слюну, глядя только на него.

— Олег!

— Да, батька, — подбежал к Сашке отрок.

— Чего хочет этот клоун?

— Это ихний бахсы — шаман по нашему, проклятие тебе посылает, говорит, что их верховное божество — Тэнгри — и его жена — Умай, пустят по твоему следу злых духов и пока нога твоя топчет степь, они будут уничтожать твоих воинов, последним умрешь ты.

— Ха-ха-ха, — выслушав, рассмеялся Горбыль. — Скажи ему, что пока злые духи сподобятся нас уничтожить, мы, практически, стерли его род, а он пусть живет, продолжая видеть упадок кочевья. Да, скажи бабам, пусть не ждут из набега своих мужчин, они больше не придут никогда. Ха-ха-ха!

Не обращая больше внимание на кочевников, сотник ускорил шаг, догоняя ушедших.

К вечеру диверсанты добрались до опушки гостеприимной балки, к той самой, где устраивали дневку. Расседлав и укрыв лошадей, пустив их пастись, занялись скорбным делом. Под одним из дубов была отрыта яма. Из седельных сумок, подоставали чистую одежду, переодели погибших, уложив их в могилу. В ноги покойникам поставили изъятый у печенегов горшок, насыпав в него три горсти зерен ржи, в руки вложили сабли, на грудь каждому лег его самострел. Поверх, тела укрыли куском расшитого полотна, специально для этого взятого из хабара.

— Скажи, Олесь, пару слов для ребят, — Горбыль взглянул, на молча стоявшего вместе с остальными над открытой могилой десятника.

Смахнув с лица одиноко скатившуюся слезу, Олесь хрипло выдохнул:

— Прощайте, браты, вдали от родной земли хороним вас, и крадой для вас стала сырая могила. Но, все мы знаем, что Диды наши встретят вас, а прародитель Сварог не допустит другого. Придет когда-то и наше время и вам придется встречать нас и провожать к воротам Ирия.

— Аминь, — закончил за Олеся Сашка. — Такова судьба у диверсантов. Поверьте, не самая худшая судьба. Тот, кто с оружием в руках наносит урон захватчику на его же территории, достоин называться героем. Мы будем помнить вас ребята.

Он бросил горсть земли на покрывало.

— Засыпайте парней.

Вскоре под древним деревом, олицетворяющим мощь, силу и долголетие, появился небольшой холм. Пашка, слегка счистив кору на стволе, ножом вырезал имена погибших и год — шесть тысяч четыреста семьдесят второй от сотворения Мира, все-таки на дворе был десятый век, а не двадцать первый.

Глава 16

Вчерашний штурм можно было считать полностью провалившимся, а бой проигранным. Половина приведенной к крепости орды, лежала под ее стенами. Речь уже не шла о грабеже, необходимо сжечь, стереть с лица земли укрепленное городище. Распылить войско по периметру стен, как это было вчера, сейчас было бы ошибкой. Нужен мощный удар кулака в одно место. Свою ставку князь Кулпей перенес в сторону северных ворот, расположив ее на покатом пригорке. Предрассветные, серые сумерки пока позволяли увидеть лишь очертания стен и крепостных валов. Сидевшие в седлах сотники, тревожно ждали распоряжений господина. Скоро рассветет.

— Тарсам, Чулпей, Хадати, начинайте!

Тронув поводья, люди начальствующие растворились в восточном направлении, вскоре с той стороны послышался топот копыт сотен лошадей, гиканье, свист, выкрики. Кочевые сотни шли на рысях вдоль кромки защитного вала, на ходу пуская зажигательные стрелы внутрь крепостного сооружения, в его стены и крышу над галереями. Защитники крепости отвечали им тем же, но ответных стрел было гораздо меньше. Стали слышны стоны и ругань, падение людей и лошадей. За стенами начинались пожары, горели крыши домов примыкавших внутри укрепления к самой стене. Ярко полыхавшая крыша галереи высветлила метавшиеся по открытым корридорам тени.

— Азам, твоя очередь, — не отрывая взгляда от зарева за стенами, через плечо бросил князь.

И, уже горящие стрелы сыпались на западную стену. Ранний рассвет убрал серость ночи.

— Солон! Возьми эту крепость, — прорычал Кулпей, наблюдая гибель своих воинов от действий вражеских лучников.

Выехав на коне вперед к готовым к штурму рядам бойцов, Солон издал боевой клич. Тысячи глоток ревом ответили ему. Людской поток, набрав скорость, помчался к защитному рву, закрываясь щитами от шелестящих вестниц смерти, которые собирали богатую жатву под высокими стенами укреплений.

— Харра! — клич перекрывал стоны раненых и затоптанных. Орда рвалась к воротам, к стенам. Ров был преодолен и со стуком в стену северных ворот уперлись штурмовые лестницы, отряды малых князей пошли на приступ. В гуще нападающих не покидая седла, на лошади от отряда к отряду штурмующих стены метался Солон, прикрываемый щитами своих ближников, он руководил боем. В пылу схватки князь не обращал внимания на пролетающие поблизости от него стрелы, на то, что уже давно попал в поле зрения вражеских лучников ведущих охоту за печенежскими вождями. Количество его телохранителей таяло на глазах, а он как заговоренный, горящей свечой крутился на самом виду, подгоняя отставших от общего рывка старших команд.

— Усилить натиск справа от ворот. Отстаете! Сонные дети сусликов! Тэнгри смотрит на вас с небес.

Напор усилился, несмотря на то, что при штурме рва стрелы посекли немало отважных воинов, зато задним рядам уже было легче преодолевать его, шагая по трупам своих соплеменников, снова усеявших сверху новым слоем потери вчерашнего штурма. Соплеменники рвались к стенам. Будто гроздья ягод на виноградной ветке, степняки телами облепили штурмовые лестницы. Нешуточный бой завязался уже на самих галереях стены, нападавшие пытались протиснуться вниз, туда, за стену к лебедкам и валам механизма опускания моста.

С возвышенности Кулпею хорошо были видны пожары в самом городище, горели крыши домов в центре поселения. Он отчетливо наблюдал картину рукопашной схватки на самих стенах, дым и языки пламени на козырьках крыш галерей. Блаженная улыбка поползла по его морщинистому лицу. Вот этого он и хотел, уничтожить всех, сжечь, чтоб и памяти не осталось об этой злой крепости.

— Кур, бери все, что осталось, помоги Солону. Ну!

— Повинуюсь, мой повелитель.

Последние четыре сотни кочевников Кур прямо верхом погнал в сторону засыпанных телами рвов.

Плотность атакующих северные ворота была настолько высока, что Монзырев отдал распоряжение оставить на южных не более тридцати человек, остальных перебросил к месту боя. К Трувору с поручением, прибыть туда же, убежал Мишка. На стенах женщинам приходилось попутно гасить пожары, при этом они часто оказывались в эпицентрах вооруженных столкновений, гибли наравне с воями. Горевшие избы внутри городка тушила команда баб и детей, тоже несшая потери от стрел кочевников. Наступило время, самому менять место дислокации. Сил атаковать крепость в другом месте, у противника все равно не было, и Анатолий решился убыть в гущу боя.

На галерее теснота и давка, трупы валялись повсюду, через парапет стены лезли все новые и новые враги. Штурмовавших стену печенегов, осыпали стрелами теперь только с воротных и боковых башен. Ор и рев в местах столкновений стоял просто душераздирающий. В какой-то момент, словно прорвавшийся нарыв, печенеги хлынули по внутренней лестнице вниз, пробились к подъемному механизму и выбили стопор в поворотном барабане. Мост, с грохотом рухнул, накрыл собою пространство рва, плюща тела жывых и уже погибших печенегов под собой, поднимая клубы пыли, превращяя ее в плотную сухую взвесь. Разочарованный рев нападающих, находящихся на внешней стороне ворот, огласил округу. Появление моста, ничего не дало кочевникам. На противоположной его стороне, проход запирала упершаяся пиками в землю железная решетка, за ней дубовые ворота, словно воин-исполин, охраняли проход в вожделенную крепость.

Те, кто пробился к воротам и опустил мост, были уничтожены подоспевшим десятком воинов руководимых Андреем. Будто, клыкастый секач, вселился в его естество. Андрюха, орудуя щитом и мечом, оставлял за собой дорогу из трупов, шел на острие атаки, а за ним клином продвигался весь его десяток.

Двигаясь навстречу спускавшемуся с галереи потоку печенегов, Андрей даже не кричал, не командовал, не бросал призывов. Глухо рыча, поднимался вверх, с кровавой пеленой в глазах, предугадывая каждый удар нападавших, для него они словно в замедленной съемке, делали замахи саблями, топорами и щитами, барахтаясь в невидимом киселе спрессованного воздуха. Он ощущал, что скорость его действий, превышает доступную обычному человеку раза в три. Словно ледокол, он пробился в саму галерею, прилетевшая стрела сбила шлем с головы, по мозгам прошелся звонкий гул, выщербленный щит, утыкали остатки стрел, срезанных саблями противника при отбивах ударов. В этой толкотне, идущие за ним вои от боковых ударов сразу потеряли четверых. Андрей попер к ближайшей лестнице, ставя перед собой задачу, залатать прореху в обороне, хотя бы в этом месте. Напиравшие кочевники, видя перед собой живую мясорубку, ослабили натиск, попятились, теряя бойцов. К славянам подошло подкрепление, Мстислав привел свежую, хоть и не полную сотню с восточной стены. Русские бойцы, узрев следы бойни, своих погибших товарищей, плотным слоем устилавших проходы вперемешку с телами захватчиков, озверев, ринулись на пытающихся закрепиться в галерее печенегов, словно бык на красную тряпку.

Распаленный битвой Монзырев, однако, самообладание не терял, озадачил тут же пятерку бойцов из вновь прибывшей сотни:

— Хватай бревно, бросай вниз на лестницы, — указал он.

Ухватив, лежащее возле парапета, тяжелое бревно, люди ухнули его на головы атакующих. Вопли и хруст, оповестили о том, что с десяток лестниц сломаны, а в стане врага появились новые калеки.

Скользя по еще не запекшейся крови, спотыкаясь и наступая на мертвецов, своих и чужих, русичи помаленьку выдавили поганых прочь с крепостной стены.

— Мишаня! Мишаня, где ты, черт полосатый?

— Я, здесь, батька.

— Давай, выпускай стрелу с красной лентой, самое время! — крикнул Монзырев парню.

— Ща, сделаем, — уже находу откликнулся он, кубарем скатываясь по лестнице внутрь городища.

В синеву неба взмыла стрела, неся на себе подаваемый засадникам сигнал.

Стегги Одноногий, варяг, пришлый вместе с Улебом в свое время из города Курска, с четырьмя десятками воинов второй день таился в засаде. Еще перед приходом печенегов, Монзырев инструктируя старика, просил:

— Ты, старый, со своими бойцами, наш единственный резерв, и использовать его мы можем лишь только в том случае, когда нам кранты наступят или момент благоприятный выпадет. Я тебя прошу, никакой самодеятельности, действуй только по сигналу. Твоя задача постараться обезглавить войско противника. Получишь сигнал, хоть костьми ложись, а результат дай.

Второй день, вои, скрипя зубами, наблюдали за штурмом крепости. Железная хватка Стегги удерживала молодежь от желания броситься на помощь своим.

Первый день штурма засадники прятались недалеко от реки, наблюдали, как сновали посыльные с приказами из ставки и обратно к войску. Расстояние до шатра печенежского князя от места засидки, было не более двух полетов стрелы, ближе не подойти. Стегги понимал, если подадут сигнал, все вои подчиненные ему, превратятся в смертников, уж больно много кочевников присутствовало в ставке. Потом и вовсе печенежский князь отъехал от избранного места, переместился к восточной стене. Шорохаться на восток по бурелому, не выдав себя, небыло никакой возможности. Счастье случилось в том, что крепость устояла, а сигнал подан не был.

Ночью шум, поднятый передвижением печенежских сотен, оповестил Стегги о подготовке неприятеля к новому штурму. Наворопники доложили, что ставка князя переместилась на северную сторону от крепости. Ковыляя на деревяшке, повел свое немногочисленное воинство в обход, прямо по лесной чащебе, повел в северном направлении.

Уже начался штурм, уже кипела рукопашная на стенах, когда Стегги вывел своих к опушке леса, за спиной княжеской охранной сотни. Все время пока двигались, продираясь по густому ельнику, спотыкаясь через шаг, Стегги боялся опоздать к подаче сигнала. Конечно, можно было бы постараться пройти и побыстрей, но мудрость прожитых лет, подсказывала идти не торопясь, пройти тихо и незаметно.

Затаились. До ставки можно было добить стрелой, но Стегги снова терпеливо выжидал, пресекая на корню каждое предложение молодых воинов напасть на врага. Он видел, как князь послал в бой последние сотни резерва, просчитал, что в охране осталось чуть более полусотни кочевников, да, десятка полтора княжеских ближников. Сигнала все не было. Зарево пожаров в крепостном городище, было отчетливо видно из леса. Шепотом подозвал к себе Рагнара Рыжего, вот уже почти год, исполняющего обязанности его порученца.

— Рыжий, мыслю, бой нам сегодня предстоит. А, еще чую, что последний бой это мой будет. Ночью спал мало, а закрыв глаза на миг, увидал сон — ворон одноглазый приснился, каркнул мне в лицо, видимо позвал к себе в Валхаллу.

— Может, обойдут тебя сегодня пальцы третьей Норны?

— Нет, в предчувствия всегда верил. Так вот, ты, давай сейчас помаленьку принимай на себя наш малый хирд. Собери десятников, пусть еще раз проверят людей. Да-а, и пришли ко мне Белояра, этому отроку, сам назначу урок.

Скользя между деревьями, к Стегги приблизился молодой воин в кольчужной броне и в шлеме на голове, зажав в руке боевой лук, колчан со стрелами он для удобства передвижения закрепил за спину.

— Звал, старшой? — прошептал кривич.

— Слухай сюда, сынок. Твой батька сейчас с погаными на стенах ратится, у сотника Андрея в сотне?

— Ага.

— Вот и помоги своему батьке здесь. Ты ведь сын полесовика и лучший стрелок среди нас. Так?

— Наверное.

— Вон, видишь того фазана в расшитом халате, во-он, который заложил руки за спину, за боем наблюдает?

— Ага.

— Это ихний князь и есть. Как только наши сигнал подадут, ты его стрелами всего и истыкай. Понял?

— Понял.

— Он живым быть не должен, так боярин распорядился.

— Стрельну, не сомневайся.

— А я и не сомневаюсь, сынку, иди, выбери место посподручней и жди сигнала.

— Ага.

Бой на стенах кипел. Резервов не было ни у одной из сторон, только вот численность армий была разной. Уже печенежские стрелковые сотни завязли у стен, уже все воины с южных ворот проливали свою и чужую кровь.

Вдруг Стегги увидел в небе красную полоску. Сигнал.

— Стрела! Пошли — и! — чуть повысив голос, подал он команду.

Сорок бойцов, натянув луки, выступили из лесной чащи на лесную опушку. Затренькали луки, полетели стрелы, выпущенные в конных печенегов. Лук, не арбалет, скорость стрельбы его превышена вчетверо. Уже даже первый залп принес свои плоды, в ставке врага появились убитые и раненые.

Белояр выпустил свою стрелу одним из первых, она прошелестев, вошла князю Кулпею в спину, на два пальца пониже шеи. Пошатнувшись, тот тут же поймал в правую лопатку вторую стрелу. Кольчуга под халатом прорвалась, словно фольга под напором иглы. Подручники подхватили своего князя, потащили внутрь стоявшей неподалеку юрты. Со стороны леса раздалось восторженное «Ура!», привитое попаданцами в дружине у кривичей, а навстречу засадникам уже мчались хлипкие остатки княжеской охраны, на ходу тоже пуская стрелы из луков.

Столкнулись!

Короткий бой. Численность пешцев победила силу всадников. Закрывая ладонью рану на животе, полученную от копья печенега, подвел невовремя сломавшийся костыль, поэтому и увернуться от удара не смог, весь перепачканый струящейся кровью, Стегги хрипло позвал:

— Рагнар! Рагнар, сучий потрох, поджигай княжескую юрту! Хай, все видят — ставки больше нет. Нет! Ха-ха-ха, — изо рта у Стегги обильно, толчками выступила густая темная кровь. Сидя на земле, поддерживаемый Белояром руками, Стегги с улыбкой глядел на то, как со стен крепости, словно тараканы, спрыгивают и разбегаются печенеги, издали узревшие гибель ставки князя. Хорошо горела юрта. Старый варяг, восковой рукой сжимал рукоять меча, губы почти беззвучно шептали. Белояр разобрал слова:

«Ворон, я иду к тебе, встречай».

Тело старого вояки, прожившего жизнь по законам предков, извернулось в конвульсии, хрипло вырвался на издохе последний в его жизни крик призыва:

— О-один-н!

Держа на коленях голову умершего, сам перепачкавшись его кровью, молодой Белояр плакал. Он оплакивал человека, учившего его искуству войны, искуству защиты своего дома, своего рода, слепившего из деревенского смерда воина.

Исход врагов был сумбурным и бестолковым. Лишенные в большинстве своем командования, почти все сотники погибли при штурме, люди рвались побыстрее покинуть место разгрома. Табуны бесхозных лошадей бегали по полю, шарахались от трупов, запаха свежей крови и чужих людей. Их отлавливали и, вскочив в седло, сломя голову неслись в сторону реки. Этому бегству хозяева долины не препятствовали, не было сил. На северных воротах подняли решетку, открыли настежь створы дубовых ворот. Плотным заслоном славяне, закрывшись щитами, стояли за мостом уже на внешней стороне вала. Окровавленные, обессиленные, но не сломленные, они наблюдали за бегством врагов.

Печенеги группами и поодиночке, галопом въезжали в воду реки. Попав на глубину, соскальзывали с седел и, держась за конские хвосты, переправлялись на другой берег. Уйти в родную степь, вырваться из замкнутого пространства долины — вот все желание, которое испытывали оставшиеся в живых. Кому-то это удавалось, многих река несла по течению, и кто знает куда оно вынесет.

Дождавшись, когда последние степняки преодолеют реку, Монзырев отправил конных разведчиков по дорогам вверх и вниз по реке, проверить, не остался ли кто из врагов на этом берегу. Из сотников выживших после боя, остались только Андрей с Мстиславом. Хромая, подошел Улеб.

— Что, старый, укатали Сивку крутые горки? — невесело улыбнулся Монзырев.

— Ничего, хевдинг, кости целы, а раны зарастут.

— Андрей, пройди по периметру крепости, добейте раненых печенегов, кормить и лечить их мы не в состоянии. Посчитайте потери.

— Сделаем, Николаич.

— Мстислав, ты со своими займись нашими ранеными и убитыми, помогите бабам и юнцам обиходить их.

Люди занялись делами, отложить которые, было никак нельзя, раненым требовалась помощь, мертвым — упокоение, все это, несмотря на усталость, ложилось на плечи уцелевших.

Непокоренная крепость сама по себе представляла жуткую картину. На внешней и внутренней стороне валов, лежали сотни погибших людей и лошадей, ров был завален трупами, особенно много их было у северных ворот и у восточной стены. В крепостных стенах, утыканных стрелами, в некоторых местах предстояло менять обгоревшие стеновые бревна. Крыши над галереями, не обгорели только на южных воротах. Для начала, люди Мстислава сбрасывали за внешнюю сторону стен трупы кочевников, тем самым проводя очистку территории. В самом селище сгорело часть изб у западной и восточной стен, складской ангар и еще ряд хозяйственных построек.

Мимо Монзырева пробегала стайка ребятишек.

— Боярин, угощайся. Тетка Даромила приготовила, мы всех воев обходим, кормим, — бойкая с длинной русой косой девушка, сунула ему в руки одну из деревянных мисок, вторая сноровисто положила из ведра черпак каши, наверху которого оказался кусок мяса, совсем мелкая достала из холстины лепешку и подала ему.

— Спасибо, красавицы. Поклон Даромиле от меня передайте и благодарность.

— Передадим, — удаляясь, крикнули в ответ.

Только сейчас, поднося ко рту первую ложку каши, Монзырев почувствовал, как сильно он проголодался. Спокойно поесть ему помешал подбежавший от ворот Рагнар Рыжий. Его доклад об уничтожении ставки кочевников, перемежался очень знакомыми Монзыреву выражениями и словами из лексикона Горбыля: «Конь педальный, бык театральный», с предлогами «в» и «на». Доклад закончился не менее литературным предложением:

— Все, и картина маслом!

— Постой, постой, Рагнар. Я, конечно, понимаю, что общение с сотником Горбылем привнесло красок в знание русского языка, но можно ведь и попроще изъясняться?

— Так, я и говорю. Их князя, Белояр двумя стрелами в унитаз слил, а подручников его, мы как редиску пучками повязали. Что с ними делать прикажешь?

— А Стегги, что говорит?

— Стегги повезло, он уже пирует в дружине у Одина.

Лицо Монзырева омрачилось.

— Как это произошло?

— В бою, с оружием в руках. Хорошая смерть. Волки позорные на нас налетели… — дальше пошел весь арсенал Сашкиных крылатых выражений.

— Все, все, я понял. Давай-ка ты их в поруб пока, он, слава богам, не сгорел. Потом разбираться с ними будем.

— Я тебя понял, хевдинг.

— Постой. Сколько людей у тебя осталось?

— Двадцать восемь уцелело, есть раненые.

— Запрягай лошадей в телеги и со своими бойцами начинай с южных ворот вывозить двухсотых печенегов к реке. Снимай с них оружие, верхнюю одежду. Тела в реку. Хоронить врагов не будем, нынешним летом откормятся раки и рыба у нас на реке. И пленникам поруб отставить, пусть эти мудозвоны тоже потрудятся на общее благо.

— Не переживай, сделаем красиво, как в Одессе.

— Рыжий, ты хоть знаешь, где та Одесса?

— Сашка объяснял, только я не понял, но что сделаем красиво, не сомневайся.

«Надо что-то делать, пока не поздно, эти два лоботряса, мне весь люд своими погаными языками испортят. Уже половина поселка, погрязла в словах из их слэнга, и ведь никто не удивляется, откуда, что берется», — озабоченно подумал Монзырев.

— Толя, Толечка! — из вестимировского ангара, где содержались и сортировались раненые, выбежала простоволосая Галка с ребенком на руках, завернутым в пеленку. Увидав его, вцепилась словно клещами. — Живой, любимый мой.

Монзырев нежно обнял обеих, стараясь не придавить дочь.

— Галчонок, ну, ты чего? Живой, конечно живой. Что мне сделается?

— А говорили, что на северных много народа полегло. Я, ждала, ждала, а тебя все нет.

— Так, ведь сейчас работы-то как раз выше крыши. Копченых побили и жизнь продолжается.

— Ох, я так счастлива, спасибо богине Ладе, молила ее о тебе.

«Дурдом на колесах, славяне Сашку цитируют, словно Мао Цзедуна, а от наших девок вестимировщиной стало попахивать. Не, ну точно надо что-то делать».

— Ты, давай, иди с девчонками терем в порядок приводите, совещание-то мне проводить где-то надо, а у меня дел за гланды.

«Б…ский род, по-моему, и из меня горбылевщиной поперло».

— Андрей-то жив? — вспомнила об Ищенко Галина.

— А, что этому языковому террористу сделается? Коптит небо, все больше ненормативной лексикой.

— Ну, и слава богам!

— Иди уж.

До позднего вечера, Монзырев разгребался с делами в крепости и за ее пределами, принимая доклады и отдавая новые распоряжения. Погибшая старшина требовала замены, он тут же на ее место выдвигал тех, кто своим авторитетом мог заставить стронуться с места десятки неотложных дел. Главное в его положении, было приставить к делу подходящего человека, помочь ему советом при возникновении какой либо сложности.

К вечеру все раненые и увечные были обихожены. Рагнар, со своей похоронной командой очистил территорию южных ворот и западную стену от печенежских трупов. Воевода с отроками, подсчитал свои потери. Боривой с командой баб и детей постарше, найдя пригодное место, приступил к копке братской могилы для захоронения погибших славян. Прибывшие разведчики доложили, что на русской территории, подконтрольной Монзыреву, печенегов больше нет, остатки банды, кто не утонул при переправе, ушли на левый берег. Наводился порядок внутри крепости.

Поздним вечером Толик еле притянул свои ноги в терем. Уставший, с потемневшим от забот лицом, он оставил на сутки дежурным по крепости Андрюху. В спальню к жене не пошел, не раздеваясь, стянув лишь кольчугу с поясом да поршни с сопревших ног, добрался до ближайшей лавки, упал на нее и мгновенно уснул.

Он не слышал, как заходила в комнату Людмила, заслышав раскатистый храп, как Галина, сидя рядом, нежно теребила его волосы на голове, как неугомонная детвора, уже ночью закончив дела в городище, гурьбой завалилась в терем, громко обсуждая свои насущные проблемы.

Завтра наступит утро, которое могло не наступить никогда для многих жителей пограничья, и он, поднявшись с лавки, будет решать много вопросов и главный из них, как жить дальше, как выжить в этом мире, а сейчас за окном ночь, и хозяин этой земли просто спит, хорошо потрудившись, сделал свое дело.

Глава 17

Вымотавшись, Сашка спал, и снился ему чудесный сон, будто собрались в его кабинете сослуживцы, и самым бессовестным образом давят под пачку сухих пайковых галет вторую бутылку водки. Раскрасневшийся Андрюха Макаркин, как всегда после выпитого, смешав две темы вместе, рассуждает о международной политике и сексуальной революции. Леха Волчок с серьезным видом, смежив у переносицы густые брови, пытается понять его, никак не врубаясь, как может влиять одно на другое, но все-же после выкрика Макаркина: «Да, у нас все депутаты — голубые!», на его хмуром лице появляется хитрая улыбка.

Сашка банкуя, разливает остатки прозрачной жидкости по стаканам:

— А, давайте за нас, за офицеров!

Ищенко, сидевший на кабинетном диване с гитарой в руках, слегка осоловел, провел пальцами по струнам:

— Нас уж мало осталось, в шеренгах по восемь,

И героям наскучил солдатский жаргон,

И, кресты вышивает, последняя осень,

По истертому золоту наших погон…

— Вот, за нас и выпьем! За последних рыцарей России. Я, конечно, тоже хочу хорошую «тачку», и в ресторан завалиться, чтоб копейки не считать, хочу. Да, вот только претит мне то, что россияне к себе уважение пытаются искоренить, что профессия офицер, инженер, хлебороб, врач, да, много профессий отошли в план не престижных, отстойных, мало оплачиваемых. Да и само слово россияне, пришедшее в наш язык с подачи придурошного Ельцына, тоже претит. Понятие — русский офицер в империи всегда считалось достойным, и пофигу, какой крови человек, носящий это звание. Армия — единая семья для всех народов, проживающих на нашей территории Рассея-ане, тьфу, с души воротит! — в выражении офицера, появились знакомые нотки голоса президента-алкоголика, который совсем недавно вместе с правительством великого государства чуть не просрал страну с ее народом и армией. — Сейчас в чести банкиры, проститутки, киллеры, труженики попсы, депутаты, в конце концов — это герои нашего времени. Никто ведь не задумывается о том, что не будет инженера, рабочего, хлебороба, не будет и продуктов на столе, одежды на теле, колес под задницей. Не будет врача, учителя — учись на улице у ворья и дохни по-тихому дома в койке. Не будет военного — иностранные компании пинками сковырнут все отечественное высокопоставленное ворье, считающее нефть и газ, своим личным достоянием, и плевать им на все с высокой колокольни.

— Ну, ты, Макар, и загнул речугу. Но, все равно за нас, за офицеров, — поднялся Сашка со стула. — Вздрогнем!

Стаканы со стеклянным звяком соприкоснулись. Звяк. Офицеры вместо того, чтобы выпить, еще раз цокнулись стаканами, потом еще и еще, монотонно, но значительно увеличив темп.

Сашка проснулся. Невдалеке от балки, в месте перехода через овраг, слышался перестук не кованых копыт множества лошадей.

Пашка ужом проскользнул между деревьями, прилег рядом.

— Олесь докладывает. Копченые, сотни две прошли. Наши затаились, выжидают.

— Не дергаться, пусть мимо проходят. Нам в бой вступать ни к чему.

— Понял, передам.

Оставаясь незамеченными, они пропустили через овраг, еще два отряда кочевников движущихся в северном направлении.

«Куда же они намылились такой оравой?» — думал Сашка.

Когда на нагревшуюся за день землю опустилась ночь, вызвездив близкое, тяжелое небо, славяне, оседлав лошадей, поскакали степью на юго-запад. Ковыль шуршал, раздвигаемый лошадиным клином, порывы степного ветра в ночи, создавали иллюзию, что лошади двигаются по морским просторам. Изредка попадавшиеся на пути курганы, представлялись островками суши среди бурлящей стихии. Степь жила своей жизнью. Среди высокой травы просматривались тени животных, метавшихся прочь от проезжающей кавалькады, блеск пары горящих глаз, то появлялся, то исчезал, встречая и провожая людей.

Разведчики двигались по следам одного из отрядов кочевников. Следы сделали поворот с юга на запад, в сторону Днепра. Сашку не радовало уже одно то, что на пути воропа не появилось ни одной балки или оврага, ни одной хотя бы мелкой речушки. В случае, их обнаружения противником, негде было укрыться, а в степи печенеги, практически, непобедимы, если не умением, так численностью задавят, никакая тактика не спасет. Радует лишь то, что след оставленный разведчиками, сотрется. Трава положеная лошадьми набок к утру встанет привычной стеной.

С рассветом появились признаки явного присутствия людей неподалеку. Ускакавший вперед Павел, вскоре привез известие, впереди богатое кочевое стойбище. Мало того, по ночной поре отряд влез в проплешину между выпасами скота. Их не заметили, но кто поручится за то, что пятясь раком, они не проявятся во всей красе пред ясны очи воинов сторожевых разъездов? Просчет! А солнце уже расцветило степь, немного внимания и они видны как на ладони.

— Одеть лошадей в защитные тряпки, может, издали не заметят. Будем продвигаться поближе к кочевью, здесь прятаться невозможно. Останемся на месте, засветимся как три тополя на Плющихе. Работать будем по обстановке, — высказался Горбыль.

Издали, с вершины холма воины увидели юрты. Посчитать их количество возможности не представилось, но на глаз Сашка определил, что род, кочевавший в этих местах, был богат и многочислен. Внизу перед холмом паслись стада баранов, поодаль от них, верстах трех, огромный табун лошадей. В самом стойбище сновали люди. Прямо рядом с юртами женщины готовили еду. Ветер дул в сторону славянского отряда и ароматы вкусно пахнущего варева, едва уловимо долетали до укрывшихся в высокой траве кривичей. Изредка мелькали кочевники на лошадях. Стойбище жило своей вольной жизнью.

— Если ветер изменит направление, собаки пастухов нас учуют, — заметил Олесь, приподнявшись на руках оттолкнувшись от земли поросшей высокой травой.

— Это и ежу понятно, — огрызнулся Сашка, усиленно мозгуя, что бы такое предпринять.

— Что, предлагаешь?

— Батька, а что если тремя колоннами, на рысях ворваться в стойбище? Там забросаем горшками с ромейским огнем юрты, кого успеем, постреляем, наведем шороху и уйдем. А?

— Это тебе не из-за угла стрельнуть и смыться. На подходе по топоту засекут. А, сколько в стойбище воинов, ты подсчитал? То-то же.

— Так, и тут спалимся, даже стрельнуть не успеем.

— Тоже верно, — Горбыль расплылся в улыбке, мысль посетила его лысый калган. — Сделаем так. Ты, Олесь, со своим десятком остаешься здесь, продолжаешь наблюдение. Да чтоб не одна лошадь раньше времени на ноги не встала. Пашка, растворись в пространстве, видишь промежуток между стадами? Тралишь его от помех, смотри, чтоб ни одна копченая задница, ни одна собачья морда не вякнула пока мы не пройдем этот коридор.

— Все понял, батька.

— Остальные со мной пешим порядком проходим к становищу. Ворвавшись в него, забрасываем кувшинами с горючкой юрты и в рукопашной мантулим за всю мазуту всех кто носит оружие. Олесь, увидишь пожары — мухой с лошадьми к нам. Все остальное по обстановке. Кому, что неясно?

— Ясно, — ответил за всех Сувор.

— Доставайте кувшины. Пашка, ты еще здесь?

— Уже нет, — встающий на ноги Пашка прямо на глазах расплылся маревом, был слышен лишь шелест травы под его ногами, удаляющийся в сторону стойбища.

— Ну, братцы, а мы на брюхе, по-другому никак. Готовы? Тогда поползли, а там как бог подаст.

Поползли по Пашкиным следам, оружие и щиты закреплены на спинах, каждый держал в руке глиняный горшок с запечатанным горлышком. Шелест травы да прерывистое дыхание, незначительно выдавали продвижение диверсантов. Операция, спонтанно придуманная Горбылем, началась.

Где ползком, в иных местах на карачках, а то и по обезьяньи — прыжками, истекая потом на пекучем солнцепеке, добрались к точке броска. Ужами проскользнули в печенежский стан, поднявшись в рост, рванулись к юртам. За плотным войлоком кочевых жилищ слышен только топот ног да пока еще редкие щелчки арбалетов, болты из которых летели в опешивших от такой наглости застигнутых врасплох людей чужой крови. Вначале успех был полным. Забросав юрты горючей жидкостью и запалив ее, устроили пожары. Войлочные жилища горели факелами, поднялся женский гвалт, навстречу воям бросились вышедшие из ступора вооруженные кочевники, находившиеся в селении. Их потеснили, началась резня. Но все глубже и глубже погружаясь в пылающий стан, Сашка понял, что пытается взять вес не по силам. Слишком большим оказалось стойбище, слишком быстро пришли в себя степняки, слишком много мужчин встало на защиту родных очагов. Из-за противоположного края холма послышался перестук лошадиных копыт. К печенегам шла подмога.

Зачистив от хозяев стойбища приличный отрезок земли перед собой, сотник окинул взглядом поле боя. Олесь вовремя привел лошадей.

— Олесь! — рыкнул Сашка, — бросайте горшки перед нашими бойцами, пусть загорится земля. Раненых в седла, погибших не оставлять. Все по коням, уходим!

Практически вбросил в седло раненого бойца, едва не теряющего сознание от потери крови, две стрелы торчали из его тела. Раненый завалился на шею лошади, безвольные руки повисли плетьми. Сашка набросил ременную петлю, предназначенную для стреноживания «языков», на щиколодку ноги, протянул под лошадиным брюхом, привязал к другой ноге. Кинул повод подвернувшемуся под руку отроку:

— Олег, головой отвечаешь. Пошел! — ударил ладонью по широкому крупу.

Десяток Олеся удачно отделил пожаром печенегов от своих. Родовичи уходили в степь, оставляя за спиной горевшее стойбище, увозя раненых и погибших товарищей. Печенеги не рискнули преследовать напавших на их жилища врагов, радовались, что смогли отбиться, слишком незначительными были их силы для погони и велики оказались потери. Неясно, каким числом пришли русы в степи? Какую цель может преследовать их вождь? Вопли страдания разносились по затухавшему пожарищу, женщины валяясь в пыли, рвали клочья волос, посыпали голову пеплом. Тьма горечи потерь накрыла печенежский стан в этот солнечный день.

Скачка длилась долго. Сашка понимал необходимость уйти как можно дальше в степь. Остановились лишь раз, на сравнительно небольшое время, оказать помощь раненым и покрепче привязать к лошадям погибших.

Снова в путь. Жаркая знойная степь уводила их в северо-восточном направлении. Цель — добраться до благодатной балки, уже не раз выручавшей отряд, а там домой. Только теперь Горбыль понял, насколько прав был Монзырев, не приспособлены русские воины к степной войне.

Уставшие бойцы не сразу заметили надвигающуюся со стороны солнца черную тучу, и лишь когда тень от нее закрыла лучи светила, русичи заподозрили неладное. Ясным днем в южных широтах можно увидеть плотное облако, которое напитавшись испарениями из близлежащего водоема, превратится в тяжелую белую, ну на худой конец потемневшую дождевую тучу, готовую пролиться свежестью дождя, напоив сухую степную землю. То, что надвигалось в синеве неба, даже внешне напоминало мрачный образ крадущегося хищного зверя.

Цепочка отряда, замедлив бег лошадей, не сговариваясь, встала. Разглядывая необычное явление природы, проложившее себе маршрут в жаркой степи, вызвало живой интерес у всех.

