Ванда Василевская

― ПРОСТО ЛЮБОВЬ ―

Повесть

Мария сняла белый больничный халат. Отвернула кран — вода полилась тоненькой струйкой. Двадцатичетырёхчасовое дежурство заканчивалось. За окном было ещё темно, но очертания деревьев уже выступали на чуть бледнеющем фоне неба. Мария дружеским взглядом приветствовала новый день. Ей подумалось, что хорошо было бы вернуться домой пешком, если бы не этот дождь. А может, всё же выйти, почувствовать на лице прохладные капли, весёлый ветер, послушать, как хлюпают под ногами лужи? Когда-то в детстве она любила такую погоду. Она выбегала из дому в грозу, в дождь и чувствовала необузданную радость оттого, что ветер рвёт её платье, что её хлещут струи дождя, что вода стекает по растрёпанным волосам, что капли скачут по лужам. Разумеется, дома потом всегда ждал скандал, и мать без конца ворчала на тему о промоченных ботинках, о платье, которое теперь сядет, о ленте, которая никуда не будет годиться.

Но снова ветер и дождь; и снова они зовут, манят безумствовать, с криком бегать по двору, в упоении подставляя лицо под холодный бич дождя.

Мария улыбнулась. Да, это в ней осталось. Дикие инстинкты, как говорила мать. Но теперь действительно приходится щадить обувь. Одна-единственная пара, сильно уже утомлённая жизнью. Придётся ехать трамваем, как обычно. И спать, спать, спать! Отоспаться за все двадцать четыре часа!

Дверь распахнулась.

— Идём, Мария, идём, он опять кричит, он так страшно кричит.

Мария торопливо вытерла руки, опять надела халат. Нетерпеливо оборвала запутавшиеся завязки.

— Я очень извиняюсь, ты, наверно, страшно устала, но…

— Глупости говоришь, Рая, идём.

Длинный коридор, устланный тёмно-красной дорожкой. Приоткрытые двери палат. Запах медикаментов. Кого-то несли на носилках, кто-то торопливо бежал в операционную.

— Я с ним ничего не могу поделать, — пыталась объяснить Рая, беспомощно разводя руками. Но Мария не слушала. Она открыла дверь в маленькую комнату и быстро прикрыла её за собой. Две санитарки, наклонившись над койкой, держали раненого, наперебой ему что-то объясняя. Раненый рвался у них из рук — белая мумия, обмотанная бинтами.

— Не хочу, не хочу, слышите, не хочу! Не надо мне вас, никого мне не надо! Уходите вон, стервы!

Мария тихонько подошла и положила ему руку на обмотанную бинтами голову. Из-под белых толстых слоёв марли на неё мрачно взглянул тёмный глаз.

— Чего? — буркнул раненый, но она заметила, что он узнал её и сразу притих, перестал метаться.

— Что ты выделываешь! Как тебе не стыдно? Как можно так?

Она кивнула головой санитаркам, чтобы те ушли. Они поняли и бесшумно исчезли за дверью.

— Я уже сто раз говорил… Говорил ведь. Правда?

Голос повышался, звенел, в нём слышались угрожающие нотки, готовые перейти в истерический крик.

— Что это ты там такое умное говорил?

— Не хочу! Не хочу я ваших перевязок, ваших вспрыскиваний, ваших операций, докторов, больниц! Не хочу! Какое вы имеете право, кто вам разрешил? Я не хочу!

Она присела на стул у койки, не снимая рук с бинтов, окутывающих его голову.

— А чего же ты хочешь, упрямец?

— Ничего не хочу, ничего, слышите? Я хочу умереть, я имею на это право. Зачем вы измываетесь надо мной?

— Это очень просто — умереть, — сказала она тихо. — Конечно, жить труднее. Но ты должен жить, ты будешь жить.

— А я вот не хочу. Зачем вы сидите здесь, сестра, теряете время, приставляете ко мне сторожей? Тюрьма это, что ли? Я вас спрашиваю — тюрьма?

Осторожно, с нежностью, она провела рукой по белым бинтам, мягко улыбаясь ему. Из-под перевязок на неё внимательно смотрел пылающий единственный глаз.

— Вчера ты сорвал перевязки. Хочешь повредить себе. Тебе нет дела до того, что мы огорчаемся из-за тебя, хотим тебе помочь. Ты упрямый, капризный мальчик. Поэтому вот и приходится сторожить тебя.

— Ох, какое это… — Он успокоился, замолк на минуту.

— А вы скажете мне правду, но только правду, чистую правду? — спросил он вдруг.

— Постараюсь.

Он соображал, собирался с мыслями, пытался сформулировать вопрос.

— Вы мне не скажете правды, сестра. Но вот подумайте. Если бы с вами случилось такое… Лежите вы в госпитале, слепая…

— Ты не слепой, — сказала она сурово.

— Ну, на один глаз, всё равно… Значит, без глаза, без руки, без ноги. Захочется вам тогда жить, а? Захочется?

Он насмехался злобно, упрямо, и тёмный глаз пылал лихорадочным огнём.

— Только правду, одну правду. Если вы вообще можете без обмана.

— Я скажу тебе правду, — ответила Мария спокойно. — Ляг как следует. Дай-ка поправлю подушку, вот так. Теперь слушай…

Она взяла его горячую руку. Он лежал спокойно, ожидая.

— Видишь ли, я не могу тебе сказать, как обстояло бы дело со мной. Что бы я чувствовала, чего бы хотела. Быть может, я и желала бы умереть.

— Вот видите!

— Подожди.

Страшная усталость вдруг прошла. Она почувствовала себя полной сил, словно дежурство только начиналось. Нахлынула тёплая волна мыслей о Григории.

— Видишь ли, у меня есть муж. Муж на фронте. Может быть, в этот момент он ранен так же, как и ты. Я скажу тебе правду: если не может быть так, чтобы он вернулся невредимым, — пусть вернётся без рук, без ног, только бы вернулся. Мои руки будут его руками, моими глазами он будет смотреть на свет, только бы он был, только бы он был со мной…

Нет, она говорила не с раненым. Она умоляла судьбу, историю, беспощадный мир, чтобы Григорий вернулся. Ах, услышать ещё раз его голос, увидеть его улыбку, коснуться его рук, служить ему, быть возле него… Снова почувствовать высокую волну счастья, заливающего сердце, глубочайшее доверие, лазурный покой, охватывающий душу. Снова подумать о том, что вот есть величайшее счастье, навеки свой человек, что он не затерялся на далёких путях войны, пришёл, что вот они снова вместе. Какое же тут значение имело бы… Нет, нет, она бы объяснила ему, сумела бы убедить его, помочь ему так, как он помогал ей сотни раз…

— Это правда? — строго спросил раненый, и мрачный глаз впился взглядом в её просветлённое лицо.

— Да. Это правда, — торжественно подтвердила она, словно присягая. — Это чистая правда.

Он смотрел теперь в потолок.

— А то у меня, знаете, сестра, есть девушка…

Теперь она поняла, что сказала то, что нужно. Она дала ответ именно на то, что его больше всего мучило.

Раненый поднял руку и беспомощно пошевелил ею перед лицом.

— Что тебе?

— Под подушкой… Тут, под подушкой…

Она протянула руку. Зашелестела бумага. Конверт, склеенный из страницы школьной тетради. Расплывшиеся лиловые буквы адреса.

— Письмо выньте, сестра.

Небольшой замусоленный клочок бумаги.

— Читайте, сестра. Вслух.

Она разгладила на колене сгибы. Химический карандаш расплывался пятнами.

«Дорогой мой Вася! Кланяюсь тебе от всего сердца, и мама, и сестрёнка Фрося, и тётка, и все соседи. Я очень рада, что уже знаю, где ты, знаю твой адрес. Почему ты не пишешь, куда тебя ранило? Так я тебе хочу написать, что, как бы ни было, я всё равно за тебя пойду, так ты мне напиши, куда тебя ранило, и хоть бы ты стал инвалидом, так ты не думай, потому что всё равно, я всегда такая же, как была, так я тебе пишу, чтобы ты ничего не забирал в голову, а только напиши. У нас дома всё по-старому, твои родители тоже живы-здоровы, и только все ждём тебя, так ты напиши, пойдёшь ли ещё на фронт, или уже домой, а если надо, так я за тобой приеду, потому что твоим родителям трудно, а я приеду. И кланяюсь тебе ещё раз и жду письма, до свидания. Твоя Оля».

Мария старательно сложила истрёпанный листок. В широко открытом, устремлённом в потолок глазу раненого появился влажный блеск.

— Ну вот видишь, — сказала Мария. — Я тоже говорила…

— Так вы думаете, сестра?..

— Какой ты, право! Ведь пишет же тебе Оля…

— Да, конечно… Но вот я думаю… Может, это так, а когда я приеду…

— Нет, нет, это же ясно. Что ты, не читал письма, что ли?

— Как не читал? Читал… И вчера, и сегодня… А всё-таки…

— Эх, глупенький, чего бы она тогда стоила, твоя девушка? Приедешь, будете вместе работать…

— Какая уж тут работа… — горько усмехнулся он.

— Сделают тебе протезы, будешь работать. Жена поможет, дети будут — помогут.

— Дети…

— Ну, конечно. А теперь надо только лежать спокойно, чтобы всё скорее зажило. Чтобы скорей домой, к Оле. Будешь лежать спокойно?

— Когда так — буду…

— Врачей будешь слушаться?

— Ладно уж…

— То-то и оно. А скандалить и сестёр разными словами обзывать нечего.

Он сконфузился.

— Как бы это теперь… Может, вы, сестра, скажете им? А то как-то…

— Нет, ты сам извинись. Смотрите, какой, обругать он может, а извиниться, так — «может, вы, сестра»…

— Тогда я уж сам…

— Конечно, сам. Ну, так я пойду, а ты спи, и чтобы больше скандалов не было!

Только на лестнице Мария заметила, как уже поздно. Она торопливо застёгивала пальто. В сердце огоньком горела радость, словно далёкий привет от Григория, словно сердечное пожатие его загорелой руки. Она быстро сбежала с лестницы. В вестибюле она наткнулась на Воронцова.

— Всё ещё здесь? — удивился он.

— Я немного задержалась.

Они вышли вместе в светлеющий сумрак улицы, в прохладный ветер, под капли дождя. В вышине виднелось светлеющее небо, но здесь, между домами, внизу, ненастный рассвет ещё не рассеял мрака. Мария споткнулась.

— Дай-ка руку, темно ещё, а тут везде ухабы.

Она оперлась на его руку и вдруг почувствовала, что страшно устала. Вдали мелькнул голубой огонёк, шёл трамвай. Воронцов помог ей сесть в переполненный вагон.

— Ты очень устала?

— А что?

— Если бы ты пригласила меня на чашку чая, прежде чем ляжешь спать, я бы не отказался.

Она улыбнулась.

— Так, может, доктор соблаговолит посетить мою убогую келью? Чай ожидает меня, попьём вместе.

— Великолепно. Страшно не хочется возвращаться домой. Брр, какое утро!

Трамвай погромыхивал и скрежетал, качался на поворотах, и в такт его движениям колыхалась, качалась человеческая масса, плотно наполняющая вагон. Мария закрыла глаза. Вот они едут трамваем домой, она и Гриша. Гриша обнял её одной рукой, чтобы защитить от толчков. Достаточно немного откинуть голову, чтобы почувствовать щекой шершавое сукно его пальто.

Старушка, которую кто-то толкнул, пробиваясь к выходу, принялась браниться. Ей грубо ответили. Вот сейчас раздастся весёлый голос Гриши, рассмеётся вся публика, и спор двух раздражённых людей растает в смехе и шутках.

Но Гриши не было. Это Воронцов охранял её от натиска проталкивающихся к выходу людей. Гриши не было. Где-то — кто знает где? — раздаётся теперь его весёлый голос! Где он может быть в это дождливое, холодное, тёмное утро? Быть может, идёт по какой-то неведомой дороге? Быть может, ползёт по болоту, быть может, спит в землянке? Где Гриша?

И снова, как и давеча, у койки раненого красноармейца: хоть и слепой, хоть и без рук, без ног…

— Нам сходить.