— Никак дождь будет, а, батька? — подъехал вплотную к Горбылю Людогор. — Только удивительно мне, туча-то, словно темнота ночная, а по сторонам от нее хмарей-то и нет. Как так может быть?

— Да-а, идет прямо к нам, причем целенаправленно идет. А ну, братцы, принять правее, уйдем с ее пути. Может мимо проползет? Но-о!

Запыленные вымотанные многочасовой скачкой кони, снова понесли седоков подальше от черноты, наполнявшей синь неба черным разводом, пытаясь оставить несущуюся по небу тучу слева от себя. Храпевшие лошади, понукаемые всадниками, набрали скорость. Высокая трава, раздвигаемая крупами животных, шуршала под копытами. Не тут-то было, туча тоже изменила направление своего движения. Люди почувствовали дыхание знойного ветра со стороны надвигающейся преследовательницы. Казалось, русичи устроили скачку наперегонки с самой природой.

— Не уйти нам от нее, батька! — прокричал скакавший третьим в цепи воропа Ратмир. Припав к лошадиной шее, он бросал косые взгляды на морок, подступающий все ближе и ближе. — Лошадей загоним.

— Что предлагаешь? — бросил вопрос через плечо сотник, не снижая темп скачки.

— Не знаю.

— Так какого… рот открыл. Сматываться надо.

— Он прав, батька. Не уйдем, — откинулся в седле Олесь.

Сотник придержал взмыленного коня, пропуская вперед своих ребят, вид тяжелораненых товарищей заставил его пожалеть о том, что так загонял лошадей. Еще час скачки и люди просто умрут непережив потерю крови, жажду и боль. Падут лошади. В степи останутся два с лишним десятка безлошадных вымотанных в конец русичей.

— Вороп стой, — скомандывал Горбыль. — Спешиться. Лошадей держите, еще не ясно, что будет. Все едино, встретим неизвестность с оружием в руках. Чем черт не шутит, может, просто под дождь попадем. Но кажется мне, все будет как в напоминании о Страшном суде:

Сойдут с небес ангелы грозные,

И снесут они орудия огненные

И погонят грешных в реку огненну.

Охренеть, неужели это я несу? Точно скоро белую лошадку прогуливать выйду, если живы останемся.

Притихшие бойцы созерцали происходящие с тучей метаморфозы. Остановившись неподалеку от скопления людей и лошадей, темная мгла вдруг стала преобразовываться во что-то совсем иное. К земле потянулся острый черный столб. Упершись в траву, он превратился в воронку, куда стала втягиваться остальная чернота, постепенно зайдя внутрь, мрак стал раскручиваться в смерч. Люди услышали гул, идущий изнутрии воронки. Сначала медленно, потом убыстряясь, смерч двинулся к воинам. Все осознали безысходность положения. Убежать — невозможно, спрятаться — негде, осталось одно — погибнуть.

— А, мать его так. Сейчас мы посмотрим, кто такой, этот товарищ Сухов.

Сашка сунул узду своей лошади в руку Олегу.

— Держи.

Сам, ногами широко раздвигая ковыль, направился навстречу воронкообразному чудовищу. Более идиотского решения проблемы он выдумать не смог, но надо было на что-то решиться, и он решился. То, что перед ним находится не явление природы, а козни степного колдуна, он, общаясь с Вестимиром и лешаком, уже понял. Никаких заговоров он не знал, талисманов от такой хрени у него не было. Сделав еще два шага, Сашка вошел в боевой транс, движения его ускорились, стали экономными и резкими. Напор горячего воздуха, с приближением смерча, стал ощущаться еще сильнее, от мрака веяло сухим зноем. Сам же Горбыль, ощутил, как вдоль хребта побежала неслабая струйка пота, не то от страха перед неведомой кончиной, не то от жары, исходившей из мрака вихря. Из-под ног воина, потоком воздуха к воронке потащило траву, вырванную с корнями из грунта.

С усилием огибая смерч со стороны, и находясь от него в считанных метрах, чувствуя, что еще чуть-чуть и его затянет внутрь воронки, Сашка вырвал из ножен оба ножевых клинка и с замахом бросил в смерч.

— Нн-а-а! — вырвалось у него из пересохшего горла, после чего он с усилием, рыбкой, через голову, рискуя быть втянутым в воздушный столб, сделал кувырок от него в сторону.

Вертящийся столб черноты и пыли пронесся дальше, увлек за собой оба брошенных ножа, вонзившихся в него словно в дерево.

Пришедший в себя после кувырков, он заметил, что со смерчем не все в порядке, что-то изменилось. Приглядевшись, увидел. Воронка замедлив ход, остановилась, из нее стаями вылетало воронье, с недовольным карканьем разлетаясь по степи в разные стороны. В клубах поднятой пыли смолк гул самого смерча. Сашка поднялся на ноги и направился прямо в пылевое облако. Пыль рассеивалась и оседала. Все лицо, руки и одежда покрылись слоем грязи, образованной потом и той же пылью. Уже сейчас можно было увидеть на земле лежащего человека. Горбыль отплевываясь и выбив из носа згязевые пробки, подошел к нему. Перед ним жмурясь от пыли и боли, лежал давешний шаман из самого первого стойбища, которое уничтожили Сашкины бойцы.

— Хм! Вот тебе и туча, — почесал бритый затылок своей пятерней. — Ну, что, баклан, долетался?

К ним, держа лошадей в поводу, подходили русичи, ошалело глядя на колдуна. Сам шаман уже перестал подавать какие-либо признаки жизни, оба Сашкиных ножа торчали из его груди.

— Батька, как же это? Ведь колдун, а ты его так вот, ножом кончил, — хлопая глазами, задал вопрос Людогор.

Все уставились на своего сотника.

— А чё тут непонятного? Слыхал я про одного витязя, Чапаевым его звали. Так вот против него азиатский богатырь тоже выступил, между нами говоря, стра-ашный и сильный как битюг был. Так вот, он его тоже ухайдокал спокойно, при этом даже высказался: «Все — говорит, — боятся. Ниндзя, ниндзя, а он, идиот с голой пяткой против шашки!». Так и с шаманом, этим, доморощенным. Ну, что прищурились? По коням, делаем ноги.

— Один вопрос, батька, — подал голос Сувор.

— Ну, давай.

— Ты там про ангелов грозных говорил. Кто такие?

— Ах, эти. Ну, видишь ли, Сувор, есть такие мужики с крыльями на спине. Сам не видел, но говорят, очень эротично смотрятся.

— Как это, эротично?

— Все тебе расскажи. И так боярин ваш на меня смотрит косо, мол людям мозги засираю лишней информацией. Потом Монзырев скажет, что я тут на Руси сексуальную революцию устраиваю. Хорош трепаться! В седла все.

Вечерело, но солнце еще было высоко. Не доехав до попавшегося навстречу кургана, Сашка увидел появившегося из марева Павла:

— Беда командир, дальше нельзя. За курганом печенеги, рассыпались в степи по трое-пятеро человек. Как гребнем проходят степь, находятся в прямой видимости друг от друга. За неводом отряд человек в пятьдесят видел.

— Спешиться. Лошадей положить в траву. Ну, что, славяне, рвем невод?

Компактно уложив лошадей в высокую траву, русичи приготовились стрелять из арбалетов, даже раненые молча застыли в ожидании, закусив губы, чтоб не стонать.

В двух стрелищах от засады, по правую сторону от кургана, выехала тройка кочевников, медленно передвигаясь, они громко разговаривали, огибая курган. Справа от затаившихся в траве кривичей, доносились звуки пребывания большого числа воинов противника, составлявших пресловутый невод. По смеху, выкрикам и раздраю, можно было предположить, что в отряд быстрого реагирования собран молодняк кочевого племени. Для многих это был первый подобный выезд и воспринимался он как развлекуха. Судя по всему, более зрелые, умудренные опытом воины находились далеко за пределами досягаемости. Отсюда вытекала и беспечность в поведении преследователей. Кого смогли, того и собрали, ничего не поделаешь, кризис.

Процесс загона славян в нужном направлении, чтобы потом окружить и покончить с ними, увлек кочевников. По-видимому, было пройдено уже немалое расстояние, противник в поле видимости еще не попадал, а это расслабляет. Русичи наблюдали за происходящим, ожидая момента боестолкновения. Внезапно, с возвышенности кургана, мелькнуло гибкое, почти серое тело. Не издавая ни звука, здоровенный котяра, выпустив когти, вспрыгнул на круп ближайшей лошади, полоснул лапой по шее наездника, сидевшего на ней. Оттолкнувшись, перескочил на соседнего всадника. Грациозный прыжок был настолько неожидан, что второй кочевник ничего не успел сделать, кубарем вместе с котом сверзся с седла. Уже на земле предпринял попытку отбиться, но пару раз дернувшись, затих.

— Степной пардус, — прошептал Ослябя, но его услышали почти все лежащие в засаде. — Где-то поблизости должны быть еще кошки. Этот либо отвлекал, либо защищал семейство. По-видимому, их уже давно гонят.

— Однако красавец, сволочуга. Как ловко разделался с копчеными.

Дикораздирающий рык, погнал испуганных лошадей, куда глаза глядят. Оставшийся в седле, третий печенег попытался выстрелить в зверя из лука, но лошадь под ним дернулась и стрела ушла совсем не туда, куда целился лучник. Соседи по «неводу», видя такую картину, подняли крик, пришпорив лошадей, помчались в сторону убегавшего в обратном направлении кота. Молодость брала верх над здравым рассудком и выверенными действиями. Старший в отряде степняков, судя по происходившим событиям, оказался никудышним вождем. Приподнявшись, Сашка наблюдал, как в сторону «беглеца» рванули еще три разъезда.

— Пашка, разведай, по-моему, в неводе образовалась прореха. Если все так — махнешь издали рукой.

Пройдя мимо убитых леопардом людей, Пашка рассмотрел их тела, оба были мертвее мертвого. Первому когтями располосовали горло, у соседа весь ливер вывалился наружу, а кадык отсутствовал напрочь, кошачьи зубы потрудились на славу. Преследователи устроили настоящюю погоню за котом, утомившись от однообразия поисковых мероприятий, удаляющиеся крики стали менее отчетливо слышны. Но, самое главное, не поняв издали, за кем идет охота, заградотряд тоже рванул влево, повидимому, его командир подумал, что обнаружены русы. Павел материализовался в видимую форму бытия и призывно махнул рукой.

Дальнейшее вывело отряд кривичей на обычный режим. Благодаря случайной встрече со степным леопардом, разведчики получили шанс без боя прорваться через цепь загонщиков и незамеченными уйти. Копыта лошадей, перевязанные войлочными обмотками, позволили снизить шум движения до минимума.

Снова скачка по степи, снова Сашка вел вымотаный до предела возможности отряд на северо-восток, и вновь в передовом дозоре находился Павел. Версту за верстой, покрывали копыта лошадей. Вечернее солнце спустилось почти за горизонт.

— Батька, треба остановиться, — прибавив хода своему коню и поравнявшись с Сашкой, высказал пожелание Людогор. — Раненые не выдержат.

— Понял. Стой, привал, короткое время. Десятникам, осмотреть раненых, напоить. Дайте воды и лошадям. Дозорным выдвинуться на расстояние стрелища в стороны.

Отряд понес потери. За время движения, к троим погибшим, прибавился еще один разведчик. Богдан, которого Сашка поручил Олегу, в дороге умер от потери крови, несмотря на то, что был перевязан и всю дорогу опекаем. Раны у остальных не вызывали беспокойства. В сумерках к Горбылю подскакал Ослябь.

— Батька, надо удирать. Поганые на хвосте. Я приложил ухо к земле, слышен отдаленный конский топот.

— Как думаешь, много их?

— По звуку ясно, что у нас не хватит сил, чтобы сокрушить их. Идут по следу.

— Ночь и внезапность скрадывает число. Десятники, как мыслите, если ударим внезапно? Ведь не отстанут, а днем, так и уничтожить могут.

— Тебе решать, батька. Я, так за, — подал свой голос Людогор.

— Согласен, — это уже Олесь.

— Я тоже. У нас двадцать четыре воя. Если каждый приложится, то и ворогов, глядишь, уполовиним сразу.

— Идут по следу, это хорошо. Значит хоть какое-то подобие строя, бегать по полю за каждым не придется. А ну, всем рассыпаться, залечь у следа. Ослябь, вяжи уздой лошадей с погибшими и уводи вперед на версту, потом вернешься, поможешь.

Засаду организовали быстро, упор для выстрелов был с уложенных вдоль оставленного следа лошадей. Далеко не отошли, чтоб не промахнуться в потемках. Ждали.

Княжич Галан, сын малого князя Азама, засомневался, стоит ли и дальше вести преследование русов, когда ночь застала сотню соплеменников в степи. Есть вероятность сбиться со следа и упустить добычу. Завтра, новый день, его всадники отменные стрелки, на поджарых выносливых степных лошадях быстро нагонят русов поутру.

«Может быть, сделать привал, развести костры, из кожаных сум достать мясо. Воины проголодались, конечно, даже сейчас сложно удержать, рассвирепевших от уничтожения двух стойбищ, воинов. Когда такое было, чтобы русы, малым отрядом наносили племенам такой урон? И где? В родной степи. Нет, надо объявлять привал».

Княжич поднял саблю над головой, хотел выкрикнуть приказ, но совсем рядом, чуть в стороне, чужой громкий в ночи голос выкрикнул непонятное: «Бей!». Послышались глухие щелчки и то одного, то другого родича, короткими болтами самострелов, выносило из седел. Прямо в ночь посыпались ответные стрелы печенегов, но целей в кого требовалось попасть, было не разобрать. Вокруг растерявшегося, поникшего духом Галана, в потемках послышались стоны, ржание раненых лошадей. Самого княжича, прикрыли щитами телохранители, один из которых на глазах у юнца получил болт в лицо и упал под копыта лошади.

— Уходим! Уходим! — фальцетом завопил молодой вожак, и тут же что-то колючее, острое, впилось ему в трахею, горячая кровь заструилась по одежде вниз, голова закружилась, и если бы не Бойсан, перебросивший тело юноши через луку седла, и не поскакавший прочь от места засады в степь, он бы тоже оказался на земле. Протяжный стон, оповестил остатки отряда о потере предводителя. Все кто выжил, рассыпались по степи, понукая лошадей, быстро покидали страшное место. Тэнгри отвернулся от них, причем, снова отвернулся на родной земле. Чем-то все же провинился род великого князя Кулпея перед верховным божеством печенегов.

— Батька! Батька, мы победили. Половину поганых наземь свалили, остальные утекли. Отрадно то, что потерь у нас нет, никто даже царапины не получил.

— Олесь, что за телячий восторг? Уж, от тебя я такого не ожидал. Собрать трофейное оружие, луки сломать, без надобности они нам. Всем убиенным отрубите головы, выбросим их в другом месте. Это им предупреждение, пойдут за нами, останутся без голов. Пошустрей, пошустрей, время уходит. Звезды свои собрать не забудьте, Туробоя с его наковальней еще нескоро увидим. Где я вам в степи сюрикены найду? По ко-о-ням. Ма-а-рш!

Отряд продолжил движение на север. Некогда бывшие щенки, окончательно перевоплотились в молодых волков.

Переодетые во все чистое, погибшие русичи лежали в наспех вырытой могиле покрытые сверху куском полотна. Под заветным дубом было уже второе захоронение разведчиков.

— Ну, что ж, сынки, прощайте. Передадим привет от вас родной земле, конечно если сами живыми к ней доберемся. Спите спокойно, рядом с братами своими. А нам пора, не поминайте лихом. Сувор, пускай засыпают краду, — Сашка отошел назад, глядел, как споро бойцы, засыпав захоронение, делают холм.

Подошли Олесь с Храбром, притащив за плечами тяжелые кожаные мешки.

— Вот, батька. Откопали. Это из первого стойбища взято, а то, что с трупаков сняли ночью по седельным сумам уложено.

— Ну, высыпай, гляну, — Сашка присел на корточки, перед ним прямо на рядно, брошенное на землю высыпали из мешков хабар.

Брали самое ценное, не размениваясь на рухлядь. Сотник провел руками по куче драгоценных безделиц, разгребая в стороны золотой и серебряный метал. Звонко зашуршав, отчетливо проявились среди наборных серебряных поясов, височных и поясных женских подвесок, золотые византийские цепи и перстни, скандинавские фибулы и кольца из серебра, множество разномастных монет.

— Хрень, — безапелляционно произнес Горбыль. Окинув направленные на него взгляды бойцов, сказал: — Но на эту хрень можно людей русских из неволи выкупить, воев нанять для благого дела, а еще селище наше и соседние одеть, обуть и всю зиму кормить. После набега этих засранцев на земли наши, сомневаюсь, что урожай осенью соберем, небось, как стадо слонов, все вытоптали. Так, что для нас сейчас эта хрень дорогого стоит. Олесь, упаковать аккуратно и на двух лошадей загрузить. От такого подарка наш боярин не откажется. Готовимся к возвращению на свою территорию, как только Павел приедет — уходим.

Глава 18

— Ты прости нас, боярин, печенегов отогнали, пора и нам честь знать. Хозяйство требует пригляду, рожь, ячмень засеяли, гречиху, овес, а вот просо, горох, коноплю еще только предстоит в землю класть. У многих в лесах скотина схована, бабы, конечно, приглядят, да вот когда хозяин на месте, оно и им спокойней. Так что, отпустил бы ты нас, боярин.

В светлице собралось добрых два десятка старейших селений, люди из которых встали на защиту крепостных стен. Сейчас лихо миновало, и люди вспомнили о хозяйстве и своих семьях, покинутом жилье. Монзырев восседавший в деревянном кресле, одетый в длинную полотняную рубаху, подпоясанной кожаным ремнем, с простым, без каких либо украс мечом, вцепился руками в подлокотники. За спиной его стоял Вестимир с воеводой и ближниками. Окинув взглядом просителей, переминавшихся перед ним с вопрошающими лицами из-под окладистых бород.

— Да я-то не против, но сами же знаете, чтоб выйти из долины необходимо освободить завалы на дорогах. Или вы пешие пойдете? Я ведь частью лошадей каждого из вас наделить хотел. Заслужили.

— Батюшка, да мы-то здеся всю жизнь живем, тайные тропы знаем. Сами пройдем и скотину, каку дашь, проведем, и не сумневайся. — Радостно скалясь, тут же откликнулся Вторуша, смерд лет тридцати пяти от роду, косая сажень в плечах. Своей кувалдой и пудовыми кулаками, во время защиты городища, проломивший не одну вражью голову. За разум и смекалку родовичи выбрали его старостой Богдановки, селища, находившегося в семнадцати верстах от веси. — А завалы мы разберем с другой стороны от Гордеева городища. Вам навстречу пойдем.

— Эк, вы уж и крепость мою обозвать успели.

— А как же иначе, ты над нами стоишь. От тебя мы худого не видели, руду свою вместе пролили, землю щурами завещанную оборонили. Так нешто нам головное городище по-иному называть.

— Ну, коли так, сегодня до обеда у Боривоя на каждую семью по две лошади возьмете, да за каждого погибшего в бою — еще по две. Сами честно поделите. У Туробоя печенежской сбруи на каждого мужа получить не забудьте, да бронь. Идите, больше не держу вас. А ты, Вторуша, погодь, разговор к тебе есть.

Кланяясь Монзыреву в пояс, удовлетворенные беседой и весело гомоня, старосты направились к выходу из терема.

Покинув столец, Монзырев подошел к оставшемуся богдановскому старейшине.

— Вот что, Вторуша, дело у меня к тебе неотложное. Потребно мне десяток воев вниз по реке направить. Проведешь ли конных тропой заветной?

— А почто и не провесть, проведем. Тока, видишь ли, боярин, я тебе другого провожатого дам. Он проводит. А я, чай не калика перехожий, все ж предводитель рода. С меня селище потом спросит, коль в накладе останемся. А твово Боривоя я хорошо знаю, твою выгоду блюсти начнет, я свою выгоду в чем-то глядишь потеряю. А провожатого дам.

Светлица наполнилась раскатистым смехом присутствующих. Характер Боривоя, иногда доходивший до скаредности, народ знал непонаслышке. Но на своем месте такой человек представлял для городища определенную ценность.

— Хорошо. Присылай своего хлопца, да поживее там.

— Уже бегу, боярин.

Когда за Вторушей захлопнулась дверь теремной влазни, Анатолий обернулся к своим ближникам. Все вопросительно глядели на него. Окинув каждого взглядом, остановился на Мстиславе.

— Вот что, сотник, возьмешь десяток воев и двигайся с провожатым по лесным тропам на запад, потом выйдешь к реке и скачи, что есть духу на погост к отцу своему. Пусть дальше шлет гонцов к князьям Киевскому да Черниговскому. Доложишь там, что войско князя печенежского Кулпея мы у себя остановили и разбили полностью. О потерях расскажешь, своих и вражеских. Да о том, что полонили двух бояр кулпеевых, от них дознались, что часть войска пошла на север другой дорогой, по моим прикидкам уже повернула к западу и грабит селения, продвигаясь вдоль реки Десны. На стольный град Чернигов не пойдет. У развилки реки, что один приток к Курску течет, а другой в земли смолян, поганые опять повернут, теперь уже на юго-запад. А войско того, до пятидесяти сотен и ведут его князья малые. Пусть наши ставят заслон, да полон и добро отбивают. Времени у тебя не много, иди, прощайся с женой, да уезжай. Все ли понял?

— Все.

— Ну, так, боги славянские в помощь тебе, иди.

Окинув еще раз взглядом остальных, предложил:

— Присядем.

Расселись за широким столом у окон светлицы.

— Что скажете, други боевые?

— Что тут говорить, пора жизнь мирную налаживать, — первым высказался Вестимир. — Кочевников то отбили.

— А не забыл ли уважаемый замполит, для чего мы вообще здесь живем у пограничной реки? — прищурил глаза Монзырев.

— Ну продолжай, Николаич. Вижу, есть, что сказать, — откинулся к стене волхв.

— Есть. Напомню, мы здесь утвердились не только для того, чтобы хлеб сеять, да хозяйством заниматься. Мы пограничники государства русского. Или я не прав в этом? Тогда поправьте меня.

— Прав. Ты на этой земле не только боярин, но еще и херсир. — Высказался воевода.

— Ну-ка, Гунарович, напомни присутствующим, может, не знает кто, что значит слово такое — херсир.

Удивленно подняв брови вверх, будто хотел спросить, «Неужели среди присутствующих находятся тупые, не знающие элементарного», Улеб осклабился:

— Херсир — это военный предводитель населения округи.

— Воевода, ты уже сколько на Руси живешь? Давно обрусел, варягом стал, вон оселедец свой и усы краской подкрашиваешь. А до сих пор в вере своей между Перуном молниеруким и Одином — отцом дружин мечешься. Лебединую дорогу, да фьерды все вспоминаешь! — подал голос Вестимир.

— Да разве в этом дело, Вестимир? Я так понял, что все считают, что уничтожив пришлых ворогов, пора успокоиться. А ведь все только начинается. — Монзырев с силой приложился ладонью руки о стол. Поднялся с места, возвышаясь над всеми. — Ан, нет. Нам потребно на восток двинуть силы. Перекрыть границу кочевникам, идущим с обозами и полоном.

— Да что ж мы, сотни по тропам поведем?

— Ну что за жизнь пошла, как выйти из ситуации блокады? — молвил в сердцах Андрюха. — Куда взгляд не кинешь, всюду жопа, жопа, жопа.

— Х-ха, — хмыкнул с сарказмом Монзырев. — А значит, выход все же есть. А и по тропам, так что ж. К тому ж многие забыли, что у нас лодьи имеются. Рыжий, проведешь дракар в верховья реки?

— Проведу, хевдинг, и хирд на веслах ходить я поднатаскал. А ежели Ньерд, юго-восточным шелоником в парусах поможет, домчим, — в свою очередь вскочил с лавки Рагнар Рыжий, глаза в предчувствии боя, чуть ли не огнем горели.

— Вот одну сотню и переправим. Но это пешее войско. Вторую сотню, того же Вторушу озадачим на лошадях провести. Выделим ему долю с добычи. Соберем в верховьях рек Псела и Оскола, броневой кулак, и не один обоз через нас не пройдет. Хрен они у меня с этого набега что поимеют, а нам новые люди нужны, границу крепить, дружину увеличивать.

— Сам поведешь? — спросил Вестимир.

— Сам с конной сотней пойду. Улеб с Рагнаром с другой сотней поплывут. Ты, Вестимир, на хозяйстве останешься. Народ поставишь завалы разбирать, крепость латать, так что работы и тебе хватит. Начало лета, подумай, чем можно землю засеять успеть.

— Подумаю.

— Вот и славно. Всем готовиться к походу, завтра поутру выступаем.

Отцы-командиры дружно вышли наделенные заботами. В светлице задержались Монзырев с Андреем, задумчиво сидевшим привалившись к стене.

— О чем задумался, детина?

— Как там наш Сашка, жив ли?

— Я так думаю, что скоро увидимся. Он тоже в район границы вскоре свой отряд выведет.

— Вот-вот, как бы не получилось ситуации, какая с нашим прежним замполитом, Григоричем, имела место быть.

— Что там за ситуация такая?

— Василенков, Семибратову как-то рассказывал, а я услышал. Дело еще в Афгане было. Григорич тогда еще майором ходил, в должности замполита одного из подразделений ГРУ. Захватили тогда духи в одной из провинций водокачку и перекрыли крантики на подачу воды народонаселению. Вызвало начальство высокое нашего Григорича пред ясны очи и поставило задачу, уничтожить басмачей и подать так необходимую городу воду.

— Почему ему? Он ведь не командир.

— Командирам, иногда тоже отпуска полагаются. Короче, разведка обследовала местность, составили план действий, и все в спешке, все на живую нитку. Стемнело. Начали операцию. В суматохе ожесточенного боя, все же определили, что противник силен. Уперлись рогом, окрысились и взяли водокачку. В процессе зачистки поняли, что боестолкновение было не только с душманами, а еще и со спецназом ВДВ, которому евонное начальство тоже аналогичную задачу поставило, только состыковаться между собою не удосужилось. Вот ночью и колошматили и духов и друг друга. С обеих сторон потери, наши троих потеряли, ВДВешники — шестерых. Душманов положили немеряно. После операции, из Москвы звездюлина прилетела, как водится, и не простая, а с вызовом кадра командовавшего подразделением аж перед ясные очи самого Язова. Ну, Григорича бортом в столицу. И вот стоит в приемной министра, ждет когда ему яйца отрывать будут, сам на себя не похож. Один из порученцев маршала, в годах мужичок, еще в войну Отечественную с Язовым служил, заметив бледного как полотно майора, с планками орденов на кителе, сжалился: «Сынок, ты как зайдешь, не сюсюкай, не любит он этого, все-таки военный. Докладывай четко и ясно, формулируй ответы расторопно, тогда проскочишь».

Зашел строевым шагом в огромный кабинет с дубовыми столами размером с КАМАЗы, четко представился. В ответ:

— Ну что, майор, доложи, как людей положил и операцию чуть не просрал?

От заданного требовательным, грозным голосом вопроса, Григорича переклинило, и какие бы после этой, первой фразы, вопросы маршал не задавал, ответ был один, но четкий и громкий:

— Товарищ маршал Советского Союза, спецназ ГРУ поставленную боевую задачу выполнил.

Когда Язову надоело это уже слышать, он плюнул под ноги, прямо на ковер, высказался:

— Да задолбал ты уже, майор. Пошел на хер отсюда, дальше выполнять свою боевую задачу.

Прикрыв за собой дверь, Григорич снова попал, можно сказать, в руки старичка — доброжелателя:

— Ну что, сынок, не обосрался?

Молча, тупо мотнул головой из стороны в сторону.

— Ага, понял. Ну, идем со мной.

Завел Григорича в один из кабинетов, набулькал стакан водяры, протянул:

— Пей!

После второго стакана без закуси, отпустило, в голове проскочила единственная светлая мысль: «Кажись, пронесло, не уволил». А дальше вырубился в темноту. Нервы. Это тебе не караваны брать, да жизнью рисковать. Основной запросто и уволить мог, а что мы все без армии сам знаешь, так, пустое место.

— Да, дело житейское.

— Вот я и думаю, как бы нам в темноте с ребятами Горбыля не столкнуться, да друг другу чавку не отрихтовать до кровавых соплей с людскими потерями.

— Ничего, Андрей, в любом случае к Великому князю меня не потянут. А там, на месте разберемся. Кстати, раз вспомнил Григорича, знаешь его высказывание о земном шарике, касаемо военной службы?

— Нет.

— Он как-то поделился мыслью, сказал: «Если бы земной шар был в форме жопы, то вся моя служба проходила бы в районе дырки для выброса шлаков из организма. Два срока Афганистана, Азербайджан, Абхазия, Таджикистан, Чечня». На него даже похоронка домой приходила, но жив до сих пор.

— Повезло мужику.

— Вот, чтоб и нам повезло хорош лясы точить, иди людей к походу готовь.

— Слушаюсь и повинуюсь!

— Юморист доморощенный, — уже у дверей услыхал Андрей.

Сумбурный день клонился к закату. Вдали остался непролазный лес, тайная тропа, по которой Вторуша вывел отряд, позволила все ж таки пройти через него, и долина с Гордеевым городищем, терем в ней, ставший за год родным домом, а в нем два самых близких ему существа — жена и дочь. А сказаные на прощание Галиной слова:

«Ты только вернись, слышишь, вернись. Мы будем тебя ждать» — одновременно и грели душу и наполняли ее беспокойством.

По лесной малохоженной дороге, покрытой песком с проросшей через него травой, кони шли спорой рысью почти бесшумно.

Монзырев во главе своего воинства, усиленой сотней конных ратников, общее количество которых составляло сто восемьдесят семь человек, держал путь на северо-восток. Вывести дружину к Пселу Вторуша так и не смог, благо уже было то, что шли в нужном направлении, а там верст за сорок от Курска сделают поправку на юго-восток.

Ведя людей на рискованное дело, мог на данном отрезке времени, положиться только на проводников. Карты местности у Монзырева не было, Андрея с двадцатью бойцами отправил вместе с проводником в передовой дозор. Душа полнилась тревогой и опасением за доверившихся ему родовичей. Где-то впереди мог находиться враг. Та часть орды, что ушла в сторону города Курска, словно саранча на полях, мелкими отрядами расплескалась по дорогам и лесным тропам в поисках деревень и весей, находящихся по сторонам от основного войска кочевников. Вероятность встречи с такими отрядами была велика.

Монзырев с седла оглянулся назад. Лица едущих следом за ним воев, отчетливо белеющие на фоне зыбкой бледной мглы, представлялись ему спокойными и даже веселыми. Несуетное спокойствие молодых, закованных в брони соплеменников, имеющих за плечами уже одну победу, начало передаваться и ему. Томительное сомнение, тяготившее душу с каждым шагом лошади, развеивалось.

Всю ночь пограничный отряд провел в седлах. Лишь перед самым рассветом боярин распорядился спешиться, обиходить лошадей и передохнуть самим. Из чувства предосторожности костры разводить он запретил. Место для привала было выбрано удобное. От опушки соснового леса, в пятистах саженях угадывалось окутанное туманом селение, к которому был послан вороп из пяти воев, чтоб ненароком в тумане не нарваться на неприятеля устроившего засаду. Люди отдыхали, разминали затекшие за долгий путь ноги, кормили и поили лошадей.

С ушедшими сумерками вернулась разведка.

— Боярин, печенегов в селении нет, с противоположной стороны слышен собачий брех, но смерды еще не поднялись.

— Сколь велико селище-то?

— Десятка три халуп с хозяйственными постройками.

— Что-то я отсюда частокола не наблюдаю?

Белесый зыбкий туман нехотя отполз в низины, открыл взору наполовину заглубленные в землю бревенчатые избы за околицей, а вместо частокола виднелась обозначенная изгородь из слег прикрепленных к полутораметровым кольям. Из полусонной деревни раздавался беспечно заливистый ор петухов, мычание коров, призывающих хозяек к утренней дойке. Где-то неподалеку поскрипывал колодезный журавль. От жилья потянуло духовитым дымком и теплым запахом парного молока.

— Так частокола и нет вовсе, селение глубоко в лесу, кочевники сюда и не заглядывали еще. А то, давно бы уж скотину увели и людей побили, — глядя на пристально изучающего виднеющееся село Монзырева, докладывал наворопник.

— Ладно, отдыхайте, не будем пока местных смердов беспокоить.

К Монзыреву подошел Мишка с куском лепешки и ломтем холодной вареной говядины на ней.

— Поел бы, батька, один ты голодный остался, да новоропники, но они уже едят.

— Давай, — не отрывая взгляда от деревни, согласился Толик. Его ухо уловило отдаленный конский топот, топот множества лошадей и все это со стороны деревни.

Сначала воины услышали раскатистый злобный собачий лай, таким лаем могли встречать только чужаков — незванных гостей, потом как лавина, женский жалобный вой, визг, гортанные выкрики и…

— Печенеги-и-и!

На дорогу, за околицу деревни выбегали люди: женщины, мужики и дети. Крики боли и жалобный скулеж, глухие звуки металла, ругань на русском и чужом языках.

Торопливо отбросив провизию, Монзырев вскочил в седло:

— По коням, Андрей с передовым дозором ко мне, мухой!

— Здесь командир, — уже в седле, уже рядом прорезался Андрюха.

— Смотри, — указал на дорогу и селение. — Скачешь со своими по дороге прямо в деревню, ни на что, не отвлекаясь, в бой по возможности не вступаешь. Деревню проходишь сквозняком. Становитесь заслоном с противоположной стороны. Блокируешь выход и хоть усрись, но ни один поганый чтоб через тебя не прошел.

— Не переживай, командир. Если и усрусь, то выживших копченых, своим говном насмерть закидаю. — Скалясь, потянув правый повод, разворачивая лошадь, пришпорил ее. — Но-о! Передовой дозор за мной.

Два десятка наворопников, набирая скорость, поскакали к деревне. Убегавшие жители, заметив, наконец-то, всадников заголосили еще больше, подумали, что деревня в окружении, словно стайка куропаток, порскнули в разные стороны, ища спасения.

— Сотня в клин! Полусотники за мной, остальным бить татей стрелами. Все, ма-арш!

Будто тяжелый молот, в размахе набирающий скорость и силу удара, клин русичей в молчании двинулся по дороге, готовый втянуться в селище и ударить по ворогу.

Малец, стоявший на обочине смахивая кулачком слезы, катившиеся из глаз, детским фальцетом прокричал русичам:

— Спасите село воители! Печенеги, проклятые людей губят!

Ни на мальца, ни на его просьбы уже никто не отвлекался. Адреналин переполнял тела, отбросив чувства в глубокие уголки души. Отряд втянулся в деревню и по мере продвижения по проулку, распадался. Во дворы, стоящие справа — слева вдоль улицы по трое, пятеро, въезжали русичи, тут же спрыгивая с лошадей с мечами и саблями наголо, со щитами в руках. В самих дворах уже вовсю орудовали печенеги, то тут, то там попадались лежащие на земле смерды, чаще всего старики и дети, раскинув руки, они приняли смерть, их кровь еще не успела впитаться в песчаную почву. Приезд русов, для кочевников, стал полной неожиданностью.

Десятник Лют с тремя воями, въехал в калитку высоких, неструганных ворот, тут же соскочил с коня.

— Смед, вы с Базаном в скотницу, слышь, скотина дурниной орет внутри и кабыздоху череп проломили поганые. А, мы со Сташком в избу, чую, хозяев там грабють.

Разделились.

Заскочив в дом, уже на полу влазни наткнулись на тело еще нестарой женщины. Рубаха и понева на ней пропитались кровью. Из перерезанного горла вытекшая кровь сделала приличную лужицу. За внутренней дверью Лют услыхал выкрики, возню, какое-то пыхтение, шаги множества ног.

— Эх, маловато нас, Стах, надо было, хотя б Базана с собой брать.

— Поздно спохватился, десятский, там может людин уже режут.

— Тогда не стой, открывай дверь.

Лют первым переступил порог горницы. Не раздумывая, наотмашь рубанул плечо стоявшего к нему спиной кочевника, оттолкнул тело ногой вперед, расширяя себе обзор. Неприглядная картина предстала перед русскими воями. В широкой горнице на два окна, трудились на подъем своего благосостояния четверо копченых, уже приготовив к выносу, увязанную в узлы нехитрую деревенскую рухлядь. Еще двое, разложив на лавке славницу, девку подошедшую годами к выданью, насиловали ее. Заломивший ей руки за голову, молодой кочевник, созерцал ритмичный процесс лишения девственности русинки своим более зрелым товарищем, пуская слюнявые пузыри из-под не выросших еще как следует усов, не обращая внимания на поживу. Рубаху на груди истязаемой, разорвали до самого пупка. Еще не налитая грудь, слегка колыхала набухшие соски в режиме толчков, при очередном вхождении поршня в окровавленную промежность. При этом процессе, насильник хрипло урчал от удовольствия. Молодка уже даже не стонала, закатив глаза, с огромным синяком на пол-лица оставила всякое сопротивление.

Сориентировавшись мгновенно, Лют полоснул по лицу мечом державшего руки девушки кочевника, а Сташек, что было силы, вогнал клинок ближайшему грабителю в живот и провернул его.

Печенеги пришли в себя очень быстро, жизнь, посвященная постоянному грабежу и набегам на соседей, располагает к умению быстрого принятия решений. Сразу у троих из них, в руках появились сабли, они сами тут же напали на русов. Бой в ограниченном пространстве, это не знакомый и привычный бой в степи с высоты лошадиного седла.

— Раса токто умэй! Кальчи хим, шо Уртаб — мат.

— Баруса раса.

Напор со стороны кочевников усилился. Упавший от неожиданности происходящего на пол насильник отполз к стене, пытался натянуть порты, но в сидячем положении — это получалось плохо. Преимущество славян было в том, что они имели в руках щиты, у кочевников таковых не оказалось. Нет, изначально-то они были, но теснота помещения и нехватка времени, не позволяли разыскать и воспользоваться ними.

— Токто умэй раса! — визгливый фальцет, попавшего в капкан печенега не прибавил героизма остальным. Уведя щитом клинок противника в сторону, Стах рубанув, рассек ключицу и вскрыл грудную клетку грабителю. Таким же приемом, Лют напрочь снес голову очередному татю. Фонтан горячей крови забрызгал присутствующих.

— Что, не нравится-то кровушка своя? — с сарказмом зашипел Лют, оставшемуся степняку.

— Бхут, раса!

— Вижу, не нравится.

Только сейчас, кривичи заметили лежащих связанными за печью живых обитателей избы, те молча, расширенными от ужаса глазами смотрели на происходящее. Из влазни в горницу, ввалились Смед с Базаном. Мельком глянув, Смед задал вопрос:

— Ну, что у вас тут?

Словно ожидая этого вопроса, печенег, стоявший напротив воев, отбросил от себя саблю, поднял пустые руки к притолоке. Из-за лавки послышался тихий протяжный, в одну ноту вой насильника, он так и не смог напялить злополучные шаровары.

— Вяжите их, — распорядился Лют. Вложил меч в ножны, забросил щит за спину, подошел к связанным хозяевам избы, достал нож. — Давайте пута, разрежу. Что ж вы так беспечно живете?

Плотина молчания прорвалась.

— Мамку зарубили изверги! Батяни нет, он скотинец защитить подался.

— Зарубили его тати, — откликнулся Смед. — В сараюшке у скотины лежит. Кочевников троих мы тоже там положили.

Словно перекликаясь, заговорила девчушка лет двенадцати.

— Млавку опозорили, спасибо вам, цела осталась. Млава, вставай, прикройся, вои смотрят. — Набросила дерюжку на бесчувственно уставившуюся невидящими глазами в окружающих молодку, младшая сестра потянула ее за руку.

— Выводи отсюда погань, — велел Люд. — Дальше они сами разберутся.

Выталкивая из избы связанных захватчиков, воины запрыгнули в седла, уже неспешно погнав полон к центру селища. Тонкими ручейкам собираясь в реку, из дворов выводили сдавшихся в плен кочевников, направляясь к центру деревни, за ними шли поселяне.

Зачистка грабителей была закончена по всей деревне. Из всей залетной кочевой полусотни, плененных насчиталось восемнадцать особей. Десятка полтора попытались прорваться через Андрюхин заслон, но были постреляны и порублены.

В центре деревни, на площадке для схода поселян, перебросив правую ногу через луку седла, так и не сходя с лошади на землю, ожидал докладов от младших начальников Монзырев. Узрев в окружении десятка конной охраны воя в богатом доспехе и корзне, без шлема на бритой, с пучком светлых волос голове, — сразу после победы в родном городище, воевода Улеб лично сбрил лишние волосы с головы Монзырева, оставив оселедец: «Теперь ты такой же варяг, как и я», оповестил он, — побитые поселяне направились прямо к нему.

Широкоплечий бородатый смерд в разорванной белой рубахе с запекшейся кровью на перевязанной голове, при подходе, в пояс поклонился:

— Спасибо тебе и твоей дружине, воин! Если б не вы, побили бы нас и людин увели в рабство.

Мишка чуть тронул пяткой бока своей лошади, заставив ее продвинуться вперед.

— Перед тобой боярин Гордей, смерд.

Услышав слова отрока, сельчане еще раз низко поклонились.

— Кто старшина в селении? — задал вопрос Монзырев.

— Так я и есть, Страхиней меня зовут.

— А что это, Страхиня, живете так беспечно, селище ваше, как оно величается-то?

— Лесавкино.

— Так что это, деревня твоя частоколом не обнесена, да охрану ты не выставил на ночь? На кого ты надеялся? Отвечай! — повысил голос Монзырев.

— Прости, боярин, но Лесавкино от большака далеко стоит, чужины до нас редко заглядывают, от того и надобности в частоколе нет. С ближайшими соседями мы в мире живем, подвоз своему боярину исправно отсылаем. Землю пашем, хлеб да репу ростим, бортничеством займаемся, да полюем помаленьку. Вот и пусть наш боярин с ворогом бьется, нас храня. А с оружием быть нам несподручно, непривычные мы к нему.

— Ну, так отчего ж тогда, я здесь боярина вашего не вижу?

— А это богам одним известно.

— Ну-ну. Прощевай, старейшина, не досуг мне боле у тебя гостевать. Боярину своему от Гордея поклон передавай. Андрей, выводи свой вороп вперед. Уходим.

Передовой дозор на рысях выдвинулся из селища. Полусотники выстраивали воев в походный порядок. Жители селения, отойдя в сторону с обочины дороги, произносили слова благодарности воителям.

Заметив в конце построения связанных печенегов, староста, осмелев, задал Монзыреву вопрос:

— А, с этими, что делать будешь, боярин?

— Хм. А, вот отъедем сейчас по дороге версты две, развешу всех вдоль дороги. Хочу, чтоб другим любителям легкой поживы, в твою Лесавку въезжать стремно было. Глядишь, увидав такую гирлянду, кочевники ее стороной объедут.

— Благодарствуем, батюшка!

— Да, чего там, пользуйтесь, сиволапые, не жалко. Да, и лошадей и добро печенежское вам оставляю, мне с этим возиться не с руки.

— Спасибо, милостивец, — попытался приложиться губами к сапогу Монзырева.

— Слышь, Страхиня, ты уж не опускайся ниже плинтуса. Бывай! — взял с места в карьер Анатолий, оставляя позади злополучную деревню.

«Придет беда на землю русскую, почище печенежской орды, и придет она, как только люди начальствующие запретят оружием владеть, а сами люди растеряют умение им пользоваться. Эта деревня, считай первый звонок», — подумал Монзырев, выезжая за околицу.

Глава 19

Вырваться из степи в родные земли — не получалось. Словно охотники, загоняющие зверя, оповещенные в своих стойбищах кочевники малыми и большими отрядами, объединялись для гона нагло ступивших в степь русов. Печенеги не торопились влезать в прямое столкновение, тесня вороп к югу.

Дотянув в вынужденной гонке до захода солнца, все дальше и дальше уходя на юг, Сашка принял решение ночью изменить направление движения, идти на восток к Северскому Донцу.

Ночь в степи — это безбрежное море темени. Только небо мерцает призрачными, льдистыми звездами. Млечный Путь, как караванная тропа, перехватывает бархат небосвода от горизонта до горизонта. Отмахивая версты на уставших лошадях, кривичи испытывали чувство страха перед неизвестностью. Виденные днем клубы пыли из-под копыт множества всадников, умело ведущих охоту за кучкой смельчаков, теперь в ночи кочегарили воображение. Казалось, еще мгновение — и эти клубы охватят отряд, окружат, засвистят над головами печенежские арканы, зашелестят стрелы и прощай жизнь: смерть, плен, рабство, позор несмываемый всей последующей жизнью, если она у кого-то сохранится. Да, и некому будет выкупить из той же ромейской неволи выживших. Пришпоривая коней, находясь в состоянии загнанного зверя, люди погружались в мрачные мысли.

«А, вот хрен вам всем по всей морде, — зло подумал Сашка. — Живым не возьмут ни меня, ни моих пацанов. Они еще пожалеют, что устроили эту охоту. Клянусь, пожалеют!».

— Стоять всем! — подал команду. — Пашка, проверь, далеко ли поганые? Вода в бурдюках есть?

— Есть маленько, — откликнулись бойцы.

— Всю отдать лошадям. Человек такая сволочь, что выдержит все на свете, а скотинку жалко. Отдать всю, нам еще к Донцу срать и срать по полюшку.

— Батька, вырвемся ли? Гля, как загоняют, словно волков.

— Не боись, сынки. Прорвемся. Не зря же я из всех, самых лучших к себе брал, и натаскивал вас не по-детски. А, загоняют грамотно, это точно. Хай, лошадки малость отдохнут, а там и Пашка вернется, глядишь, и хитрость какую скумекаем.

Отдыхали.

Павел, как всегда появился неожиданно, незаметно материализовавшись рядом с Горбылем, в очередной раз заставив того вздрогнуть. Сотник плюнул с досады под ноги:

— Вот, же бисова душа!

— Батька! Печенеги встали на отдых, невод загона они раскинули на многие версты в стороны.

— Сволочи, гонят профессионально, не торопятся. Похоже, с утра завернут фланги, будут разворачивать «огневой» мешок, да и командует ими не мальчик-затейник, а настоящий волчара. Все. Передохнули? По коням. Будем стряхивать их с хвоста. Направление — Донец. Пашка, пересядь на заводную лошадь, в Царствии Небесном отдыхать будешь, а сейчас в головной дозор, — оборотившись к подчиненным, различил в темноте силуэты бойцов, прошипел. — Пора ноги уносить отсюда, пока головы целы. Колонной за мной ма-арш.

Степные лошади очень выносливы, хотя и неказисты на вид. В отличие от породистых красавцев, своих родственников, способных развить высокую скорость, степняки более медлительны, но и неприхотливы, стойки к засухе, зимой способны сами себя прокормить, расковыряв копытом снег, достать из-под него пожухлую прошлогоднюю траву и насытиться ею. Вот и сейчас эти животные несли своих седоков на восток. Оставляя за собой версту за верстой, бежали навстречу восходу солнца.

Летняя ночь коротка. С рассветом, вконец вымотанные и седоки и лошади уперлись в молочно-белую дымку тумана, покрывавшую сплошную полоску леса посреди степи. Лучи солнца еще не успели поглотить влагу и развеять туман. Перед стеной пелены застыл в ожидании отряда Павел.

— Впереди река, с нашей стороны берег пологий, слегка поросший лесом. На противоположной стороне — крутой, перебраться на него сложно, — доложил он подъехавшему Горбылю.

Отряд скучковался у границы лесного массива.

— Спешиться! Берег пологий, поите лошадей. Десятники, ко мне, — подал команду Сашка.

Протискиваясь между деревьями, люди выводили лошадей на песчаный плес, те, припав мордами к желанной воде, наслаждаясь влажной прохладой, отфыркивались от попавшей в ноздри текучей воды и, прядя ушами, косили глазом на хозяев. Люди сами, намаявшись от недостатка воды в степи, с жадностью поглощали воду. До противоположного берега реки расстояние было меньше, чем вполовину стрелища. Северский Донец — река неширокая, но стремнина несет воды быстро, здесь присутствует глубина, частые водовороты, а фарватер реки полон омутами. Одним словом, река с норовом, хоть и выглядит на первый взгляд невеликой.

— Ну, командиры, что дальше делать предлагаете?

— А, у нас только два хода, — откликнулся Людогор. — Либо вверх по реке на Русь, либо — вниз к Тавриде.

— Это правильно, только два. Какой выберем?

Олесь задумчиво, дергая перстами правый ус, посмотрел на реку, почти освободившуюся от полотна тумана.

— Предлагаю вверх, и к Руси ближе будет, и место должно отыскаться с пологим берегом на той стороне. Не может не отыскаться. А там лесом между реками к себе и проскочим.

— Лошади устали, передохнуть бы им дать, — подал голос Сувор.

— Тяжело, брат, тяжело, — Сашка сковырнул носком сапога кустик ковыля, островком проросший из песка среди мелкого разнотравья составившего зеленый ковер у речного берега. — Но мы должны радоваться уже тому, что хотя бы до реки дошли. Даже это редколесье по берегам Донца и то, большая помощь в отражении атак копченых. Арканы уже не пляшут, не во чистом поле.

— Так, что решать будем, батька?

— Идем вверх по реке. Авось, найдется место для переправы.

Цепочка конных воев растянулась вдоль реки, медленно продвигаясь, давая лошадям прийти в себя после ночной скачки, осматривая берег. Так и шли. Со временем движение конного шага, как-то само собой убыстрилось, по-видимому, люди внутренним чутьем уловили момент перехода на другой режим движения, ведь по их следу шла степная орда.

Горбыль первым заметил Пашку спешившегося с коня, ожидающего подхода отряда. Лицо Павла покрыли грязные разводы, по въевшейся в кожу серой пыли светлели бороздьями прорехи, проделанные ручейками струившегося пота. Парень устал.

— Что у тебя?

— Сам, смотри! — показал пальцем между растительностью разведчик.

Сашка глянул. Приглядевшись, можно было с трудом распознать подзаросшую старую дорогу, ведущую через реку на противоположный берег. Через замутненный поток воды, был переброшен мосток, на почерневших бревнах которого, угадывалось отсутствие пользования ним уже много лет. На крутом берегу за мостком, едва виднелся проход на возвышенность, много лет назад, прорытый вручную, сейчас заросший невысоким кустарником.

— Оба — на — а! — вырвалось у Сашки. — Живем, мужики. Да нам теперь сам черт не брат!

— Кто, нам не брат? — задал вопрос, скаливший в улыбке зубы Олесь.

— Конь в пальто. Олесь, ты со своим десятком, Сувор со своим, переходите на другую сторону. Следочки явные оставляете обязательно. На той стороне — лес, а это хорошо. Будем играть по своим правилам, теперь нас голыми руками не возьмешь. Азыр-р!

— Заморочки? — спросил Олесь.

— Обязательно. И, поторопитесь, голуби сизые, козыри мои дивные. Сейчас от вас зависит, в какие объятия мы примем гостенечков, — Сашкина радость перла через край. Воевать в голой степи, была сущая мука для него. Лес и город — вот стихия диверсантов, этому он учил своих волчат. — А, мы с Людогором и его десятком вас тут прикроем. Не забудьте проводника прислать, а то мы сами на заморочках «подорвемся».

— Зробим, батька, зробим! — пообещал повеселевший, Сувор.

Переправились два десятка бойцов, остальные, переведя лошадей по мосткам, вернулись обратно, рассредоточились, приготовились ждать идущих по следу степных хищников.

Ожидание затянулось. Уже солнце подвигалось к зениту, когда послышался конский топот, но не со стороны оставленных отрядом следов в степи, а с верховьев реки.

Красивый гнедой жеребец, судя по тяжелой поступи, отмеривший не одну версту, своими стройными ногами, нес на себе молодого седока. Издалека было видно, что всадник закован в латы и кольчугу, доходившую по длине до бедер, а еще его бронь дополняли поножи и наручи. К одному из двух поясных ремней с металлическими пряжками, крепился колчан с двумя луками и стрелами в них. Шлема на голове не было, и длинные вьющиеся рыжие волосы колыхались на ветру. Даже из-за деревьев просматривалось то, что в спине у юноши торчат печенежские стрелы, а значит, воин был ранен. Но когда на полном скаку всадник извернулся почти на сто пятьдесят градусов назад и умело и ловко выпустил в погоню подряд три стрелы, ссадив с седел двоих кочевников, кривичи, разглядели, что стрелы торчат из заброшенного за спину круглого щита. Кавалькада сноровисто приближалась к засаде. Уже было подсчитано число кочевников, составлявших загонный отряд. Около трех десятков человек, вовсе не так уж и много, а после выстрелов преследуемого, их число и вовсе уменшилось.

— Олег, — позвал Сашка. — Что, скажешь? Наш?

Пристально оглядев всадника, в эти короткие мгновения, отрок повел головой:

— Не-а. Это хазарин.

— Ты че, любитель истории, рамсы попутал, он же рыжий!

— Все равно, хазарин.

— Всем приготовиться! — подал команду. — Олег, на тебе рыжий, смотри, чтоб не испугался нас и глупостей не наделал.

— Ага!

— Бей! — тишину в засаде прорезал короткий Сашкин рык, это после того, как всадник проскочил, судя по всему, к знакомой ему тропе на мостки.

Щелчки арбалетов послышались почти одновременно. Выпущенный в упор болт при попадании — стопроцентная смерть, к гадалке не ходи. Послышались стоны, глухое падение тел на землю, гортанные крики команд и шелест выпущенных печенегами стрел в «зеленку».

Опять рык сотника:

— Мочи!

И, уже во всадников, одетых в черные халаты и островерхие шапки, полетели сюрекены, ножи и боевые топоры. Падение убитых и раненых лошадям под копыта, стоны, проклятия, словно вылитое ведро ледяной воды на голову, привело в чувство командовавшего погоней. Гортанный выкрик и, вот уже выжившие в неожиданной схватке аборигены, крутым отворотом умчались на своих мохноногих кобылках в степь.

— Зарядить самострелы, — подал команду Людогор. — Собрать свое оружие и добить поганых.

— Ты присмотри тут. А, я пойду с бегунком пообщаюсь.

— Сделаем, батька.

С любопытством Сашка оглядел голубоглазого широкоплечего парня, лет эдак восемнадцати — девятнадцати от роду, одетого в богатые доспехи, скорее всего восточной работы. Красивый конь, которого воин держал за узду, недоверчиво косил большими умными глазами на подошедшего сотника, возмущенно раздувая ноздри.

— Кто таков? — задал Горбыль вопрос.

Олег не переводя вопрос пришлому на его язык, ответил сам:

— Хазарин знатного рода, нарвался в степи на печенегов, кои за нами охоту вели.

— Батька! Батька, кочевники пожаловали, — кричал издали Людогор.

— Ну, коли неприятель в гости жалует — встретим. Все переходим на другой берег! — распорядился Александр. — Неожиданной засады все равно уже не получится. Занимаем позицию для обстрела моста. Людогор, последний пролет на мостках — разобрать, к ядреней Фене!

— Ща зробим, батька.

Старый Цопон, старейшина и ближник малого князя Азама, по причине преклонного возраста не собирался более ходить в набег на земли русов. Пусть удаль показывают более молодые — это их дело приносить добычу роду. Он же, мог мудрым словом подвигнуть князя к правильному решению в возникающих жизненных коллизиях. Азам, сам не глупый человек и смелый родовой вождь, всегда, прежде чем принять решение, интересовался мнением Цопона, и еще не было случая, чтоб князь жалел о поступке, принятом на основе совета старейшины. Сейчас князь Азам далеко от родного стойбища, вместе со своими воинами берет добычу на территории славян. А он, Цопон, не уследил за ситуацией на своей земле. Прошло два дня с тех пор, как любимого сына князя, рожденного от старшей жены, княжича Галана, неоперившегося ястреба, пытавшегося ухватить когтями степного леопарда, привезли в стойбище едва живого. Шаман оповестил родичей. Надежды нет! И старейшине пришлось самому садиться в седло, опоясавшись клинком брать в руки щит и лук. Такой беды, какая пришла этим летом на земли степного народа, Цопон не упомнит. Наглые зарвавшиеся русы, малым числом пришли к их становищам, возжелав поменяться местами, с племенами живущими промежутками от набега к набегу. Вождя русов можно было бы назвать безумцем, если бы не одно но, его отряд совершает набеги, берет хабар и при этом уходит из расставленных силков. Неужели Тэнгри — Великий отец небес, отвернулся от детей своих? Оно на то и похоже, потому, что уже не одна жена, не одна мать в стойбищах, успела оплакать мужчин полегших не в набеге в чужих землях, а здесь у себя дома. Поэтому и старый Цопон собрав шесть сотен воев своего рода, да еще три сотни воинов из других родов племени Кулпей, возглавил отряды и железной рукой, выстроив хитроумный невод загонной охоты, отжал русов от родных лесов. Действовал неспешно, чтоб наверняка поймать и оприходовать зверя. Казалось, уже вот, сейчас еще один рывок и враг повержен, но хитрый лис — вождь русов, опять на время ускользнул от него. Ничего, некуда ему деваться в междуречье. Леса в этом районе степи все ж не такие как на Руси. Цопон отправил воинов других родов в обход славянам, а сам ухватит лиса за хвост и уже не отпустит, когда-то в молодости, он неплохо умел это делать, да и сейчас это сделает. Мудрость заменит силу. Он лично приведет на аркане русского вождя. Месть будет сладкой и жестокой, это поможет оправдаться перед князем Азамом.

И, все же Тэнгри явно отвернулся от печенегов. Поутру на один из отрядов нарвался дикий хазарин. Охотясь на лиса, в силки загнали зайца, но даже заяц в минуту опасности, способен своими задними лапами распороть живот неосторожному охотнику. Так и произошло. Погнавшись за хазарином, полусотня Кумака потеряла три с лишним десятка воинов, хазарин ушел от преследователей, а помог ему в этом все тот же русский лис. Прибавился еще один неоплаченный долг перед Цопоном, необходимо, как можно быстрее взыскать его.

Сейчас, стоя перед частично разобранным мостом через быстрые воды Каялы, имея за плечами немаленький отряд, Цопону в голову, вдруг застучала мысль, что северный лис может придумать не одну пакость, прежде чем до его пушистой шкуры доберутся крепкие руки воинов.

Необходимо было решаться на переправу, но Цопон медлил. Сидя в седле, он из-под седых бровей, осматривал высокий берег на противоположной стороне реки и дорогу, ведущую от мостков вверх, проделанную нешироким проходом в нависающем над водным потоком и покрытым растительностью берегом.

— О чем задумался, мудрейший? — сквозь вереницу проносившихся мыслей, услышал Цопон вопрос заданный сотником Алгаром. — Приказывай переправляться, воины устали ждать. Мы можем упустить руссов гуляющих в наших степях, как у себя в лесу.

О, молодость! Когда-то и он, Цопон, бросался сломя голову в сечу, не думая о последствиях необдуманного поступка. Однако Алгар прав, ждать больше нельзя.

— Начинай переход, сотник, — отдал он распоряжение. — Тахтон, расставь своих людей вдоль берега. Пускай стрелами прикроют переправу.

Прижав, в знак уважения, правую руку к груди, Тахтон промолвил:

— Слушаюсь, мудрейший.

Соскочил с лошади и сноровисто пустил цепочку родичей вправо — влево от места подъезда к порушенному мосту. Выбрав места, печенеги приготовились стрелять во врагов, если те появятся на противоположном берегу.

— Пошли! — отдал приказ Алгар.

По одному, первый десяток стал переводить коней по мосту до разобранного пролета, а там, скачок в воду и до берега пятьдесят локтей, вымочив одежду, и они уже на топком берегу. Второй десяток, за ним — третий. Лучники внимательно следят за обстановкой.

По узкой дороге, кочевники стали выбираться наверх, и тут случилось то, о чем догадывался Цопон. Сверху, из зелени кустарников окаймлявших проход, на печенегов полетели болты из самострелов. Цопону хорошо было видно, как падают с седел погибшие и раненые, но останавливать воинов он не стал.

— Прикрывайтесь щитами! Атакуйте, не стойте на месте, открывшись ветрам, сучьи отродья, — приложив ладони рупором к губам, закричал он. — Кто учил сражаться этих недоносков?

Примерно, сотня печенегов переправилась через реку. С гиканьем и бодрыми криками, закрывшись щитами, конница втягивалась в проход. Было очевидно, что противник не успевает отстреливать такое количество атакующих. И тут сверху, с левого бугра над проходом, прямо на спины въезжающим, коршуном спрыгнул рус в пятнистой одежде, без щита, лишь держа в правой руке саблю, в левой нож с широким сверкнувшим на солнце клинком. Он с невероятной скоростью стал наносить удары своими клинками, полосуя воинам шеи, плечи и незащищенные головы, без труда отводя сабли тех, кто пытался противостоять ему. В проходе образовалась нешуточная пробка после того, как помимо людей, напавший стал сечь головы лошадям. Лучники на берегу замешкались с выстрелами, боялись нанести раны своим, придя в себя, стрелять, стало не в кого. Рус, как юла, крутился в смертоносном танце уже где-то в толпе кочевников. Печенеги гибли.

К Цопону подбежал командовавший третьей сотней Бочиар.

— Мудрейший! Отводи людей, я таких знаю, у русов в землях встречал, бэрсэк — называются. Он колдовских грибов обожрался и теперь неуязвим. Если вовремя не отступить, всю сотню покрошит.

Косо взглянул на сотника, Цопон тем не менее, послал за реку еще сотню, понимая, что если сейчас не поднажать, жертв при повторном штурме будет больше. Окрик старейшины заставил лучников, в засаде на берегу, взяться за дело. Стрелы роем полетели в распоясавшегося славянина. Даже попадая в тела своих соплеменников, стрелки сократили возможность безнаказанного убийства в такой толкотне и давке. Кто знает, может любая из вестниц смерти, спущенных с тетивы, сейчас вопьется в грудь изворотливому и невероятно быстрому русу? Издали, старейшина подметил, как неуютно почувствовал себя вражеский воин.

На противоположном берегу, русы сделали залп из самострелов, под этот залп бесноватый, как сказал Бочиар, обожравшийся грибами «злой дух» благополучно скрылся. Теперь, чтобы войти в проход сидя на лошади, не могло быть и речи, животные не смогли бы преодолеть кучи мертвой плоти, завалившей дорогу. От первой сотни в живых осталось пара десятков воинов.

— Хорошо размялся, даже вспотел! — из-за насыпи появился забрызганный с головы до ног кровью Горбыль, еще толком не отошедший от боевого транса. Молодой хазарин во все глаза смотрел на явление Сашки народу.

— Чего уставился, конь педальный, козырь ты мой дивный?

— Батька! Олесь проводника прислал, — прогорланил издали Олег.

— В седла всем. Отходим!

Миг, и засадники уже скакали за поводырем, присланным своим товарищам, чтоб не напороться на приготовленные придумки.

Лесной дорогой, по которой проходил маршрут отступающих, уже давно никто не пользовался. Кочевники редко переправлялись через реку на эту сторону, считая степь, более удобной для проживания территорией. Когда-то эти места занимали, облюбовав их, аланские племена, выстроив по берегам рек Северский Донец, Оскол и речек поменьше, белокаменные крепости, каких было по числу шесть. Сохранились в памяти людской даже названия. Лука, Астаркуза, Бусара, Баруна, Сарада и Абкада, а рядом с ними жили в своих селениях люди. Вот только время и постоянные набеги кочевых племен из Дикого поля, уже лет пятьдесят, как прекратили существование последней из белокаменных твердынь, заставив остатки аланских племен раствориться в среде других народов. Иногда так бывает. И, только высокие, крепкие стены, брошенных крепостей все еще возвышались на крутых лесистых берегах рек, как свидетельство о былом величии ушедшего в никуда народа.

Вот по этой дороге и уводил своих парней Горбыль подальше от преследователей. Теплынь вечера и деревья по сторонам, отодвинувшие в глубину воспоминаний, ненавистную уже степь, радовали душу. А еще несмотря ни на что, они еще живы и свободны, а это в сложившихся условиях уже не мало.

— Стой! — поднял руку над правым плечом проводник скакавший первым. Оглянулся на Горбыля. — Батька, а здесь мы спешимся и аккуратно, не натоптав следов, обойдем по правую сторону эти места.

— Веди, Сусанин, мы все твои от кончиков волос до жопы, — провел ладонью по лысому черепу Сашка и соскочил с лошади. — Веди!

Гуськом, друг за другом, обходили указанные места в лесу и на дороге. Наконец соединились со своими, радуясь встрече, хоть и расстались не так уж давно.

Обняв и охлопав по спине Олеся, Горбыль заявил:

— Так что, друже, готовимся к ночлегу, выставь ребят в дозор. Пашку не трогать, пусть отсыпается. Вымотался. Сегодня можешь не волноваться, поганые не придут, у них возле реки своих дел полон рот. А на ночь в лес не сунутся.

— Щас, батька, разместимся. Неподалеку мы полянку нашли. Передохнем и поснедаем.

— О, жрать охота, сил нет.

— Горяченького приготовим, соскучились поди за варевом все.

— Ну, так рули!

Ночь. На небольшой поляне, неподалеку от старой, проросшей сорняком дороги, укрытой ветвями деревьев, в уютном затишье — горит костер. Маленький очаг живого огня, дарящий людям тепло и свет.

Пламя, перебегая по хворосту, то бледнеет, угасая, то ярко вспыхивает, взрывается с треском, рассыпает искры. Они взлетают и гаснут, не долетев до неба.

У костра, коротая ночь, сидят Сашка, Олег и хазарин, сонно куняя подбородком, вот-вот заснет. Остальные, вымотавшись, спят. Не спят только те, кого выставили в дозор, им спать смерти подобно, заснешь, подведешь ребят, доверившихся тебе.

Голос у Сашки спокойный, ровный, слова проникновенные, о доме, о друзьях. Как там у них все? Живы ли?

— Вернемся, обязательно в баню пойдем, потом, как водится, с Николаичем и Андрюхой по стакану самогона пропустим с устатку, а то и по два.

— Батька, как пьяную мамку вспомню, не по себе становиться. Ведь водку пить — это нехорошо. Так ведь?

— Ясно дело, Олежка — нехорошо, но иногда бывает и хорошо. Вот я тебе, о нашем бывшем замполите расскажу, о Григориче.

— Давай.

— Работал он тогда уже во второй командировке в Афгане. Ну, год отвоевал и в отпуск собрался. А, из той жопы, откуда до Кабула добраться требовалось, только вертушкой лететь можно. Добрался до вертолетчиков, записался на борт, как водится, те доложили по радио на базу кто на борту будет. Ждет вылета. А тут и знакомые подвернулись, из отпуска возвратились, из Союза. «Серега, привет. Ты куда, на Родину? Ну, а мы с нее родимой. Идем водку пить. Что уже летишь? Да ну тебя на хер, оставайся. Следующим рейсом полетишь». Остался. Нажрались, понимаешь. Улетел следующим рейсом. Да, в Кабуле задержало малость начальство, раз такая оказия, на глаза появился, начальство, чтоб ты знал, во все времена не любит появляться в тех местах, где башку снести запросто могут, зато бумаги лепить да отчеты выдумывать — это им палец в рот не клади. А много ты выдумаешь, если сам в этой жопе не был. Вот Григорича и тормознули. И, вот он уже в Союзе, из аэропорта на тачке домой прикатил. В квартиру поднимается, а там траур, жена в обмороке, дети в слезах. Оказывается, за час до его приезда почтарь похоронку на него привез. Тот, первый борт на котором он не полетел, душманы сбили, никто не выжил, а он-то на нем записан был. Вот и выходит, что все ж таки водку пить иногда хорошо. Или я не прав?

— Выходит, что прав.

— Ладно, спи, завтра трудный день.

— А, ты?

— Да, и я тоже. Спи.

Темная южная ночь, низкое звездное небо над поляной, иногда порыв ветра в ветвях заставлял лес шуметь. Жизнь кипела в недрах его, в траве постоянно стрекотали насекомые. Пора гона у оленей почти закончилась, но еще приводила к призывным рыкам рогачей. Отголоски его, короткие и хриплые, полные ярости и гнева, слышались по округе, порой рядом.

Пришедшее вслед за ночью утро, принесло с собой клубы плотного тумана, солнце отгоняло их от реки в лес. Подняв еще до света своих диверсантов, Сашка с десятниками, умело расставил их по номерам, как на охоте. Обойдя выставленную засаду, сотник остался доволен расположением воинов. Лошадей укрыли неподалеку, чтоб были в случае чего под рукой. Павла, Горбыль отправил дальше разведывать дорогу, наказав ему уйти на десяток, а то и больше верст, вперед. В ожидании врага, уселся под деревом, достав из своего походного мешка «последний довод королей» свой калаш. Пересчитав патроны к нему, слегка расстроился, их осталось всего шестьдесят восемь штук, и все, потом автомат можно использовать, как дубину, на большее он был негоден в этом времени.

Вдали, со стороны дороги, послышался приближающийся конский топот, судя по нему, кочевники шли ходко и большим числом.

— Всем приготовиться! Олесь, принимай команду, а я по печенежским тылам пробегусь. Без надобности не рискуй. Вы мне живыми нужны.

Исчез среди соснового лапника. Приблизившись поближе к реке, он протиснулся сквозь колючий кустарник терновника, прошел по-над крутым берегом в сторону, откуда шли печенеги. Шел, не слишком соблюдая тишину, вряд ли в шуме создаваемой конной лавой его мог кто-нибудь услышать издали. Спугнул с гнезда певчую иволгу, сам чертыхнувшись при этом. Голова колонны уже миновала место его засады, оставив его в стороне от себя. Сашка прибавил ходу. В стороне, устроенной его разведчиками засады, послышались звуки падающих на голову печенегам поленьев и бревен, крики возмущения и ругани, падение тел, а вскорости и стоны раненых. В действие вступили придумки и заморочки диверсантов: колья, ямы, капканы, петли, а как следствие болты и холодное оружие засадников.

Протиснувшись через кустарник и проползя под ветвями деревьев, Сашка выскочил к дороге со скопившимися на ней врагами. Не раздумывая долго, вскинул автомат и очередями в три патрона, стал поливать ближайших всадников. Треск и грохот, издаваемый ним, привел ряды степняков в замешательство. Появились убитые, раненые люди и лошади. Услышав сухой щелчок бойка, сотник рыбкой нырнул обратно в лес, бегом преодолел расстояние в сто метров, отрываясь в сторону своих. Упал под сосну, стал сумбурно набивать магазин патронами, сам себе, выговаривая под нос:

— Мудак, не мог захватить из гаража хотя бы два магазина, ну и ящик гранат. Эк, была бы песня, а так бегай по лесу как последний лох с одним магазином и тридцаткой патронов!

Опять рывок, опять дорога запруженная печенегами. Вскинул ствол, наводя на врагов, потянул спусковой крючок, пулями срубая с седел черные халаты наземь.

— А-а-а! — подбодрил сам себя криком.

«Щелк», — сухо ударил боек, пора уходить.

Нырок в «зеленку» и бегом, пока не началось. Позади стоны, крики, ругань.

— Хорошо поработал, — с отдышкой в беге, вырвались слова. — Осталось восемь патронов.

На бегу, впихнул патроны в магазин, пристегнул к автомату. Прислушался, на слух определил какую-то неправильность звуков на дороге. Опасливо вышел к ней, дорога была пуста.

— Что и требовалось доказать, слиняли и спасибо за науку не сказали, лярвы степные!

Скорым шагом, прямо по дороге пошел к своим. Вышел к скоплению лежащих на дороге и вдоль нее трупов людей в черных длиннополых халатах и лошадей. Сашка сразу понял, что противник «полосу препятствий» не прошел.

— Батька! — окликнул Олег. — Мы их опять сделали.

— А, я и не сомневался в этом.

К Горбылю потянулись его бойцы, каждый норовил обнять своего командира.

— Ну-ну! Хорош проявлять собачьи нежности. У нас еще целый день впереди. Сейчас поганые оклемаются и дадут нам копоти. Потери есть?

— Раненых трое, — доложил Олесь.

— Конкретно?

— Стрелы вытащили, кого заштопали, кого просто перевязали, жить будут, если до дома дойдем.

— А куда вы денетесь, родненькие? Если иначе — сам с вас шкуру сдеру, высушу и скажу, что так и было!

— Ха-ха-ха! — гогот молодых парней разнесся в лесной тиши, нарушаемой лишь пением птиц по берегу реки.

— Отставить смех! Мальчики в коротких штанишках. По коням, линяем отсюда, — Сашка сделал страшные глаза, пытаясь показать неуместность веселья.