Она вздрогнула. С минуту она не могла сообразить, где находится. Ах да, трамвай, здесь остановка.

Они снова побрели по грязи. На фоне пасмурного неба ясно вырисовывались очертания домов. Тёмные ненужные фонари торчали, как лишённые ветвей мертвые деревья. В квартирах ещё горели огни, слабо пробивающиеся сквозь щели в шторах из тёмной бумаги.

Вот и дом. Она запыхалась, поднимаясь по лестнице. Мертвенно поблёскивали электрические лампочки, обёрнутые синей бумагой. В их свете лицо Воронцова вдруг показалось старым и помятым.

Мать неохотно подала гостю руку и, не отвечая на приветствие, засеменила в кухню.

— Мама, чаю, только погорячей!

— Ещё бы горячего… Прямо не дождёшься тебя. Грею, грею, закипит и опять остынет, а тебя всё нет и нет…

Мария со вздохом облегчения опустилась в старое, продавленное кресло. Вытянула ноги.

— Ты устала, — тихо сказал он, внимательно глядя на тени, залёгшие вокруг её глаз, возле губ.

— Страшно, — призналась Мария. Ей не хотелось говорить. Отдыхать, отдыхать! Она была рада приходу Воронцова. В его присутствии она чувствовала себя как-то увереннее и безопаснее. Только мать, как обычно, сочла необходимым продемонстрировать свою враждебность к гостю. Защитница Гришиных прав… Да уж действительно, права Гриши нуждаются в защите!..

— Ты чего смеёшься?

— Смеюсь? — удивилась она. — Ах да, правда. Знаешь, я подумала, что мама, пожалуй, играет в доме роль свекрови.

Он бился над зажигалкой. Синий огонёк загорался и тотчас гас.

— Там на столике спички.

Он не мог найти. Она с трудом встала и выдвинула ящичек. Взгляд её упал на фотографию. Это был Гриша. Гриша, как живой, с радостным блеском глаз, с смелым поворотом головы. Гриша…

— Ты оперировал сегодня?

— Да, знаешь…

Она прикрыла глаза. Казалось, что она внимательно слушает. Но она не слышала ни слова. Её охватил полусон, дремота наяву. Издали доносился голос Воронцова, но она не понимала смысла его слов. Она была далеко, около Гриши. Она рассказывала ему о Васе, о его глубоком отчаянии, о письме девушки, о том, как ей помог он, Гриша. Это он продиктовал ей слова, которые следовало сказать, снял с неё тяжесть утомления, отражение его улыбки на её губах убедило, быть может, сильнее, чем слова. Гриша…

— Не правда ли? — донеслось до неё, и она любезно согласилась:

— Конечно, конечно…

Воронцов продолжал свой рассказ. Слова журчали, как ручеёк. У Гриши был другой голос. Она вдруг услышала тот голос, как наяву. Ясный, кипящий радостью, которая звучала в каждой нотке, даже когда он говорил о самых обыдённых, безразличных вещах.

В коридоре зашлёпали туфли. Татьяна Петровна внесла на подносе чайник и две чашки.

— А вы, мама, не попьёте с нами?

— Я уже пила, — ответила та неохотно и пожала плечами. Нет, ей не нравились эти визиты. Что-то слишком часто появляется у них доктор. И хотя Мария как будто не обращала на него внимания, всё же… Странные визиты в восемь часов утра… Сесть вместе с ними пить чай означало как бы санкционирование того, что ей не нравилось, что она считала неприличным. Шлёпая стоптанными задниками туфлей, она вышла в другую комнату и демонстративно закрыла за собою дверь.

— Сахару нет, — сказала Мария, словно об этом нужно было говорить, когда заранее было известно, что сахару нет. Всё, что они получали по карточкам, Татьяна Петровна тщательно припрятывала на какой-то неведомый чёрный день.

— Какие у тебя светлые волосы, Мария, — неожиданно сказал Воронцов.

Она рассмеялась.

— Доктор только что изволил заметить? Какая наблюдательность! Когда я была маленькая, мальчишки приставали ко мне, дразнили меня сивкой. Я страшно огорчалась, думала, что они всегда будут такие белые. Только позже они пожелтели немного.

Нет, он давно знал, какие у неё изумительные, какие светлые волосы. Но сейчас, наливая чай, она наклонилась так, что сияние стоящей на столе лампы освещало рассыпавшиеся локоны над лбом, превращая их в ореол прозрачной, почти серебристой мглы. Он смотрел на это сияние, на опущенные тёмные ресницы, на прямую линию носа и почувствовал болезненный укол в сердце. Что-то радостное было в каждом её движении, в каждом шаге какая-то вечно живая сила, пробивающаяся из глубочайших источников. Даже когда она была страшно утомлена, когда он встречал её в больничном коридоре, после двадцатичетырёхчасового дежурства, когда голубоватые тени залегали под её глазами, в этом лице была радостная молодость.

Она вносила эту неодолимую молодость в госпитальные палаты и побеждала ею и мрак, и лихорадочные видения, и отчаяние уходящей жизни, и тени надвигающейся смерти, верней и легче, чем старшие, более квалифицированные и опытные сёстры. Что же давало ей эту силу, что пробуждало в ней эту улыбку, которая едва меняла очертания губ, но освещала всё лицо каким-то внутренним светом?

Он не хотел отвечать на этот вопрос. Ведь он уже не в первый раз заметил её многозначительный взгляд, бросаемый на фотографию. Её улыбка была почти отражением другой, мужской улыбки, улыбки Григория. Муж, которого она не видела почти год, был здесь, не покидал её ни на минуту. Она жила его улыбкой, в ней черпала свою силу.

Воронцов медленно помешивал ложечкой в стакане. Она рассмеялась.

— Не надо мешать, сахару там нет, — сказала она тем тоном, каким разъясняла что-нибудь совершенно очевидное упрямому, капризничающему раненому.

— Нет, я так, — сконфузился он, — чтобы чай скорее остыл, очень горячий, — объяснил он, но ложечку отложил.

Мария пила мелкими глотками, держа чашку в обеих руках. Ах, как хорошо было отдыхать, пить горячий чай, чувствовать, как излучаемое маленькой железной печкой тепло разливается по всей комнате. Если бы ещё не надо было разговаривать. Так не хотелось говорить, трудно было даже шевелить губами, а с другой стороны, ведь невежливо изображать внимание лишь улыбками и кивками головы.

Она включила радио. Да, это самый верный способ. Слушать музыку. Если не нравится, можно и не слушать, но говорить больше не нужно.

Поплыла песня. Некогда, много-много лет назад её взрастила далёкая степь, её прошумел ветер над беспредельными лугами, прожурчала река, катящая свои воды в необъятную даль, в огромное шумное море. Мотив воплотился в песню, в человеческий голос, в звонкую, печальную кантилену. Не надо слушать слов. Плывёт песня о Грише, о его весёлой улыбке, о днях счастливой молодости, о яблонях, о ветвях яблони, в которых цвели звёзды в июньские, июльские ночи. О песчаных тропинках в сосновом лесу. О кустах малины, покрытых розовыми ягодами. О словах, которые шептались из губ в губы, из сердца в сердце. О солнечном совместном пути.

Песня умолкла, и вдруг болезненно сжалось сердце. Мария овладела собой. Нет, нет. Гриша есть, он близко, в воздухе ещё раздаётся его смех, звучат его слова. Ещё продолжается крепкое пожатие его загорелой руки с белым шрамом на пальце. А вот скрипка подхватила звук Гришиного голоса, защёлкала соловьиной песней, рассыпалась серебряным водопадом звуков. Гриша, Гриша, — шептало сердце. В нём билась крылышками нетерпеливая, непонятная радость, безграничное счастье, что вот существует Гриша. Быть может, он скитается по далёким дорогам, быть может, лежит в окопе, быть может, идёт в атаку, но он существует, её Гриша…

— Уже поздно, я пойду, — сказал Воронцов чужим голосом. Она открыла глаза. Будто вернулась из далёкого путешествия, из неведомой страны, где она шла рука об руку с Гришей.

— Поздно? — рассеянно переспросила она.

Он встал. Брови его были нахмурены, губы болезненно кривились. Она не пыталась удерживать его. Хотелось остаться наедине с Гришей.

Воронцов торопливо надевал пальто. Он едва коснулся её руки на прощанье и вышел навстречу пасмурному утру, резкому ветру, пронзительным и колючим каплям дождя. Он подставил им лицо, в душе обзывая себя самыми грубыми словами, сжимая в кулаки засунутые в карманы руки. Переполненный пассажирами трамвай только что отошёл. Он подумал, что так лучше, и большими шагами двинулся по мокрым улицам. Стремительной волной поднимался в нём гнев на самого себя. А потом на Марию. На её светлые, почти прозрачные волосы, на её тонкие, ловкие пальцы, на её сияющую изнутри улыбку, на её звучный голос, даже на её уютную, тихую комнату с фотографией мужа на столике, с фотографией мужа на стене. А потом на этого мужа. На этого Гришу, которого нет целый год и который всё же тут — мелькает в больничных палатах, едет с ней в трамвае, невидимый сидит за столом при свете лампы, не покидает её ни на минуту. Не настолько он глуп, чтобы не понимать, что происходит. Она обращается с ним, как ребёнок с плюшевым медвежонком, добрым мишкой. Ничем больше он для неё и не был. Он знал, чувствовал, кожей чувствовал непрестанное присутствие другого. Другой не отступал от неё ни на минуту.

— Я подлец, — сказал он громко и даже вздрогнул. Но на улице никого не было, никто не мог его услышать. Он глубже надвинул шапку на глаза и пошёл быстрей, прорезая наклонённой вперёд головой ледяные струи дождя. Тем временем Мария медленно поднялась и стала собирать со стола посуду. Зашлёпали туфли, скрипнула дверь.

— Ушёл наконец?

— Ушёл, ведь уже поздно.

— Ещё бы… Сидит и сидит.

— Чем это вам мешает?

— Да что, у него своего дома нет, что ли?

— Вы же знаете, мама, у него здесь никого нет.

— Всё равно, тут ему нечего искать.

Мария рассмеялась.

— Ничего он тут не ищет.

— Я-то знаю, я-то всякое в жизни видала, — ворчала старуха. — Оставь, я и сама соберу, а ты иди спать. Мало того — в госпитале намучишься, а тут ещё гости..!

— Ну, какие это гости, выдумаете вы, мама. Пришёл, посидел и ушёл. Неужели вам стакана чаю жаль?

— Глупости болтаешь. Чай…

Мария постелила себе на тахте. Захотелось спать, спать, спать. Броситься в постель одетой, чтобы не надо было стаскивать чулки, расстёгивать платье, чтобы сейчас же, немедленно…

— На что это похоже, сидеть столько времени, у тебя уж и глаза не смотрят.

Татьяна Петровна подошла к стене, вытащила вилку штепселя. Мелодия скрипки оборвалась на половине такта. Песня умолкла.

— Спи, спи, уже день совсем.

У неё не было сил отвечать, её охватила тёплая, мягкая волна, всё заколыхалось лазурной глубиной, золотой пеной, громкой мелодией, осиянной непонятным блеском. Это был сон, и хотя в нём не было Гриши, Мария знала, что это всё-таки сон о Грише, и золотая волна — это лишь его улыбка, и мелодия — это лишь его голос.

Далеко, далеко заиграли на башне куранты и пробили часы. Сквозь плотно закрытое окно доносились чистые, проникновенные звуки, в Мариином сне они превращались в краски и блеск, в какие-то непонятные, несказанно радостные слова. И так она опускалась на самое дно, где сон был мягкий и пушистый, как сажа, и в нём уже не было ни красок, ни звуков, ни слов, а лишь дающее силу и отдохновение глубокое, молчаливое спокойствие.

Но погружаясь в эту тишину и спокойствие, она отдавала себе отчёт в том, что спит и что, хотя в этом сне нет ни красок, ни звуков, ни форм, каким-то непонятным образом это тоже был сон о Грише.

В этот самый момент капитан Григорий Чернов очнулся от обморока. Ему показалось, что он возвращается из какой-то неизмеримой дали, где с ним что-то случилось. Но что? Он не мог вспомнить. Мир растворялся в ослепительном, гремящем блеске.