Кавалькада всадников поскакала по старой дороге, идущей вдоль берега, все дальше и дальше удаляясь от преследователей. Выражение вдоль берега было бы сказано неверно, так как дорога от кромки его отступала на добрую половину стрелища, а в некоторых местах и на полное стрелище. Крутые склоны покрывались лесом защитной черты от степи, к этой черте иногда примыкали балки и яры, тоже поросшие густой порослью, их-то русичи и увидели, когда в один прекрасный момент поднялись на одну из горушек, возвышавшуюся над зеленью так высоко, что с вершины хорошо проглядывались окрестности, находившиеся за противоположным берегом Донца. Картина прекрасного лесного озера, казавшегося безбрежным, с ближними берегами поросшими камышом, тростником и аиром, привела в восторг даже приземленного Горбыля, смотревшего на все через призму надобности окружающего ландшафта для ведения боя. Да и сама гора, на которой стали на короткий отдых разведчики, была потрясающая. Сама по себе меловая, она отвесной стеной уходила к водам реки, оставляя внизу узкую полоску берега.

— Олесь, хватит лохматить бабушку, поднимай людей в седла, не ровен час погоня на хвосте проявится.

Снова скачка, теперь по склону вниз, снова лесом по практически исчезнувшей дороге, не отвлекаясь на красоты природы.

На взмыленной лошади, навстречу отряду, из-за поворота дороги, показался Павел.

— Батька, вперед нельзя, там печенеги, сотни две — три. Верст на пять я от них оторвался. Надо назад.

Их загнали в давно расставленные силки. Сколько времени и пройденного расстояния, сколько хитрости и воинской удачи, они потратили на попытку уйти от преследователей? Лимит везения, судя по всему, вышел. Их загнали в угол. Отряд застыл в ожидании принятия решения сотником. Что он мог им предложить? В «поиске» право голоса имел каждый. Горбыль в раздумье похлопал ладонью теплую холку лошади.

— Видишь ли, Паша, назад тоже возвращаться нежелательно. Нас ждут там дружеские объятия, рассерженных утренним боем, копченых. Что делать будем, братишки? — обратился с вопросом ко всем.

К Горбылю подъехал на своем красавце коне хазарин и на русском языке, чему Сашка очень удивился, предложил:

— Если почтенный вождь русов позволит своему гостю увести его воев со старой дороги, то я шад Савар, сын Кофина, могу сделать это. Эти места не чужие мне, имение моего рода находится в сорока верстах отсюда.

Вот это был номер. Может фортуна вновь пожелала улыбнуться им всем?

— Отчего ж не позволю, позволю. Выведешь моих орлов отсюда живыми, я за это готов тебя в жопу целовать. Так, что давай шад, уводи. Глядишь, вывезет нас птица-удача. Эх, помогайте боги славянские. Веди!

Глава 20

Дружина Монзырева целый день продвигалась на восток. Как определили проводники, до Курска осталось не больше двух дней пути, ежели двигаться ходкой рысью. Воинство и так торопилось, не обремененное телегами с припасами и вооружением, все это было у каждого воина на себе. У дружинников не было даже заводных лошадей, их Монзырев посчитал обузой. На придорожных лужайках мирно зеленела не примятая копытами и колесами трава, по этим приметам сделали вывод — печенеги здесь не проходили. «Что ж так задержало кочевников?» — думал боярин. Он-то рассчитывал встретиться лишь с хвостом, уходящей в сторону Чернигова орды, а встречались лишь небольшие передовые отряды, коих его сотня уничтожила уже целых три. Нежелательная вероятность оказаться на острие движения печенежских тысяч, беспокоила его. Все это заставило Монзырева сойти с большака на менее заметную лесную дорогу, ведшую в том же направлении, что и основная магистраль Чернигов — Курск, только уводившую дружину, южнее первоначально выбранного направления. Нельзя с такими силами как у него, лезть в пасть стае шакалов — загрызут, схарчат. Старческим маразмом он пока еще не страдал.

На одной из стоянок, проводник-полесовик поделился мыслью, что за ними идет незримая слежка, но на печенегов это не похоже. Обеспокоенный боярин информацию принял к сведению, но поделать в незнакомом лесу ничего не мог. Оставалось уповать на то, что следившие, не нападут. Воинство шло по землям северян, племена которых давно находились под властью киевских князей, но продолжало жить своим уставом.

После поворота, дорога исчезла под завесой из сосновых лап. Ветви деревьев угрожающе растопырились, делая дорогу непроходимой. Передовой дозор спешился. Люди кинулись на завал, железными крючьями зацепили стволы и привязав их веревками к лошадям, стали оттаскивать из прохода. Крики, скрежет железа, треск ломающихся ветвей, слышались далеко от места завала, но по-тихому пройти было невозможно. Вскоре войско оставило разбросанный ворох расщиперинной древесины позади. За день прошли еще два таких завала. Северяне не были готовы к встрече с непрошеными гостями, так, как это делали у себя на земле кривичи, завалившие дороги на расстоянии пары-тройки стрелищ, чтоб враг не смог покинуть нужную им территорию вовсе.

Версты через три лес стал светлеть. Андрюхино подразделение рвануло вперед, остальные дружинники так-же заторопили коней в предчувствии выезда из чужого леса.

На лесной опушке обнаружилось немалых размеров селение. Несмотря на обилие леса вокруг, стоявшие в нем избы были врыты в землю до половины срубов, подслеповатые, небольшие оконца затянуты бычьими пузырями. Рядом с избами находились амбары и скотные дворы, покрытые плоскими крышами, эти постройки едва поднимались над зеленью бурьяна, повсюду обильно росшего.

Вороп первым проскочил в найденное в лесной глуши селище, встретившее чужаков распахнутыми дверями покинутых изб и пустыми скотницами.

— Где же народ? — обернулся Монзырев к одному из своих начальников подразделений. — Не могли же их всех печенеги угнать. Что за хрень такая?

Словно услыхав его вопрос, к Монзыреву подскакал Замята.

— Есть живые, боярин! — выкрикнул он на скаку. — Там в березовой роще капище у них.

— Где?

— Да, за деревней же.

— Сотникам, распределить бойцов по селенью. Ну, поехали, глянем.

Соскочив с коня перед тропинкой, пролегавшей между красивых стройных берез, ровнехоньких как на подбор, Анатолий углубился в лес. За ним по пятам, следовал Мишка и еще полтора десятка воев. В воротах капища, рядом с двумя дружинниками, стоял худой, жилистый и длинный, как жердина, седой старик в белом, расшитом красными нитями, плаще, седая борода и усы его спускались пониже груди, глаза незнакомца выцвели, и их цвет определить было трудно. Старикан обеими руками опирался на посох напоминавший не то сучковатую палку, не то длинный корень неизвестной породы дерева.

Увидев подходившего Монзырева, старец слегка выправил свою сутулую фигуру, взгляд пристальный, колючий, несмотря на доброе лицо в глазах льдинки и вместо «здрасте» спросил:

— С чем пожаловал?

— А, вот мимо проезжал, гляжу, селище, заглянул — пустое. Может, думаю, печенеги пошалили уже. Ан, нет. Просто смерды ушли побросав свою рухлядь.

— Ну, положим не всю. Предупредили нас, вот и ушли все в лес, с собой скотину забрали, кое-какое добро.

— А, ты чего же?

— Не пристало мне, служителю богов, от поганых бегать.

— Кому твои родовичи поклоняются в первую голову?

— А, тебе зачем?

— Да так, из любопытства спросил.

— Из любопытства, да-а! Сами-то к кому прислонились, и вообще откуда будете?

— В пограничье живем, на реке Псел, а веруем в богов славянских — Сварога, Перуна да Велеса.

— Из Гордеева городца мы, — вставил Мишка свой алтын, стоя рядом с Монзыревым.

— Слыхал. Вестимир у вас волхвом. Зимой с ним виделись. Ну, заходите, коли свои. Богов почтите.

— Зайдем. Звать-то тебя как?

— Святогором.

— Ты смотри, прямо витязь былинный.

— И в княжеских гриднях в свое время хаживал.

Переступив черту ворот, Монзырев в сопровождении волхва и Мишки, оказался за частоколом капища. Дружинники, не став мешать своему боярину, остались за внешним забором. Первое, что увидел Анатолий, был высокий дубовый столб, потемневший от времени и непогоды; венчался он, подобием человеческой головы, грубо вытесанной топором. Земля под ним обильно полита почерневшей запекшейся кровью жертвенных животных. Рядом стояли идолы поменьше, такие же почерневшие со щелястыми лицами. Святогор глянув на озадаченное лицо Монзырева, пояснил:

— Велес!

Лицо боярина разгладилось в улыбке.

— О-о! Старый знакомец. Мишаня. Быстро вина сюда, три кружки и закусь, мухой!

— Сделаю, батька!

— Бегом!

Пацан выбежал из капища, словно за ним гнались вороги, своим видом чуть не напугал воинов, ожидающих вождя. Пробежал тропою в деревню, где стала на постой и отдыхала дружина.

Воинский стан расположился рядом с околицей, в нем не было шатров, не видно было и котлов для приготовления пищи. Дружина шла налегке. Воины нанизав разрубленное мясо на прутья, жарили его прямо на углях, каждый для себя, но не забыв и про своего боярина. Подбежав к своей лошади, юноша отвязал от седла бурдюк и котомку возимую всегда с собой. Окликнув неподалеку расположившихся родичей:

— Парни, там боярину кусок жареного мяса понадобился, богам в капище требу принести хочет. У кого готово уже?

— Иди, забирай, Михайло, — откликнулся один из десятников.

В это же время в самом святилище, Монзырев не обращая особого внимания на волхва, подошел к дубовому истукану поближе, заговорил с ним.

— Здрав будь, Велес Корович. Вот и свиделись. Спасибо за помощь.

Святогор не мешая общению с Высшим Богом священного места северян, молча стоял в стороне, ненавязчиво прислушиваясь к словам главы прибывшей дружины. Он отметил про себя какую-то неправильность в поведении чужака. Человек общался с богом, словно считал его равным себе.

Прибежал, запыхавшись от бега юнец.

— Вот! — протянул он бурдюк и, открыв котомку, выложил на тарелку лепешку, еще горячее мясо и сыр.

Монзырев сам извлек деревянную пробку из горловины бурдюка, налил в кружки пахучее ромейское вино, покромсал мясо и сыр ножом, подвинул тарелку со съестным чуру.

— Трапезу-то с нами разделишь? Или односторонне мне с тобой общаться прикажешь? — спросил, глядя вверх на вырубленные контуры деревянного лика божества.

Опешивший от такой наглости служитель культа хотел, уже было, открыть рот и высказать свое возмущение непочтительным поведением пришлого в святое для жителей селения место, когда с удивлением увидел, как дубовая колода Велеса исчезает за плотной туманной дымкой, пространство вокруг нее заметно спрессовалось в тугую пелену серого цвета. Взявшийся вдруг ниоткуда поток ветра, задев самым краем лица присутствующих, резким порывом обрушился на туман, сдув его в один миг, проявил на месте исчезнувшего в небытие истукана крепкого седобородого мужика в белой полотняной одежде, подпоясанного широким ремешком из бычьей кожи.

— Ве-е-елесе! — восторженно пролепетал старый волхв.

— Развлекаешься, смертный? — грозно спросил появившийся из тумана бородач. — Бога от дел отрываешь?

Услышав, предъявленное не ему обвинение, волхв пал ниц перед стоящим в трех шагах богом.

— Тебе мольбы и требы воздаем, тебя почитаем превыше других. Прояви милость к детям твоим. Радуемся уже тому, что есть ты у нас, великий боже. Если обиды в чем есть, прости, исправим все. Принесем жертвы великие от всего корня северянского.

— Вот, смотри, как с богом разговаривать потребно! Сейчас разгневаюсь, лишу тебя покровительства своего. Как жить дальше будешь?

Монзырев неспешно стал на колени, припал ладонями к траве, ударил слегка лбом землю и заголосил, перекрывая стенания волхва:

— Прости, великий и могучий! Раба своего тупого, прости! От скудости ума произошло сие. Прости, сирого и убогого. Знаю силу твою, боюсь тебя.

Мишка глядя на то, как Монзырев унижает себя и возвеличивает стоящего перед ним, тоже брякнулся на колени, опустив голову, исподлобья наблюдал за Велесом.

— Не юродствуй, боярин. Хотя-а, — славянский бог, будто в раздумье почесал пятерней шею под окладом бороды, изрек, — уже лучше.

Вдруг Монзырев, как ни в чем небывало поднялся с колен, демонстративно отряхнул их ладонью, встал спокойно напротив бога.

— Ну, что, полегчало, Велес Корович?

— Николаич, я тебя точно когда-нибудь прибью.

— Ну, это твое дело. На то ты и существо высшего порядка.

— Рассуждаешь как последний безбожник.

— Был бы безбожником — не стоял бы перед тобой. Ну, что, за встречу что ли? По-маленькой.

— Да, не на сухую ж, раз позвал.

— Старику-то подняться разрешишь? Или пускай поклоны отбивает?

Уже другим, более возвышенным голосом, Велес обратился к волхву:

— Встань Святогор, вижу моленья твои каждодневные и требы, принесенные родовичами твоими.

Волхв замолчав, приподнял голову, в глазах читалось обожание и почтение.

— Поднимайся, поднимайся с колен волхв. Потом поклоны отбивать будешь, — ухватив за локоть, Монзырев поставил его на ноги. Отдал Велесу в руки кружку с вином, сунув другую в дрожащие руки волхва. — Погуляй пока, Мишаня, — махнув головой юнцу.

— Угу! — быстро ретировался Мишка.

— Так, что. Быть добру! — сдвинули чаши с напитком. Выпили.

Велес, глянув на все еще находящегося в прострации Святогора, сдвинул брови.

— Ты, иди, человече. Нам с боярином поговорить надобно.

Оставшись вдвоем, опрокинули еще по кружбану винца.

— Никак не пойму, куда поганые запропастились?

— Уж очень ты скор, как я погляжу, Николаич. Своих-то ворогов ты быстро упокоил. Считай, за два дня управился. А, те, какие вглубь Руси шли, под Курском задержались. Не послушал их старший советов Кулпеевых, кусок пожирнее ухватить захотел. А теперь, город не взял, ведет орду, как и планировалось, только с опозданием, считай, по параллельной дороге. Но, на твое воинство тоже делов хватит. Друган твой лесной, Лешак местный, сейчас занят тем, что водит по лесным дорогам большой печенежский отряд. Совет я ему дал, выведет он кочевников вот к этому селищу. Так, что, встречай гостей поутру.

— Сдюжим ли? Сколько в отряде воинства?

— А, ты вон северян к себе в дружину прими, вместе с ними и бейте ворога.

— Так ведь нет никого. Деревня-то пуста.

— Здесь они, неподалеку. Если б Святогор посчитал вас татями какими, напали б лесовики на вас, сей же ночью.

— О, как! Хитрый мужик.

— Ага, а ты тут уши развесил, как Сашка твой сказывает.

— Да все было бы нормально. Только зачем друг друга гандошить, когда враг внешний в дом родной зашел?

— Да ведь на Руси так завсегда водилось — бей своих, чтоб чужие боялись.

— Блин, ну ничего не меняется, эх, Рассея — родина слонов!

— Ага, а еще добавь, что «слоны мои друзья».

— Слушай, откуда ты такой продвинутый бог взялся?

— Тебе как, по-научному ответ сгоношить, али по-нашему, по-старорежимному?

— Давай по научному.

— Понимаешь, брат, я живу вне пространства и времени. Вот, поклоняются мне смерды, требы подносят, я и жив. Забыли меня, некому вспомнить — и нет меня.

— Ну?

— Баранки гну. В твоем времени, демократия сейчас?

— Ну, да, время дикой демократии, хотя чиновники заели народ так, что происходящее в стране, только на экране телевизора демократией и зовется, а в целом у нас демократия только на внешнюю политику распространяется.

— Ну, почему же. Лично я так не считаю. Смотри-ка, сколько в твоей действительности различных религиозных обществ и общин появилось. Заметь, половина из них исповедует славянскую культуру, так называемое язычество. И меня у вас помнят, молят и дары подносят. Ха-ха! Так, что и мы кое-что могем, например, зайти в кинотеатр и посмотреть индийский фильм о слонах, которые — «мои друзья». Ха-ха!

— Так ты даже знаешь, что там в нашем городке происходит?! Как там Василенков поживает? Не икается ему? Отправил нас сюда, сука такая.

— Да все там нормально. А, Василенков что ж. Дерут его за ваше исчезновение, вот уже год, как дерут.

— Ну, это нормально! Узнаю родную, непобедимую и легендарную.

— Ладно, давай по третьей и я исчезаю.

— А, как же…?

— А, об этом вы со Святогором столкуетесь. Он мужик понятливый, правильный. Уже увидел и прочувствовал откуда ветер подул. Ну, за победу!

— За нашу победу!

— Андрей, я тебя прошу, без фанатизма. Твоя задача только полон и все. Не надо лезть в герои, если тебя не назначили.

— Помню. Это слова нашего генерала?

— Они. Поэтому грохнешь печенежский обоз и отходи в лес. Лешак, присмотри там за ним, не ровен час в драку полезет.

— Боярин, обещаю тебе, будь спокойничек.

— Андрей, я вас с Сашкой порву как Тузик грелку. Ну, на фига вы местных чужому лексикону, учите?

Еще вечером к северянскому селищу вышел из леса леший, все в том же затрепанном полушубке на голое тело, в каком был прошлой осенью. Улыбаясь знакомцам из Монзыревской дружины, прошлепал к начальству, попутно здороваясь с кривичами. Удивлению северянских старейшин не было предела, как такое может происходить, что сам лесной господарь спокойно ручкается с пришлым боярином, а с дружинным сотником, так и вовсе, полез обниматься, словно с родней, но больше всего удивляло, что дружинники воспринимали все это как должное. Ну, не должен лешак помогать людинам, и все тут! Но, делать было нечего, сам Велес рассудил, кто правит в этом мире, а кто должен подчиняться.

Когда старейшины деревень разбросанных по округе, после разговора со Святогором, пришли со своими воинами к кривическому стану, дружина встретила их появление настороженно. Сотни людей, простоволосых и в лохматых шапках выходили из лесной чащи, бронь на теле попадалась редко, деревянные щиты в руках — вот и вся защита, имели при себе копья и дубины, но колчаны, наполненные стрелами, и луки были у каждого. Среди смердов попадались оружные широкими топорами — секирами, такими тяжелыми, что сражаться ими можно было только двумя руками. Всю их одежду составляли холщевые, длинные рубахи да порты, заправленные в черевы, а то и в лыковых лаптях.

Монзырев встретил местных селян, сидя на седле, снятым с лошади и положенным прямо на землю. Ожидание прихода подкрепления закончилось. Глянув на толпу северян, он понял, что прибывшие смерды не умеют воевать строем, а значит, войну с печенегами придется вести партизанскую, по-другому конная орда порубит их необученную, беспорядочную, уязвимую ватагу, в прямом боестолкновении, как колун, без особого напряга разрубает березовую чурку на дрова.

Бросив щепоть веточек в костер, Анатолий поднял взгляд на старейшин. Крепкие не старые еще мужики, с обрамленными бородами лицами, увидев, что взгляд сидевшего варяга обратился к ним, поклонились. По-видимому, самый уважаемый, в собравшемся коллективе сельских начальников, выступил вперед, но что-либо произнести не успел.

— С чем пожаловали, уважаемые? — спросил Монзырев.

— К тебе мы с воями, прими под длань свою. Волхв наш, Святогор, выказал желание скотьего Бога, быть нам в дружине твоей.

— И много людин с собой привели?

В речи старшего проявились хвастливые нотки.

— А, сотни три будет, не меньше.

— Уже хорошо. Вот что, старейшины, определите людей к отдыху, что им стоять, в ногах правды нет. У нас время есть пока. И, подходите сюда же, решим — что кому делать предстоит в скором времени.

Устроившись бок-обок с дружинниками, лесовики отдыхали, усевшись на теплую землю, кто, привалившись спиной к стволам деревьев — дремал, кто рассупонился, ослабив ремни. Чувствовалось, что хозяева этих мест, вот уже который день находятся в напряженном ожидании прихода печенегов. Вот тут-то и произошло явление прихода лешего в лагерь русичей.

Снятые с лошадей седла были уложены в круг, по числу участников совещания. Подошли старейшины, освободившись от бремени устройства своих соплеменников искоса поглядывавшие на лесную нежить, полусотники Монзырева, смирно присели на седушки седел. Рядом с боярином присел Святогор, взгляд старого волхва все еще выдавал удивление и почитание, по отношению к человеку, до недавних пор, совершенно незнакомого ему. Все, что произошло накануне в родовом капище, не укладывалось в голове служителя культа, за спиной которого остался не один десяток прожитых лет, а присутствие здесь же, лесного господаря только дополняло картину вершившегося на земле его племени.

Расспросив лешака о продвижении печенежского отряда, количестве сил его. Узнав, что вождь степняков тащит за собою обоз с награбленным и полоняниками, о том, что сам леший, заморочив голову и дозорам и малым князьям, вот уже двое суток водит представителей орды по лесным тропам и дорогам, не давая им выбраться к знакомым местам, Монзырев принял решение уничтожить противника прямо в селище:

— Мыслю, вашим воям сподручнее будет драться внутри поселения, — обратился он к старейшинам северян. — А, посему, распределяетесь по избам, сараям, укрывайте людей близ леса, к коему это селище примыкает. Лучников, надобно устроить на крышах изб и построек повыше. Впускаем ворога в само селище, блокируем выходы из него. Андрей, отсечешь обоз с полоном, уничтожишь охрану, уведешь полоняников в лес, ставишь заслон на выходе из «огненного» мешка. Весь отряд печенегов, я больше чем уверен, в селение не зайдет, не последний же дурак ним командует, а, посему, как только заварушка между домами начнется, я атакую основные силы в конном строю. Мой приказ такой, ни один печенег живым отсюда выйти не должен. Если кто из поганых к нам в полон запросится, не брать! Самих потом же этих пленников вешать заставлю.

— Все это так, но легко ли решиться? — заметил один из старейшин. — Может обстрелять их из луков, сами повернут назад, уйдут с нашей земли?

— Какое селище представляешь? — глянул тому в глаза Монзырев.

— Неспеха, старейшина я его, Тверд меня кличут.

Сумерки и отблески костра не могли позволить, как следует рассмотреть лесным вожакам выражение лица боярина, по его голосу позволили предположить присутствующим, интонации не терпящие возражений против решений кривича.

— Имя-то, у тебя какое? Тверд! А, рассудил, как трусливый ублюдок. Ты хочешь отпустить ворогов с миром. Так, поделись с ними еще лишними мехами, медом, зерном. Подкинь серебра, авось, не вернутся с большими силами. Оставят в покое твое селище. Меня-то вы сначала хотели уничтожить, вместе со всей дружиной моей. Чего же копченого отпустить хотите?

Старшины с глубоким вниманием слушали короткие, резкие, будто рубленые фразы. Пришлый боярин показал свое истинное лицо. За, на первый взгляд, спокойным видом вождя кривичей, проступил оскал хищника, способного порвать, уничтожить, растоптать вставшего на его пути. Перед присутствующими материализовался варяг, изнутри которого полезла дремавшая до поры до времени, способность повелевать, а не просто приказывать. Все признали в нем человека способного принимать именно правильные решения. Святогор, молча сидевший рядом, только сейчас осознал, почему Монзырев общался с богом Велесом практически на равных, энергетика смертного накрыла сидящих в кругу старейшин. Все почувствовали это. Родовой вождь кривичей не просто олицетворял сейчас грозную мощь дружины, но и мощь государства, противиться его воле было просто до абсурда невозможно.

— Выводите людей на исходные позиции, распределяйте их на местах, готовьтесь встретить врага. К утру должно быть все готово, я лично объеду всех, погляжу, как вы меня поняли. Выполнять!

Вот, после этой накачки кадров и состоялся разговор между Монзыревым, Андреем и лешаком. Предстояла бессонная ночь, завтра враг не будет делать скидку на плохо выполненные приказы, для него не будут существовать зачетные книжки, куда он росчерком пера напишет чернилами «неуд» или «отлично», в таких делах зачеты сдаются кровью, а роспись ведется клинками.

Перед самым рассветом Толик позволил себе слегка расслабиться, прислонившись к березе, прикрыл глаза. Что ждет впереди? Как фортуна повернет свое колесо?

— Вымотался, батя? — Мишка рядом привалился к той же березе.

Не открывая глаз, Анатолий ответил вопросом, совсем не по теме:

— Ты, как, Мишаня, не скучаешь по дому?

— Конечно скучаю. И по Галке, и по остальным ребятам.

— Да, нет, я не про здешний дом говорю. Хотел бы вернуться обратно в свой город, к своей семье?

— Нет.

— Как, так? Это почему?

— А, чё я там забыл? Здесь при тебе, я человеком стал, себя уважать начал. А, там я кто? Шпана подзаборная, без роду и племени. Чуть подрос бы, на малолетку загремел, одна дорога, туда.

— Да-а! А я б вернулся, хоть на час, а вернулся.

— Ну да, ты и там человеком был.

— Глупый, неужели думаешь, что если б вернулись, я б вас всех бросил?

— Теперь знаю, что нет. Но, все равно, здесь мне лучше, привольней, и слово Родина для меня здесь не пустой звук.

— Растешь, отрок, а это уже хорошо. Скоро в бой, постарайся от меня не отходить далеко.

— Куда ж я от тебя, батька?

Малый печенежский князь Данавой застрял со своим отрядом в проклятых степными богами уруских лесах. И виновником своих мытарств он считал князя Харавоя. После разделения орды, Харавой возглавил доверенную ему великим князем Кулпеем, часть воинства. Умелой рукой Харвой проводил набег, в степь пошли первые караваны с захваченным хабаром и невольниками. Горели деревни и селища русов оказавших сопротивление. Стремительный набег печенежских сотен был подобен удару молнии. Все шло хорошо до тех пор, пока орда не уперлась в стены Курска. С наскока город взять не смогли, только пожгли избы посада, даже полона не наскребли. Жители ближайших селищ, успели укрыться в лесах или уйти за городские стены. Князь Харавой предпринял две попытки захватить укрепленное городище. В основной группе штурмующих задействовал родичей Данавоя, поставив их на самое опасное направление. В первой же попытке погибло много воинов, а результата добиться не смогли, тогда и случился первый конфликт. Князья обвиняли друг друга в некомпетентности управления людьми, они здорово поссорились. На другой день штурм принес новые потери и Данавой, посчитав себя обиженным, увел оставшихся после бесславной бойни воинов на свободную охоту. В конце концов, даже великий князь еще в стойбище, перед набегом, советовал не задерживаться под этим городом, бессмысленный бой привел к тому, что род Данавоя потерял более трех сотен мужчин. Зачем погибать людям, если можно без особых жертв и трудов пройтись по славянским селищам и весям, собрать хабар с беззащитных смердов. Так начался самостоятельный поход.

Князь рассчитал, что если воинству принять левее и не идти по большаку, то можно неплохо пощипать деревни спрятавшиеся в лесах, к которым редко наведывались в своих прежних набегах печенеги, а значит, добра там собралось не в пример больше, чем у жителей селений, расположенных вблизи главной дороги. Как только вошли в лесные пределы, нарвались на богатое поселение, пограбили его и взяли полон. В душах воинов затеплилась надежда на удачу похода, глаза загорелись огнем наживы. Умен их князь, он знает, что надо делать! Воины все глубже погружались в безбрежную зелень лесов, отыскивая все новые и новые поселения. Конечно, лесные жители пытались дать отпор. Осыпали стрелами нападавших. С мечами в руках защищали свои дома. Но, что они могли сделать против закаленных в схватках воинов? Потери были незначительные.

Неудачи посыпались неожиданно, откуда их не ждали. В один из дней, передовой дозор выловил русича. Его подвели к князю, объяснив, что задержали на лесной дороге одиноко бредущего мужика, схватили и представили пред ясные очи своего князя. В полушубке надетом прямо на голое тело, в портах и лаптях. Все имущество задержанного составляла котомка за плечами, в которой кроме деревянной старой миски была краюха хлеба да кусок пожелтевшего старого сала. Мужик Данавою не понравился сразу. Всклокоченный, без одного уха, с разным цветом глаз, брови на лице отсутствовали совсем. «Ну, надо же быть таким уродом», — подумал князь.

Толмач князю был не нужен, еще в молодости, он выучил язык славян у попавшего в плен руса, это знание не раз уже пригождалось в кочевой жизни.

— Куда направляешься, рус? — задал он вопрос.

— Дак, в деревню Лиходеевку иду, великий воин.

— Далеко ли до твоей деревни?

— Да, не-е, верст пять будет лесом. Туда дороги-то нет, незачем, деревня-то небольшая, халуп полтора десятка будет, не боле.

— О-о! Хорошо. Богато живут?

— Не жалуются, сват у меня там, дак, он за сезон шкур выделывает гривны на две. Охотой промышляет, да бортничает. В общем, хорошо живут.

— Проводишь моих воинов, отпущу. Не захочешь — велю зарубить тебя, — произнес князь доброжелательным тоном.

— Отчего ж не проводить, с превеликим нашим удовольствием провожу.

— Что-то ты уж слишком быстро свое согласие даешь. Может замыслил чего?

— Не-е. Без умысла провожу, уж очень они хорошо живут, лучше чем в нашем селище.

— Так, может, ты и в свое селище дорогу покажешь? Ха-ха! Вы, небось там, тоже неплохо живете? Ха-ха! Ну-ну-ну! Шучу. Эй, Сусар, — позвал, прислушавшегося к разговору воина, Данавой.

Подъехавшему Сусару, князь уже на родном языке растолковал:

— Бери свою полусотню, рус отведет вас в лесную деревню, почистишь ее как следует. В полон бери только молодежь, ну, сам знаешь. Деревню не жги, пусть спрятавшиеся и старики с малолетками живут. А, этого, — кивнул на задержанного мужика. — Обратно приведешь, он нас еще к одной деревне выведет. Ха-ха!

— Слушаюсь, мой князь! — в улыбке оскалил желтые зубы полусотник.

Мужик споро вел за собой конных печенегов, изредка поглядывал на едущего рядом кочевника командовавшего отрядом. Лес становился все гуще и темнее, ветки кустов и деревьев цеплялись за одежду.

— Эй, рус, как идти? — выдал фразу Сусар, местным наречием он не владел вообще.

— Да, ты не переживай, уважаемый, вот уже почитай и пришли.

Отряд выбрался на поляну, покрытую сочной травой, цвет которой указывал на то, что места сии засухе не подвергались никогда.

— Блазня! — закричал мужик. — Ну, где же ты? Блазня!

Печенеги с опаской насторожились, перебросив щиты из-за спин в руки, проверили хорошо ли выходят из ножен сабли.

Справа послышался голос.

— А, чего?

— Ну, ты где?

— Да, вот я! — из-за сосновой разлапистой ветви, показался молодой паренек, опрятно одетый в холщевую длинную рубаху и порты, заправленные в порщни.

— Тута я!

Мужик указал пальцем на паренька, объясняя Сусару:

— Братанич мой, из той самой Лиходеевки и есть. Вот мы вас вместе и проводим.

— Пошел, — сапогом ткнул мужика в спину кочевник.

Оба руса выводя отряд к деревне прибавили шаг. Сразу за поляной вышли на широкую дорогу и, пройдя березовым коридором, печенеги увидали раскинувшуюся в лесной глуши деревеньку. Богатые избы смотрелись издали разукрашенными теремками, невысокие изгороди, вблизи околицы паслось стадо коров, из самой деревни раздавался ленивый перелай собак, мелькали силуэты людей на деревенской улице, селище жило своей размеренной повседневной жизнью.

— Ах! — вырвалось из уст Сусара. Обернувшись к ближнему родичу, распорядился: — Пригляди за урусами, а мы сейчас без шума и криков, но на рысях вломимся в деревню. Смотрите, чтоб никто не сбежал. Пошли-и!

Пришпорив лошадей, все пять десятков кочевников, устремились к лакомой добыче. Оставшийся воин с вожделением вглядывался в картину, где яркими красками писалось у него в глазах, как его соплеменники врываются в селище, крики поселян о помощи, голоса нападавших, команды, отдаваемые Сусаром.

«Хорошую добычу возьмут воины в этом поселении», — подумал он.

Рядом раздался спокойный голос одноухого:

— Ну все, Блазня, снимай морок. А, этого поганого, мы познакомим сейчас с нашим другом Боли-Бошкой.

Стороживший пойманных смердов печенег, открыл от удивления рот, перед его взором простиралось болото, размером с родное стойбище. Красивые теремки, стадо коров и дорога ведущая к деревне, разом исчезли. Вместо них посреди болота виднелось ярко выраженное темное пятно на потревоженной болотной траве. Вся полусотня канула в бездонную трясину, из всех, в живых остался только он.

«Как, такое могло случиться?», — врезалась в голову запоздавшая мысль.

В это время за спиной раздался легкий шорох, сопение и покряхтывание. Оглянувшись, с ужасом увидал стоящего прямо на крупе его лошади большеголового, рукастого, неуклюжего старичка с хитрыми глазами и остреньким носиком на лице, обросшего седой бородищей. Успел про себя отметить, что одет тот в сплошную рвань, заплату на которой негде ставить. Старик припал к уху печенега и о чем-то жалобно заканючил на своем языке, пальцем указывая на трясину. И тут, мужик в полушубке со звериным оскалом улыбки на лице, заговорил на печенежском языке:

— Наш друг, лесной дух Боли-Бошка, предлагает ехать тебе, поганый, в болото. Так как, сам поедешь или помочь?

— А-а-а! — вырвался из горла степняка хрип отчаяния, он ударил лошадь пятками по ребрам, пытаясь поводьями отвернуть ее в сторону и ускакать, куда подальше от страшных попутчиков.

— Значит как всегда, сами мы не хотим! Помоги ему, Боли-Бошка.

— Ага! — старичок в один миг оказался на шее у всадника, образовав третий ярус, как в физкультурной пирамиде времен сталинского правления: лошадь, печенег, большеголовый страшила. Накинув на голову кочевника кожаный ремешок, стянул череп петлей.

— У-у-а! — вырвалось из глотки печенега, в глазах потемнело, рассудок помутился окончательно.

— Ну, что, хозяин, я поскакал, али еще укажешь, что надобно сделать?

— Ты, смотри, не пропадай, потребен еще будешь! Теперь у тебя транспорт вона есть, езжай, собирай у косой развилки всех наших. К болотняку заедешь, скажи, гости непрошенные вскорости в его чертоги пожалуют, хай встречает.

— Ага. Но-о-о! Залетные-е! — с восторгом выкрикнуло страшное недоразумение.

— Вот и нам пора двигать, Блазня. Дел за гланды, как мой друган Санька кажет.

Для воинства Данавоя наступили черные дни. Лесам, дорогам и тропам, казалось не было конца и края, на пути не попадалось ни одной деревни, пугало отсутствие лесной дичи, все вокруг, как будто вымерло. За то ночью воинство не могло спокойно отдыхать. Развлекались Лесавки, пропадали выставленные разъезды и караулы, в разных сторонах лагеря слышался дикий смех, завывание, шелест листвы. Днем колонну печенегов навещали невиданные никем доселе, лесные сущности. На перекрестках дорог часто встречались призраки казненных когда-то давно разбойников. Но те, хоть только пугали. Перекрестные, вообще сущности безобидные. На лесных тропах — навстречу попадались мелкие, но опасные духи — Моховики, Боровики, Дикинькие мужички, вот после таких посещений и пропадали люди. Трупы воинов находили под кустами, на ветвях деревьев или вообще подо мхом. Родичи возроптали: — «Князя покинула удача, он не может справиться с духами русов».

А, выход из леса, все так же оставался несбыточной призрачной мечтой.

И, вот, казалось, передовой дозор разыскал этот выход. Тропа наконец-то вывела весь тихо перешептывавшийся шалман на широкий, наезженный колесами телег, шлях. Лес посветлел, раздался в стороны. Две сотни печенегов на рысях устремились по этой дороге на запад.

— Нашли! — свободнее вздохнул князь, глядя, как сотники с воодушевлением, подгоняют своих подчиненных. Рядом с наблюдающим за происходящим действием Данавоем, из марева, вдруг проявились двое, он сразу узнал одноухого, вторым был незнакомый отрок.

— А вот и не нашли, — спокойно, на родном для печенежского вождя языке проговорил леший. — Смотри, князь, что вы нашли. Блазня, покажи ему! — уже по-русски велел он молодому.

Перед Данавоем представилась картина гибели его воинов. Огромное болото, высветленное остатками ветвей сухих деревьев, разбросанных по зеленому ковру сочной травы, с окнами водяных зеркал, по которым расходилась рябь всколыхнутая воздействием вмешательства извне. Сотни измученых людей и лошадей, пытались вырваться из влажной, мокрой, липкой паутины болотной трясины, неумолимо утаскивающей в себя кричащих, стонущих, молящих о помощи людей. Болото требовало жертв. Ржание лошадей, больше напоминало детский плач. Последние конвульсии, и вот уже попавшие в западню люди и лошади, скрываются в бездне, на поверхность вырываются огромные черные пузыри, имеющие неприятный запах. Страх сковал кочевников, находившихся от места гибели буквально в десятке шагов.

— Ох-х-х! — вырвался из легких живых, не то стон, не то всхлип.

— А-а-а! — взревел Данавой, выхватывая из ножен саблю.

Желание поквитаться, зарубить обидчиков, было настолько велико, что скрип зубов услышали находившиеся поблизости воины. Князь занес клинок над головой, готовый обрушить его на одноухого, но тот словно растворился в воздухе, и только рядом было слышно ехидное хихиканье отрока. Прямо из воздуха послышался спокойный голос:

— Блазня, хорош прикалываться, пойдем отсель, хай смертные отдохнут от нас. Пусть теперича болотняк поработает, они с женкой такого урожая давненько не сымали. Идем ужо!

— А-а-а! — вскипел в своей безысходности князь, стал беспорядочно рубить саблей воздух вокруг себя, словно отгонял невидимых, налетевших пчел. — А-а-а! Шакалы, шака-а-лы!

Выдохшись окончательно, соскочил с коня, отбросил бесполезную саблю, припал лицом к земле, стал колотить ее сжатыми в кулаки руками, затих. Лежащего на траве князя плотным кольцом обступили воины, таким своего родового вождя никто никогда не видел.

Сотник Гайса тронул его за плечо.

— Вставай, Данавой, — спокойно сказал он.

Гайса составлял исключение из правил, в чертах характера его ярко проявилась кровь матери, рожденной в северянском селении и еще в юности захваченной в набеге. Спокойный, рассудительный полукровка, он заменил в походах племенных старейшин, не способных вести войну по причине преклонного возраста.

— Встань! Воины должны видеть уверенность в твоих действиях, чтобы быть уверенными в себе.

— А-а, это ты, мой верный Гайса? — приподнял голову Данавой, усталыми глазами взглянул на своего сотника. — Ты видел гибель двух сотен молодых, сильных, крепких воинов? В один миг их не стало. Кто ответит мне за их гибель? Кто?

— Ничего, князь, мы выберемся. В земле русов случается иногда гибнут воины.

— Гибнут, но в бою, а здесь, будто крыс утопили в грязной луже, — пересилив себя, он встал на ноги. — Что будем делать, сотники?

— Мне очень жаль, князь, но это еще не все плохие вести, — опять подал голос Гайса.

— Что может быть хуже того, что уже произошло? Говори!

— Вперед идти нельзя, утонем, но и назад тоже. Русские злые духи заманили нас на остров.

— Ты уверен? Мы же шли все время по дороге?

— Нам всем отводили глаза, провели по болотной гати, мы даже не заметили этого.

— По своим следам будем выходить назад.

— Тогда приказывай.

— Поворачиваем обратно. Гайса, ты пойдешь со своими людьми первым, я верю, мы выберемся из этих проклятых мест.

Большой остров, покрытый сосняком и кустами орешника, вместил в себя немалый отряд Данавоя. Внимательно осмотрев узкую гать, Гайса убедился, что телеги с хабаром и полон тоже в состоянии пройти ней, ведь сюда-то они прошли.

По обеим сторонам гати люди приметили движение. На болотные кочки выползали непонятные существа, группами и поодиночке они расположились в двух шагах от тропы, переговариваясь между собой, смеялись, визжали, некоторые грязно ругались, тыкая пальцами в собравшихся у края твердой почвы людей. С их тел, одетых не то в рванье, не то в шкуры животных, стекала болотная жижа. Ситуация складывалась патовая. Как проскочить мимо них, и чего можно ожидать при переходе?

— Асхар! — позвал Гайса одного из своих помощников. — Выбери из полона руса постарше и веди его сюда.

— Да, Гайса, это я мигом.

К сотнику подвели мужика, еще не старого, с перевязанной головой, под глазом его переливался радугой большой синяк, волосья на бороде были в запекшейся крови, рубаха разорвана на груди и левом рукаве. Безучастно глянув на сотника, он отвернул лицо в сторону.

— Рус, ну-ка глянь на болото. Видишь у гати, — указал на существ Гайса. — Что это?

Мужик глянул, бесцветным голосом, голосом человека вымотанного, голодного и уже ничего хорошего не ждущего от жизни, произнес:

— Это ползуны. Нежить болотная, пойдешь через топь, будут хватать и тащить за собой в глубину.

— Это как? — не понял кочевник.

— А лапами и будут тащить, как же еще. А во-он видишь, там подальше, вроде как избенка стоит, а рядом бородатый широколицый старик. Ну, вон же, это хозяин здешних мест — болотняк, вас всех со своим семейством дожидается. — Глаза мужика загорелись предвкушением чего-то ожидаемого. — Вы все здесь подохнете, ни один не выберется! Ха-ха!

— Асхар, ну-ка столкни его на гать, пусть прогуляется.

Печенеги оттащили мужика к тропе и уколами наконечников копий заставили его ступить на нее. Оба противостоящих друг другу лагеря, и печенеги и нежить, вопросительно смотрели на приговоренного. Что будет дальше? Какое-то время человек стоял у начала гати, раздумывая, что ему делать, потом улыбнулся сотнику.

— Ну смотри, поганый, так будет и с вами.

Решительно направился по заболоченной тропе, шагами разбрызгивая в стороны грязную болотную жижу. Какое-то время ничего не происходило, но шагов через тридцать, вдруг из болота высунулась когтистая лапа, отдаленно напоминающая человеческую руку, ухватила шагавшего и резко дернула на себя. Мужик потерял равновесие, плюхнулся в водяную, дурно пахнущую воду, еще успел крикнуть что-то нечленораздельное, был споро утащен вглубь болота, только стайка пузырей вырвалась на поверхность. Внимание ползунов было снова приковано к людям, будто они хотели сказать:

«Ну, чего ждешь, следующего давай».

У края острова стояла гробовая тишина. Кочевники, увидав скорую расправу над человеком, представляли каждый сам для себя, что с ними будет при переходе топи.

— Чего уставились? Стрелами их! Да стреляйте же! — выехав на берег, повысил голос Данавой.

Сотни печенегов, наложив стрелы на луки, прицельно пустили их в нежить. Зашелестели стрелы, впиваясь в плоть, это было отчетливо видно. Многие ползуны утыканные ими как ежи иголками, лишь только удивленно выдергивали летающую смерть из своих тел, рассматривая древки, оперение и наконечники. Боли они явно не испытывали никакой.

— Воины! — взревел князь. — Идем на прорыв. Трусов среди нас нет, по сотням двигайтесь за мной.

Данавой выхватил саблю, перебросил в левую руку щит и, ударив коня пятками в бока, выскочил на гать. За своим вождем последовали родичи. Нежить потянулась к тропе, из глубин болота выползали ужасные монстры с острыми зубами и руками более похожими на коряги, чем на человеческие конечности. Над болотом стоял ор, стоны, крики. Клинки, прорубая проход в копошащейся массе, кромсали плоть. Печенеги рвались к выходу из болот, многих на этом пути утаскивали в болотную грязь, многих грызли на поверхности, присасываясь к горячей, такой вкусной и желанной человеческой крови. За мельницей клинков, перемалывающей все на пути протащили телеги с захваченным добром, полон, молодых русов, мужчин и женщин, которых можно было хорошо продать в восточные и южные страны. По пути следования, род опять лишился многих мужчин. На вышедших из болота было больно смотреть, вымотанные, грязные, мокрые. Многие, имели на теле раны. Лошади выглядели не намного лучше людей, словно проскакали без отдыха десятки верст.

К спешившемуся с коня Данавою подъехал Гайса, все такой же спокойный и уверенный в себе.

— Князь, полоняники говорят, уходить от болота надо, и как можно дальше.

— Что так? Эти выродки злых духов вряд ли выползут на твердую землю.

— Эти-то не выползут, а вот ночью, вблизи болот, на Руси появляется летающая нежить. Русы зовут ее криксами или ночницами, говорят, что те пострашнее ползунов будут.

— Может, пугают?

— Вряд ли, они сами боятся, рассказывают, что отнимая у человека жизнь, эти исчадия проклятого, крадут и душу.

— Поднимай людей, будем уходить.

— Слушаюсь, мой князь!

Оставшимся в живых соплеменникам князя, повезло оторваться от лесной нежити. Отряд печенегов, имевший в своих рядах, уже не более пяти сотен воинов, смог таки выйти на широкую лесную дорогу, и эта дорога была не призраком, не мороком, насланым со стороны, а самым настоящим, наезженным при постоянном использовании, шляхом. Кочевники буквально валились с ног от усталости, замылились и запалились их кони. Прямо на дороге устроили привал, подкрепились остатками съестного и переночевали. Даже ночь, на удивление, прошла спокойно. Поутру тронулись в путь. Хваленая быстрота и натиск печенежского войска пропала начисто. Люди старались не отходить от костяка отряда далее, чем на десяток шагов, оправлялись у обочины дороги. Не стыдно. Быть живым хотелось каждому, можно отойти за куст или дерево и пропасть навечно, уже никогда не увидеть родную степь.

По утренней поре, Монзырев на пару с Мишкой объехал места расположения засад, еще раз напоминая старейшинам северян кто, что и когда должен делать при появлении и атаке печенегов. Конный наворопник, прибывший от Андрея, доложил, что отряд степняков приближается к селищу, но идет неспешно, практически не имея передового дозора. Кочевники в нем, усталые и оборванные, пугаются любого шороха, раздающегося из лесной чащи. Их действия совершенно не походили на стремительный набег, к которому привыкли славяне, многие годы отражая в пограничье приходы орды. Леший, находившийся при Андрее, передал свои пояснения о происходящем боярину. Посмеявшись над рассказами лесного господаря, Монзырев, тем не менее, строго наказал разведчикам и их начальнику не расслабляться, отправил посыльного обратно.

Ждали ворога. Утреннее солнце поднялось над кронами деревьев, день обещал быть ясным и теплым. Затянувшееся ожидание наконец-то оправдалось появлением у лесной опушки неприятеля. Со стороны было видно, как плотная конная масса, выйдя на простор в полуверсте от деревни, вдруг остановилась. Ощущение казалось таким, будто печенежский вождь не решается бросить на захват деревни своих воинов. Наконец, русичи увидели, как от основного отряда отделилось подразделение, составляющее не более трех десятков копченых, и опасливо озираясь, потрусило на мохноногих лошаденках к селищу, остальные кочевники, сгрудившись тесной толпой сидящей в седлах, остались на месте, пристально вглядываясь, не произойдет ли чего с конной разведкой. Такого просто никто из славян не ожидал.

Разведка, подъехав к околице, не распалась по десяткам, чтоб обследовать деревню, а застыла на месте.

— Да что происходит? Объяснит мне кто-нибудь? Это не печенеги, а какие-то затурканые монгольские араты из двадцать первого века, твою мать!

— Батька, по-моему, они чего-то боятся, — отозвался Мишка.

— Спасибо, что подсказал, а то я сам не вижу.

В это время северяне, находящиеся в деревне, не выдержали первыми, они стрелами забросали стоящих у околицы печенегов, ссадив с лошадей троих степняков.

Признав в случившемся в деревеньке, знакомое и родное для любого участника разбойной тусовки мероприятие, вождь печенегов в одночасье пришел в себя, стал оживать на глазах, даже обрадовался засаде. Раздались команды на проведение атаки, и к околице устремились с гиканьем, криками и свистом две сотни людокрадов. Уставшие от лесных блужданий, они с радостью поскакали грабить селище. Закрутилось, завертелось колесо времени, метроном отщелкивал плановые события. Кочевники ворвались в саму деревню, пускали стрелы в ответ на стрелы северян, вламывались во дворы, спешившись с лошадей и тут же нарываясь на противодействие рукопашного боя. Знакомые гвалт и крики боя долетали до спрятанной в лесу конной монзыревской дружины.

— Ну, что, пора, батька? — задал вопрос один из командиров.

— Рано.

— Дак, ведь порубят сиволапых.

— Рано, я сказал. Ждать!

Вождь печенегов окончательно уверился в том, что имеет дело с людьми, а не с болотной нежитью, бросил на помощь своим оставшихся людей. Те с радостными криками помчались в деревню. Жажда добычи, наживы, жажда поквитаться за проведенные в лесу дни и ночи, за животный страх, все равно с кем, просто с тем, первым, кто попадется на пути, гнала их вперед.

— Ну?

— Нишкни!

И тут послышались отдаленные приглушенные лесом крики из-за спины остатков печенежского отряда.

— Андрюха работать начал. А вот теперь пора, — молвил Монзырев.

Дружина с ревом выскочила из леса и, проскочив редкую, насквозь просвечиваемую березовую ополицу, вырвалась на луговой простор, столкнулась с остатками отряда кочевников, числом около сотни, прикрывающим вождя, которые сразу смекнули откуда исходит наибольшая опасность. Попытались поворотить лошадей на лесную дорогу, но и там их поджидала неудача. Андрей отбив обоз и полоняников, не ушел в лес, а перекрыл дорогу, лишив печенегов возможности всякого отступления, куда бы то ни было. В свалке боя, попавшие в западню печенеги рубились ожесточенно, понимали, что пощады не будет. Теснота рукопашной, ломовая сила бронных русов, свежих, не прошедших проклятых болот, превратила бой в побоище, а вскоре в бойню. Живых в плен не брали, раненых тут же дорезали или прикалывали. Одним из последних погиб родовой князь Данавой.

Расправившись с печенегами на дороге, Монзырев повел возбужденных и окрыленных победой дружинников на помощь северянам в саму деревню. Сумевшие вырваться из тесноты улиц конные печенеги, образовали подобие строя, забросали кривичей сотнями стрел. Те, «свиньей» врубились в ряды кочевников, своим напором опрокинули их боевой порядок. И снова скрежет металла, рубка, снова дикая рукопашная схватка. С тыла подмогнули пешие северяне, расстреливая из луков спины захватчиков. Бой был закончен.

После завершения схватки, еще дрожа от нервного возбуждения и не ощущая смертельной усталости, Монзырев окинул взглядом поле брани, прикидывая свои потери.

— Мишка, живой? — выкрикнул, углядев знакомый стальной шлем, мелькнувший неподалеку в среде дружинников.

— Живой, батька!

— Оповести командиров подразделений, пусть посчитают погибших и раненных.

— Сделаю.

Уже потом, после, отпустило напряжение, Толик силой воли отогнал опустошенность в душе, в отличие от славянских старейшин он воспринял потери своего отряда и селян все-таки как выходец из двадцать первого века. Русь десятого века относилась к происходящему не в пример проще. Многочисленные трупы степных бандитов «ошкуривали», грузили на телеги и вывозили по лесной тропе в яр. То, что не растащит хищное зверье, потом можно будет прикопать, а сейчас времени возиться с татями, ни у кого нет.

Анатолий Николаевич подошел к Святогору.

— Волхв, организуй похороны, вои погибли на поле брани, и требуется попрощаться с ними.

— Сделаю, боярин.

В ночное небо вырывались языки пламени из сложенной поленницы крады. В дальний путь отправлялись погибшие кривичи и северяне, вместе воевали, вместе их и положили на погребальный костер. Провожали погибших не только воины, но и освобожденные из плена смерды. В село возвращались женщины с детьми, пригоняли скотину и на себе несли пожитки. Тризну устроили возле околицы селища, вместить в себя столько народа, деревушка могла, но тесниться не хотелось. По приказу Монзырева поминки не затянулись, поутру предстоит поход, а еще нужно было на повозках отправить раненных в свое городище, туда же запросилась большая часть освобожденного полона, лишившаяся крова в сгоревших весях. Монзырев согласился их забрать к себе. Военные трофеи были поделены еще днем. Но больше всего боярина обрадовало то, что на границу в междуречье с ним попросились идти сотни полторы северян, лишними они там не будут.

— Прощевай, боярин. Расходятся наши дорожки, ты пойдешь на восход, а я теперь в другую сторонушку. Это по моей земле движется войско печенегов, за всем пригляд нужон. Не поминай лихом, чем смог, тем помог! — подошел к Анатолию лешак.

— Прощай, дружище, помог нам знатно, считай перед боем отряд поганых уполовинил. Свидимся еще.

— Пригласишь по зиме в гости, приду, нет — так, как обычно в спячку до весны залягу, а летом, извиняй, не досуг. Сам видишь!

— Приглашу, если доживем.

— А ты постарайся. Увидишь другана мово, Сашку, поклон ему от лесного брата передавай.

— Передам.

Поручкались, лешак отступил в ночной сумрак и пропал, будто его и не было вовсе, только удаляющийся шелест шагов недолго слышался в чащобе.

Глава 21

— Сколь велико владений было когда-то у Хазарского Кагана и как мало осталось их сейчас. Таврида перешла под власть Византии, и в приморских городах стоят гарнизоны императора. Степи между великими реками заняли печенеги, разрушили десятки замков, сожгли сотни имений и селищ. Нам стало опасно кочевать в своей стране, — полулежа возле костра, молодой шад рассказывал Сашке и его командирам о жизненных проблемах хазарских родов.

По малозаметным тропам нежданный проводник вывел отряд из-под печенежского удара. Спустившись в долину реки Донец, хазарин провел их через десятки рек и речушек, примыкающих к пойме основной водной артерии степи, некоторые из рек имели протяженность всего лишь в сотни метров, они были мелкие, заболачивали берега, иные текли на десятки километров, заканчиваясь неизвестно в каких местах. Сеть озер раскинулась на пути движения русов. Назвать переход по этим землям легким для воинов, было бы неправильным.

Поздно вечером вымотанные люди устроили в плавнях одной из рек стоянку. Вот у костра сейчас и расположились воины. Потрескивающий костер, источающий легкое тепло среди прохлады, тянувшейся из плавней поросших тростником и камышом, располагал к спокойной беседе.

— Сейчас Хазария, как государство, практически умерла. Об этом поведал еще покойный отец, — продолжал свой рассказал хазарин. — Добил Хазарию ваш каган Святослав. Мне было двенадцать лет, когда к нашему стойбищу, а в ту пору наш род кочевал со своими стадами на знаменитых Черных землях в долине реки Маныч, на взмыленной лошади прискакал гонец. Великий царь Иосиф собирал беков, дабы защитить страну от набега киевской дружины русов и печенежских орд, которые словно шакалы шли за князем, питаясь отбросами. Отец мой — глава рода, как и другие беки, был недоволен политикой, проводимой царем, но в опасности родина. Он собрал в отряд всех мужчин способных воевать и, возглавив его ушел к Итилю, столице Каганата. Меня не взял, хотя мой возраст уже позволял участвовать в походах, оставил на хозяйстве. Отца я увидел потом только под осень. Его израненного, лишившегося дружины, полностью погибшей в бою, вынесли из сечи верные телохранители. Он-то потом и рассказал, как потерпело поражение войско Иосифа.

— Расскажи, охота послушать. Мы-то в походах, где было бы собрано большое войско, еще не участвовали, — попросил Горбыль.

— Отец неплохо знал Иосифа и хотя в болышчи, то есть в помощниках царя, не состоял, да и в свите его видели не часто, но по знатности наш род царскому не уступает. Иосиф исповедовал иудейскую веру, но арабов считал самыми искусными воителями, поэтому на поле брани выстроил войско по арабскому образцу.

— Это как? — спросил Олесь.

— Боевой строй выставляется в четыре линии.

— Почему не в пять? Плотность войска была бы больше, — хмыкнул Сашка.

— Нет, в четыре. Все рассчитано. Первая линия — «утро псового лая». Состоит из конных лучников, первыми начинающих битву, они осыпают стрелами врагов, дразнят их. В этой линии, Иосиф использовал кара-хазар, если их и побьют, не жалко, чернь, отбросы общества, пастухи, табунщики.

— Почему кара — хазары? Разве в вашем государстве не единый народ?

— Батька, у них тут кровей намешено, будь здоров сколько, а друг друга в лучшем случае не любят, — встрял в разговор Олег.

— Да, помолчи, ты, историк. Дай, первоисточник послушать. Ну-ну?

— Черные хазары — быстрые наездники, жилистые, злые, чтоб не стеснять в бою движений, доспехи не носят, да и дороги доспехи для этой бедноты. Возможно, прозвали их так и за смуглый цвет кожи. Да-а! Волосы они заплетают во множество тугих косичек.

— Подожди, подожди, так если доспехов нет, они что, вроде печенегов? Идут в атаку с саблями и щитами?

— Да, нет. У них кроме луков и дротиков, вообще никакого оружия нет. Вот их-то и поставил царь в первую линию, раззадорить русов. Те, которые доспешные, их из второй линии подпирают. У них и вооружение соответствующее: длинные копья, мечи, сабли, палицы и боевые топоры. Это линия, у арабов зовется «день помощи». Отец, с другими беками в ней и воевал, в ней только ак — хазары ведут бой.

— Ну, да, белые, — опять прорезался Олег.

— Да, белые хазары, отборная панцирная конница. Третья линия — пешие ратники — «вечер потрясения». Четвертую, арабы называют «знамя Пророка», а хазары — «Солнце Кагана», наемная конная гвардия мусульман — арсиев. Эти безжалостно вырубают, бегущих врагов. Вместе с арсиями находился и сам царь.

— Короче, построение правильное. Я бы назвал такое построение мясорубкой. Через такое, живым вряд ли пройдешь, — подал голос в размышлении Сашка. — Ну, и что было дальше?

— Дальше? Дальше произошла гибель хазарского войска. Отец рассказывал, славяне приближались медленно, он даже подумал, не испугался ли русский каган? Ведь численность хазарского войска превышала пятьдесят тысяч воинов. Но пешие воины русов, вытянулись клином. На острие его, шли воины высокого роста, закованные в броню с головы до ног, держа в руках огромные топоры. Вправо и влево от этих великанов отходили линии воинов закрывшихся красными большими щитами, ощетинившихся сплошным лесом копий. По флангам ваш князь выставил конницу, русскую и печенежскую. Царь подал сигнал к атаке и кара — хазары, завизжав, завыв, гончими псами рванулись на русский строй. Ливень стрел непрерывным, железным потоком, обрушился на русов, их щиты обросли стрелами словно шерстью, но те, неудержимо и так-же медленно, продолжали движение. Затрубили трубы и мимо расступившихся конных лучников, набрав скорость, промчались белые хазары, начинался «день помощи». С этой конной лавой шел мой отец со своей дружиной. Все смешалось. Наши воины, так и не смогли прорвать строй русов и вырваться из схватки.

— Врезали им наши! — с восторгом в голосе произнес Людогор.

Хазарский шад, без осуждения глянул на освещенное пламенем костра лицо руса. Видимо события того страшного для всей Хазарии дня, были давно обсуждены и пережиты. Поправить что-либо никто теперь не в состоянии и выражать обиду на восприятие рассказа совсем не так, как воспринимаешь его ты, большая глупость, а молодой хазарин глупцом явно не был.

— Дальше, что было дальше? — спросил Олег, интерес читался в его голосе.

— Белые хазары кружились на месте, застряв между русами и своими. Не было спасения от мерно опускаемых на головы воинов огромных секир. Отец с кучкой обезумивших всадников своего отряда, чудом вырвался из сечи, ускакал, нахлестывая коня, подальше от страшного русского клина. Дальше этот клин врубился в строй пешцев, рассек его надвое, и это немудрено, ведь шеренги пеших воинов — это просто взявшие в руки оружие жители Итиля, ремесленники, торговцы, обыватели. Русы клали их на землю тысячами. Отец участвовал еще в одной схватке, но был ранен и телохранители, прорвав кольцо прикрытия славян печенегами, увезли его бессознательного в степь, тем и спасли.

— А, как же Каган хазар? — задал вопрос Сашка.

— Потом уже, по слухам, мы узнали, что Божественный погиб в том сражении. Стрела русского воина сразила его, попав между бровей, в голову. Царь Иосиф, вырвавшись с малым числом арсиев, скрылся, ускакав в Саркел. Вскоре его и там достали русы, погиб и он.

— Подожди. А, разве царь и Каган это не одно и то же? — озадаченно, спросил Горбыль.

— Нет. Каган — это избранник Бога на грешной земле, его даже видеть никому, за исключением управителя дворца — кендер-кагана, да привратника — чаушеара, нельзя. А, царь — он предводитель войска и правитель страны.

— Как у вас все запущено! Ну, ладно. Ты-то как к печенегам чуть в лапы не попал?

— Отец перед смертью приказал, чтоб я съездил в княжество русов, осмотрелся там. Он считал, что Хазарию растерзают на части. Стая шакалов с востока и юга не упустят возможность поделить между собой нашу родину, поэтому стоит прилепиться к сильному народу, хоть так сохранив свой род. Считал Русь наиболее достойной землей для жизни своих людей. Вот, бек и послал меня на разведку.

— А, кто в вашем роду сейчас княжит?

— Один их старших братьев, Ябел. Он теперь бек. Я покинул свое поместье, матушку Парсбит — Хатун, своих братьев и сестер, поехал на север.

— Да-а, не лучшее время ты выбрал, дружище. Спасибо, что вывел нас из западни. Давай так, езжай-ка ты домой, а к концу лета я жду тебя у нас в пограничье. На реке Псел стоит наше городище, Гордеевым зовется. Вот к нашему боярину и приезжай. Осмотришься, у нас места на всех хватит, да и принимаем мы всех. Одно только условие.

— Какое?

— Там, где наша земля — нет рабов. А, я знаю, что хазары их имеют. Если соберетесь к нам, своих рабов можете сразу отпускать или приводить к нам, но там они станут вольными людьми.

Замолчали, каждый думал о своем. Наступит утро, и пути их разойдутся, быть может, навсегда. Путь кривичей лежит на север к своим, хазарский же шад отвернет на юго-восток.

Еще до рассвета Сашка поднял бойцов, заставив их всех выкупаться в прохладной речной воде. Распрощавшись с хазарином, отряд направил бег своих лошадей туда, где ждала родимая земля. По заливным лугам, мимо многочисленных озер, стариц, мимо болот, поросших кустарником и пойменными дубравами, подступающими к самой воде, Горбыль вел свой маленький отряд. Он понимал, что преследование кочевники не прекратили. Он бы и сам, будучи на месте печенежского вождя, продолжил бы погоню за врагом. Поэтому сотник не давал расслабиться молодым воинам, всячески подгонял их. Как сказал кто-то из классиков — движение это жизнь. Это высказывание в полной мере соответствовало сложившейся ситуации.

Короткая южная ночь и снова в седло, и снова скачка, уж слишком велика численность погони позади. Только быстрые ноги коней, да сильное желание увидеть свое родное селище, помогали преодолевать длинный, опасный путь.

По Сашкиным подсчетам, до своей земли осталось не более двух переходов, когда в пойме реки, расширявшейся в этом месте, Пашка первым заметил остров, словно ежик колючками, обросший соснами. Горбыль указал рукой.

— А, ну, давай, переправимся на него. Скоро вечер, переночуем там, да и кочевники, глядишь, мимо проскочат.

— Не, мимо не проскочат, у них следопыты отменные. А, вот ночевать там, для нас будет вольготнее, чем на берегу, — согласился Людогор.

Оставшись в костюмах Адама, завернув одежду в узлы и, уложив их, на связанные из веток на скорую руку плотики, вцепившись, кто за седла, кто за конские хвосты, родовичи переплыли на остров. Полоска земли посреди реки была не так уж и велика. Лошадей спрятали в центре лесного массива, расседлали их, пусть отдохнут, намаялись за дорогу. Поснедали, поделились десятками на охрану сна. Костров не разжигали, огонь на реке виден издалека, а укусы комаров можно и стерпеть.

Среди ночи Сашка поднялся со сменой десятка Людогора, обошел посты, привалился к сосне у самой воды. Рядом не спал Олег. Сорвав травинку у своей ноги, закусил в зубах:

— Батька, а можно вопрос?

— Валяй.

— Я все понимаю, сами по себе печенеги разбойники и душегубы, каждый год ходят на Русь за полоном и барахлом. Но вот мы, мы пришли сюда и в первом же стойбище вырезали практически всех, не жалея ни старых ни малых. Чем мы лучше них?

— О-о-о, Олег, это в тебе человек двадцать первого века заговорил, человеколюбие взыграло. Наши-то парни таких вопросов не задают. Они бы тебя не поняли.

— Но ты же другой, не такой как они, а мочишь живых людей сам, и приказы на мочилово отдаешь не хуже местного аборигена.

— Ха-ха. Кто тебе сказал, что я не такой как они. Запомни, щегол, мы с Монзыревым и Андрюхой, пташки, вылетевшие из одного гнезда, а гнездо наше, да тут ты прав, в далеком будущем осталось. Зовется оно — ГРУ ГШ. А, все, кто в нем вылупился и сложился, как организм, так же как и кавказцы на своей земле, исповедуют закон кровной мести. И если кто пролил родную нам кровь, должен захлебнуться своей, и ни как иначе. Пришли печенеги, пролили русскую кровь, пусть пеняют на себя. А, что касаемо человечности, этого привета из будущего, так я тебе одну историю расскажу. Хочешь?

— Конечно.

— Находились мы когда-то в командировке на юге. Отработали там поставленную задачу, возвращаемся, а в городке горе. У нас, видишь ли, мальчишки, если здоровье им позволяет конечно, после школы по стопам отцов идут, поступают в военные училища, гены, понимаешь ли. Ну, а кто по здоровью не прошел, что ж выбирают другую дорогу. Вот и у майора Костромина сын с врожденным пороком сердца, а парнишка головастый, поступил в Московский институт, сейчас и не упомню в какой. Учился хорошо. Отец из командировки приехал, а сына уж второй день как похоронили. Несчастный случай говорят. Он разбираться, а дело закрыто. Золотая молодежь, побаловаться решила, подвыпили, за руль крутой тачки сели и в путь. Если что, папашки отмажут. Вот на скорости и наехали на Генку Костромина, он с девчонкой из института возвращался. Оба двухсотые. Правда девчонка, та уже в «скорой» умерла, успела помучиться еще, а пацан — сразу. Да-а! Неправильно переходили улицу. А, то, что их на тротуаре сбили, из материалов дела исчезло. Отец дернулся по юристам, там ему прямым текстом сказали, мол, если пасть не закроешь, тебе ее помогут закрыть навсегда.

— Козлы!

— Я тоже такого мнения. Но мы своих не сдаем. Костромин рот закрыл, зачем попусту его открывать? А месяца эдак через полтора — два, народ засобирался, кто в отпуск, кто в отгулы, а кто и вообще приболел. Перед этим, конечно, работу проделали немалую, но тихо и спокойно. Только Костромина командир в командировку отправил, подальше от греха. В общем, когда Костя из командировки вернулся, ребята собрались помянуть Генку, ну, и девчонку с ним погибшую. К тому времени, деток золотых, вместе с их папашками, следователем и двумя гаишниками, а заодно и еще восьмерых виновных душ, в пристежке которые шли, на этом свете уже не было. А, мы что? Мы непричем. Кто ж виноват, что в стране кроме разгула демократии еще и хулиганы распоясались, да киллеры депутатов мочат. Вот тебе закон кровной мести в действии. ГРУ своих не сдает, запомни, салага. А тут мы или там, роли не играет.

— Да-а!

— Пойду я, искупнусь что ли. Скоро рассвет.

— Вода прохладная уже.

— Тут ты не прав, она сейчас, как парное молоко.

Горбыль спокойным шагом прошел у самой кромки воды, к той части острова, где река, огибая с двух сторон сушу не создавала быстрины, несла свои воды на юг. Деревья в этом месте, кстати, были все больше лиственных пород: липа, ясень, вяз, росли дубы, а над самым берегом ива положила свои ветви прямо на стрелы камыша. Выбрав место с более пологим бережком, с микроскопической запрудой, сняв одежду и оставшись совсем голым, ступил босыми ногами в предутреннюю прохладу воды. Неподалеку раздался тихий всплеск.

«Рыба играет, что ли?», — подумал он, приглядываясь к речной воде, на которой уже не так явно просматривался след звездной дорожки по водной ряби.

— То ты там, батька? Никак окунуться собрался? — послышался тихим шепотом вопрос караульного с берега, приглядывающего за противоположным берегом.

— Я, Борибой, не отвлекайся на меня, делом занимайся.

— Ты б не лез в воду. Не ровен час мавка якая, в омут утащит.

— Ага, сидит в воде и ждет, когда Сашка Горбыль голую жопу засветить надумает. За противоположным берегом лучше смотри.

Стараясь не шуметь, медленно погружался в реку, чувствуя, как ступни ног зарываются в мягкое, скользкое, илистое дно. Сделав лишний шаг и, тут же ушел под воду с головой, глубина у самого берега оказалась на удивление большой. Появился на поверхности воды, отфыркался, вытерев ладонью стекающую на лицо с макушки воду:

— Ф-ф-ух!

И тут же услышал тихое хихиканье из камышей по левую сторону от того места, где он вошел в реку.

— Ну, и кому там не спится в ночь глухую?

— Хи-хи! — тихий плеск уже ближе к месту купания.

В двух локтях от него, из-под воды, появилась прелестная головка купальщицы. Даже ночью можно было заметить роскошные русые пряди волос.

— Здравствуй, добрый молодец.

— Оба-на-а! И тебе не хворать, красавица. Я, че-то не понял, тебя-то каким ветром сюда надуло?

— Отчего же ветром, и вовсе даже не ветром, а течением принесло. Дом у меня неподалеку отсюда. Хочешь, сплаваем, покажу?

— Угу-у, щаз-з! Потом ты скажешь, что ты мавка речная, да? — вспомнил Сашка предупреждение караульного. — Познакомишь с папой-мамой и я, как честный человек, должен буду на тебе жениться. Так?

— Ха-ха-ха! — разлетелся легким колокольчиком девичий смех над гладью воды. — А, ты смешной. Ну, все равно, не угадал. И, вовсе я не мавка, да и нет их, мавок то здесь поблизости, эти воды я охраняю. Берегиня я речная — русалка, по-вашему.

— Вот так, прям и русалка, ни больше, ни меньше?

— Да, витязь. А, ты никак забыл, какие дни сейчас наступили?

— Ну, летние, теплые.

— Ха-ха! Ну, точно забыл. Первый месяц лета, его третья седмица наступает, русальная неделя. А, сегодняшний день, так смертные и вовсе называют — русалкино заговенье.

— Во как, скажи, пожалуйста. Так, ты, чё, и правда русалка что ли?

— Хи-хи-хи! Ну да.

— Ну, и чего ты от меня хочешь, русалка?

— Странный вопрос задаешь, молодец. Али я тебе не по нраву?

— Ясно, значит, насиловать будешь, — обреченно выдал Сашка. Толи от холода, толи от напряжения и встречи с неведомым, его стало колбасить, зубы отстукивали бравурный марш. Если бы мелодию Сашкиного отстукивания зубами можно было переложить на ноты, вышло бы, что-то типа: «Мы, красные кавалеристы и трам-там…». Сравнение с маршем Первой конной даже подбодрило Горбыля.

Однако девица, одарила его улыбкой в пять сольдо:

— Ты, меня опять с мавкой спутал, а мы с ними как раз полные противоположности, я берегу, мавка — убивает. Разницу, ощущаешь?

— Ага, значит изнасилование, отменяется. Уже хорошо.

— А, по доброй воле?

— Значит, отменяется, но не совсем.

— Что, совсем меня не хочешь? Ты, только посмотри, как я хороша.

Над водой, по самые бедра, поднялась обалденно красивая молодая женщина, с полной, великолепно развитой грудью и умопомрачительной бархатистой кожей, серость, наступившего раннего утра, дала отчетливо увидеть все это.

— Ага! Значит, совсем не отменяется.

— Ха-ха-ха!

— Ты, с кем там говоришь, командир? — совсем рядом от берега, послышался вопрос Людогора.

— Все в порядке, Людогор, это я знакомую встретил.

— Ага, стало быть, я тебя здесь подожду. Выходи, небось замерз совсем?

— Сейчас выйду.

— Ха-ха-ха! — серебристый колокольчик девичьего смеха уперся в Сашкину грудь. — Что молодец, сбегаешь?

— Да, пора уж на берег, подзамерз я с тобой базарить. Да и зачем я тебе сдался? Красавца нашла, приглядись получше, глядишь сама сбежишь.