А теперь было тихо. Поразительно тихо. Ему подумалось, что эта тишина, верно, и разбудила его. Но он не понимал, что происходит вокруг. Прямо перед его глазами было что-то серое, он различал какие-то продольные полосы, длинные, прямые выпуклости и впадины между ними, одинаковые, однообразно повторяющиеся. Что это такое? Поле, участок? Борозды? Нет, это серо-коричневое пространство не поле. Ведь оно над ним, наверху, каким-то непонятным образом наверху. Словно земля стала дыбом, словно глядишь из самолёта, когда лётчик делает последний круг над аэродромом, перед тем как сесть. Оно подступало к глазам как-то странно близко, ему казалось, что он косит, рассматривая его. Он хотел отвести голову, чтобы видеть нормально, но не мог шевельнуться. Что же это такое? Гора на него свалилась, что ли? Или его засыпало? Но ведь он же дышит и чувствует на губах сырость воздуха. Дождь, что ли, идёт? Лицо было мокрое, и его мучительно стягивало. В голове мутилось, ничего невозможно было понять.

В этот момент до его ушей донёсся далёкий, глухой, знакомый звук.

«Орудия», — осознал капитан, и весь мир закружился сразу и стал на своё место. Серо-коричневые холмики и долинки — это были не поля, не борозды, а просто-напросто ткань чьей-то шинели, кто-то лежал над ним. Осознав это, он ясно рассмотрел её, к нему вернулась способность оценивать размеры и расстояния. И не гора свалилась на него, а просто он лежал под телами убитых. Он заметил ремень пояса, чью-то бессильно свесившуюся руку, подошву сапога, исковерканное дуло винтовки. Что-то мешало видеть, он смотрел только одним глазом. Он попытался вздохнуть глубже, но не мог. Невыносимая тяжесть лежала на груди, придавливала, душила. Что же это такое? Да вот эта страшная боль, места которой он не мог определить. Болело лицо, это наверняка. А всё остальное? Всё остальное словно перестало принадлежать ему, словно слилось в одно с этой грудой тел, которая возвышалась над ним.

Мысли путались, мутились. Он пытался привести их в порядок. Бой, видимо, кончился. Немцев нет. Грохот орудий доносился издали, всё в одном направлении, и капитан Чернов сообразил, что часть продвинулась вперёд. Значит так, немцев прогнали. Он пытался вспомнить, что произошло с ним самим, но добирался только до момента атаки, а затем всё исчезало в ослепительном свете… Как выяснить, что у него собственно болит и ранен он или нет? Рукой невозможно шевельнуть, её придавила страшная тяжесть. Шевельнуть бы хоть пальцем, почувствовать самого себя, найти себя в этой груде покойников…

Это не удавалось. Где они, его руки, левая, правая? Видимо, так одеревянели, что ими невозможно шевельнуть. Ноги… хоть бы одним пальцем… Ведь больно же, невыносимо больно, а где — неизвестно. Существовала, жила, думала, работала только голова. Остальное перестало принадлежать ему, стало частью того, что лежало вокруг него и на нём. Словно брёвна. Словно ворох старых тряпок. Кто они такие? Свои? Немцы? В глазу у него темнело, но всё же он рассмотрел цвета — да, это были свои. Ему пришло в голову, что сюда перенесли трупы с поля боя и сложили в одном месте. Но как он сам здесь очутился? Он же не мёртвый, это он знал твёрдо. Очень уж было больно. Как он сюда попал? Значит, был здесь кто-то, собирал тела, переносил их. Когда же это случилось? Между моментом, когда сверкнул ослепительный свет, и другим моментом, когда он увидел шинель, не понимая сначала, на что смотрит, казалось, прошло всего одно мгновение.

Шинели посерели, поплыли вверх и вниз. Григорий почувствовал во рту неприятный, тошнотворный вкус. Он погрузился в колеблющийся серый сумрак, в густой, подвижный, пульсирующий, как что-то живое, туман.

Потом он снова всплыл. Его вызвала из серого сумрака, из необъятного пространства нарастающая боль. Было холодно. Он с усилием повернул голову и увидел, что лежит на земле. У самых его губ начиналась полоса снега, засыпанного чем-то чёрным, пропитанного красным. Дальше голая земля, а потом снова снег, пологий овраг, склон горы, несколько деревьев. Он попытался припомнить. Верно, горка знакомая, оттуда они спускались. Куда же все исчезли, куда они девались? Он хотел крикнуть, но из горла вырвался только беспомощный хрип. Ох, как холодно! Ледяная земля, пронизывающая сырость в воздухе.

Вдруг он услышал скрип. Нечеловеческим усилием ещё немного повернул голову. Здесь есть кто-то, он поможет столкнуть эту страшную гору, которая навалилась на него, освободить руки и ноги от сковывающих их пут, снимет эту тяжесть, которая заслоняет глаз и мешает как следует видеть. Санитары, где санитары?

Его взяла злость. Когда не надо, так их полно кругом, а когда нужно, так ни одной собаки. Он снова попытался крикнуть и снова только захрипел. Какой знакомый хрип, но откуда? Да, правда, это был галчонок, галчонок выпал из гнезда и лежал на земле, а когда он взял его в руки, пытался клюнуть его, зашипел, захрипел. Только в его собственном хрипе было меньше воинственности, чем в звуках, издаваемых взъерошенным птенцом.

Опять что-то заскрипело. В поле зрения возникло коричневое пятно. Да это лошадиная морда. Она вынырнула откуда-то снизу, за ней показалась напряжённая, вытянувшаяся спина. Лошадь, видимо, тащила что-то. Потом появилась человеческая голова — это был свой.

Григорий всматривался, пытаясь преодолеть взглядом серый туман, который всё наплывал, овладевал миром. Григорий вырывался из его липких объятий, с нечеловеческими усилиями преодолевая их.

Лошадь тащила длинные низкие сани. На них лежал человек, с головой укрытый одеялом. Сани целиком показались из оврага и теперь двигались по склону, покрытому ледяной корой. Лошадь шла с трудом, копыта скользили, упряжь врезалась в тело. Боец, идущий рядом, понукал её, подпирал плечом, подталкивал сани. Так они добрались до половины склона. И тут лошадь стала медленно, сантиметр за сантиметром сползать назад, вниз, вниз, пока в овраге не исчезли сани, потом человек, потом голова лошади.

Снова море серого тумана. И снова показывается лошадиная голова, за ней голова человека, затем сани. Григорий пристально следил за тем, что происходило на склоне, словно это-то и было самое важное. Вперёд, вперёд — лошадь осторожно ставила копыта, напрягала мускулы, сани двигались вперёд. Григорий ждал. Да, вот опять то же место, лошадь пятилась, соскальзывала вниз, и снова всё исчезало. И снова появлялась лошадь, человек, сани и на санях длинная человеческая фигура, покрытая одеялом. «Везёт раненого», — понял Григорий. В санях, должно быть, лежал тяжело раненный — незаметно было никакого движения, не слышалось ни одного стона.

«Я ведь тоже ранен», — подумал Григорий, и его охватил гнев. Здесь, в двадцати шагах от него, находится человек, и, должно быть, он не один, вот он бьётся с лошадью, бьётся с этими несчастными санями, и ему в голову не приходит оглянуться, посмотреть, увидеть, что вот тут же, в двадцати шагах, лежит человек, которому тоже следует помочь…

Хотя на самом ли деле он ранен? Полной уверенности у него не было. Главное, он не мог двинуться, был зажат в железные клещи. И голос отнялся вдобавок.

А те всё продолжали свой страшный и смешной путь. Один раз они даже перебрались за критическое место, но через два шага началось то же самое. Раненый в санях не шевелился, не стонал, возможно, он и не знал, какая борьба идёт за его жизнь. Борьба с обледеневшим, скользким склоном горы. А может быть, он уже умер во время этой мучительной возни на склоне.

«Ну, а если даже умер, — думал Григорий, — красноармеец этого не заметит. Он будет без конца, без конца возобновлять свой непосильный труд, охрипшим голосом проклинать лошадь, умолять её, безуспешно объяснять ей, что ещё один метр, два, пять, а там уже всё будет в порядке. И без конца маленькая косматая лошадка будет напрягать все силы, добираться до какого-то определённого места, а оттуда соскальзывать вниз».

Григорий снова уловил далёкий, гулкий грохот. Слышны были только орудия — ни пулемётов, ни винтовок. Бой, по-видимому, удалился на порядочное расстояние. Сколько же времени он лежит здесь? Ему показалось, что с той минуты, когда он увидел сани в овраге, прошло невероятно много времени. Часы? Дни? Нет, не может быть, чтобы дни, ведь ночь ещё не наступила. Хотя, кто знает, может, этот серый туман, который то наплывает, то рассеивается, это и есть ночь?

Он не мог оторвать глаз от движущихся фигур на склоне, но очертания их всё более стирались. Лошадь переставала быть лошадью, человек переставал быть человеком, они мелькали на снегу, как огромные тени чего-то неведомого. А быть может, всё это был лишь сон, просто ночь в землянке перед наступлением? Просто, он спит и как-то неудобно лёг, это иногда бывает, и вот на него навалился кошмар тяжкого сна и душит, давит, не даёт дышать. На склоне никого нет. Как же, ведь это тот склон, который он осматривал, когда они занимали здесь позиции. С верхней койки на него что-то свалилось и давит, давит. Надо проснуться, надо сейчас же проснуться. Ну да, так ведь случается во сне: хочешь кричать, напрягаешься до пота, а голос замирает в глотке, вырывается лишь слабым беспомощным писком, неслышным хрипом… Разумеется, это сон… И этот туман, опять он наплывает, огромный, безграничный, наполняющий собой весь мир, подвижный, болезненный… Непонятным образом туман болел, хотя он ведь был вне его, не имел с ним ничего общего, — и всё же он болел. Григорий удивился, как это может быть. Он вспомнил сероватые выступы и впадины, хотел ещё посмотреть на них, но их уже не было. Был просто лоскут шинели. Увидеть его таким, каким он казался ему сначала, уже не удавалось.

С минуту ему казалось сущей бессмыслицей то, что он лежит здесь. Можно ведь просто встать и пойти, не обращая внимания на эту свалившуюся на него тяжесть. Всё это лишь сон, надо просто встать и пойти. Ох и дураки, ведь никому в голову не придёт, что он так мучится, никто не возьмёт его за плечо, не встряхнёт, не разбудит. Должны ведь они понять…

Вдруг туман расступился, словно кто-то одним рывком разорвал его. Григорий почувствовал мучительную боль и увидел всё с ужасающей ясностью. Нет, это не был сон. Разумеется, бой уже был, ведь утром началось наступление. Они штурмовали деревню на холме, потом снаряд, и он уже не помнит себя бегущим дальше, видимо, этим снарядом его и ранило. Он лежит раненый под телами убитых. По-видимому, их перенесли сюда, в одно место, и его приняли за мёртвого. Там, на склоне, везут раненого. Если бы он мог крикнуть, красноармеец пришёл бы и помог ему. Но крикнуть он не может.

Нужно ждать. Чего, собственно? Либо кто-нибудь пройдёт мимо, либо просто начнут хоронить погибших и тогда найдут его. Только бы не потерять сознания, чтобы снова не приняли за мёртвого. Весь вопрос только в том, когда сюда придут. Это может быть сегодня, завтра, послезавтра.

Холод становился всё пронзительнее, Григория невыносимо тошнило. Хоть бы знать, куда ранен. Но даже и это невозможно было установить. Кто же окажется сильнее — он или рана, холод и время?

А время тянулось невыносимо. Ведь не может быть, чтобы это продолжалось так долго, как ему кажется. Там, на склоне, человек всё ещё борется с гололедицей, с лошадью в отчаянной схватке за жизнь другого человека.

Снова серый туман. Меж клочьев этого тумана упрямо всплывают лошадиная голова, охрипший человек, длинная, покрытая одеялом фигура на санях. Вверх — и снова вниз по проклятому, заколдованному склону, который не давал преодолеть себя, не пускал, сталкивал вниз борющегося за жизнь, — сталкивал в смерть.

— Мария, тебя директор зовёт.

— Не знаешь, в чём там дело?