— Не сбегу, — обняла Сашку, прижалась к нему всем телом в воде. Сашка почувствовал как, несмотря на холод речной воды, предательски стала восставать плоть.

— Ну, чего ты там застрял, батька?

— Да, иду уже.

— Хи-хи-хи! — прошелестел смех в самое ухо. — Запомни, смертный, Милоокой меня величают. Я тебя сама найду и ребенка от тебя рожу. Я так решила.

Обалдевший Горбыль, ничего лучше не придумал ответить, как сам спросил враз изменившимся «дубовым» голосом:

— Слушай, а хвост-то твой где? Должен ведь быть.

— Ха-ха-ха, — уже не скрываясь, смеялась русалка. — Зовут-то тебя как, суженный мой?

— Сашкой.

— Ты совсем не знаешь, с кем тебя судьба свела. Мы, русалки, существа ясновидящие, Светлые Вещие Девы, несущие и берегущие жизнь. Я прошу тебя, любый мой, не ходи поутру на левый берег, добирайся домой по правому. На левом тебя вороги ожидают, пойдешь — пропадешь. Кто тогда отцом моего ребенка будет? И, еще, пойдешь по правому берегу, через два дня встретишь своего боярина с его дружиной. А, хвост рыбий, у меня появляется, когда он мне нужен бывает. Иди, не забывай, свою Милооку.

— До свидания, Милоока. Ты как найдешь-то меня?

— Ярило поможет, ему мы русалки подвластны, ему и отцу его Велесу.

Секунда и дева отстранилась от Сашки, страстно поцеловав на прощание в губы. Ушла под воду и, на мгновение ему показалось, что на поверхности промелькнул плавник хвоста огромной рыбины.

— Ни хрена себе, выкупался, называется. Одно радует, не изнасиловала, целкой остался. Ф-фух!

Побрел к берегу, к ожидавшему Людогору.

Глава 22

Всю ночь дружина Монзырева, состоявшая из своих и жителей северянских селищ посаженных на печенежских лошадок, провела в седлах. На рассвете отряд добрался в междуречье рек Псел, Северский Донец и Оскол. Через этот треугольник печенеги обычно и гнали свои обозы с награбленным рухлом и полоном. Здесь, в этих местах, можно было ставить камень, воспетый в былинах, слегка подправив текст: «На север пойдешь — на Русь — матушку придешь, на юг поскачешь — в землях Хазарского Каганата пропадешь».

— Боярин, за леском деревня северянская должна быть, — подъехал к Монзыреву Ставка, ему доверили быть старшим у северянских воев. — Рыбным прозывается. Коли поганые не сожгли, можем в ней и на постой стать?

— Рыбное. Значит, на реке стоит? Так ведь?

— Ну, да. Ваш Псел, где-то в этих местах свое начало и берет. А, мы сейчас в коридоре меж реками находимся, где печенежья тропа пролегает, и купцы свои корабли с товаром с реки на реку перетаскивают.

— Веди, Ставка, в Рыбное, глядишь, уцелело оно, тогда там и свою базу организуем.

Версты через четыре, обогнув опушку лиственного леса, издали приметили небольшое село десятка на три халуп. Андрея с его воропом и Ставку, Монзырев отправил в селище на разведку. Вернувшийся назад Ставка доложил:

— Печенеги в сторону Руси мимо деревни прошли, в нее даже не заходили. Старейшина говорит, людины бачили, в обратном направлении второго дня как, обоз прошел большой, поганые полон вели, спешили очень. А, еще кажет, по реке вроде как нурманы проплыли, на носу лодьи драконья голова в черный цвет выкрашена была. Так те, лодью то в камышах спрятали, ветвями обложили, сховали значится. А, сами неподалеку тут в речной заводи схоронились.

— Никак воевода добрался. Хорошая весть. Ну, что ж входим в Рыбное, будем располагаться, оттуда и набеги на караваны осуществлять.

Жители, все как один вышли встречать русскую дружину. Дружно скинули перед подъехавшим боярином шапки. Старейшина деревни, с хитрым прищуром глаз под седыми бровями, поклонился в пояс.

— Здорово, дед, — откликнулся на поклон Монзырев, угадав в нем деревенское начальство. — Чего в плавни не ушли, вдруг бы поганые наехали?

— А, у меня, боярин — батюшка, на всех направлениях, глаза выставлены, а рухлядь по сию пору, мы в плавни уже давно унесли. Вишь ли, река нас кормит, она нас и прячет, коли потребно. Да, и с водяником у нас вроде как перемирье. О прошлом лете, набег был, так печенеги по нашему следу два десятка воинов своих послали. Дак, ни один не воротился, дед Водяник всех к себе пристроил. Можа потому поганые и не суются до нас. А, вы к нам как, надолго?

— Если общество не против, так мыслю, две седмицы простоим.

— По мне, так и до холодов стойте, раз нарок у нас такой, да и спокойнее с вами. Милости просим до хат.

— Зовут-то тебя как, старейшина?

— А, Бажаном.

— Ну, а отец как величался?

— Творинег.

— Так вот, Бажан Творинежич, просьба у меня к тебе.

— Все, что могу — зроблю!

— Ты, во-он с красавцем моим, Андрей, иди сюда, чего там, вдали пристроился? — позвал Монзырев Андрюху. — Пошли провожатого к нурманам, какие у деревни схоронились. То воевода мой приплыл, меня дожидается.

— Дак, Скотеня и пошлю, малец бойкий, враз доведет.

— Ну, и ладушки.

— Так, что, батюшка, идем до хат? Воев разместим, рыбкой угощать будем.

Людины, толпящиеся за спиной старейшины заулыбались, одобрительно загудели. Деревня разом преобразилась. У всадников, спешившихся с лошадей, замелькали поневы девок и баб, ребятишки сновали взад-вперед, с любопытством оглядывая доспех и оружие воинов. Зазванные за плетни воины, попали к столам, по летнему времени вынесенным в палисады. Тут же на столах появилось пиво, хмельной мед и много рыбы во всех ее приготовленных ипостасях, от жаренной и ухи, до пирогов и просто сушеной, селище угощениями оправдывало свое название.

Потчуя боярина и его командиров у себя в избе, жена старейшины Веселина, немолодая женщина, смахнув слезу, вопросила боярина:

— Стало быть, дружину ты свою привел, чтоб не дать поганым, русичей в рабство увесть?

Монзырев открыв рот, слово сказать, не успел, как старейшина недовольно выговорил женке:

— Все тебе, старая, про военные дела знать потребно. Понимать должна, глупая баба, не твоего бабского это ума дело.

— Одно обещать могу тебе, Веселина, — уважительно глянул в глаза женщине Монзырев, — в селище ваше печенегов не допустим. Живите спокойно.

Обосновав базу у села, Монзырев соединился с пешей ратью воеводы Улеба, и в этот же день перекрыл пограничный коридор конными разъездами и выездной разведывательной сетью. А, уже вечером, Монзырев, как снег на голову, свалился на печенежский обоз. Стремительным ударом было уничтожено до пятидесяти кочевников, живых, как уже было заведено, в полон не брали. Обоз с награбленным составлял двадцать восемь телег загруженных рухлядью и съестными припасами. Сто четырнадцать молодых женщин и мужчин были освобождены. Едва навели порядок на местности, уничтожив следы своего присутствия, как скрытые пикеты донесли, что следом движется второй обоз, гораздо больше первого. Ощущая немалую свою численность, печенеги следуют совершенно беспечно, не имея даже передового дозора. Скорее всего на поведение степных разбойников оказывало влияние близость Дикого поля, «запах» очагов родных стойбищ.

Улеб вопросительно глянул на Монзырева.

— Будем брать караван, Гунарович? Не пропускать же его в степь.

Одобрительная улыбка легла на лицо в старого варяга.

— Что, думал, пропущу копченых?

— Так, ведь только что бой принимали.

— Вот, что, воевода, выдвигайся со своей пешей дружиной в селище. Убери, из него посёльщиков и жди ворогов. Бой принимай в самой деревне. Андрей, мы для затравки тебя пустим, воспользуемся тактикой копченых. Ты, со своими орлами им дорогу-то перейдешь, да рви когти в Рыбное, якобы случайно напоролся и убегаешь. А мы тут со Ставкой, обозом конкретно займемся, после того, как его оприходуем, вам подсобим.

— Принято, командир.

Когда существенное число печенегов, погнавшись за воропом, скрылись из вида, Монзырев обождал еще какое-то время и подал знак дружине на атаку каравана. Ударили разом, подняв лошадей из высокой травы и, выскочив из небольшой балки. Ошарашенные кочевники, ощущавшие себя практически дома, все же попытались оказать сопротивление. Их численность составляла до сотни человек, но удар был настолько могуч, что печенегов опрокинули и порубили в течение считанного десятка минут. Те из степняков, кто не принял бой, попытался сбежать, их гнали до тех пор, пока последний разбойник не свалился на землю со стрелой в спине. Преследователи на запаленных конях, вернулись к каравану. Сорок телег с добром досталось победителям.

Радость попавших в неволю русских людей, и тех, кто их из этой неволи освободил, была неописуемой. Заниматься захваченным обозом и освобожденными людьми у Монзырева времени было мало, бой еще не завершен. Оставив на Ставку и его лесовиков обоз, полон, раненых и убитых русичей, боярин с верховыми дружинниками метнулся в Рыбное.

Успел Монзырев лишь к шапочному разбору. Когда его конники въезжали в деревню, люди воеводы добивали последних печенегов, а Андрюха, где-то гонялся за одиночками, чудом прорвавшимися в степь.

Уже по темноте к околице селения подъезжали телеги второго каравана, подходили освобожденные людины, вернулся Ставка с северянами. На освобожденных страшно было смотреть, не один день печенеги гнали полон, не озаботившись о его пропитании. Кто ослабев, не мог выдерживать нагрузок дороги, добивались, оставляя тела на пути следования, степные хищники осуществят приборку. Ненависть у выживших зашкаливала разум, мужчины просили дать им оружие, чтобы участвовать в следующем нападении на печенежские обозы. Сам, Монзырев почувствовал, с какой любовью смотрят на него жители Рыбного. На памяти живущих у реки людей, того, что происходило сейчас вблизи их селища, не было никогда.

Вызвав Рыжего, Анатолий приказал ему загружать рухлядью дракар, забирать освобожденных людей, сколько сможет разместить на судне, и с одними гребцами отправляться в Гордеев городок. Третью часть добычи, добросовестно отдал северянам, чему Ставка, это было «написано большими буквами» на его лице, остался весьма доволен.

В таких боях местного значения промелькнуло три дня. Нельзя сказать, что победы давались легко, в дружине были раненые и погибшие, но ни один печенег, следовавший с караваном, не прорвался в родную степь.

Последующие два дня прошли в пустом ожидании, обозов не наблюдалось, и Монзырев стал приходить к выводу, что печенеги пускают караваны по какому-то другому, неизвестному ему маршруту. Пора было снимать посты наблюдения и уходить восвояси. Однако рано поутру ему доложили, что в направлении Дикого поля, быстрым маршем движется караван в сопровождении полутора сотен кочевников, причем полона при нем нет. Движется по всем военным правилам, с передовым дозором и замыканием. Погонщики нахлестывают запряженных в подводы лошадей так, будто кто-то за ними гонится. Времени на обдумывание действий не было вовсе и Николаич пошел по накатанному пути, устроив уже классическую в этой местности засаду, введя все свои силы в бой. Дело было решено стремительностью и натиском. Прикрытие каравана, попытавшееся дать отпор русичам, было порублено и постреляно. Дружинники собирали трофеи и наводили порядок на месте боестолкновения, маскировали следы прошедшего мероприятия, когда со стороны северного направления прискакали вои, оставленные в дозорном пикете.

— Батька! — остановил взмыленную лошадь старший пикета, десятник Верещага. — Версты три отсель, войсковой отряд идет. Мы близко не подходили, поэтому, кто и сколько не рассмотрели, но по конскому топоту — их много.

— Командиров ко мне, срочно! — отдал распоряжение Мишке Монзырев, и тот сорвался с места в карьер, поскакал оповестить всех начальствующих людей о срочном сборе.

— Вот, что, братья, в скорости бой принять придется и стоять нам здесь, не пропуская ворога. Стройте людей в боевые порядки, какие в родном городище отработали, сейчас проверим на практике, выдюжим ли удар кочевников на открытом месте.

Широченная поляна, к которой с одной стороны примкнула балка поросшая дубами и кустарником шиповника, была перегорожена поперек дружиной. Монзырев поставил конный отряд северян впритык к самой балке, кроме щитов, те не имели почти никакой бронной защиты. В заросли распорядился загнать телеги обоза, перед которыми в сторону приближающегося врага, прикрывшись большими щитами, ощетинились пиками пешцы Улеба. Если удар будет силен, они всегда могут уйти за тележные платформы и оттуда продолжить бой. Левый фланг, перегородивший поляну строгой железной линией застывших, окольчуженных кривичей на лошадях, спокойно без суеты ожидал приказов своего боярина. Люди настолько привыкли к тому, что он знает что делает, что еще до столкновения верили в свою победу. Нетерпеливо переступали и звенели сбруей застоявшиеся кони. Монзырев на пару с Мишкой выехал к центру строя своего воинства, выказывая спокойствие командира, поворотил коня мордой к неприятелю. Все застыли в ожидании.

На самом пике нервного подъема произошла непредвиденная ситуация. Из-за опушки балки, вдруг выскочило два десятка всадников в холщовой одежде, окрашенной под камуфляж. Первыми их заметили северяне. Ставка развернул две крайних шеренги в сторону непонятно чьих людей, подал сигнал опасности пешцам, а те уж оповестили ковалерию. Напряженность живой стены готова была выплеснуться наружу в любой миг. Достаточно было окрика или жеста и в неизвестных воев полетят сотни стрел и арбалетных болтов.

— Николаич, команди-ир! — стремительно приближаясь, заорал до боли знакомым голосом лысый предводитель неизвестных всадников, обросший щетиной колючек на щеках и бороде при длинных вислых усищах. — Своих, не признал?

— Сашка! — вырвался крик Монзырева.

Приподнялся в стременах, обозрел прибывших, стараясь в короткий срок просчитать, кто остался в степи навсегда, кого не дождутся родные. Расплылся улыбкой через строй пешцев и телег.

— Выскользнул, чертушка?! Ладно, не до тебя. Все потом. Спешивай своих, становитесь в строй к воеводе.

Спешившись прямо в телегу с барахлом, спрыгнул с нее в скопление пеших воинов, Сашка протиснулся к варягу, обнял деда.

— Здорово, воевода! — похлопал старого ладонями по еще крепкой спине. — Кого мочить будем?

— Сами еще не разобрались. Идут в сторону степи. Наш-то, сокол ясный, решил не пропустить.

— Эт правильно! Чем больше сейчас сверх плана на гора трупаков дадим, тем их меньше в следующем году к нам гостить пожалует!

— Балабол!

Все отчетливее слышался приближающийся топот копыт большого числа лошадей. Вскоре, за празднично — зеленой полосой неприметной травы показалось войско, идущее плотным строем, со стягом, развивающимся над ним. Уже можно было разглядеть хорошее единообразное оружие у воинов, длинные боевые копья, прямые мечи, дальнобойные луки из турьих рогов, булавы, секиры. Увидав противника выстроенного в боевой порядок, воинство встало в отдалении.

— Батька, кажись наши! На печенегов не похожи, — подал Мишка голос.

— Вижу уже.

К Монзыреву подскочил Андрей.

— Командир, вон то мурло я знаю, — указал пальцем на витязя в красивом дорогом корзне, покрывавшем кольчугу. — Это, наместник Курский, боярин Вадим Всеволодович.

— Да, ты, что? Ну, так поехали встречать. Представишь меня. Хорошо вовремя разобрались, чуть своих не угондошили.

Нервное напряжение стало помаленьку отступать.

— Улеб! В седло садись. Твоего прежнего работодателя встречать выдвигаемся.

Четверо всадников рысью погнали лошадей навстречу русскому воинству, непонятно с какой целью прибывшему на границу княжества. От прибывшей славянской дружины навстречу четверке воев выехало десятка полтора всадников в добротных доспехах, сопровождавших боярина Вадима. Обе процессии встретились посередине поляны, оставив позади свои боевые порядки.

— Кого я вижу! Никак это ты, старый варяг Улеб?! — первым воскликнул курский боярин, улыбаясь в свою курчавую бороду. — Ба-а! И купец с тобой. Вот уж кого не ожидал увидеть так это вас.

— Так ведь и мы не чаяли встретить дружину наместника в пограничье, — откликнулся на слова Вадима Андрей.

Хоть и встретились в поле люди славянского корня, но, чувствуя у себя за спиной силу, Андрей и в речи своей не захотел выглядеть перед курянами бедным родственником.

— Тем паче, я тебе, боярин, при встрече баял, что не купец я, а воин, чай, запамятовал?

— Прикуси язык, недоросль великовозрастный. На звездюлину нарываешься? Как домой вернемся, я тебе клистир на задницу быстро организую, — видя, как после сказанного, боярин темнеет лицом, тихо сделал внушение Андрею Монзырев. — Здрав будь, наместник курский. Рад видеть тебя на землях пограничья. Я, боярин родовой у кривичей, владетель городца Гордеева, Гордей Вестимирович.

— Здравствуй, боярин, я уж понял, кто ты есть.

Оба с интересом разглядывали друг друга. Серебряная цепь на шее боярина глухо постукивала по железу панциря. В левой руке овальный красный щит с медным умбоном посередине, у левой ноги из-за щита выглядывали ножны длинного прямого меча, за пояс заткнута тяжелая булава, на высоком шлеме подрагивали в такт конскому топтанию, разноцветные перья, искусно расшитое корзно дополняло богатство воинского наряда. С другой стороны, приезжий боярин видел перед собой небогато одетого в кольчугу, уже прорванную в двух местах, варяга с длинным клоком волос, заправленным за ухо, открытым лицом, ухоженные усы спускались по обеим сторонам бритого подбородка. Боярскому званию в облике Монзырева соответствовало только оружие, но и оно было без каких либо украс.

— Вот, уж не думал, что кривичами варяг управляет. То-то Улеб к тебе сбежал. Как живешь, Гунарович? Не жалеешь, что ушел от меня?

— На жизнь не жалуюсь, Вадим Всеволодович, С боярином Гордеем спокойно конечно не поживешь, но жить у него интересно и нескучно.

— Ну-ну! Стегги-то с тобой?

— Нет больше Стегги. Пирует сейчас в небесной дружине.

— Давно?

— Да, дней уж десять как. Хорошая смерть! Орду-то мы уполовинили. Не дали большому числу поганых на Русь войти.

— Как, так? У стен Курска с большой ордой мы бились, отогнали ее, не дали печенегам разгуляться.

— Ну, да. К вам в гости только половина копченых отправилась. Вторую половину-то мы изничтожили.

— Се, как понимать, боярин? — обратился Вадим уже к Монзыреву.

— Едем, Вадим Всеволодович, ко мне в ставку. Она тут неподалеку, в Рыбном. Там и обскажу все. Не стоять же нам среди поля ратного, вои-то наши волнуются, хоть и понимают, что свои, да, все ж переживают.

— Едем! — курский боярин обернулся к своему молодому воеводе. — Якун, вели сотникам вести дружину за нами.

— Гунарович, ты тоже давай, командуй. Прибраться не забудьте, вдруг опять караван появится.

Направляясь в Рыбное, бояре разговорились. Оказалось, дружина Вадима тоже вышла на охоту за печенежскими обозами. Вот, потому-то уже два дня было затишье у Монзырева. А, тот крайний обоз, что попался сегодня кривичам, уничтожив полоняников, уходил от погони воинства Вадима, оттого и встретились две русские дружины на этом пятачке.

Оба смеялись, узнав о случае, приведшем к противостоянию.

Курская дружина встала лагерем неподалеку от Рыбного, раскинула шатры. Старейшина Бажан принимал у себя в гостях уже двух бояр со всей их старшиной, а жена его Веселина с невестками и дочерьми накрывала в полисаде столы. День клонился к закату и теплый летний вечер был тих, только стрекот кузнечиков создавал фон. За столом было много выпито и съедено, но больше всех бурно веселился Горбыль. Приняв на грудь хмельного, они с Андреем уже плотно скорешились с курскими сотниками, громко гоготавшими над Сашкиными байками привезенными им на хвосте своей лошади из Дикого поля.

— Кто таков? — указал глазами на Сашку Курский боярин.

— Один из сотников моих. Считай, только что из степи вернулся, вот откатом и накрыло.

— Это как из степи?

— Вадим Всеволодович, мы ведь к набегу загодя, еще с осени готовиться начали. Посему решили с воеводой и сотниками, что как только орда к нам в земли пройдет, так и мы к ним в гости отряд снарядим. Вот, Сашка и водил в степи отряд, а сегодня, прямо перед нашей с тобой встречей и вернулся, я с ним даже поговорить, толком не успел.

— Так, пусть расскажет — чего видел, чего сделал.

— Да, запросто! Сашка, иди сюда, садись рядом, голубь сизый.

Сашка уселся между боярами, чтоб было сподручней отвечать на вопросы.

— Ну, поведай нам, как прошел вороп твой в землях Каганата!

— Да, чего там, бояре. Войти было легко, вот только работать пришлось в сложных условиях, гоняли нас, как зверя на охоте. Целы остались, да вышли не все. Считай, десяток своих пацанов похоронил.

— Так, а поганых-то сколько полегло? — задал вопрос боярин Вадим.

— Мыслю я, что много. Сейчас вон счетовода штатного позовем, точно скажу. Мишка, — позвал Горбыль. — Зови сюда Олега, да пусть ему ребята мои помогут цацки принести. Бегом, не заставляй бояр ожидать.

Мишка сорвался с места и тут же послышался топот уносившегося прочь от тына коня.

— Сколько, воев с тобой, было? — снова задал вопрос Вадим.

— Со мной, тридцать. Три десятка.

— Ха-ха-ха! Что с тремя десятками можно сделать вдали от своей земли. Ни помощи, ни пропитания, проводника ведь тоже скорей всего не было?

— Проводника не было, эт точно, — согласился Горбыль. — Но вот следопыт у нас был. Мы по следам оставленным ордой, как по карте прошли и навестили стойбище их великого князя. Так, что разрешите доложить, товарищ командир.

Сашка поднялся с места.

— Стойбище уничтожено полностью. Прости, боярин, — подвыпивший Сашка глянул в глаза Монзыреву. — Не жалели никого, ни старых, ни малых. Выхода у нас другого не было. Пришлось резать всех, кто под руку попался, иначе сами бы там остались.

— Да, сядь ты, не на ковре у генерала.

— А, кто такой генерал? — задал вопрос боярин.

— Да, это мы так между собой верховного воеводу княжеского зовем, — отбоярился Монзырев.

— Это ж по-каковски?

Монзырев скривил губы в улыбке. Вот, что ответить человеку?

— На востоке живет народ, китайцами прозывается. Вот, по ихнему.

— А-а!

По улице разнесся глухой, приглушенный песком дороги конский топот и вскоре в палисад возле дома вошли пятеро Горбылевских бойцов. Это Мишка привел наворопников, четверо из них тащили на плечах увесистые, но компактные кожаные мешки. Горбыль обратился к стоявшей поодаль Веселине:

— Бабонька, дерюга какая есть, чтобы расстелить на землю не жалко было?

— Сейчас принесу, сынок.

На траву перед столами было постелено старое полотно.

— Высыпай, — велел подчиненным Сашка.

Не мудрствуя с узлами, завязки на мешках просто разрезали ножами. Из мешков на полотно звонко посыпался золотой и серебряный дождь из денег и украшений. Сидевшие за столами притихли, лишь те, кто сидел напротив, поднялись на ноги, чтоб лучше разглядеть содержимое мешков.

— Трофеи, Николаич, — повел рукой в сторону дерюги Сашка. — Так сказать, принимай по описи.

— Та-а-ак! — погладил бритый затылок рукой Монзырев. — Вы, что там «ювелирный» взяли?

— Да, нет. По стойбищам прогулялись, да с убитых собрали. Олег, тут народ интересуется сколько копченым мы уничтожили?

— Батька, стариков, детей, женщин считать тоже?

— Нет, только воинов.

— Ну, так четыре сотни бойцов противника уничтожили точно, а, сколько в свалках да погонях, извини, не знаю.

— Это три десятка-то бойцов на чужой земле, четыре сотни положили. Убей, не поверю, — засомневался воевода курский, Якун. — Ну, не может быть!

— А, ты вот сюда смотри! — глаза Горбыля на миг потемнели. Он указал пальцем на дерюгу. — Каждая цацка, лежащая здесь, кровью своей и чужой помечена. У меня десять хлопцев там навечно лежать остались. Вот, ты такой холеный, да сильный у моих юнцов спроси. Вот они стоят. Они тебе расскажут, что мы ели, да как мы спали и через какую задницу мы протиснулись.

— Сашка, хорош балаганить. Парни, убирай ювелирку. Молодцы. Ох, как она нам поможет в этом году. Олег, передай там ребятам от меня благодарность, награждать уже дома буду.

Между тем, Сашка успокоившись, обратился к боярам:

— А, это еще не все, уважаемые. Правда в том, что по нашим следам идет сотен пять-шесть копченых и уже утром они будут где-то здесь.

— А, ты раньше этого сказать не мог? Дятел.

— А, что бы изменилось?

— Прости, боярин, пора нам готовиться к встрече, — сказал Монзырев.

— Да, и мы поучаствуем.

Скомканное в одночасье застолье разнялось. Народ потянулся к своим сотням. А уже ночью бояре стали выводить свои дружины к местам засад.

— Мудрейший, за той балкой начинается земля русов, — указал на окраину дубравы Хатанаг, один из лучших охотников стойбища. — Русы оторвались от нас. На добрых полдня пути оторвались. Мы упустили их, уважаемый.

— Нас когда-нибудь удерживало то, что мы шли по чужой земле, Хатанаг?

— Нет.

— Так, почему ты думаешь, что мы прекратим преследование тех сумасшедших, рискнувших прийти на нашу землю. Ты, хочешь сказать, что они безнаказанно ушли из наших рук?

— Нет, уважаемый.

— Мы, пойдем по их следам. Русы обязаны вывести нас к своему селищу. Мы, так же как они придем к их домам, вырежем всех их родичей. Пусть каждый знает, что тот, кто ступил в степь — будет наказан. Хватит разговоров, веди.

Русский лис ушел из всех капканов, расставленных на его пути. Цопон склонен был считать, что тому оказывали помощь злые духи. А, как по-иному? Он шел по его следу, попадал в засаду, он пустил погоню в обход русам, те вовремя ушли в сторону, он переправился через реку, наверняка зная, что вождь русов поведет их по короткому расстоянию, тот же вернулся на прежний маршрут, опять обманув, умудренного опытом степного воина. Лис путал следы, устраивал засады, сооружал капканы, словно вызвал Цопона на поединок ума. За последние два дня его маленький отряд, существенно оторвался от погони.

После ночной передышки, Цопон поднял воинов до света. Отдохнувшие лошади, несли своих всадников по влажной от росы траве. Сквозь предутренние сумерки уже едва проглядывалась поблекшая, прозрачная луна. Сотня за сотней, кочевники огибали балку. Где-то на юго-востоке остался Северский Донец с прибрежной полосой лесов и сетью озер, с возвышенностями меловых гор и шелестом степных ковылей.

К Цопону подскакал Хлубан, десятник передовой сотни.

— Мудрейший, Хатанаг передает, что мы вышли к месту, где вчера произошел бой, трава вытоптана, еще не успела подняться, видны капли запекшейся крови, следы телег. Те, за кем мы идем, проскакали прямо по тем местам.

— Так, может они нарвались на наши обозы, возвращающиеся из Руси с хабаром и полоном? Может нам уже не за кем гнаться?

— Нет, тут что-то другое. Хатанаг говорит, что телеги повернули на запад, в сторону реки, которую славяне называют Псел. Их следы уходят по пути проделанному повозками.

— Передай сотнику, пусть продолжает идти по следам. Да-а, и усильте дозоры.

— Слушаюсь, уважаемый!

Оказавшись в широком коридоре поляны, где вчера проходил бой, передовой дозор кочевников услышал приближающийся топот большого числа лошадей и вскоре нос к носу печенеги столкнулись с дружиной, закованных в кольчуги, с красными щитами и пиками в руках русов. Дружина разгоняла лошадей для удара. Не став принимать лобовую атаку, развернув коней, кочевники попытались уйти в степь. Из-за опушки балки навстречу им неслась конница, все отличие которой от той, что была теперь позади них, составляли лишь цвет и форма щитов. Из самой балки, мимо которой пытались проскочить кочевники, в них полетели сотни стрел, выбивающие печенегов из седел.

— Это засада!!! — то тут, то там слышались возгласы ужаса.

В одно мгновение отряд степняков превратился в неуправляемую массу. Они пускали стрелы в приближающихся воинов, но это помогало слабо. Их зажали между молотом и наковальней. Разогнавшие своих лошадей обе конные лавы русов, в таранном ударе, сметали все на своем пути, на две половины разрубили тело печенежского отряда, уничтожая плоть. Спаслись единицы, находившиеся на фланге в отдалении от балки. Обезумев, они вручили свои жизни на откуп лошадям, быстрые ноги которых, то единственное, что могло спасти.

Второй удар был не нужен. Еще добивались отдельные ватаги, уже русичи, соскочив с седел, дорезали раненых печенегов, когда Гуща, воин из полусотни Звана в Монзыревской дружине, соскочив с лошади, наклонился над раненым седым степняком. Старик спокойно смотрел, как рус достает засапожный нож, наклоняется над ним. Он с усилием, заплетаясь в словах, произнес на русском языке:

— Подожди, витязь, успеешь еще, я, вождь, погибшего отряда. Перед тем, как умереть, хочу увидеть русского лиса.

— Кого? — не понял дружинник.

— Вождя тех, кто приходил к нам в степь, — Цопону было тяжко говорить, стрела пробила ему легкое с правой стороны тела, поэтому он и не попал под смертоносный удар конницы.

— Э-хе-хе! Где ж я тебе его в этой кутерьме-то искать буду? Русан! — окликнул он всадника, проезжавшего мимо. — Русан, ты сотника Горбыля не видел ли?

— Да, он у балки, со своим выводком.

— Слушай, проскочи по дружбе к балке. Скажи, тут его пораненный печенег просит прийти.

— Да, зачем? Добей и всего делов.

— Сгоняй, а-а? Видишь, человек перед смертью сказать чего хочет.

— Ладно.

Сашка прискакал не один, а в сопровождении своих пацанов. Соскочив с лошади, коротко бросил Гуще:

— Спасибо, брат!

Наклонился над кочевником. Тот, устало приоткрыл глаза, почувствовав дыхание от приблизившегося чужого лица.

— Чего тебе надобно, старче?

— Это ты, тот степной лис, за кем я гонялся по своей степи?

— Я. А, ты, стало быть, тот старый маразматик, от которого у меня было столько проблем?

— Я Цопон, старейшина в роду малого князя Азама, — уже еле двигая языком, промолвил старик и потерял сознание.

— Э-э, нет, так дело не пойдет. Парни, ну ка помогите печенежского деда в Рыбное довезти. Пусть его там знахарь попользует, глядишь, откачаем.

— Батька, так он же ворог, — возмутился один из отроков.

— Ворогом, Осьмун, он был, когда был здоров. А, сейчас он мне живым нужен. Короче, везите в Рыбное, старик крепкий, оклемается.

Глава 23

Монзырев поднялся из-за стола, в молчании проследовал к калитке, отделяющей подворье Бажана от улицы. Внезапно, словно клещами, его сердце сдавило в грудной клетке. Взгляд блуждающих, пустых глаз был направлен в пространство за пределами действительности, сфокусировать картинку происходящего с ним, он не мог себя заставить. Походкой зомби, пошагал на автомате, двигаясь вдоль улицы, не понимая, куда несут его собственные ноги. Шум в голове доносил до мозга обрывки фраз окружающих его людей. Будто через вату, он услышал знакомый Сашкин голос:

— …ич! Что, с тобой…? Не молчи, Ни…! Гун…ч, надо… остановить!

Голоса других, тоже прорезались.

— Боя…, ты…?

— Андр…, не… сам…!

— …Мишка, ты такое раньше…?

Течение своих собственных мыслей воспринимал как бы со стороны, из далекого далека: «Что со мной? Может у меня обычный инфаркт? Господи, как сдавило сердце. Куда я иду? Зачем? Да, остановите же кто-нибудь меня! Горбыль, не стой столбом, уложи меня хотя бы на траву, лысый матерщинник. Тупоголовые, поймите, нельзя ходить при инфаркте. Почему все так? Почему со мной?».

На деревенскую улицу, повываливали толпы воинов и местных жителей. Глазели на происходящее, не решаясь, что-либо предпринять. В гамме голосов, вдруг раздался один, повелительной интонацией перекрывающий все остальные голоса.

— Не трогайте боярина! Все отошли с дороги, — похожий на седого луня, Белослав, деревенский знахарь, расставив руки в стороны, отодвинул толпу перед шагающим Монзыревым.

— Что с ним, диду? — вопросил у старика, следовавший в тесной толпе Ратмир.

— Не лезьте к нему, сынки, опричь идите следом. Мыслю, нарок его ведет к священному дубу, и влезать нам в его путь, никак не можно.

Услыхав слова знахаря, славяне малость поуспокоились. Они приняли как должное, право богов выразить свою волю смертному. Покон, нависший над ним, не перепрыгнуть, не обойти ни одному смертному, надо просто пройти путь с человеком, облеченным доверием богов. Мишка, идя рядом с Андреем, не понимая происходящего, вытирал, набегавшие из глаз слезы, тихо поскуливая, словно щенок, лишившийся защиты матери, не успев окрепнуть и заматереть. Горбыль шел бок-обок с боярином Вадимом, не стесняясь выражать свое отношение ко всем богам вместе взятым и к каждому по персоналиям, через слово, употребляя ненормативную лексику. Молчавший Вадим Всеводолович, вышагивая по указанному Монзыревым пути, бросал задумчивые взгляды то на Монзырева, то на Сашку. Такого вольного взаимоотношения между богами и сотником кривичей, боярин еще не встречал на жизненном пути. Несмотря на сложность ситуации, Сашкины наворопники, не отставая от своего «батьки» дальше десятка шагов, нет-нет, да и оскаливались в улыбке, как бы говорившей: «А, что, наш батька имеет право, так говорить с богами!».

Деревенская улица давно осталась позади. Толпа, ведомая Монзыревым, выступающим в роли поводыря, через коридор лиственного леса, вышла к пятачку поляны, покрытой зеленым ковром травы. В центре ее, пришлые с удивлением увидали раскидистый, многовековой дуб, ствол которого могли обхватить разве, что пять человек, взявшись за руки по кругу, если бы ветви позволили приблизиться всем разом, к заросшей кроне.

В то время, как Монзырев продолжил свое движение, остальные остановились у кромки поляны, застыв, глядели на священное, для жителей Рыбного и близлежащих деревень, дерево. В последний момент, Белослав поймал руку Горбыля, не дав тому идти дальше.

— Стой, сынок. Сейчас он сам будет решать свой урок, ты ему можешь только помешать.

— Тяжко, Белослав, чем помочь не знаю, и морду набить все равно кому, хочется. Э-эх!

— Ничего, сынок. Мы с тобой сейчас, ему нужны все равно, что в русской бане седло. Богам виднее с кем речи вести.

Не дойдя до ветвей дерева десяток шагов, Монзырев остановился. Между тем, он сам почувствовал, что приходит в себя, боль отступила, бесследно уйдя в небытие, сознание просветлело. Окинув взглядом вековое дерево, ясно осознал, что для жителей селищ, все это заменяет традиционное капище с чурами богов, являясь одновременно и жертвенником и ликом поклонения. Монзырев снял с запястья руки серебряный обруч, единственно носимое им украшение, вплотную приблизился к дереву, надел его на зеленую ветвь.

— Кто, позвал меня в дорогу? — вопросил он.

То ли показалась, то ли действительно порыв ветра качнул ветви, приподняв их и, в одном месте раздвинул в стороны. Прямо перед Монзыревым, словно отделившись от шероховатой коры ствола, обозначилась фигура человека. Из-под зелени листьев шагнул воин, по виду боярин признал в нем варяга в броне, с мечом у пояса. Привычка подчинять себе людей, скользила во взгляде. Длинный седой клок волос с бритой головы спускался за ухо с массивной серебряной серьгой в мочке.

— Это сделал я. Мне пришлось отвлечься от своих дел, смертный. В другое время, я не пошевелил бы и пальцем, поверь мне. Ты сам в состоянии идти дорогой выбравшей тебя, но затронуты наши общие интересы и для решения проблемы я был вынужден позвать тебя.

Осознав с кем имеет дело, Монзырев низко поклонился собеседнику. Со стороны наблюдавших за ним людей, стоящих у кромки поляны, было отчетливо видно, что боярин кланяется вековому священному дереву, разговаривает с ним. Люди физически не могли увидеть его собеседника.

— Я, так понял, что сам Перун, почтил меня вниманием!

— Ты, правильно понял, смертный. Я, знаю о твоем общении с Велесом. Скотий Бог находит тебя интересным собеседником. Но, общаться с тобой мне нет особой нужды, и только дело, из-за которого я снизошел до встречи, заставило привести тебя ко мне.

— Чем, я могу быть полезен богу, возглавляющему славянский пантеон?

— Видишь ли, я, как и смертные, не люблю, когда в мои владения лезут чужаки. Пусть резвятся в своих землях, у студеного моря. Однако, Одноглазый протянул руку к чужому. С ним мы разберемся, как-нибудь сами. А, вот его люди это твоя головная боль.

— Что, я должен сделать?

— В моих землях, нурманы убили волхва, должны понести за это наказание. Сейчас они находятся неподалеку от места, где мы с тобой говорим, в Гордеевом городище. Уничтожь их.

— Что-о? — Монзырев изменился в лице, стал бледным, как беленое полотно. — Ты, хочешь сказать, что эти отморозки убили Вестимира и сейчас хозяйничают в моем городке?

— Да.

— Да, ведь это три дня быстрой скачки, ничего себе рядом. Как это произошло?

— Теперь-то чего говорить, как и что случилось. Если у людина загорелся дом, он не разбираются, почему случился пожар, а тушит его. Сейчас горит твой дом, так иди и потуши его.

— Пока я доберусь до дома — он сгорит!

— Воспользуйся подарком перехода, как раз тебе он и подарил возможность быстрого перемещения в пространстве.

— Я, не чувствую этот дар.

— Ха-ха-ха! Мне, что, учить тебя всему?

— Скажи, хотя бы как это происходит?

— Хм. Представь в деталях место, куда бы ты хотел попасть и сильно пожелай переместиться туда. Перед тобой откроется дверь, вот и войди в нее. Все, смертный, иди, исполняй свой урок. Придет время, и мы снова увидимся.

— Прощай, Светлый Бог! Спасибо.

Зелень ветвей сдвинулась к корням исполина, укрыв Перуна от глаз Монзырева.

Какое-то время Толик стоял перед огромным священным деревом, анализируя информацию. Даже услышанное им, не давало право сорваться с места и нестись сломя голову навстречу неизвестности. Наконец, он развернувшись, пошагал к ожидавшим его людям.

— Сашка, готовь свой вороп. Андрей, берешь своих дозорных, воевода, выделишь в распоряжение сотников тридцать воинов покрепче, лошадей не брать. Мы короткой дорогой немедленно уходим в городище, в наше отсутствие нурманы захватили его.

— Боярин, кто поведал об этом? — задал вопрос Вадим Всеволодович, озабоченно глядя на Монзырева, все-таки их земли, считай, соседствовали.

— Я разговаривал с Перуном. Он же и обеспечивает проход по короткой дороге.

О том, что проход в пространстве должен проделать он сам, Толик говорить не стал, зачем лишний раз волновать людей запредельными для их восприятия деяниями.

— Я, со своей дружиной последую за тобой. Надеюсь, против не будешь?

— Нет, — и уже воеводе. — Гунарович, ты и Ставка остаетесь здесь. Границу на запоре держать будете еще седмицу. Комплектуй караван и отправляй его домой по дороге вдоль Псела.

— Я, понял тебя, хевдинг. Может и я с вами?

— Нет воевода, дела надо доводить до логического завершения. Ты нужен мне здесь. Кажись все.

Оглядев своих попутчиков, Монзырев произнес:

— Уходим сейчас и прямо отсюда. На поляне откроется проход. Первыми в него войдешь ты, Горбыль, со всем своим воропом. Затем Андрей со своими, ну, а уж мы с боярином Вадимом и остальными воями в замыкании двинемся.

— А, лошади наши как же? — спросил Курский наместник.

— Проход будет открыт прямо в городище. После того, как наведем там порядок, вас по этому-же проходу переместят обратно. Из Рыбного уже на лошадях вернетесь в Курск.

— Понятно.

Монзырев обернулся лицом к поляне, прикидывая в уме, где и как появится сама «дверь» в пространство. Не оборачиваясь, обратился с последними наставлениями:

— Сашка, готов?

— Да, командир.

— Через проход попадешь прямо в теремную светелку. Режете всех чужих на своем пути, разбираться будем после дела.

— Понял!

Отрешившись от посторонних мыслей, родовой боярин кривичей представил перед собой мембрану, когда-то виденную им при переходе в десятый век, представил выход из нее в большую комнату терема на первом этаже, где все они так любили собираться для обсуждения дел. Представил так ясно, до последней мелочи интерьера, словно уже находился в ней. Кожей почувствовал электрическую составляющую Вселенной, и перед ним вдруг прорезалась серость и хмарь пелены окна в красочном пейзаже поляны. Проход открылся.

— Сашка, пошел! — скомандовал он, силой воли и воображения удерживая объемный сгусток серого туманного перехода.

— Орелики, оружие к бою, работаем. За мной!

Горбыль первым впрыгнул в пелену и исчез в ней. За ним, не отставая и, особо не задумываясь куда лезут, в переходе исчезли наворопники. В считанные минуты, через проход ушел Андрей со своими воями и еще три десятка кривичей-добровольцев из дружины, ушли куряне. Плечом к плечу с боярином Вадимом прошел переход и сам Монзырев.

Очутившись у себя в тереме, Анатолий увидел неприглядную картину. Светлица была завалена трупами, и эти трупы в большинстве своем принадлежали захватчикам. Сашка с воропом, первым пройдя проход, сразу же натолкнулся на два десятка вооруженных викингов, составлявших верхушку хирда. Они превратили светлицу в подобие хлева, устроив пир по поводу победы в центральной избе городища. На сундуках, стоявших вдоль стен, плоские крышки отброшены к верху, добро нажитое в этом мире, вышвырнуто, разбросано по полу, испачкано и загажено. Длинный стол со скамьями, перевернуты, изломаны. Кругом лежали трупы своих и чужаков, виднелись потеки крови, лужицы вина и медовой браги. То, что не смогли сделать печенеги силой, ярл датчан добился хитростью.

На Монзырева было страшно смотреть, казалось, он постарел в течение часа. Лицо осунулось, приобрело сероватую бледность человека, давно не видевшего лучей солнца, нос заострился, и только глаза пылали огнем.

— Говори! — велел он Славке, ученику Вестимира.

— Они пришли с запада, поднялись по реке на двух лодьях, по виду купцы. С надвратных башен, охрана заметила их еще издали. Спокойно подошли к пристани, закрепили канаты. На лицах доброжелательные улыбки играют. В терем прибежал посыльный от начальника дежурного наряда, доложил, мол, приплывшие купцы приглашают прийти посмотреть товары, в крепость заходить не будут, уплывут дальше по реке.

Славка кулаком смахнул набежавшие из глаз слезы, из-под приспущенных век виновато глянул на сидевшего за столом Николаича. Даже сейчас, в кругу своих соратников, внимательно слушавших отрока, он казался одиноким, отделившимся невидимой стеной ото всех. Славке стало не по себе от его одиночества.

— Говори, — снова произнес Монзырев.

— Вестимир хотел отправить посыльного обратно с наказом, что селище не нуждается в привезенных товарах. А, тут Галина воспротивилась, говорит, что после печенегов селище могло бы продать кучу железного хлама купцам, на худой конец обменять на что-то полезное. На все протесты волхва, самой остаться в тереме, ответила — нет. Вы же знаете, Анатолий Николаевич, характер Галины. Передала Людмиле на руки Ольгушку и пошагала к варяжским купцам. Ну, дед по-быстрому собрал два десятка воинов и побежал за ней вдогонку. Нагнали мы ее, считай, уже за крепостной стеной. С ней уже Боривой был и пятеро ее подручных хозяйственников. Подходим к судам, представляемся, чин по чину, слышу мысли у купцов совсем не купеческие, да, и не купцы это вовсе — датчане. Понимаю, худое задумали. Я, к Вестимиру поближе, шепчу: «Деда, это бандиты, нурманы. Грабить пришли». А, Галка уже у борта, смотрю, в коробочку ее берут, так аккуратненько. Вестимир меня толкнул, говорит тихо, беги, мол, поднимай наряд и людей всех поднимай. Я, мимо своих прошмыгнул и подался к крепости, а за спиной слышу уже и бой идет. Тут меня стрела их в плечо-то и клюнула, лучник в левую лопатку целил, да, помешал видать кто. Поняв, что таиться больше не надо, заорал еще издали: «Закрывай ворота!». А, у ворот уже тоже свалка. Сторожа пока на купцов глазела, прощелкала момент, когда к ним по земле вороги подобрались.

Славка опять засопел, припомнив резню у воротного проема. В горнице терема послышался возмущенный ропот присутствующих.

— Козлы, как слепых котят повязали, — высказался Горбыль.

— Их, Саня, не повязали, их, как баранов порезали, — не согласился Андрей.

— Тихо! — повысил голос Монзырев и бросил взгляд на Славку, хрипло произнес. — Говори.

— Бой шел уже в крепостных пределах. Чем-либо помочь своим я уже не мог, протиснулся мимо дерущихся и к терему побежал со всех ног. Заскочив в терем, за считанные минуты собрал всех, кто был в нем, почти пинками заставил бежать к северным воротам, встречных на пути пристраивал к остальным.

— В лес уводил?

— Нет. Дед всю жизнь считай, волхвом проработал и если про священную дубраву, на время все забыли, он помнил и мне втолковал, что в случае чего, тропа в нее протоптана. Надо только идти по ней, не веря глазам своим, это, как голограмма у нас в будущем — видишь одно, а потрогать нельзя. Плохие предчувствия у деда были. Так по тропке полторы сотни баб и детей вывел к капищу, а найти нас там, в невидимом лесу уже никто бы не смог. Даже вы. Это я вас углядел, потому и вышел.

Анатолий Николаевич встал с лавки, подойдя к пацану, обнял его, прижав голову к своей груди.

— Спасибо, Слава.

Парень поморщился, ладонь Толика прижала раненое плечо, но он даже не ойкнул, понимая, что Монзыреву сейчас во стократ больнее, чем ему самому. Погибла Галина, его нечаянная любовь, мать его ребенка. Погиб Вестимир, друг и соратник, человек одной с ним крови. Погибли жители селища, ставшего для них пришлых, родным. Погибли воины, защищавшие крепость до последнего вздоха, осознавшие то, что только мертвые сраму не имут.

Монзырев втоптал свои мысли, свои переживания, свои горе и печаль глубоко, на самый низ души. Потом, оставшись один на один со всем этим, запершись в комнате, можно дать выход эмоциям, а сейчас делать этого нельзя. Люди, окружающие его, конечно, все поймут, но сам он этого допустить не может. Такова доля вождя.

— Сашка!

— Да, командир?

— Боярин Вадим со своими людьми размещен?

— Да. Воины в казарме, она все равно пустует. Самого боярина на постоялый двор определили. Рвался к тебе, Андрей не пустил, сказал, что у тебя жена погибла и тебе надо побыть одному.

Услыхав про Галку, Монзырев замолчал, глаза сделались пустыми, потухшими. Встрепенулся, взял себя в руки.

— Галину не нашли?

— Нет. Боривой рассказал, когда его вязали, Вестимир с посохом в сечу полез, его и зарубили. Твоя, как кошка, попыталась одному из нурманов глаза выцарапать, он ее железным наручем в висок и приложил. Упала в реку, а там течением ее видать и отнесло куда в омут. Ты, уж извини, командир, за подробности.

— Датчан всех положили?

— Восемнадцать бандитов сдались, а пахану ихнему, Андрюха правую руку по локоть отрубил, культю ремнем перетянули, живехонек. Сейчас все в порубе сидят, своей участи дожидаются.

— Ну, зови боярина Вадима, пойдем, поглядим, что за голуби сизые у нас порезвились. Андрей, а ты со своими людьми, езжайте-ка вниз по реке, может, хоть тело жены моей найдете. Глядишь, похороним по-людски.

— Все перерою, командир. Постараюсь отыскать.

Вид, многострадального городища вызывал в душе воинов, даже не возмущение, а ярость. Викинги оторвались на полную катушку, ведь не свое — не жалко. Сожженные избы, погибшие защитники, порезанная скотина, изнасилованные женщины, трупы малолетних детей с раскроенными черепами. Все это присутствовало в картине жизненной действительности. Вглядываясь во все это, отвлекаясь от мыслей про себя, Монзырев примечал, что предстояло налаживать в жизни городища все сначала, уже в который раз.

— Тяжко тебе придется, боярин, — отвлек его от мыслей голос боярина Вадима.

— Ничего, переживем.

— Я слышал у тебя горе? Соболезную тебе. Ты скажи, может чем помочь смогу.

— Да, чем тут поможешь. Идем, полон глянем. Слава, с нами пойдешь, послушаешь, что у них там под черепушкой в мыслях заныкано, — обратился к Вестимирову воспитаннику.

Выведенные из поруба и поставленные в шеренгу викинги, избитые, в рубцах и порезах, без оружия и доспехов, многие волками, исподлобья глядели на русичей, изредка бросая рубленые фразы друг другу на своем языке. Уже подходя к шеренге татей, Толик заметил коренастую фигуру, бледного с всклокоченной бородой скандинава, рубаха, которого была сильно выпачкана засохшей кровью, а правая рука отсутствовала. Из культи, перетянутой кожаным ремешком у предплечья, сочилась сукровица. По лицу было заметно, что рана доставляет ему немалые страдания. «Он, — сразу догадался Монзырев. — Человек, который затеял весь этот грабеж на наших землях».

— Вот, познакомься, Вадим Всеволодович, хевдинг датчан, вел свой хирд в Константинополь, спустившись по Днепру, решил приплыть в Византию не с пустыми руками. Свернул на нашу реку, замыслил пограбить пограничье. Узнав, что есть богатый городок в верховьях реки, захотел разжиться рухлядью и монетой. Я правильно трактую события, Слава? — оглянулся Монзырев на отрока, следовавшего за боярами.

— Да.

— И, чтоб тебе спокойно не проплыть мимо земель русских? Жаден ты больно до чужого добра, братец. Теперь навеки останешься лежать в этой земле. Зароют тебя, как собаку, а домой обязательно весточка уйдет, что не добыл ты ни славы, ни почета, ни денег, только людей своих зазря положил. Да, понимаешь ли ты, о чем я говорю?

Молчавший скандинав, смотрел в глаза славянского вождя с неприкрытой ненавистью. Вокруг них собралась толпа местных жителей, желающих увидеть, как боярин будет вершить справедливый суд над бандой датчан.

— Он все понимает, — шептал Монзыреву Славка, читая мысли хёвдинга. — Только понять не может, что он сделал предосудительного. По их законам, он не видит за собой никаких преступлений. Для него, это был обычный вик, каких в его жизни случилось немало.

— Ты, местный херсир, как я понял, — выдавил из себя слова викинг. — Я, вызываю тебя на хольмганг. Пусть Боги в судном поединке решат участь каждого.

— Ха-ха-ха! Ты, что, тать, совсем ума лишился? Здесь тебе не тинг и стоим мы сейчас на моей земле, а не на острове Селунд. Да, и мало чести вступать с тобой таким в поединок, безлядвый ты теперь. А, дорога у вас всех теперь только одна, до ближайшей трепетицы. Ты и твои вои убивали, насиловали, грабили. Я, обещаю вам одно — вам не быть в эйнхерии — никогда не стать воинами небесной дружины Одина. Не достойны!

Толпа народа, окружавшая судилище одобрительно зашумела.

— Сашка!

— Да, командир.

— Повесить всех.

— Боярин Гордей, не слишком ли круто наказание твое? — подал голос Вадим Всеволодович. — Вполне достаточно было бы вырвать языки и отрубить большие пальцы на обеих руках.

— Вырвать языки надо бы тому, кто навел этих обормотов на мое городище. А, этим незачем гулять по земле русской, да, и нет у меня умельца в заплечных делах.

— Ну, это дело поправимое. Я с собой завсегда ката вожу.

— А, пальцы-то, зачем рубить?

— Ты, уважаемый, Гордей Вестимирович, я заметил, в одних вопросах дока, а в других уж прости, словно дите малое. Вот, повесишь, опозоришь нурманов конечно, слов нет. А ежели им пальцы отрубить, не быть северным татям после смерти в дружине одноглазого бога. Вои и пусть доживают с сим знанием.

Те из викингов, кто понял русский язык, вдруг метнулись на своих врагов, в надежде хоть и не с оружием в руках, но все же погибнуть в бою. Дружинники их мигом скрутили и поставили на колени перед боярами, спокойно стоявшими, будто и не заметившими порыва скандинавов. Так же отрешенно от всего стоял однорукий вождь викингов.

— Херсир, — обратился он к Монзыреву, подавив в себе ненависть к победителю. — Среди выживших воинов есть мальчишка, его Эйриком кличут, на руках его крови нет, в этом клянусь Одином. Это сын моей старшей сестры, я взял его к себе в семью, как велят наши законы. Прошу тебя, возьми его к себе. Когда взрастет, он будет неплохим хирдманом.

Монзырев с любопытством разглядел черноголового отрока, примерно одного возраста со стоящим неподалеку Мишкой. Тяжелое молчание повисло вокруг, все ожидали, что решит их родовой боярин. Как поступит с мальцом? Ожидал, как распорядится юным нурманом и боярин Вадим, он по складу своего характера не был излишне жестоким к покореным людям.

Монзырев заговорил медленно, словно взвешивая каждое сказанное слово:

— На Руси есть древний обычай, озвучить его просто. Кровь за кровь. Крови пролито много. Поставьте юнца на ноги, — обратился к двум воям, стоявшим у того за спиной. — Подойди ко мне.

Отрок шагнул к грозному русу, в голубых глазах его читалась отрешенность, он мысленно готов был разделить участь, погибшего хирда. Толик вытащил из ножен меч, медленно протянул его парню.

— Убей татей пришедших к нам в городище и мы будем считать тебя одним из нас. Будешь воем в моей дружине.

У стоявшего рядом боярина Вадима, от удивления округлились глаза. Ни минуты не сомневаясь, парень озвучил ответ одним словом:

— Нет!

Стараясь угадать, чем все закончится, кривичи, затаив дыхание, ждали, что будет дальше. На лице их боярина промелькнула улыбка.

— Хорошего парня воспитал, нурман, — обратился он к вождю викингов. — На Руси есть и другой древний обычай: жизнь за жизнь.

Обернувшись к селянам, спросил:

— Что скажете, родовичи?

По собравшейся толпе пробежал вздох облегчения. Сработал менталитет русов, на едином выдохе прозвучало:

— Жизнь!

— Пусть будет так: жизнь за жизнь! — провозгласил Монзырев. Оглядев селян, произнес громко. — Теперь он один из нас, он будет воспитываться, как русич и никто из нас ни в чем отныне его не упрекнет. Вы правильно решили, жестокость порождает неверность, а разумная доброта — благодарность. Горбыль, забирай Эйрика, это теперь твоя головная боль, это теперь твой воспитанник.

Повернувшись к викингам, услышал от их вождя:

— Спасибо.

Даже не обратив на него внимания, распорядился:

— Остальных в поруб, к кату.

Развернувшись, он молча пошагал к терему, хотелось только одного, остаться поскорее одному.

— Боярин, — подбежал к Монзыреву Боривой. — Боярин, ты прости меня. Крада построена, пора отправлять родовичей в Ирий.

— Вестимира на краду положили?

— Да, всех. Нет только нашей боярыни, — отвел виновато взгляд в сторону.

Будто в тумане, свершив усилие над собой, Толик сам провел процедуру прощания с погибшими. Он не стал поднимать покрывало с лица волхва, желая, чтобы в памяти его друг остался только живым. На тризну не остался и, сидя в потемках, в своей комнате, в одиночку прикладывался к спиртному. Пустив пьяную слезу, припомнилась Галина в день их свадьбы, такая красивая и желанная, она будто плыла над дорогой, и в облике ее было величие, глаза смотрели только на него, ставшего ей мужем с благословления богов, а в глазах ее лучилось счастье. Она не замечала людей, приветствующих боярскую чету, не замечала атмосферу праздника, витавшего повсюду, растворилась в помыслах о нем.

С мыслями и воспоминаниями о ней, Монзырев забылся беспокойным пьяным сном.

На третий день, после возвращение в городище, майор открыл проход и распрощался с боярином курским. Переправил и его самого, и его воинов в обратном направлении, в северянское селище Рыбное. Только управился с этим, как с воротной башни южных ворот оповестили:

— Сотник Андрей со своими воями обратно возвертается.

В сопровождении Горбыля и Мишки, Монзырев вышел навстречу, остановившись, ожидая за пределом воротной черты. Издали углядев начальство, Андрюха от души приложился пятками к бокам своего коня и на рысях подлетел к ожидавшим друзьям, старавшимся издали разглядеть повозку, сопровождаемую воинами.

— Что, Николаич, жену двухсотым грузом встречаешь? — оскалился он в улыбке. — Можешь не ожидать, не дождешься.

— Не нашел? — хрипло выдавил Монзырев.

— Нашли. Живая она.

— Как?! — голос сел сразу, предательски все горло превратилось в рулон наждачной бумаги.

— А, так, живая. Контузил ее ударом скандинав, течением отнесло, воды наглоталась, сотрясение мозга конечно, а все ж жива. Ты…

Монзырев не стал дальше слушать, побежал навстречу повозке, следом за ним топотали Сашка и Мишаня. Подбежав к остановившейся телеге, наклонился над той, которую любил больше всего. Вгляделся в бледное лицо жены, лежавшей с закрытыми глазами, укутанной одеялом. Голова ее была перевязана небеленой холстиной, а в районе виска проступило пятно подсохшей крови. Если бы удар пришелся чуть ниже, выжить женщина уже б не смогла. Выдохнул одно слово:

— Жива.

— Да, я же говорю, что жива, — перекликнулся, не слезая с седла, подъехавший Андрей.

— Поехали в терем, чего здесь-то стоять. Да, и бабку, велите чтоб бабку Павлину привезли!

— Да-да, — как в прострации повторял он, пеше двигаясь рядом с телегой, потом, будто вспомнил, распорядился. — Андрей, немедленно шли бойца к бабке Павле. Слышишь? Немедленно.

Кивнув, Андрюха приказал ехавшему за ним воину:

— Дежень, скачи мухой за ведуньей, передашь, боярин велел прибыть, ну, и обскажешь, что спросит. Уразумел?

— Слухаюсь, сотник. Ленку везти?

— А, как бабка скажет.

Уже вечером, отрешившись от дел, сидя в своей комнате, Сашка с Андреем распили кувшин сорокаградусного продукта.

— Слухай, Андрюха, курить-то как охота. Казалось, год как бросил, а как выпью — вкус сигареты вспоминаю.

— Ты, думаешь один такой? Я вот тоже маюсь.

— Ладно, наливай. Давай за Николаича по единой выпьем. Повезло мужику, бабка говорит, Галка через неделю оклемается.

— Давай.

Чокнулись, выпили. Закусили нехитрой закусью.

— Повезло мне, Сашка. Где б ни служил. Всюду с классными мужиками жизнь сводила. Там, с Семибратовым и Андрюхой Плотниковым, здесь с Монзыревым и с тобой. Я, кстати заметил, Толик с Семибратовым чем-то схожи, не внешне — нет. Нутро у них одинаковое, как у близнецов. С виду интеллигенты рафинированные, лощеные, на лоб хоть печать ставь — офицер.

— А, остальные, что не офицеры.

— Офицеры, конечно, не спорю. Только…

— Что?

— Да, я как-то по-пьяни Семибратову свои мысли вслух высказал, просчитал я его, понимаешь. То, что он частично под маску прячет, просчитал. Вы, говорю ему, Сергей Владимирович, как белый офицер, стараетесь честь не уронить, голос не повысить, разговариваете без матов и не любите, чтоб ненормативную лексику в вашем присутствии употребляли, а поставь вас в раковое положение, в заваруху внутреннюю или внешнюю — стреляли б и вешали, как при генерале Корнилове.

— А, он, что?

— Промолчал, значит я угадал правильно. Вот и Монзырев такой же.

— Андрюха, — разливая водку, произнес Сашка. — Давай по последней и в люлю. Всех нас, если раком поставить, жизнь на многое заставит смотреть по-другому. И мы с тобой в том пример. Что нас ожидает завтра за этой дверью, одному богу известно. Но одно знаю, скучно не будет.

— Это точно.

* * *

Монзырев еле дождался утра. Проворочавшись всю ночь, не заметил, как провалился в короткий сон. С первыми лучами солнца подскочил, быстро одевшись, присел на край кровати, смотрел, как беспокойно дышит во сне Галка. На матерчатой повязке проступало красное пятнышко крови.

— Ничего, милая, если все удастся, как я задумал, я, вас всех вытащу отсюда, а пока отдыхай, набирайся сил.

Подошел к спящей дочери, наклонился над ней, слегка коснулся губами лба девочки, боясь потревожить сон малышки.

— Может быть скоро, ты увидишь другой мир. Не скажу, что он лучше этого, но все же, он как-то более привычен для нас, и тебе лучше всего оказаться там пораньше.

На носках, стараясь не шуметь, вышел из комнаты, спустился на первый этаж. Взяв в «оружейке» пояс с мечом и боевым ножом, опоясался, вышел из терема. Направился к конюшне, сам заседлал лошадь и вывел ее на улицу. Еще раз окинув взглядом свой терем, ставший родным домом, вскочил в седло. Ласково похлопал животное по шее, ощутив тепло гладкой шерсти под ладонью.

— Но-о! Пошла, родная, — чуть тронул поводья и приложился каблуками к лошадиным бокам.

Уже проезжая через открытые перед ним створы южных ворот, услышал приветствие из окна башни.

— Здрав будь, боярин!

Подняв голову, увидал улыбку на лице дежурившего воина.

— И тебе здравствовать, Завид. Как служба?

— Солдат спит, служба идет. До дембеля еще далёко, — скаля зубы, ответил тот.

— Нет, ну, я точно когда-нибудь пришибу Горбыля. Вот же урод комнатный, и здесь в детских умах наследить успел.

Выехав через ворота, у реки повернул на восток, порысил по дороге против течения реки, разглядывая пейзажи, ставшей такой знакомой местности. Через пару верст соскочил с лошади, преодолевая еще не до конца убранные места завалов. Смерды ближайших деревень, да и жители городища хорошо потрудились, очищая дорогу от скопления бревен. На обочинах дороги возвышались кучи попиленных чурбаков, уложенная штабелями деловая древесина. Между нагромождениями всего этого, из травяного ковра торчали пни, отсвечивая свежими спилами пятаков. Вскоре, уже опять сидел в седле, пустил лошадь рысью, получая удовольствие от быстрой скачки.

Вот и знакомое дерево, чуть левее него, больше года назад, они все вместе вышли из леса на дорогу. Вздохнул. Тогда они еще были все живы, никто не погиб и не было боев с печенегами. Повернув лошадь, направил ее по еле различимой тропе. Вот и узнаваемая поляна, на противоположной ее стороне даже отсюда видны уродливо вывернутые, иногда скрученные почти в узел, стволы деревьев.

Место силы.

Соскочив на землю, привязал узду к кусту орешника. Остановился у того места, где в прошлый раз наблюдался проход.

— Ну, что-ж, попытаем счастья. А, вдруг получится!?

Монзырев сосредоточился, закрыл глаза, направил мысли в проход между раскоряченными деревьями, отчетливо представил ворота бывшего пионерского лагеря, лагеря, от ворот которого началась для него вся эта невероятная история.

Вокруг что-то неуловимо изменилось, он почувствовал эти изменения. Несмело приоткрыл один глаз и тут же увидел мглистую, прозрачную пленку перед собой.

— Проход открыт! — вырвалось у него.

Шагнул к пелене и встал, как вкопанный.

«А, вдруг не смогу вернуться за остальными? Сам пройду, а вернуться не получится?», — пронеслись мысли в голове.

Постояв, успокоился.

«Чепуха. Если пройду, смогу и вернуться».

Смело шагнул в проход, погрузившись в серую муть. Шаг, еще шаг. Тело будто налилось свинцом, его стало корежить, давить со всех сторон. Еще шаг, давшийся ему с таким трудом и боль, сильная давящая боль в груди, казалось, кто-то с размаху влепил в грудную клетку кувалдой. Всем телом ощутил сильный толчок, ноги оторвались от твердой поверхности земли и он, теряя сознание, полетел назад, назад, в ту сторону, откуда вошел в проход.

Сознание возвратилось не сразу. Сначала Монзырев услышал покашливание и тихое хихиканье неподалеку от себя. Открыл глаза, мотнул замутненной, с отсутствием всяких мыслей, головой. Приподнялся на руках, обозрев окрестности перед собой.

В десяти шагах, прямо возле выкрученных стволов деревьев, сидел потешный старик, одетый в холщевую рубаху и порты, в лаптях, на голове напялена соломенная шляпа-брыль с надорванным краем. На лице старика выделялись: нос картофелина и улыбка, заблудившаяся в седой растрепанной бороде.

— Эх, Анатолий Николаевич, и до чего же вы, любезный друг, нетерпеливы. Ведь сказано было, через девять лет. А вы полезли. Это, уважаемый, вам опять повезло, могли бы и головы лишиться. Любят вас видать, боги славянские, не дали погибнуть.

— Ты, как тут, дед, оказался? И вообще, ты кто такой?

— А, я, видишь ли, милок, как бы это попроще сказать, э-э-э, скажем так, продукт виртуальной реальности, — уже совсем с другой интонацией в голосе ответил дед.

— Что-о?

— Тупой что ли? Голограмма я! А вообще можешь считать меня посредником информационного поля земли.

— Я смотрю, ты вообще охренел, байки тут травишь.

— А, ты, попробуй, дотронься до меня.

Монзырев встал на ноги, все тело болело, будто по нему проехались асфальтовым катком, решительно подошел к старику, протянул руку. Рука насквозь прошла через все так-же сидящего, улыбающегося деда. Впереди Монзырева была обманчивая пустота.

— Ну, что, убедился? Какие еще вопросы будут?

— Ну, и зачем твое явление здесь?

— Да, вот еще раз объяснить тебе, слишком умному такому, что не надо совать пальцы в розетку, тряхнуть может так, что ни один доктор потом не откачает. Тебя выбрала дорога и привела сюда, будь любезен соответствовать. А уж в здешних реалиях выбирай дорогу сам. Времени у тебя еще много. Ну, вроде все, недосуг мне. Спешу откланяться, и так задержался.

Старичок поднялся с пенька, прощальным жестом прикоснулся пальцами руки к краю поля соломенного недоразумения и, отвернувшись, сделал шаг прочь от Монзырева. Вдруг остановился и, обернувшись, опять сменил тон и манеру общения на более официальные, произнес с сарказмом:

— Да-а! Анатолий Николаевич, прошу прощения, запамятовал. Хочу сообщить, за вашу выходку с попыткой перехода, вы лишены дара пространственного перемещения. Теперь будете, как все, измерять расстояния ножками. Ха-ха!

— А-а…, - Монзырев хотел задать вопрос, но тут, словно пучки электронов раздергали тело смешливого деда, и он в одночасье пропал.

Монзырев отступил от места беседы, подойдя к лошади, отвязал ее от кустарника, вскочил в седло.

Пора было возвращаться и выбирать себе дорогу, по которой придется идти в этом веке еще долгих восемь лет.

Конец первой книги

Глоссарий

Аба, епа, оба (кип) — приставка при обращении к старшему, или старейшине рода, соответствует слову «уважаемый».

Абыз (кип) — жрец, много знающий человек.

Аил (кип) — становище рода, передвижная деревня, род, в разном контексте употреблялось по-разному.

Айна — у древних славян, тайная тропа, узкая тропинка.

Ак-хазары — белые хазары, тюркоязычный кочевой народ, исповедовавший иудаизм. Среди живших в Хазарском Каганате, своего рода знать. Зажиточные, сильные и профессиональные воины.

Алконост — чудная птица, жительница Ирия — славянского рая. Лик у нее женский, тело же птичье, а голос сладок, как сама любовь. Услышавший пение Алконоста, от восторга может забыть все на свете, в отличие от Сирина, не несет смерть.

Алла билэ (кип) — «бог с нами!», часто употреблялось перед атакой как призыв к богу, боевой клич.

Алыш (кип) — взятие доли (отдай долю с хабара).

Анцыбал — старший черт на болоте.

Арсии — наемные воины-мусульмане, составлявшие гвардию хазарского Кагана.

Арюжак (кип) — красавица.

Атлы (кип) — конник, всадник.

Аяз (кип) — ясный, светлый.

Балбал — что значит «статуя» или «камень с надписью, рисунком», есть мнение, что «балбал» означает понятие «герой-воин».

Баркут (кип) — беркут.

Байбак — степные родственники сусликов, но несколько большего размера.

Байдана — разновидность кольчатого доспеха длиной до колен, с рукавами до локтей и ниже. Если этот доспех был в длину немного ниже пояса и с рукавами выше локтей, то назывался полубайданой.

Бебут — один из основных типов кавказских кинжалов. Вероятнее всего персидского происхождения. Клинок изогнутый, обоюдоострый, длиной до 50 см, чаще всего с долами.

Белая Баба, Девка — предвестница несчастья. Внешне Белая Баба — это высокая женщина одетая в белую ткань с головы до ног. Она внезапно появляется чаще всего из лесу на дороге. Белая Баба обычно стоит молча с закрытыми глазами или плачет и причитает. Иногда она просит купить ей белую ткань, а взамен предсказывает будующее. Исчезает также внезапно, как и появляется. Своим появлением она предвещает несчастье, войну, болезнь, смерть. Если в доме находился больной, для того, чтобы не допустить Белую Бабу под крыльцом зарывали кобылью голову, вешали косу над воротами или на верхнем косяке дверей, втыкали под матицей можжевеловую ветку, приколачивали к порогу подкову.

Бек — хазарский поместный князь.

Берегиня — дух леса, представитель славянской нежити. В местах, где она обитает, природа и живность находятся под ее защитой.

Бильче (кип) — мудрый.

Бирич (слав.) — глашатай, вызывавший к суду ответчиков, а также сборщик податей и штрафов, блюститель порядка.

Божичи — древние славяне, проживающие на территории Киевской Руси.

Болотница — Дева, утопшая в болоте, представительница славянской нежити, места обитания — болота. Представляет собой: верхняя половина тела — красивая девица, нижняя — подобие утки, с ногами-ластами. Бармица — кольчужная сетка, крепившаяся на шлем воина закрывающяя шею, боковые стороны головы, плечи и затылок, в некоторых случаях еще грудь и нижнюю часть лица.

Безлядвый — неповоротливый человек.

Белбог — воплощение света, божество добра, удачи, счастья, блага. Именно его призывали славяне на помощь, когда отдавали какое-то спорное дело на разрешение третейского суда.

Берсерк — в древнескандинавском обществе воин, посвятивший себя богу Одину. Перед битвой берсерки приводили себя в ярость. В сражении отличались неистовостью, быстротой реакции, большой силой, нечувствительностью к боли.

Берцы (сленг) — армейские башмаки на шнуровке с высокими голенищами на толстой подошве.

Блазня — наваждение, призрак. Может показаться в любом месте: дома, в лесу, в поле. Ни один блазень не обходится без участия духов, которые помрачают разум человека, заставляя видеть то, чего нет на самом деле. Понимая, что перед ним видение, призрак, человек все же не может отделаться от навязчивого образа. Блазень бывает в домах, где произошла ссора. После того, как хозяин дома разругается с кем-нибудь, блазень начинает перекидывать палки, посуду, помет и со стола все скидывает. От блазня большого вреда нет, кроме испуга, первого потрясения, недоумения и беспокойства.

Ближник — в средневековой Руси дальний родственник вождя, советник или приближенный боярин.

Бодигард (анг.) — телохранитель.

Болдырь — помесь собаки с волком.