— Понятия не имею. Сказал, чтобы ты пришла.

Напевая, она пригладила волосы перед висящим над умывальником зеркалом. В кабинете директора горела только одна лампа на письменном столе. Он поднял глаза на вошедшую и встал, не переставая перекладывать какие-то бумаги.

— Слушаю, Михаил Никитич.

— Да, да, сейчас… — пробормотал он смущённо и опустил голову. Мария удивилась.

— Что случилось, Михаил Никитич?

— Ничего, ничего…

Он снова поднял на неё глаза, вышел из-за письменного стола и взял её за руки. Это испугало её. Она ещё ничего не подумала, но почувствовала — внезапный холод пробежал по её спине до самых ног, — как стынет кожа на лице.

— Мария Павловна, вы всегда были умной, храброй женщиной.

Она не поняла и вопросительно посмотрела на него, слыша нарастающий шум в ушах. Что это такое? Что происходит?

— Что делать, Мария Павловна… Война…

— Что случилось? — спросила она ещё раз не своим, глухим голосом. Её охватил страшный испуг, непонятный, мертвящий страх. Директор обернулся к письменному столу и взял с него какую-то бумажку.

Тогда её словно молнией озарило. Комната вдруг наполнилась ослепительным светом. Она зашаталась и быстро прислонилась к столу, чтобы не упасть.

«Гриша!» — подумала она именно то, что должна была подумать в первую же минуту, когда вошла в кабинет и увидела смущённый и неуверенный взгляд директора.

— Это вам… письмо…

Она взяла его застывшими пальцами. Это было даже не письмо. Обыкновенное извещение. Сколько она их перевидала с начала войны! Только те извещения не ей были адресованы.

Мария развернула листок. Собственно, незачем было и читать, ведь заранее было известно, что там написано. Она машинально пробежала листок глазами.

Да, конечно. Обычная формулировка: капитан Григорий Иванович Чернов пал смертью храбрых в борьбе за свободу и независимость своей родины.

Она бессознательно смяла в пальцах листок. Директор снова взял её за руку.

— Мария Павловна, нужно быть мужественной…

Она улыбнулась, сама не понимая почему.

— Да, да, понимаю.

И затем:

— Можно итти?

Он кивнул головой, и Мария, не прощаясь, вышла. Длинный коридор, красная дорожка. В проходе валялся окурок. Тоже порядки, на этом этаже вообще нельзя курить, а тут ещё окурки бросают. Она наклонилась, подняла окурок и бросила в стоящую в углу плевательницу. Страшно красная дорожка, она лишь сейчас это заметила. Она резала глаза, раздражала. В больнице не должно быть таких ярких цветов. И какой длинный коридор — она машинально стала считать шаги. Десять, двенадцать… А сколько ступенек в лестнице? Двенадцать, тоже двенадцать… Кто это? Ах, да, Раиса. Какое смешное имя: Ра-и-са…

— Что случилось? Зачем он вызывал тебя? — спокойно спросила Раиса, убирая в шкафчик инструменты.

— Ничего…

— Как это ничего?

Раиса обернулась и только сейчас заметила странное выражение на лице Марии.

— Что случилось, Маша?

— Ничего…

— Ну что ты говоришь! Какая-нибудь неприятность?

— Неприятность? — Губы Марии искривились в неприязненной усмешке: можно ли назвать это неприятностью?

— Да, в этом роде…

— Да что такое? Почему ты не скажешь?

Мария вдруг опустилась на стул, словно ей ноги подрезали. Детским, беспомощным голосом она сказала:

— Гриша погиб…

Раиса вскрикнула, и из её глаз сразу полились быстрые, лёгкие слёзы. Она подбежала к подруге.

— Маша, Маша!

Мария отстранила её. Глаза её уставились на коричневый сучок в гладкой паркетине. Как роза. Как нераспустившийся розовый бутон.

— Гриша погиб, — сказала она ещё раз, вслушиваясь в звук собственного голоса. — Гриша погиб, — повторила она громче и ужаснулась тому, что говорит. Ведь это же неправда, это не может быть правдой. Вздор, нелепая ложь, ужасные слова, которых нельзя повторять.

Красный огонёк блеснул на доске нумератора. Раиса вскочила.

— Я пойду!

— Это из моей палаты, — ответила Мария обычным голосом, торопливо обтирая лицо мокрым полотенцем.

В коридоре её встретила санитарка.

— Что там такое?

— Седьмой номер умирает. Очень мучится.

— Седьмой? — Ах, ведь это было уже известно. Врач предупредил, думали, ещё днём умрёт.

Она тихо вошла в палату. Кто это умирает? Гриша? Какая бессмыслица! Гриша не мог умереть. Она подошла к раненому, от которого веяло жаром. Он дышал тяжело, и его пальцы торопливыми однообразными движениями царапали белое одеяло. Мария наклонилась над ним. Глаза были мутны, дыхание со свистом вырывалось через нос. Достаточно было взглянуть — этот человек уже причаливал к иным берегам. Он уже отходил. Впрочем, это предвидели с самого начала — тяжёлая рана в живот, заражение; он был обречён ещё прежде, чем его привезли сюда.

Раненый застонал. Она наклонилась ниже. Поняла, что он узнал её. Огромным усилием воли вызвала на лицо улыбку, ту улыбку, за которую её любили раненые, которая давала им надежду, бодрость и спокойствие. Но здесь уже не было надежды, здесь не было бодрости, здесь нужно было дать только одно — покой.

Она поправила пузырь со льдом на голове. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Она осторожно отвела их, положила руку на вздрагивающие, царапающие одеяло пальцы.

— Оооох…

— Тихо, тихо, не надо…

Она взглянула на листок над койкой и приготовила лекарство. Осторожно влила его ложечкой в пересохший рот. Раненый успокоился и с минуту лежал тихо. Потом губы его зашевелились. Он что-то говорил. Глаза чего-то требовали. Сперва она не могла понять. Раненый повторял одно слово, беспрерывно, хрипло, монотонно. В нетерпении он пытался говорить громче.

Наконец в его упорном шёпоте она различила отдельные звуки и поняла. Раненый неустанно повторял одно слово:

— Сводка… Сводка… Сводка…

— Вы хотите узнать, какая сегодня сводка?

Веки на мгновение опустились. Напряжённое выражение сошло с лица. Она отгадала. Склонившись к нему, она медленно, явственно сказала:

— Наше наступление продолжается. Сегодня мы снова продвинулись на двадцать километров. Занято больше ста населённых пунктов.

Лицо раненого прояснилось. Затуманенные жаром глаза взглянули сознательнее. Этого он и хотел. Именно это его и мучило. Но через минуту пальцы снова стали царапать одеяло, глаза помутнели. Он отходил. Погружался в бездну лихорадочного бреда, в тёмную, зияющую жаром пустыню. Губы снова зашевелились, но она не могла уловить ни одного звука. Он что-то говорил себе или видениям, являвшимся ему на бездорожьи лихорадки. Губы шевелились быстро-быстро.

И вдруг Мария осознала, что её губы тоже шевелятся, что она, словно в лихорадке, тоже шепчет одно слово: Гриша.

Она овладела собой. Впрочем, ведь то была галлюцинация, наваждение, чудовищный сон, ошибка.

В кармане больничного халата зашелестела бумага. Бумага — вещь реальная, но и она ничего не значила.

Раненый застонал. Она очнулась. Снова поправила лёд на голове и сползающее одеяло. Шёпот усилился. Обожжённые губы всё громче шептали неизвестные слова, путаные фразы, выкрикивали что-то непонятное. Вдруг он рванулся, приподнялся на локте и хриплым, пронзительным голосом закричал на всю комнату:

— Вперёд! За родину, за Сталина!

Он рванулся, пытаясь встать на ноги. Мария с трудом удержала его на кровати. Он отталкивал её, вслепую колотя руками. Она отворачивалась, стараясь избежать ударов по лицу, и, обхватив его руками, непрестанно повторяла:

— Ну, тише, тише, спокойно, нужно лежать спокойно, ну, тихо, тихо…

Раненый, наконец, ослабел и, тяжело дыша, упал на подушки. Он лежал неподвижно. Его лицо ещё более пожелтело, нос заострился. С минуту дыхание его было так слабо, что Марии показалось — он уже умер. Но тотчас же грудь снова начала стремительно подниматься и опускаться, а тяжёлое, свистящее дыхание с трудом вырывалось из лёгких.

— Кто это? — спросил он вдруг в полном сознании.

— Никого здесь нет, это я, сестра Мария, Мария Павловна.

Но тут же она поняла, что он не слышит и не видит её. Он задал вопрос не ей, он не к ней обращался.

Она шаталась от усталости. Что это исчезло, сломилось, что же это перестало светить неугасимым светом? Ах да, нет Гриши. Нет его радостной улыбки, нет пожатия его сильной руки, нет его присутствия, того, которое она всегда чувствовала, которое поддерживало её в тяжкие часы ночных дежурств, в тяжкие часы работы в операционном зале.

Раненый снова зашептал. Однообразным, непрерывным, быстрым шелестом запёкшихся губ и замирающего голоса. Он что-то видел, кому-то отвечал, кого-то спрашивал. Но это не имело никакой связи с больничной койкой, никакой связи с его смертным часом.

Он был где-то далеко, на полях боёв, склонялся над картами, с глубочайшей тревогой сердца, с напряжённейшей любовью мерил родную землю, её пространства и просторы. Он тревожился и беспокоился о чём-то, чего-то добивался, непременно хотел что-то сделать, совершить. Он умирал за родину здесь, на больничной койке, но все его мысли, все его заботы и тревоги были там, где грохотали орудия и гудели машины, где сплочёнными рядами, стиснув зубы, с красными от бессонницы глазами, с возгласом на устах шли в атаку его товарищи. И ничто больше не существовало для этого человека в его последние минуты — только одно это, одно это. Мария пыталась уловить смысл лихорадочного шёпота, ответить, помочь, но он уже не видел и не слышал её.

Когда же окончится эта призрачная ночь? Минуты текли медленно, тянулись в бесконечность, останавливались и не проходили. Всё перепуталось в сознании — Гриша, умирающий, Раиса, директор. Когда это она была у директора? Вчера, позавчера, год назад? Да и была ли она у него?

Который час? Она взглянула на часы, но они стояли. Шёпот раненого всё продолжался, пронизывающий, непрестанный.

Ещё один листок со скорбным сообщением. Только в этом случае напишут: умер от ран. Кто получит роковой листок, кому он затемнит сияние солнца, кому перечеркнёт дни чёрной чертой, за которой уже нет ни счастья, ни радости?

Она подошла к окну и приподняла штору. Квадраты стёкол обозначились едва заметными помутневшими, серыми пятнами. Мария погасила лампу. Бледный зимний рассвет медленно просачивался в комнату. Из мрака выступил столик у койки, стакан, бутылочка с лекарством, голова раненого на подушке, жёлтое восковое лицо, чёрные глазницы, потрескавшиеся губы, слипшаяся прядка волос на лбу.

Он ещё шептал, всё тише и тише. И всё быстрее шевелились пальцы на одеяле.

Светало. И это наступающее утро словно поглощало последние силы умирающего, словно впитывало их в себя и за их счёт крепло, разрасталось, преодолевало тени, побеждало ночь.

Когда все предметы в комнате обозначились ясно и когда последние клочья мрака попрятались по углам, растаяли, Мария увидела, что пальцы перестали шевелиться. Губы застыли в неподвижности. Раненый умер совершенно тихо, широко открытые глаза были устремлены на белизну потолка. В них застыл беспокойный вопрос, на который уже никто не мог дать ответа.

Мария вздохнула и позвонила. Приплелась заспанная санитарка.

— Умер, — сказала она ей сухо. — Я ухожу.

Она сошла вниз, с трудом переставляя одеревяневшие ноги. Никак не удавалось застегнуть воротник пальто. О ботиках она забыла.

Сзади крупными шагами спускался Воронцов. Его дежурство заканчивалось в это же время.

— Уходишь, Мария? — задал он ей бессмысленный вопрос. Ведь он же видел, что она уходит. Мария взглянула на него невидящими глазами.

— Ухожу…

Голос был глухой, изменившийся. Под глазами чёрные круги, щёки ввалились. Она не двигалась, словно ей трудно было нажать ручку двери.

— Я провожу тебя домой.

Она запротестовала:

— Домой? Нет, нет, только не домой…

У подъезда стоял автомобиль. Она хотела обойти его, но Воронцов осторожно взял её за локоть и подвёл к дверце. Она безвольно двигалась. И лишь очутившись внутри, удивилась:

— Машина?

В сущности, это её вовсе не интересовало. Она спросила, не думая, просто так. Впрочем, ей показалось совершенно естественным, что есть машина. Ведь иначе она не дошла бы до трамвая. С минуту она соображала: собственно говоря, почему? Ведь она каждый день возвращалась домой, шла к трамваю, а сегодня не может. «Что произошло, что случилось?» — пыталась она вспомнить.

— Это директорская. Поедем ко мне, тебе в самом деле нельзя сейчас возвращаться домой.

— Нельзя… Нельзя… Нельзя… — повторяла она. Что нельзя? Ну да, было что-то такое невозможное, что-то такое, чего нельзя преодолеть…

— Гриша погиб, — сказала она вдруг.

Воронцов взял её руку в свои.

— Я знаю, Мария.

Он вывел её из машины. На мгновение она удивилась, куда это они идут. Ведь это же не та лестница. А его ответа она не слышала.

Заскрежетал ключ в замке. Прихожая, комната. Она остановилась на пороге, не зная, что ей надо делать.

— Приляг, Мария. Ты должна отдохнуть. Сейчас я приготовлю чай, ты позавтракаешь.

При мысли об еде она почувствовала внезапный приступ тошноты. И снова, как гвоздь, вколачиваемый в череп, назойливо застучало слово:

«Должна, должна, должна…»

Что такое она должна? Да, да, что-то нужно было выполнить, какой-то беспощадный долг, от которого нельзя уклониться.

Она села на тахту, бессмысленно глядя в окно. На ветру качались обнажённые ветви деревьев. Туда и сюда, туда и сюда…

— Почему ты не сняла пальто? Сними, тут тепло.

Она посмотрела на него непонимающими глазами. Он подошёл, снял с неё пальто, берет.

— У тебя совершенно мокрые ноги. Как можно в такую погоду без ботиков? Несколько шагов до машины и уже промочила.

Она продолжала, ничего не слыша, смотреть в окно. Он встал на колени и снял с неё туфли, стащил мокрые чулки. На секунду безудержным, внезапным движением прижался головой к её коленям. Она машинально положила руку на его голову. Стоя на коленях, он обнял её.

— Мария, Мария…

Но тут же он понял, что она его не видит и не слышит. Мария мёртвыми глазами смотрела в окно. Он прикусил губу и встал. Осторожно уложил её на тахту, прикрыл пледом. Она позволила укутать себя, неподвижная и безвольная, как большая кукла.

В электрическом чайнике закипела вода. Он заварил чай и со стаканом в руках сел возле неё.

— Пей, ты должна хоть немного выпить.

Он осторожно поил её с ложечки, как ребёнка. Тёплая струйка разливалась по внутренностям, согревала. Она жадно пила.

— Ты должна чего-нибудь поесть.

Она откинулась назад, почувствовав новый приступ тошноты.

— Нет, нет, нет!

— Нельзя так, Мария, ты должна поесть, уснуть, отдохнуть.

— Нет…

— Не упрямься. Нужно жить… Что случилось, того не вернёшь… А жить нужно…

— Нужно? — сказала она не то вопросительно, не то удивлённо. А затем, глядя в окно, деревянным голосом:

— Гриша погиб…

— Слушай, Мария, слушай: люди гибнут, это война, это ведь война… Ты сама знаешь, не одна ты… Оставляют жён, детей, возлюбленных… Война ведь… А те, что остаются, должны жить, работать за них, и за себя.

— А Гриша погиб, — повторила она тем же тоном.

— Да, Мария, это и есть цена победы… Понимаешь, цена победы… И Гриша, и другие…

— А ты жив, — сказала она вдруг громко, отчётливо и злобно усмехнулась.

Красное пламя залило его узкое лицо.

— Мария, ты же знаешь!

Да, она отлично знала. Тяжёлый порок сердца. Кроме того, он ведь врач, специалист, хирург, работает там, где больше всего нужен.

Неизвестно почему пламя, залившее лицо врача, доставило ей удовольствие. И то, что у него стали дрожать руки. Вот этого ей и хотелось, задеть его чем-нибудь, больно, несправедливо, некрасиво, так, чтобы было как можно больнее.

Он сидел бледный и несчастный. Ей подумалось, что, собственно, надо бы его пожалеть, но ей доставляло удовольствие именно то, что он сидит такой несчастный, он, крупный специалист, доктор Виктор Николаевич, перед которым дрожат начинающие. Сидит, как мальчик, и его маленькие усики, словно приклеенные над верхней губой, смешно дрожат.

Вдруг её, как обухом, ударила мысль о том, что произошло. Никакого значения не имело то, что она уже несколько раз повторяла страшные слова. Она повторяла их губами, как непонятную, лишённую содержания формулу на незнакомом языке. Она села и начала дрожать всем телом. Глубокое отчаяние расширило её зрачки, глаза стали почти чёрными. Она ломала руки.

— Гриша погиб!

Воронцов бросился к ней. Она дрожала, тряслась, ловила губами воздух. Откуда-то из самой глубины её существа подступали рыдания и разрывали её тело, пока она, наконец, не разразилась ужасающим, громким, неудержимым плачем.

Он сидел рядом, осторожно обняв её. Мария положила ему голову на плечо, как ребёнок. Он держал её в объятиях, словно желая спасти, защитить, загородить от всего дурного, от всего мира, от беспощадной судьбы. В этот момент он не ощущал ничего, кроме безграничной нежности, безграничной жалости, братской любви к обиженной, покинутой, бездомной сестрёнке, у которой, кроме него, не осталось никого на свете.

Плач перешёл в рыдания, в детское всхлипывание. Он встал и подал ей порошок. Она отрицательно покачала головой, но выпила. Зубы застучали по краю стакана.

— Теперь ты будешь спать, — сказал он и, накрыв её ещё одним одеялом, подложил под голову подушку. Мокрые ресницы опустились на щёки. Он сел рядом и, держа её за руку, смотрел, как она спит, от времени до времени потрясаемая беспомощным всхлипыванием. Щёки были мокры от слёз, мокры от слёз были сияющие, светлые волосы на висках. Вдруг ему больше всего на свете захотелось коснуться губами этих волос, но он со вздохом отвернулся.

Воронцов встал и подошёл к окну. Шёл дождь, мелкий, пронизывающий. Во дворе суетились люди у грузовика. Высокий плечистый человек одним движением забросил себе за спину мешок, и Воронцов увидел, как широкая улыбка осветила его загорелое лицо. Ребёнок пытался перескочить через лужу и, не допрыгнув, поднял стоптанными башмаками целый фонтан воды. Человек с мешком за плечами рассмеялся, и Воронцов даже издали увидел ослепительную белизну его зубов.

Из книги выпал засушенный ландыш, пожелтевший, неживой цветок. Когда-то он цвёл на опушке, в тени низких кустов, пахнущих свежей зеленью. Выглядывал из полуразвёрнутых листьев чарующей белизной зубчатых колокольчиков. Стлал крепкий сладкий аромат по земле, ещё усеянной прошлогодними сухими листьями. Следуя за струёй аромата, они дошли до этого уголка, тенистого, влажного, полного росы и вздохов земли, пробуждающейся от долгого сна. Их пальцы встретились в ландышевой чаще в весенней красе, среди гладких, блестящих листьев, среди гибких стеблей. Их руки обнялись крепким, братским, сердечным пожатием. Пальцы сорвали белый ландыш. Так он и остался, вложенный в книгу на память о том дне, который миновал и прошёл в ряду других дней, выделяясь из них белым ландышевым ароматом, блеском росы на шёлке листьев. Да, был такой ландышевый день. Её и Гришин день.

Теперь в её руке лежала тень тех часов — ненадёжная память, обманчивый символ. Белый атлас пожелтел, круглый колокольчик стал сухим и плоским, в нём больше не пульсировали живые соки. Улетучился чарующий аромат, молодая зелень листа покрылась паутиной жилок, стала серо-желтоватой, болезненной.

— Ландышевый день…

— Ты что-то сказала, Мария?

Она подняла на Воронцова невидящие глаза. Она совсем забыла о его существовании. Забыла, что он сидит в её комнате. А он сидел, внимательный, сочувствующий, с этим вечным невыносимым напряжением во взгляде.

— Так, ничего…

Она держала в руке увядший, сухой цветок. Взвешивала его на ладони. Легче пёрышка. Возможно ли, чтобы он значил когда-то для неё так много? Что когда-то он был обаянием и ароматом, расцветом и красой? Где же тот день, навсегда утерянный, безвозвратно ушедший день? И зачем было срывать цветок, вмешиваться в его удел, в его ландышевую судьбу, белую, хрупкую, ароматную?

Книга была сборником стихов. Здесь было и стихотворение о ландышах, о сухом ландышевом дожде в мокрой роще. Когда-то они вместе читали стихи, и слова звучали мелодией и были таинственны и радостны, как запах цветов. Но теперь время ландышей миновало, и вместе с ними миновало время стихов. Что знали они, лёгкие и полные гармонии, о человеческом несчастьи, о человеческом отчаянии, о чёрной судьбе? Эти стихи о цветах и о любви писались для счастливых людей. Отцветали цветы, истекала кровью любовь, любовь гнила в далёких полях под землёй, уходила навеки в стоне боли, в бессильном взгляде угасающих глаз. Нет, теперь была не пора стихов — стихи обманывали покоем и гармонией, покой и гармония не существовали. Внезапно обрушивался гром и разбивал всё, и всё разрывал в клочья и разносил на все четыре стороны, по всем закоулкам мира.

Конечно, если всё это правда. А может, и неправда. Разве не случалось? Кто-нибудь привозит известие, рассказывает как очевидец, а потом оказывается, что всё было не так…

Только здесь очевидцев не было. Здесь был официальный бланк, формальное извещение. Зачем ты надеешься, глупая, зачем обманываешь самоё себя, когда отлично знаешь, что всё именно так, а не иначе?..

— Я хотел тебе сказать, Мария…

Она осторожно вложила сухой цветок обратно в книгу.

— Я хотел тебе сказать… Может быть, это не нужно, но… Я понимаю… Видишь ли, я хотел бы, чтобы ты никогда не забывала о том, что возле тебя есть человек, преданный тебе, который всегда, всегда сделает всё, чтобы помочь… Чтобы…

Она улыбнулась как-то надменно и презрительно.

— Оставь, пожалуйста.

Чем тут можно было помочь, как можно было изменить то, что случилось? Нет, помощи и быть не могло. Она была одна, и так уж будет всегда. Что может понять доктор Воронцов, преданный друг, способный врач, милый, добрый человек? Ведь не он был молодой, влюблённой до безумия девушкой, а затем молодой, влюблённой до безумия женой. Ведь это не он строил совместную жизнь с любимым человеком, с верой, что это навсегда, на веки вечные. Это не ему светили звёзды среди яблоневых ветвей, и не для него цвели ландыши в мокрой от росы чаще.

— И ты не имеешь права, Мария… Не ты одна, помни, не ты одна… Сколько женщин теперь…

Она покачала головой. Что мог знать Воронцов? Сколько раз они с Григорием говорили друг другу, сколько раз счастливыми губами повторяли, что именно они одни, одни! Нет, никогда не было, не могло быть где-нибудь, между парой других людей, то, что было между ними. Другие женщины, другие мужчины — ну да, столько было женщин и столько мужчин, но вот их любовь была единственная и неповторимая.

— Чего ты, собственно, хочешь от меня? Что я такое делаю? Что я, хуже работаю? Нет, работаю, как работала. Живу, как жила. Так в чём, собственно, дело?

— Не лги, Мария, ты съедаешь себя, губишь, я ведь не слепой. Ты себя мучаешь, терзаешь…

— Ну и что?

— Нужно взять себя в руки.

Она рассмеялась неприятным смехом.