Боли-Бошка — лукавый и хитрый лесной дух, живущий в ягодных зарослях, пуще всего на клюкве да бруснике. Сам он большеголовый, рукастый, неуклюжий, одежка — рвань в заплатах. Носик востренький, а глаза — не поймешь, не то печальные, не то хитрые. Прикинется жалконьким старичком, выйдет навстречу и просит помочь найти утерянную кошелку, корзинку или еще что-нибудь. Нельзя поддаваться на его уговоры, как бы ни умолял. Уступишь — начнешь о его потере думать, смотреть по сторонам, наклоняться, искать — вскочит боли-бошка на шею, голову петлей стянет, будет водить по лесу. Голова разболится, заблудишься и вовсе пропадешь.

Большаченок — нечистый, приносящий своему хозяину богатство.

Болотняк -1). Хозяин болота, болотный дух (некоторые его считают разновидностью Водяного или Лешего). Когда человек застревает в трясине, он его хватает за ноги и утягивает вглубь. Болотник не имеет ни жены, ни детей. В отличие от другой нечисти, не боится громовых стрел, так как они теряют силу, соприкасаясь с поверхностью болота. Болотники гибнут при осушении болот и зимой, когда болото вымерзает. Заметить его можно по пузырькам, поднимающимся на поверхность и по мелким бледным огонькам, которые иногда появляются на болоте. 2). Дух болота, живет там с женой и детьми. Жена его — болотница, дева, утопшая в болоте. Болотняник — родич водяного и лешего. Он выглядит как седой старик с широким, желтоватым лицом. Болотняник ловко подстраивает ловушки для несведущих: кинет лоскут зеленой травы, или корягу, или бревно — так и манит ступить, а под ним — трясина, глубокая топь. Ну а по ночам выпускает он души детей, утонувших, и тогда на болоте перебегают-перемигиваются блудящие синие огоньки.

Болышчи (хаз.) — сановник, представитель знати приближенной к царю.

Бонд — свободный человек в скандинавских странах в раннее Средневековье, владевший своим хозяйством и не имевший отношения к знати. Это сословие включало в себя широкий спектр людей от нищих крестьян до состоятельных и влиятельных землевладельцев.

Борген (скан.) — крепость.

Боровики, Моховики, Дикинькие мужички — разновидность лесной нежити.

Боровик — русский дух бора, рощи. Имеет вид громадного медведя, но без хвоста, чем и отличается от настоящего зверя. Питается животными, но иногда заедает людей. Когда люди хотят увидеть Боровика, чтобы договориться с ним о благополучном выпасе скота, о том, чтобы вернул пропавших без вести (человека, скотину), излечил от привязавшейся в бору болезни, берут кошку, и начинают ее душить. Заслышав, кошачье мяуканье, Боровик выходит из лесу к человеку и вступает с ним в переговоры.

Моховик-крошечный дух зеленого или бурого цвета, живет во мху, наказывает тех, кто собирает ягоды в неурочное время. Моховой обходит всякого, углубившегося в чащу. Он либо заведет в такое место, из которого трудно выбраться, либо заставит кружить по лесу на одном и том же месте. Обычно моховой не ведет людей на погибель, а лишь вымучит, да и отпустит.

Дикинькие мужички — это существа небольшого роста с огромной длинной бородой и хвостом, сродни лешим. Бродят по лесу, перекликаясь в глухую полночь страшными голосами, нападают на людей, с хохотом щекочут их по всему телу костяными пальцами, пока они не умирают.

Боярин — княжеский сановник, вождь над родами в племени, глава собственной военной дружины, хозяин жалованных вотчин.

Браная ткань — ткань, на которой особым образом выткан рельефный узор.

Буевище — кладбище.

Булдыга — птичий окорок.

Валгалла — у скандинавов, обитель павших героев, находящаяся в Асгарде. В ней, души воинов предаются пирам и ратным развлечениям.

Варга (слав.) — кузнец умеющий ковать все.

Варяги — профессиональные воины Руси. Славянское происхождение их как племени, на сегодняшний момент доказано в большей мере. Варягами на территории Киевского княжества мог стать витязь- профессионал любой национальности, принятый в коллектив коллег по цеху.

Варяжское море — Балтийское море.

Вежа (слав.) — шатер.

Венец — край щита.

Велес — славянский скотий бог, второй по значению после громовержца Перуна, олицетворение хозяйской мудрости. В раннем своем воплощении, еще в палеолитической древности, Велес считался звериным богом и принимал облик медведя. Он был покровителем охотничьей добычи, «богом мертвого зверя». Это в его честь рядятся в звериные маски и тулупы на святки и на масляницу: в прежние времена в ту пору отмечали комоедицы, праздник пробуждения медведя. Это были Велесовы дни славянского языческого календаря. В бронзовом веке, в пору пастушьих переселений, Велес-медведь сделался в народном сознании покровителем домашних животных и богом богатства — «скотьим богом».

Верста — старая русская мера длины (путевая), упоминаемая в литературных памятниках с 11 в. Величина В. неоднократно менялась в зависимости от числа сажен, входивших в неё, и величины сажени. С конца 18 в., до введения метрической системы мер, 1 В. = 500 caженям = 1,0668 км.

Весь — славянское селище, или часть древнерусского города.

Вик — военный поход скандинавской дружины.

Викинги — раннесредневековые скандинавские мореходы, в VIII–XI веках совершавшие морские походы от Винланда до Биармии и от Каспия до Северной Африки. В основной массе это были свободные бонды, жившие на территории современных Швеции, Дании и Норвегии, которых толкали за пределы родных стран перенаселение и жажда лёгкой наживы. По религии — в подавляющем большинстве язычники.

Влазня — сени избы.

Водимая — старшая жена.

Вороп — разведка (др. слав.). Наворопник — разведчик.

Востуха — русский род Нежити, разновидность Домового. Живет за печкой и караулит воров. От острого слуха Востухи ничего не утаится. Там, где он живет, ничего приключиться не может, ничего не пропадет в доме. Даже красоту и непорочность юных дев, как честь и достояние дома бережет Востуха.

Волхвы — гадатели, пророки, предсказатели, ведающие прошлое, настоящее и будущее. Древние служители языческих богов.

Всякая народная вера предполагает обряды, свершение которых поручается некоторым избранным, хранили в памяти историю племен и стародавние предания, мифы.

В составе всего жреческого сословия было много различных разрядов. Известны волхвы-облакопрогонители, или облакопрогонники, которые должны были предсказывать — и своим магическим действием создавать необходимую людям погоду. Были волхвы-целители, лечившие людей средствами народной медицины; позднейшие церковники признавали их врачебные успехи, но считали грешным обращаться к ним. Существовали волхвы-хранители, которые изготовляли различные амулеты-обереги и изображения богов.

Кроме волхвов-ведунов, существовали и женщины-колдуньи, ведьмы (от «ведать» — знать), чаровницы, «потворы».

Волхвы-кощунники — так назывались сказители «кощюн», древних преданий и эпических сказаний людям, уважаемым за их добродетель и мудрость. Это посредники между народом и духом или божеством.

Не только в капищах, но и при всяком освященном древе, при всяком обожаемом источнике находились особенные хранители, которые жили подле, в маленьких хижинах, и питались остатками жертв, приносимых божествам. Однако жрецы-волхвы вообще руководили обрядами языческого богослужения, приносили жертвы от имени всего народа, составляли мудрые календари, знали «черты и резы».

Волына — на воровском жаргоне, огнестрельное оружие, небольшого калибра.

Вотола — род плотной льняной ткани, а также название плаща, сделанного из нее.

Водяной — в славянской мифологии дух, обитающий в воде, хозяин вод. Водяные пасут на дне рек и озер стада своих коров — сомов, карпов, лещей и прочей рыбы. Командует русалками, ундинами и прочими водными жителями. Вообще, он добрый но иногда любит водяной побаловаться и затащить на дно какого нибудь зазевавшегося человека, чтобы тот его развлекал. Утопленники, кстати, тоже ходят в услужении у водяного. Водяного представляли в виде голого обрюзглого старика, пучеглазого, с рыбьим хвостом. Он опутан тиной, имеет большую окладистую бороду, зеленые усы. Мог обернуться крупной рыбой, ребенком или лошадью. Обитает чаще в омутах, любит селиться под водяной мельницей.

Волкодлак — оборотень, в славянской мифологии человек, обладающий способностью превращаться в волка, для чего ему нужно было кувыркнуться через пень, либо вбитый в землю осиновый кол или нож. Волкодлаки бывают не добровольные, а принужденные. Колдуны по злобе могли обернуть волками целые свадебные поезда! Иногда такие несчастные волки живут отдельной стаей, иногда общаются с другими дикими зверями. По ночам они прибегают под свое селение и жалобно воют, страдая от разлуки с родными. Вообще они стараются держаться поближе к человеческому жилью, потому что боятся дремучего леса, как и положено людям.

Всеотец — еще одно имя Одина. Древние скандинавы считали его родоначальником всех богов и людей.

Всход — лестница.

Гальд — вид скандинавской мужской магии.

Гардарики — древнее скандинавское название Древнерусского государства, известного викингам в средние века. Термин переводится как «страна городов».

Гать — настил из брёвен или хвороста для проезда, прохода через болото или тонкое место.

Гаштет (нем) — пивная в городах и деревнях Германии. В деревенских гаштетах, центр развлечения жителей населенного пункта, где можно было не только выпить и поесть, но и пообщаться, поиграть в карты, кости, бильярд.

Голомень — плоская сторона клинка.

Горище — чердак.

Горнец — печной горшок.

Горнец — печной горшок.

Горница — (от др. — русск. горьнь — «верхний») — в древнерусской архитектуре — помещение верхнего яруса жилой постройки, парадная комната, светли?ца, предназначенная для приема гостей.

Гривна — денежная единица Киевской Руси. Первоначально была связана с бытовавшим у славян шейным обручем — украшением из драгоценного металла.

Гридень —  в древней Руси до XIII в. член младшей княжьей дружины.- Гридница, часть дворца, где содержали стражу.

Глухая спень — полночь.

Даждьбог — бог Солнца в славянском пантеоне богов. Сын Сварога податель тепла и света. Первопредок славян. Проносясь по небу на золотой колеснице, запряженной крылатыми белыми жеребцами, своим огненным щитом он освещал землю.

Дань — материальная повинность, накладываемая правителем на подвластные ему племена.

Дворовой — получил свое имя по месту обычного жительства, а по характеру отношений к домовладельцам он причислен к злым духам, и все рассказы о нем сводятся к мучениям тех домашних животных, которых он невзлюбит. Внешним видом дворовой похож на доможила. Он в дружбе всегда только с козлом и собакой, остальных животных недолюбливает, а птицы ему не подчиняются. Особенно не терпит белых кошек, белых собак и сивых лошадей — знающий хозяин старается не держать такую живность. Дары ему подносят на железных вилах в ясли. На место проживания попадает в сосновой или еловой шишке висящей на отломанной ветке.

Двухсотый (арм. сленг) — груз 200, военнослужащий выбывший из строя в связи с гибелью.

Дерт (кип) — месть. В контексте книги — возглас.

Детинец — крепость-кремль где обитал правитель подвластной ему территории и его дружина.

Джарбаш (кип) — рубящий головы.

Див — степной дух, появляется в виде птицы похожей на филина. Приносит негативные вести.

Диды — у древних славян этим словом называли пращуров.

Длака — волчья шерсть на загривке у человека.

Доля — у славян олицетворение судьбы. У каждого появляется при рождении, сопровождает по жизни, и умирает со своим хозяином. Мать Лада, каждому дарует при рождении маленькое, «личное» божество.

Домовой — представитель славянской домашней нежити, хранитель домашнего очага, незримый помощник хозяев. Вся домовая нежить подчиняется ему. Сам подчиняется Яриле, его отцу Велесу и хозяину избы ведуну.

Дракар — парусно-гребное военное судно викингов 8-10 веков. Длина достигала до 40 м, ширина — до 6 м, имели до 34 пар весел. Беспалубное, килевое, с высокими, почти вертикальными штевнями, передний, как правило, оснащался искусно вырезанной из дерева драконьей головой.

Дрема — вечерний или ночной дух в образе доброй старушки с мягкими, ласковыми руками или же в обличье маленького человечка с тихим, убаюкивающим голосом. В сумерках Дрема бродит под окнами, а когда темень сгущается, то просачивается сквозь щели или проскальзывает в дверь. Дрема приходит к детям, закрывает им глаза, поправляет одеяло, гладит по волосам, со взрослыми этот дух не так нежен и порою навевает кошмары.

Душманы — афганские моджахеды, в быту армейцы чаще всего употребляли термин «духи».

Жига (др. слав) — придорожный камень.

Забороло — помосты на верхней внутренней части крепостной стены.

Забрало — оборонное сооружение, крепостные стены, частокол.

Залавок — уступ в реке, подводный обрыв.

Зеленые святки (Духов день), 15 июня — Зеленые святки завершались обрядом похорон или проводов Костромы. Образ Костромы, связан с завершением зеленых святок, обряды и ритуалы, часто принимали форму ритуальных похорон. Кострому могла изображать красивая девушка или молодая женщина, наряженная в белое, с дубовыми ветками в руках. Ее выбирали из участвующих в обряде, окружали девичьим хороводом, после чего начинали кланяться, оказывать знаки почтения. «Умершую Кострому» укладывали на доски, и процессия перемещалась к реке, где «Кострому пробуждали», а празднование завершалось купанием. Кроме того, обряд похорон Костромы мог проводиться с чучелом из соломы. В сопровождении хоровода чучело носили по деревне, а затем закапывали в землю, сжигали на костре или бросали в реку. Считалось, что на следующий год Кострома воскреснет и снова придет на землю, принеся плодородие полям и растениям.

Занеже — так-как, ибо, потому что.

Закуп — человек продавший себя по каким либо причинам в кабалу, но только на определенный отрезок времени, имеющий свое собственное имущество и права.

Засадник — воин, входящий в подразделение осуществляющее функции вооруженной засады на врага.

Зачифанить — в данном контексте сленг. В армейскую речь пришло из китайского языка: чифан — «еда»; чифанить — «есть»; зачифанить — «съесть».

Звездный Мост — Млечный Путь. У язычников считалось, что душа отделившись от тела, возносится в Ирий ступая по Звездному Мосту.

Зимусь — прошлой зимой.

«Зеленка» (воен. жарг.) — обозначает лес.

Знахарка — врачевательница, ворожея, травница, белая ведьма.

Идол — статуя, предмет, которому поклоняются как божеству.

Изгой — человек, исключенный из жизненного уклада общины, не имеющий права на ее заступничество и помощь.

Иринчек (кип) — ленивый.

Ирий — обитель Светлых богов и праведных душ. Славянский языческий рай.

Исси (кип) — горячий.

Истукан — тоже, что и идол, только в уничижительной форме.

Итиль — столица хазарского каганата.

Йазук (кип) — грешный, убогий.

Йазык (кип) — степняк.

Каган — в хазарском государстве — духовный лидер, предстоятель бога, живое воплощение бога на земле.

Каженник — человек, которого обошел (обвеял вихрем)леший, из-за чего случается потеря памяти, помешательство, безумный бред, столбняк.

Калаш (сленг) — автомат Калашникова.

Камуфла (жарг.) — камуфляжная одежда.

Капище — место, где установлена капь — изображение в дереве или камне Предка или Бога.

Кара-хазары — черные хазары, кочевники в Хазарском Каганате.

Калинов мост — миры Явь и Навь, по языческим верованиям разделены рекой Смородиной, через которую перекинут мост.

Кама (кип) — шаман, колдун.

Карна — женщина с обрезанными в наказание за какой-то проступок волосами.

Кат — средневековый дознаватель, палач.

Катунь (кип) — госпожа, женщина.

Каяла — у печенегов так называлась река Северский Донец.

Каять — ругать, порицать.

Келимчи (кип) — толмач, переводчик.

Кендер-каган — управитель дворца Кагана.

Кечле (кип) — сильный.

Кёбурчук (кип) — сундук.

Кирдык (жарг.) — по-русски — что-то вроде «ну, вот и все…». Взято из тюркского, употребляется как: конец, провал, песец, швах.

Кици (кип) — младший.

Кичичук (кип) — младший.

Кылый (кип) — косоглазый, кривой.

Клыч (кип) — меч, сабля.

Кметь — воин.

Кнарр — скандинавский парусный корабль, служивший для торговли. Длина до 15 м, ширина до 5 м.

Константинополь — Царьград у славян, нынешний Стамбул. Столица Византийской империи.

Князь — первоначально, военный вождь. Во времени повествования, у некоторых народностей еще существовали племенные князья, но с образованием государства Киевская Русь, руководил всем, Великий князь. Имели место руководители обширных внутренних территорий со своими столицами и княжескими столами — Светлейшие князья.

Ковач (слав.) — кузнец, подковывавший лошадей.

Комендатура (воен.) — здание, в котором размещен орган управления гарнизонной службой в ВС РФ. В закрытых военных городках занимается еще и пропускным режимом на территорию гарнизона.

Конец — район посада у крепости с наружной стороны стены.

Конунг (скан.) — древнескандинавский термин для обозначения верховного правителя. В эпоху зрелого средневековья этот термин соответствует понятию король.

Корзно — богатый плащ, своего рода, по цвету, являвшимся знаком достоинства носившего его.

Корчиница (слав.) — кузница.

Кочевники — во времена описываемых событий — печенеги, союз племен занимающих территорию степей у границ Киевской Руси.

КПП — контрольно-пропускной пункт.

Крада — погребальный костер у славян.

Кривичи — восточно-славянское племя.

Крица — бесформенный кусок железа, получаемый при обработке руды и чугуна в горне на древесном угле, под ударами молота.

Крыч (слав.) — или Хрыч, человек работающий с железом. Кузнец.

Курпачя (тюр.) — тюфяк.

Кутный — разновидность домашней нежити у славян.

Кош (кип) — семейство, род, аил, кочевье.

Кошевой (кип) — глава большого семейства.

Кощщии (слав) — кочевники.

Кудесы (слав.) — чудеса.

Кужух — верхняя одежда, шуба пошитая мехом внутрь.

Курень — жилой дом у донских казаков.

Курень (кип) — сообщество родов (кошей), объединенных в под руководством старейшины (куренного).

Курт (кип) — волк.

Кутлуг (кип) — счастливый.

Кучук (кип) — щенок.

Кюндюз (кип) — день, дневное время.

Лада — божество славянской мифологии; богиня весны, весенней пахоты и сева, покровительница брака и любви.

Лачан (кип) — сокол.

Лесавки — лесные духи, дед и бабка лешего. Они очень маленькие, серенькие, похожие на ежей. Обитают в прошлогодней листве, бодрствуют с конца лета до середины осени. Все это время веселятся, водят хороводы, поднимают листву, шелестят, шебуршат, копошатся — маленькие лохматые клубочки за короткое время натрудятся, умаются — долго спят.

Летник — на древней Руси наезженные дороги, как правило используемые только летом.

Леший — дух леса. Леший — хозяин леса и зверей. Его представляют одетым в звериную шкуру, иногда со звериными атрибутами — рогами, копытами. Леший может изменить свой рост — становиться ниже травы или выше деревьев, перегоняет стада зверей из одного леса в другой, связь с волками объединяет его с Велесом. Леший, как и домовой, может явиться к человеку в разных видах, но он всего чаще показывается дряхлым стариком. Ему приписывают то, что он любит кричать в лесу, пугая тем народ, заводить, и когда шутка удастся, то хохотать и хлопать в ладоши. Если кого он заведет в лесу, то народ думает, что стоит только вывернуть всю одежду на изнанку, чтобы выйти из лесу.

Локи — в скандинавской мифологии зловредный бог, самый злокозненный плут из асов, любитель менять обличье.

Людины — в единственном числе это определение означает «свободный человек».

Лядина — молодой лес, кустарник.

Мавка — одна из разновидностей Русалок. По украинским поверьям в Мавок превращаются умершие до крещения дети. Имя Мавки (иногда Навки), образовано от понятия Навь. Мавки имеют человеческое тело, а спины у них нет, поэтому видны все внутренности. Умоляют проезжающих, окрестить их, плачут. Если они еще сердятся на живущих, то пытаются заманить их в скалы, бурные воды реки.

Мара — богиня смерти. Связывается с воплощением сезонного умирания природы.

Море Джуржана — одно из древнейших наименований Каспийского моря.

Мизгирь — так в древности славяне называли степного паука, тарантула.

Мисюрка — неглубокий шлем.

Мокошь — божество женского начала, плодородия, прядения и ткачества. Олицетворение матери — сырой земли.

Мытарь — чиновник княжеской администрации, собиравший мыто в определенных пунктах.

Мыто — плата за проезд и провоз товаров поступавшая в княжескую казну.

Муйуз (кип) — рог.

Навка — славянская нежить, девы совершившие суицид при жизни. Питаются энергией живых, при близком контакте высасывают ее до капли.

Наворопник — разведчик-диверсант у древних славян.

Налучь — чехол для ношения лука на бедре.

Нарок — судьба.

Наруч — элемент защиты одеваемыу на руки, крепившийся в районе запястья кожаными ремешками.

Наносник — часть шлема, предназначенная для защиты. Представляет собой, как правило, узкую металлическую пластину, закрывающую нос.

Нежить — особый разряд духов, это не пришельцы с того мира, не мертвецы, не привидения: не мара или морока, и не чертовщина, не диавол; только водяной образует какой-то переход к нечистой силе, и нередко зовётся шутом, сатаной. По выражению крестьян, нежить не живёт и не умирает.

Неклюд — нелюдимый человек.

Непраздна — беременна.

Ниигрен — вызывать отвращение, мерзость.

Норны — в скандинавской мифологии, три сестры-богини: Урд, Верданди и Скульд. Прядильщицы нитей судьбы для каждого.

Ночница — летающая болотная нежить, обитающая в болотах.

Ньерд — в скандинавской мифологии бог моря и кораблей, покровитель мореплавателей.

Нурманы — викинги, «северные люди».

Нырища — логово.

Один — верховный бог скандинавов, Всеотоц богов и людей. Представляли его одноглазым стариком в нахлобученной войлочной шляпе и синем плаще. Вторая ипостась — седой старый, одноглазый ворон.

Однодревка — небольшая лодка, выполненная из ствола дерева.

Однорядка — однобортный длинный женский кафтан.

Ополица — редкая поросль молодых деревьев на заброшенном поле.

Орм (скан.) — змея.

Офеня — коробейник, мелкий торговец.

Охлябь — без седла.

Одноконь — передвижение на лошади, не имея с собой заводного коня в поводу.

Олугла (кип) — уважаемый.

Паган (кип) — пастух.

Паляница — большого размера круглый хлеб.

Пардус — леопард.

Пацинаки (хаз) — печенеги, еще их называли пачинаками, и не только хазары, но и ромеи.

Перекати-поле — степное растение, колючка. После того, как солнце высушивало это растение, имеющее форму мяча, порывы ветра могли гонять такие шары из стороны в сторону на сотни километров.

Перуновы Хорты — волки славянского бога Перуна. Люди освященные Перуну, преобретали способность к «ликантропии» (превращение в волков). Могли наводить сон, даже на сотни людей. Основной закон у этих представителей человечества — не бояться за себя в бою. Испугался — погибнешь. Могли напускать омману — обман видения, наводить на врага маару — наваждение. Валить противника, используя энергию и силу самого противника, своей расходовать минимум.

Перун — бог славянского пантеона, сын Сварога. Бог грозы и воинов.

Пестун — воспитатель.

Печенеги — союз кочевых племён, сложившийся предположительно в VIII–IX веках. Печенежский язык, по мнению ряда ученых относился к огузской подгруппе тюркской языковой группы.

ПМ — пистолет Макарова.

Повалуша — главное помещение в большой славянской избе.

Повесталка — в Велесов день, женщина назначенная общиной оповещать о конце зимы и приходе весны, зовущая женщин селения выходить и «унять лихость коровью».

Повоз — привоз и сдача налога с каждого дыма в славянской Руси.

Погост — большое селение, главой в котором сидел наместник князя, поставленный приглядывать за округой. Князь отправляясь на полюдье и следуя по маршруту, останавливался на подвластных ему погостах, гостил в них. В каждом погосте был выстроен укрепленный двор с гарнизоном воинов. Туда свозили дань, туда люди приходили искать правосудия.

Подклад — поддоспешник.

Покон — обычай.

Полесовик — опытный охотник, знаток леса.

Половцы — Группа племён тюркского происхождения, кочевавших на юго востоке Европы.

Ползуны — разновидность болотной нежити.

Дань была неопределенных размеров. Происходило полюдье обычно зимой или осенью, после сбора урожая. Княгиня Ольга после трагической гибели своего мужа…

Понева — старинная русская поясная одежда замужней женщины.

Поприще — путевая мера длинной в 1000 шагов.

Порекло — прозвище.

Порты — штаны.

Поршни — кожаные сапоги с короткими голенищами, шились без поправок на левую или правую ногу.

Поруб — изба-полуземлянка, место содержания преступников.

Посадник — начальник поселения, воевода.

Посемесье — города древней Руси расположенные на берегах реки Семь (ныне Сейм), входившие в состав Курского наместничества. Их основная функция — торговля.

Посолонь — по солнцу.

Походники — отряд воинов находящихся в походе.

Промедол — сильное обезболивающее средство, относящееся к наркотическим препаратам.

Псалтирь — одна из книг Ветхого завета, содержащая псалмы — лирические песнопения.

Раввин — священнослужитель, проповедник иудаизма.

РГДшка (арм. слен.) — Граната РГД-5 предназначается для поражения живой силы противника в ближнем бою (при атаке, в окопах, убежищах, населенных пунктах, в лесу, в горах и т. п.), как в наступлении, так и в обороне.

Ребе — обращение к раввину.

Рекл еси — ты сказал, расскажешь.

Рерик- сокол у древних славян.

Родовичи — представители одного рода. Род — бог славяно-русской мифологии, родоначальник жизни. Дух предков, покровитель семьи, дома.

Ромеи — граждане Византийской империи имеющие греческие корни.

Ромейское море — Средиземное море.

Ронь — залив на промежутке Днепровских перекатов.

Румское вино — вино превезенное из Византии.

Руны — древние письмена. Им приписывалась огромная магическая и священная сила, использовались не для каждодневных записей, а в основном для гаданий, священнодействий и колдовства.

Русская правда — самый ранний из дошедших до современных исследователей кодекс правовых норм раннесредневековой Руси.

Русалка — представительница славянской нежити. Речная берегиня. Для человека опасна только в русальную неделю. Русалки выходят на берег, качаются на ветвях дуба или клена и завлекают молодых людей словами ласковыми, взглядами томными. В это время старики не рекомендовали купаться — русалки могли защекотать.

Русальная неделя — издревле считалось, что 4 июня начинается русалочья неделя. Русалки выходят на берег, качаются на ветвях дуба или клена и завлекают молодых людей словами ласковыми, взглядами томными. В это время старики не рекомендовали купаться — русалки могли защекотать. Русалочья неделя продолжается до 10 июня.

Рубище — вид повседневной одежды, пошитой швами (рубцами) наружу.

Рухлядь — движимое имущество, пожитки, товар. Так, как пример, пушнину, меха, древние славяне называли «Мягкой рухлядью».

Рушник — полотенце.

Саклаба — древнее название Руси у жителей юго-восточной Азии.

Сакалибы — русичи у см. выше.

Сама — наговор колдовского текста.

Сарын на къоччакъ (кип) — боевой клич кипчаков (половцев), призыв к штурму, атаке.

Саркел — (перс. «главная крепость»; также Белая Вежа Киевской Руси) — хазарский, позже русский, город-крепость на левом берегу реки Дон. В настоящее время находится на дне Цимлянского водохранилища.

Сварог — Стрибог. В славянской мифологии верховный бог, бог неба, супруг богини Земли.

Сварожичи — одно из названий славян древней Руси.

Светелка — светлая небольшая комната в избе.

Светец — кованная из железа подставка для лучин.

Святилище — место, где люди предавались медитациям и общению с богами. В святилище хранились статуи 8-ми богов Прави, которые соответствовали той или иной яге, развивающей соотвествующую оболочку (тело) человека: Леля — физическое тело, Желя — эфирное тело (органы чувств), Таня — астральное тело (эмоции), Радегаст — ментальное тело (мысли), Троян — казуальное тело (события), Берегиня (часть Трояна), Кострома — тело души (характер), Семаргл — тело духа (ценности).

Святовит — славянский бог, владыка небес, блистающий солнечным светом («святым видом»), творец гроз и дождя.

Северяне — славянский племенной союз, населявший в 8-11 веках территорию современных Черниговской, Сумской, Брянской, Курской, Белгородской областей.

Седмица — семь дней, неделя.

Сейд — вид скандинавской черной магии.

Селюк (кип) — спокойный, уравновешанный.

Семь — река в Курской области, ныне Сейм.

Семуз (кип) — жирный.

Сёдни — этим днем.

Селунд — др. название острова Зеландия.

Скотница — хлев.

Скрыня — здоровенный сундук, размером с письменный стол. Предназначение скрыни — платяной шкаф.

Славьи боги — в капище находились статуи четырёх богов Слави: Перуна — возглавлявшего царство богов, Рода — управляющегося в царстве жизни, Лады — царствующей в людском обществе и Мары — богини царства духов.

Славница — девушка на выданье.

Славута — одно из названий Днепра.

Словене — одно из племен славян.

Смерды — вольные жители Руси, занимающиеся сельским хозяйством.

Спёхи, спорыньи — представители славянской нежити.

Станичный атаман — глава администрации поселения у казаков.

Соглук (кип) — здоровье.

Старейшина — предводитель рода, племени, общины, слободы мастеров, городского конца. Как правило, старейшиной выбирали деятельного, опытного в делах, имеющего потомство зрелого мужчину.

Старый — для древних славян это слово значило не «преклонных лет», как для нас, а наоборот — «могучий, матерый», физически сильный и умный человек.

Страва — поминальная еда.

Страмить — позорить.

Стрелище — расстояние в один «стандартный» прицельный выстрел из лука, примерно 220–230 м.

Стрибог — см. Сварог.

Сурья — напиток, описанный в священной книге Славянских Вед. Он готовился на основе меда и молока. Молоко сначала отстаивалось под лучами солнца, а потом с травами, хмелем его выливали в бочки, в которых проходил процесс брожения с добавлением дрожжей. А по окончании определенного периода, состоящего из нескольких стадий, получившийся напиток процеживали через овечью шкуру. Сэнсэй (яп.) — мастер-наставник.

Сюрикен — японское холодное оружие, метательная звезда.

Таврика — древнее название полуострова Крым.

Тарсок (кип) — звук стрелы.

Тегин (кип) — принц.

Тать — разбойник, преступник, человек нарушивший закон, запятнавший себя кровью.

Тинг — народное собрание у скандинавов, имеющее полномочия решать любые вопросы и устанавливать законы.

Толмач — переводчик.

Требище — место для осуществления треб. Требы — магические действия над богами, заставляющие их повиноваться и исполнять требования волхвов. Требище могло существовать только у Навьих богов, богов-стихий: Макоши — богини земной стихии, Ярилы — бога огня, Купалы — бога водной стихии и Стрибога — бога ветров. Этих богов можно было не только просить о чём-то, но с них можно было даже требовать и заставлять сделать то, что необходимо жрецам. Если все другие боги были плодом человеческих мыслей и психической энергии, то эти боги-стихии возникли без человека и существовали сами по себе. Они определяли погоду или непогоду, урожай или голод, катастрофу или спокойную жизнь, удачную рыбную ловлю или бурю со штормом. Именно для этих богов могли совершаться требы.

Трепетица — осина.

Триглав — Ведическая Троица, Тримурти. Троебожие. Согласно различным мифологическим традициям в Триглав включали разных богов. В Новгороде IX века, Великий Триглав состоял из Сварога, Перуна и Свентовита, а ранее (до переселения в новгородские земли западных славян) — из Сварога, Перуна и Велеса. В Киеве, видимо, — из Сварога, Перуна и Дажьбога.

Тролли — злобные чудовища, великаны-людоеды скандинавских легенд. По поверьям, солнечный свет обращает их в камни.

Трэль — раб у скандинавов.

Тул — колчан.

Тьяльви — в скандинавской мифологии спутник и помощник Тора, смелый и находчивый юноша, умевший бегать быстрее ветра, не только по земле, но и по воде и даже по воздуху.

Тэнгри — главное божество степняков.

Угру (кип) — вор, разбойник.

Уйти за кромку… — сейчас можно было бы сказать, попасть в царство небесное.

Улак (кип) — козленок.

Умбон — медный защитный выпуклый круг в центре деревянного щита

Ура! — этот возглас на языке кипчаков обозначает «бей!», «рази!». С возгласом «ура!», всадник устремлялся в атаку.

Утрюк (кип) — хитрец.

Уха — в древности так называли не только варево из рыбы, но и любую похлебку сваренную в том числе из мяса.

Фараонки — в русском фольклоре название полурыб — полудев. Название связано со вторичным осмыслением традиционного образа русалки под влиянием легендарного цикла, сложившегося вокруг библейских мифов. Фараонки, в русской деревянной резьбе иногда сопровождаемые персонажами мужского пола «фараонами», воспринимались как представители египетского воинства, преследовавшего уходивших из Египта евреев и чудесно потопленного в водах Чермного моря. Согласно русской легенде, египетское войско в воде превратилось в полулюдей-полурыб, а их кони — в полуконей-полурыб.

Фенрир — в скандинавской мифологии волк-чудовище, сын Локи.

Фибула — застежка плаща.

Фиорд — узкий и длинный морской залив между скал.

Фрейя — скандинавская богиня любви.

Фюльк — административная единица территории у скандинавов, а также племя, народ, имеющие за собой землю.

Хазары — тюркоязычный народ, появившийся в Восточной Европе после гуннского нашествия(IV век) и кочевавший в Западно-Прикаспийской степи.

Характерники (голдовники) — потомки Перуновых Хортов. Проживали на территории юга Украины, юга России (запорожское, донское, кубанское казачества). На данный момент, в некоторых семьях используются осколки знаний боевых искусств древности, ноуровень их очень низок, наработки и практики в большенстве своем утеряны.

Хан — правитель орды.

Хатун (хаз) — госпожа.

Хевдинг — вождь, глава собственной дружины.

Хель — мир мертвых, куда отправляются души тех, кто не пал геройской смертью в бою с мечем в руке и не удостоился Вальгаллы.

Херсир (скан) — в землях скандинавов, военный предводитель населения округа.

Хирд — скандинавская военная дружина.

Хирдманы — скандинавские профессиональные воины, являющиеся членами дружины.

Хольмганг — судебный поединок у викингов, носивший характер ритуального единоборства. При проведении такого поединка, правила строго оговаривались, была возможность замены самих поединщиков на своих представителей. Хольмганг не всегда заканчивался гибелью одного из противников, по договоренности оппоненты могли драться и до первой крови.

Хорс — в славянской мифологии бог Солнца, хранитель светила, сын Рода, брат Велеса.

Хускарл — одно из значений понятия у скандинавов могло быть переведено славянином, как боярин княжеской дружины.

Час волка — время, когда оборачиваются оборотни, оживает нечисть и бушуют темные силы, час, который заканчивается криком петуха.

Чаушиар — привратник.

Чекан — топорик с длинной рукояткой.

Черевы — сапоги.

Чертоги Одина — Валхалла.

Чур — вырубленный из ствола дерева истукан божества, как правило поставленный у дороги.

Шад (хаз) — сын князя.

Шары-кипчак — так называли свое племя сами половцы.

Шаман — у степняков, жрец общающийся с духами степи.

Шелоник — ветер.

Шептун — колдун.

Шлемазл — нелицеприятная характеристика человека на еврейском языке.

Шолом — шлем.

Шуйный путь — у древних славян обозначал путь разрушения или растворения, что по большому счету одно и тоже.

Шуйца — левая рука.

Щелок — моющее средство в средневековой Руси.

Щур — у др. славян понятие предок-хранитель рода или просто далекий предок. В наше время это слово заменено на пращур.

Эгир — в скандинавской мифологии хозяин подводного царства, олицетворение океанской стихии.

Эйнхерии — воины из небесной дружины Одина.

Эфенди (тюрк.) — господин, обращение к вышестоящему, уважаемому человеку.

Ювель — название сорта водки в ГДР.

Юрта — жилище кочевников, шатер из войлока.

Ярило — славянский бог радостного света, весны и тепла. Его имя, образованное от слова «яр», имеет несколько значений: пронзительный весенний свет и тепло; юная, стремительная и неуправляемая сила; страсть и плодородие.

Ярилин день — первое марта, начало весны; 22 мая — Ярилина среча (Ярилин день); первого июля — день палящего солнца.

Content

Александр Забусов
Страж южного рубежа

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глоссарий