— А разве я не взяла себя в руки? В чём ты можешь меня упрекнуть? Что я, с моста в реку бросаюсь или выхожу на площадь и вою, рву волосы, бью кулаками в стену? И зачем ты вмешиваешься в мою жизнь? Разреши мне жить, как я хочу, я, кажется, имею на это право? Почему тебя так интересует моя личность, мои дела?

Он опустил голову, переплетая и расплетая пальцы.

— Разве у тебя нет более интересного дела, чем высиживать здесь? Ведь я даже не занимаю, так ведь принято говорить, не занимаю тебя разговором. Зачем это всё?

— Есть одна причина, Мария, ты сама отлично знаешь, что причина есть, — сказал он глухо, не глядя на неё.

— Причина… Всё это не так, доктор… Всё это и ненужно, и неправдиво, и, наконец, наконец… скучно.

— Я надоедаю тебе? Я думал…

— Не знаю, что ты думал. А есть одно дело.

— Какое дело?

Она откинула голову на спинку кресла и прикрыла глаза.

— Так вот есть одно дело, в котором ты лично мог бы помочь. Так нет же, твердит всё одно: «видишь ли, Мария, знаешь ли Мария…»

— Чего ты так раздражаешься? Какое дело? Ты никогда не говорила мне.

— Не говорила? — удивилась она. — Да, правда, не говорила. Я должна поехать в Берёзовку.

— В Берёзовку?

— Ну да, не в Нью-Йорк же и не в Шанхай! В Берёзовку.

— Как это поехать?

— Обыкновенно. Как вообще ездят. Сесть в поезд и поехать.

Он помолчал минуту.

— Надолго, Мария?

— Нет, зачем же надолго? Просто я хочу поехать, посмотреть. Один раз посмотреть. Понимаешь, один раз посмотреть!

— Ты думаешь, тебе это поможет?

— Ничего я не думаю. Ах, откуда я могу знать? Вот ты говорил: всегда, если понадобится… Так вот, не смог бы ты без лишних расспросов как-нибудь устроить это? Мне пришлось бы говорить с директором… А я не могу… Так вот если бы ты…

Он минуту подумал.

— Это можно устроить. Мне нужно ехать обследовать госпиталь, в связи с этими сообщениями, помнишь, я говорил тебе. А это ведь следующая станция за Берёзовкой. Поедем…

— А это обязательно нужно — вместе с тобой? Я ведь хочу одна посмотреть. Совсем одна.

— Не волнуйся, Мария. Мы поедем вместе, ты выйдешь в Берёзовке, а на обратном пути я захвачу тебя. Мне достаточно одного дня, тебе, вероятно, тоже. Берёзовка, говорят, очень разрушена.

— Не знаю. Ничего не знаю. Я должна сама увидеть.

Она взглянула на часы.

— Ты собираешься ещё куда-нибудь, Мария?

— Нет… Но ты, вероятно, уже уходишь?

— Разумеется, уйду. Ты сегодня не особенно мила со мной.

— Я вообще не мила. И не намерена быть милой. Я не вижу причин быть милой.

— Со мной?

— Ни с тобой, ни с кем-нибудь ещё. И вообще…

— До свидания, Мария. Я думаю, что на будущей неделе удастся всё устроить, раз тебе уж так хочется.

— Хочется. Мне давно хочется. Кажется, тут нет ничего особенного, посмотреть на Берёзовку?

— Конечно, ничего особенного. Только… Нужно ли это?

— Ох…

— Ну, хорошо, прости меня, Мария, будь здорова.

Она проводила его до прихожей и торопливо вернулась в комнату. Ещё две-три минуты, и было бы поздно.

Теперь она включила радио. Сколько раз за время войны она включала радио и слушала, нет, жила тем, что говорил диктор!

— Наши войска, развивая наступление, заняли…

Название местностей. Она закрыла глаза и слушала. Ведь недавно ещё она воспринимала каждую сводку как привет от Гриши, как весточку от Гриши. В каждой из местностей, о которых говорилось, мог быть Гриша. Это он занимал деревню и врывался в город, он обходил с фланга, он шёл ускоренным маршем, он атаковал и истреблял врага, брал пленных и захватывал трофеи. Это Грише играли радостный марш. Грише слала свой привет столица Москва, в грохоте орудий, в сиянии цветных ракет, в упоении и восторге, в счастьи победы…

Деревни, местечки, станции — ещё, и ещё. Только теперь это уже не было приветом от Гриши, весточкой от него, его счастливым голосом, несущимся к ней сквозь неизмеримые просторы. Этого голоса уже не было, Гриша уже не шёл в атаку, не вступал в города, не освобождал деревень, не двигался вперёд в великом марше. Не он уничтожил неприятельские танки, о которых шла речь в сводке, не он взял в плен этих немцев, которых сейчас перечисляли, не он взял орудия, о которых сейчас сообщал голос по радио…

— Берёзовка…

Нет, это не та Берёзовка. Их Берёзовка, счастливое место, где они впервые встретились, где они на веки веков полюбили друг друга, освобождена уже давно, уже несколько месяцев тому назад. Было много Берёзовок — других, неведомых. Но существовала только одна, где раздавался радостный голос Григория, и звучали по дороге его быстрые шаги, и вечером в саду слышалась его любимая песня: «Спят курганы тёмные»…

Она склонилась головой на сложенные руки и перестала слушать сводку. Там уже не говорилось о фронте. Где-то были фабрики, на которых работали, где-то были колхозы, в которых трудились, были люди, которым давали ордена, где-то далеко, далеко. Но здесь, в комнате, где забыли включить свет, был только Гриша и его песня о парне, о молодом парне, вышедшем в донецкую степь. Песня неслась, звучала Гришиным голосом, мягким, весёлым Гришиным голосом, единственным в мире. Она ясно слышала не только слова, но каждое повышение и понижение тона, трепет мелодии. Голос лился из тьмы, вибрировал, наполнял собой мир. Как тогда, как раньше, когда она думала, что это песня как раз о Грише, о радостном молодом парне, который вышел в широкую донецкую степь на большие, важные дела, на счастливую кипучую работу. И шумный ветер обвевает его виски, радуясь его силе, веселью, молодости. Это о себе пел Гриша, о нём были и слова и мотив.

Напев звучал, разливался, наполнял собой мир. Гришина песня, Гришина песня…

В соседней комнате зашлёпали туфли. Дверь скрипнула.

— Что это ты сидишь в потёмках? А тот уже ушёл?

Яркий свет залил комнату. Мария заморгала глазами, ослеплённая неожиданным светом. Гришина песня умолкла, грубо прерванная. Голос по радио перечислял цифры и данные, относящиеся к какой-то шахте.

— Я прозевала сводку, думала, что он всё ещё сидит тут. Что было в сводке?

Мария пыталась вспомнить, но напрасно. Татьяна Петровна пожала плечами.

Поезд остановился на маленькой станции. Мария вышла, забыв проститься с Воронцовым. Пока поезд не двинулся, он смотрел, как она бредёт по грязной дороге, мимо развалин разрушенной дотла станции. Она показалась ему маленькой, покинутой, безнадёжно одинокой на подёрнутом сырым туманом пустыре. Он бросился к дверям, но вагоны уже заскрипели, заскрежетали, и поезд двинулся.

Мария брела медленно, с трудом вытаскивая ноги из липкой грязи, в эту странную зиму без мороза. Клочья тумана стлались по обнажённым полям. С криком пролетела стая ворон и с криком опустилась на землю за низким сосновым леском. Мария повела глазами вокруг. Серый, безнадёжно серый мир. Дождя не было, но в воздухе стояла сырость и холодной росой оседала на лице.

Показались высокие сосны. Дорога свернула в сторону.

Теперь Мария увидела первое строение, маленький заводик. Его шум и грохот когда-то были отчётливо слышны в посёлке. Пронзительный гудок будил население по утрам и оповещал об обеденном перерыве. Ей захотелось улыбнуться ему, как старому, хорошему знакомому.

Но заводика не было. Среди сосен виднелось что-то странное, напоминающее остов допотопного животного. Здание не рухнуло от снарядов: крепкий скелет, облечённый бетоном и цементом, — выдержал. Взрыв бомбы и удар воздушной волны смяли, исковеркали этажи и цеха, погнули крышу, измяли стены, словно заводское здание было детской игрушкой из пластилина. Серый цвет стен ещё подчёркивал сходство — фантастический мамонт, таинственный зверь, огромный и бесформенный, притаился в сосновом лесу.

Мария почувствовала, как у неё сжалось сердце. Здесь, в этом здании, которое перестало быть зданием, начинал свою работу инженер Чернов. Здесь он бегал по этажам и бдительно следил за работой машин, за дыханием их мощных лёгких, за давлением в котлах, за стремительным бегом колёс, за шелковистым шелестом приводных ремней.

Грязно-серые пласты снега лежали по обочинам дороги. Из них сочились струйки воды, подмывали их снизу, растопляли, разламывали на части. Капли воды дрожали на обнажённых кустах. Капли воды падали с сосновых ветвей в широко разлившиеся лужи, в отвратительную, раскисшую грязь.

Здесь когда-то было радостное лето и купались в золоте солнца сосновые ветви, и Гриша, идя ей навстречу, поднимал высокими сапогами пыль по ослепительно белой дороге.

Сосны редели. Они мельчали, переходили в низенький лесок, в отдельные косматые деревца, не заслоняющие горизонта.

Но на горизонте ничего не было видно. Серый, рваный туман, серое, мокрое небо и время от времени тяжело перелетающие стаи ворон.

Вот сейчас будет школа, высокий белый дом с колоннами.

Но школы не было. Лежала только груда развалин, отдельные кирпичи, чёрные пятна пепелищ.

Странная мысль пришла Марии в голову — она заблудилась. Сошла не на той станции, пошла не той дорогой, в совершенно незнакомый посёлок, в котором никогда раньше не была и который уже перестал существовать.

Но это было не так. Правда, станция была сожжена дотла, но кто-то написал на доске знакомое название и прибил её к обгоревшему столбику. Фабрика и лес остались почти такими же, как прежде. И эта груда развалин была когда-то школой, большой белой школой с греческим фасадом, с рядом высоких колонн. Над этой школой с её греческими претензиями подшучивал Гриша, когда они проходили мимо, отправляясь на прогулку в лес.

Она уже открыла рот, чтобы сказать Грише, что уже нет колонн и греческого портика, как вдруг её, как обухом, ударила мысль, что Гриши с ней нет. Он не идёт рядом, не видит того, что видит она. И что его уже вообще нет, он — «пал смертью храбрых».

А она вот бредёт по непролазной грязи, чтобы найти места своей прежней любви, ещё раз взглянуть, убедиться, что было всё это, было…

Здесь начинается улица. Но улицы нет. Небольшие груды пепла и углей. Торчит кирпичная труба, словно воздетая к небу окровавленная рука. От развалин тянет резким, тошнотворным запахом гари. По разбитым кирпичам течёт вода.

По обе стороны грязной дороги такие же жалкие развалины. Ни одной стены, ни одного окна, — трудно поверить, что когда-то здесь были дома. Скелеты железных заржавевших кроватей — вот единственный признак, что здесь когда-то жили люди.

Она шла, как во сне, силясь узнать знакомые, такие знакомые места, но всё стёрлось, распалось, превратилось в кладбище разбросанных кирпичей, в бесформенные пятна чёрных пепелищ. Безошибочная примета — верба на повороте, липа перед домиком железнодорожника, фруктовый сад возле клуба — всё исчезло. Деревьев не было, словно их скосила беспощадная рука, для которой мощный ствол и развесистая крона значили не больше хрупкого стебелька, травинки.

Мария беспомощно огляделась. Где, собственно, она находится? Да, мостик тут, мостик уцелел. Три тёмные мокрые доски, переброшенные через ров. Перила лежали на земле, из разбитой вдребезги балки торчали сотни заноз.

Она перешла через мостик и снова растерянно остановилась. Где-то здесь, рядом. За несколько десятков шагов вправо должен быть угольный домик знакомой многочисленной семьи, потом второй домик двух одиноких стариков, у них в саду стояли ульи, потом…

Но ничего этого не было. Ни угольного домика, ни улицы. Далеко по равнине простирались ряды пепелищ, всё было плоское, ровное, словно здесь никогда ничего не росло.

Она стиснула руки и повернула назад. Ещё раз прошла от мостика по тому направлению, где должен быть дом, их дом. Липкая грязь приставала к ботинкам. Она еле тащила ноги, попадала в лужи, в ботинках хлюпала вода, чулки до колен промокли. Она вспотела, несмотря на холод и сырость. Волосы выбились из-под берета, неприятно липли ко лбу.

Теперь она побрела на ближайшее пепелище. Под ногами затрещали мокрые угли. Опять скелет железной кровати, опять дверца от печки, которая уже не существует. Как же здесь узнать, как найти?

Но должно же само сердце подать знак, почувствовать. И она плелась от пепелища к пепелищу. Она спотыкалась, дыхание со стоном вырывалось из лёгких. Ведь где-то здесь должен быть этот маленький домик. Здесь она познакомилась с Гришей. Он стоял за забором, высокий, светловолосый, и спрашивал дорогу. Глуховатая бабка, хозяйка, старалась понять, чего от неё хотят. Она безуспешно приставляла руку к уху, сдвинула с него грязный, бессменный платок. Гриша смеялся и весело кричал ей прямо в ухо.

Мария вышла по тропинке из чащи малинника, подошла к изгороди, объяснила ему дорогу. Она, как сейчас, помнит его большую загорелую руку на изгороди. С назойливой отчётливостью она видела теперь даже пальцы, — на среднем белый шрам, бросающийся в глаза. Ей захотелось тогда спросить — неизвестно почему ею овладело глупое, детское любопытство, — откуда этот шрам. Она даже покраснела, подумав, как бы это получилось. Он смотрел на неё весёлыми глазами — да, у Гриши и улыбка, и глаза, и походка, и голос, всё было весёлое. Первое, что бросилось в нём в глаза, — кипящее, щедро переливающееся через края веселье.

Так это и началось — «с первого взгляда», как писали раньше в глупых романах. Но, видно, и в жизни так бывает. Она сама тому пример. Гриша сразу же забыл про дорогу, о которой расспрашивал, не потрудился даже пройти несколько шагов до калитки — одним прыжком перескочил изгородь.

Неужели от этой изгороди не осталось ни следа? Мокрыми, озябшими пальцами она раскапывала развалины. Острые осколки кирпича больно ранили её руки. Не найдётся ли хоть дощечка, хоть щенка, по которой сердце безошибочно узнает её? Дерево сохранило прикосновение загоревшей сильной руки. Пальцы найдут его, рука ещё раз пожмёт руку Григория, ещё раз сольётся с ней в пожатии.

Угли, разбитые кирпичи, обгоревшие лоскутья неизвестно чего, обломки, среди которых ничего невозможно узнать. Немые и холодные.

Она ещё раз вскочила в отчаянии, в приступе внезапной энергии. Да, малинник мог сгореть дотла. Но где-то должен быть сад, большие, старые, развесистые яблони. Где-то ещё подымается над землёй ствол, который поддерживал великолепную когда-то крону. Ночью они смотрели вверх, в ветвях цвели звёзды, звёзды золотыми яблоками висели над головой.

Приходит счастье и смотрит серыми глазами из-под чёрных бровей, а над головой цветут звёзды, большие золотые звёзды в чёрной листве яблони, а где-то далеко поют песни, слов нельзя разобрать, потому что в этот момент всё кругом — песня и всё — Гриша.

Она застонала. Яблони не было. Не было и признака какого-нибудь ствола. Всё выкорчевала страшная рука войны.

Теперь Мария стояла над маленькой речушкой, лениво текущей между островками снега. Значит, уже конец. Речушка — это граница посёлка. За ней тянулись поля, перелески, пески. Она уже прошла всю улочку. Прошла ли? Неизвестно даже, была ли она на ней.

Мария опустилась на мокрые кирпичи. Она ещё раз до глубины, до дна души постигла, что Гриша погиб, что его уже нет. Словно здесь, в сожжённом посёлке, где они познакомились и полюбили друг друга, он умер вторично. Бесповоротно. Бесследно. Где же его могила, как разыскать её на беспощадных путях войны, на беспредельных полях боёв, на страшных плацдармах битв, если она не могла найти даже следов улицы, дома, сада, где солнечным летом родилась их любовь?

— Мария Павловна?

Она вскрикнула от неожиданности. Перед ней внезапно выросла человеческая фигура, пожилая женщина в платке, опирающаяся на палку, серая, словно смятая, как всё, что оставалось здесь.

— Не узнаёте меня? Да я же Головкина, молоко ещё вам носила.

Было что-то знакомое в этом лице, в очертаниях губ.

— Головкина? — неуверенно спросила Мария, стараясь вызвать в памяти что-то неуловимое.

— Постарел человек, — сказала женщина и, сильнее опершись на палку, внимательно посмотрела на Марию. — Все мы постарели…

Теперь Мария узнала её. На одно мгновение исчезли седые волосы и морщины на лице, из-за них показались круглые румяные щёки, блестящие чёрные волосы и белые зубы, открытые улыбкой. Но припомнившийся образ исчез, как стёртая картинка, и осталась пожилая женщина с седыми волосами, выбивающимися из-под платка.

— Пришли посмотреть на старые места?

Мария бессознательным движением заломила руки.

— Я хотела… хотела увидеть…

— Вот так-то у нас! — Головкина развела руками, словно показывая своё царство. — Ничего не осталось, сожгли дотла. Так и живём.

Только теперь Мария заметила человеческое жилище неподалеку. Груда кирпичей, промазанных глиной, сверху набросаны ветки, куски фанеры, брезента. Это было похоже на неуклюжую берлогу, сооружённую животным. Но из заржавевшей погнутой железной трубы вился едва заметный дымок. В логове жили люди.

— Всё пожгли вокруг, до последнего. Бегали с бидонами и обливали бензином. Каждый дом, сараи, хлевы. Мы как потом пришли, так я и не узнала, где раньше наш дом был. А Григорий Иванович где?

Мария собралась с силами. Вслушиваясь в собственный голос, как в чужой, незнакомый, она вымолвила эту истину, невероятную, невозможную и — всё же истину:

— Григорий… погиб…

И бессознательно пояснила не своими словами, а словами официального извещения, прозвучавшими в её собственных ушах искусственно и парадно:

— Пал смертью храбрых…

И сразу ей стало стыдно этих парадных слов, которые можно написать, которые можно прочесть, можно услышать от кого-нибудь чужого, но которыми не говорят о близком, о муже.

Головкина не удивилась ни форме, ни содержанию её ответа. Она приняла это, как самый естественный факт.

Правда Григорий был для Головкиной лишь одним из работающих на фабрике инженером и потребителем молока от пегой коровы. А теперь был одним из миллионов тех, что «пали смертью храбрых»…

Мария вдруг почувствовала себя невероятно одинокой и покинутой на развалинах посёлка. Она пожалела, что встретила знакомую. Ей захотелось, чтобы та уже ушла, уползла в свою берлогу, не смотрела равнодушными глазами.

— Моего тоже нет. Ушёл с нашими ещё тогда, осенью. Вот не видать его что-то. А сыновей немцы повесили. Там, на соснах, возле завода.

Она сказала это просто, деловито, как будто о совершенно естественной вещи. И Марии стало мучительно стыдно, словно она совершила какую-то подлость.

— Да, да…

Она проследила глазами за взглядом женщины. Головкина смотрела на мокрую серую равнину, на пропахший гарью пустырь, бесплодный пустырь, который был когда-то заводским посёлком.

— Здесь был бой?

— Никакого здесь боя не было. Наши обошли их кругом, так они сами отсюда бежали.

Мария ещё раз огляделась.

— Не было боя? Так зачем же?

— А кто их знает! Фрицы, фрицы и есть… Месяца два они тут квартировали во всех домах, народ повыгоняли, так что мы скитались и по лесу и где попало. А когда уходили — сожгли. Бегали с факелами и — чтоб уж всё аккуратно, по порядку… Не то что дома, забора даже ни одного не пропустили, ни одной дощечки.

— А деревья? — спросила Мария с внезапной странной надеждой. Вдруг окажется, что та яблоня уцелела, что она её не заметила. Головкина покажет рукой — и глаза вдруг увидят, что яблоня стоит на пепелище, распростирает свои длинные, свисающие вниз ветви, отяжелевшие от любовного шёпота и вздохов, ветви, на которых цвели звёзды.

— Деревья-то они ещё раньше вырубили. Печки топили… Яблоня так яблоня, груша так груша, им что… Да и так, просто со злости, видно… Кусты все вырубили, где только был какой. Помните, может, у нас сирень была, целый лесок? Так тоже вырубили до последней веточки, да так и бросили… Известно, фрицы…

Мария пошла обратно. Опять мостик — сколько раз они вместе проходили по этим трём шатким доскам! Она жадно глядела на покрытое слоем грязи дерево, словно на нём ещё можно было найти следы Гришиных ног.

Но ведь после Григория здесь прошли сотни тяжёлых немецких подкованных сапог и растоптали, стёрли, уничтожили навсегда следы Григория.

Она стала дрожать от холода. Зубы стучали. Только теперь она почувствовала, что ноги у неё мокрые, а лицо словно одеревянело. Медленно тащилась она по дороге к станции. «Как с похорон», — подумалось ей. Она не была на похоронах Григория, да и как она могла быть на его похоронах? Он пал смертью храбрых неизвестно где, и неизвестно, где он лежит в земле. А может, его разорвало на клочки? Может, от него осталась только горсточка пепла, в которой тщетно доискиваться останков человека?

Да, она похоронила его сейчас здесь, на месте их молодой, радостной любви. Большая у Гриши могила, неизвестно, где опуститься на колени и прильнуть губами к мокрой земле.

Она шла, устремив вперёд невидящие глаза, вдоль грязной дороги. Здесь они ходили вместе, — она выбегала к нему навстречу, не в силах дождаться его. Потом они шли к дому, который уже был их общим домом. Неопрятная бабка Авдотья заваривала малиновый чай. Григорий подозрительно осматривал посуду, пока Мария не успокаивала:

— Не разглядывай, не разглядывай, я сама вымыла.

— Правда, сама?

— Ну, конечно, правда.

Бабка Авдотья, к счастью, была глуховата и не подозревала о Гришиных сомнениях. Она стояла у печки, подперев ладонью щеку, и с удовольствием наблюдала, как пьют её малиновый чай. Она любила угощать их подозрительным супом, сваренным в заржавленном чугунке, какими-то лепёшками, и им приходилось всячески защищаться от этих угощений. Она качала головой по поводу их «барских выдумок», когда они умывались утром и вечером, и, чтобы не дразнить дракона, как говорил Григорий, он сам носил воду из ближайшего колодца. И всё же бабка Авдотья любила их обоих, а к Григорию питала нечто вроде обожания.

— Григорий, — сказала громко Мария и остановилась, взглянув на серое, низко нависшее, безнадёжное небо. То самое небо — лазурное, золотое, сияющее небо их любви. Неужели тогда в самом деле не было дождей? Она пыталась вспомнить и не могла. И вдруг в памяти всплыли кусты малины, отяжелевшие и блестящие от дождевых капель, зашелестел быстрый дождик в ветвях яблони. Да, и тогда были дождливые дни, и всё же всё помнится в золоте и лазури, в обильном цвету, в ласковом тепле, в безмерно щедром солнце, любовном, сияющем, одаряющем…

Хлюпала грязь под ногами. Вороны снова поднялись тяжёлой стаей, как рваные лоскутья, несомые ветром, промелькнули в воздухе и опустились на землю.

И вдруг, среди этой утомительной серости, среди сонных, надоедливых, удручающих, выцветших красок, там, где небо походило на грязную дорогу, а дорога подымалась серым мокрым небом, в глаза бросилось красноватое зарево, словно луч солнца упал на низкие заросли.

Мария остановилась, а затем, не переводя дыхания, пошла в сторону от дороги, провалилась в канаву, скользя и падая в грязь. Она ухватилась руками за увядшую, мёртвую траву, пока не выбралась на другой край, где узкой полоской росли кусты красной вербы, гибкие, стройные прутья, нежные веточки, как туман, освещённый вечерней зарёй. Радостной Гришиной улыбкой, весёлым Гришиным взглядом расцветали красные веточки, струя вербы среди редкого сосняка. Мария вошла в мокрую чащу, она шла с распростёртыми руками. Устремлённые вверх побеги скользили под её руками, ласкали их своим прикосновением. Небольшие выпуклости на ветвях — зародыши будущих почек — задерживали капли сырости и стояли словно в утренней росе. Здесь, в зелёной вербной роще, среди шелеста узких листочков, в волнующемся море светлой, юной зелени, они впервые поцеловались. Она шла вперёд, мокрые ветки били её по лицу, она шла, как безумная, вдруг почувствовав, что нашла Гришу. Она прижимала к себе гибкие побеги, шептала прерывистые слова, захлёбывалась стонами, пока не упала на мокрую, раскисшую землю в страшном, сотрясающем всё тело рыдании, в безнадёжных слезах, в безграничной своей скорби, в несчастьи, валящемся на плечи, словно гора. Показалось, что стоит только крепко захотеть — и она умрёт здесь, в чаще красной вербы, которая когда-то сочувственно скрыла от прохожих чистый поцелуй, словно данный не губами, а самим сердцем в счастливый день любви, безвозвратно утерянный, разметённый военным вихрем, втоптанный в землю немецкими сапогами, разорванный в клочья немецким снарядом, пробитый насквозь немецкими пулями.

Она очнулась с ощущением грязи во рту. Смеркалось. Красные веточки погасли, их окутал сырой, туманный сумрак. Ещё раз умирал Гриша, бесповоротно, навсегда, навек. Мария поднялась, с трудом переставляя застывшие ноги. Машинально она стала отчищать от грязи пальто, но глина пристала рыжими полосками к ворсистому материалу, руки были в грязи. Она поплелась к станции. Ей показалось, что канава превратилась в глубокий непроходимый овраг. Она снова поскользнулась и упала. Ей пришлось пролежать несколько минут, чтобы собраться с силами и встать, хотя, в сущности, она сама не знала, зачем это делает и зачем снова идёт той же дорогой. Мрак притаился под соснами, мрак окутывал обезображенный скелет завода, который в сгущающихся сумерках ещё сильнее походил на допотопное животное.

Она шла с трудом, не глядя под ноги. Начал моросить пронизывающий дождь. Она ловила губами бьющие по лицу капли дождя и удивлялась их солоноватому вкусу. Из потрескавшихся губ сочилась кровь. Она взглянула на руки и увидела кровь на пораненных острыми осколками кирпича пальцах. Чья это кровь? Григория? Нет, не его, ведь не она перевязывала Гришу. И не только не она — никто не помогал ему, никто не спасал его, потому что спасения уже не было. Он умер не от ран, он «пал смертью храбрых»; да, так было написано. Он погиб сразу, на поле славы, за родину, за Сталина…

Но почему, когда об этом думаешь, в голову приходят знакомые слова, готовые формулы, сто раз читанные в газете? Видно, так оно и было, видно, в этих словах билось сердце, пульсировала живая кровь, а жизнь и силу этим словам давали все те, кто пал на поле славы за родину, за Сталина. Других слов не могло быть…

Она вдруг удивилась — о чём она думает, идя с похорон Гриши. Нет, это не она думала, это само думалось, будто помимо её участия.

На станции к ней присматривались с удивлением. Поезд должен был притти через час. Она уселась на единственной, расшатанной скамейке и терпеливо ждала, глядя в одну точку на полу. Воронцов выскочил из поезда, она сразу его заметила, больше никто не слез. Она позволила ввести себя в вагон, не заметив его, полного ужаса, взгляда.

— Мария, ты же совсем мокрая, у тебя руки в крови…

Она взглянула на свои руки. Потом на него. Оглянулась, не прислушивается ли кто-нибудь, но в вагоне был полумрак и все дремали. Она наклонилась к нему и, словно доверяя тайну, прошептала на ухо:

— Знаешь, Григорий на самом деле погиб…

Он взял её ледяную руку и, крепко сжав её, задержал в своей.

— Мария, Мария, неужели ты до сих пор…

Он не кончил. В его близоруких глазах она увидела испуг.

Она покачала головой. Она не сошла с ума. Только до сегодняшнего дня она всё ещё не знала. Не то чтобы она не верила. Но смысл извещения не дошёл до неё. И только теперь, в этом посёлке, который уже не существовал, среди этих уцелевших верб она похоронила Григория, поняла, что означают слова, которые она раньше сто раз читала невидящими глазами: «пал смертью храбрых».

Она неуверенно улыбалась, глядя во мрак за окном. Вагон грохотал и покачивался.

— Тебе телеграмма, — сказала Татьяна Петровна.

— Телеграмма? От кого?

— Я и не посмотрела. Она лежит у тебя на столе.

Мария неторопливо снимала перчатки, пальто. Непременно запрос о здоровьи кого-нибудь из пациентов и, верно, как назло, о ком-нибудь, кому очень плохо. Быть может, они — матери, жёны, сёстры — чувствуют на расстоянии сотен и тысяч километров, быть может, до них неизвестным путём доходит тревожный сигнал, весть о том, что тот, кого они любят, уходит, что в борьбе со смертью он побеждён.

Вот сама она ничего не чувствовала, не знала, пока не пришло извещение. Как же тут верить в предчувствия? Гриша был с нею, был постоянно, не покидал её ни на миг, она чувствовала его присутствие, слышала голос, видела улыбку. А между тем всё это оказалось неправдой — его уже не было в живых в то время, когда она была совершенно уверена…

Она развернула телеграмму, пробежала глазами два ряда букв, — узкие неровно наклеенные полоски, — и не поняла. Прочла ещё раз. По телу пробежал озноб, неудержимая дрожь.

— Хочешь чаю? — спросила мать из другой комнаты. Она не ответила. Она держала в руках телеграмму, невероятные слова, которые невозможно понять.

Стоптанные туфли Татьяны Петровны зашлёпали по комнате.

— Чего ты такая? Что за телеграмма?

Она взглянула на мать непонимающими глазами.

— От кого это опять? — ворчливо спросила старушка. Она не выносила всего, что могло играть какую-нибудь роль в жизни дочери и не относилась к Григорию. Она не терпела Воронцова, ворчала при каждом звонке, подозрительно поглядывала на каждое письмо.

— Телеграмма… Телеграмма…

Она ещё раз расправила смятую бумагу. И, заикаясь, ошибаясь, с паузами, прочла:

— «Григорий Иванович раненый в нашем госпитале Соня».

Старушка вырвала у неё из рук телеграмму. Ещё раз шёпотом прочла её и залилась слезами.

— Жив, жив, жив…

Она торопливо выбежала в другую комнату, не обращая внимания на дочь. Для неё воскресал Григорий, для неё он возвращался к жизни, сейчас это было её и только её дело. Было слышно, как она громко шептала молитву. Ну, конечно, первое, что она сочла нужным, это упасть на колени перед иконой и молиться.

Мария ещё раз прочла телеграмму. Соня с самого начала войны работала в далёком тыловом госпитале. Откуда же мог там взяться Гриша, ведь извещение пришло с фронта? Кроме подписи приятельницы, тут ничего невозможно было понять.

Она вынула из ящика извещение о смерти мужа и внимательно разглядела. Это вне всякого сомнения извещение о смерти. Не из какого-нибудь госпиталя, а из части, где служил Гриша. Как же так? Там-то ведь лучше знают, чем Соня… При чём же тут Соня?

Она сжала руками виски, смертельно боясь повторить, даже подумать слово, которое сказала мать: «жив». Потом окажется, обязательно должно оказаться, что это ошибка, какое-то нелепое недоразумение.

Татьяна Петровна вернулась в комнату. Лицо её сияло. Она изумлённо взглянула на дочь.

— Чего это ты? Стоит столбом и хоть бы что. Ведь Гриша-то жив!

— Не знаю, — с трудом прошептала Мария. — Ничего я не знаю.

— А телеграмма, телеграмма-то!

На столе лежали рядом два клочка бумаги, две помятые бумажки. Извещение о смерти и извещение о жизни. Которой следовало верить? Которой можно было верить?

— Ничего я не понимаю, — сказала она глухо. Где-то в глубине сердца загоралась радость, внезапная искорка, готовая вспыхнуть ярким пламенем. Мария душила эту слабую искорку, не давала ей разгореться. Уж это было бы слишком жестоко, слишком ужасно — два раза потерять Григория. Сердце болело, как рана, и боялось уже всего — и боли, и радости, потому что радость могла оказаться ещё более мучительным страданием.

— Чего же тут понимать? Лежит в госпитале, ведь Соня…

— Да, да… Откуда же Соня могла узнать про Григория? — Вдруг в её голове мелькнула какая-то мысль. Она проверила адрес. Нет, телеграмма адресована ей.

Она засуетилась по комнате, схватила перчатки.

— Куда ты собралась?

— Нужно, нужно… Посоветоваться, спросить…

— Опять Воронцова?

— Да, да, Воронцова…

Разумеется, с кем же ещё посоветоваться? Должен же прочесть, сказать своё мнение, объяснить всё это кто-нибудь нормальный… И как можно скорее, а то она сойдёт с ума…

— И никуда ты не пойдёшь. Вот сумасшедшая! Только что пришла с работы, с лица — краше в гроб кладут, и опять бежать! Пойду попрошу дворника, его мальчонка сбегает, приведёт тебе твоего Воронцова, раз уж ты без него жить не можешь! А ты садись!

Неожиданно для самой себя Мария послушалась. Может быть, потому, что силы отказались служить. Ноги вдруг стали слабыми, беспомощными, словно из них вынули все кости. Она опустилась на стул. Комната качалась, кружилась вокруг неё.

Она послушно пила чай, не чувствуя, что обжигает губы. На столе лежали две бумажки, и глаза не могли оторваться от них. В которой из них правда, которая из них решает судьбу?

Дата! Эта мысль внезапно ослепила её. Дата извещения была известна. Она повторяла её тысячи раз. Глубоким рвом, бездонной пропастью легла эта дата между прежней и теперешней её жизнью, вздымалась высокой, до неба, стеной между прежними днями и теперешней жизнью. Но телеграмма?

Цифры, цифры, цифры. Целая строчка. Что они означают, как расшифровать их, как понять их смысл? Которое сегодня? Она пыталась вспомнить, но мысли мелькали, непослушные, разорванные, как гонимый ветром туман. Какой это день? И какой месяц? Какой год наконец? Она с трудом вспомнила год. Ну, да, конечно…

— Опять что-то там ещё стараешься вычитать?

— Дату… Не могу найти.

— Покажи.

Татьяна Петровна нацепила на нос очки в железной оправе. Да, оправу так и не починили, дужка связана белой ниткой. Как это она всегда забывает!.. Дорогой в госпиталь вечно повторяет себе: очки, очки… А потом, когда начинаются все госпитальные заботы, это выпадает из памяти…

«О чём я думаю? — испугалась Мария. — Ведь Гриша…»

— Погоди, здесь что-то есть… Ага… Нет… не знаю… Понаставили цифр, вот и ломай себе голову… Да зачем тебе это? Телеграмма — и всё, пусть даже запоздала. Случается, письмо и то раньше дойдёт. Послала бы письмо, мы бы больше узнали. А так только и известно, что жив.

Резко прозвучал звонок. Татьяна Петровна заторопилась открывать.

— Что случилось, Мария?

Воронцов запыхался, видимо, он бежал бегом всю дорогу и теперь отирал платком пот со лба.

— Пришла телеграмма! Григорий жив! Ранен, в госпитале! — торопливо сообщила ему Татьяна Петровна, забыв в этот момент свою нелюбовь к молодому врачу.

— Григорий?.. Жив?

— Иди, иди скорей сюда… Телеграмма…

Не здороваясь, Мария протянула ему бумажку.

— Как же это, Мария?

Она ошиблась. Воронцов держал в руках извещение о смерти.

— Нет, не думай, что я сошла с ума. Это не то! Вот, вот…

Он внимательно читал телеграмму.

— Посмотри, посмотри, какая дата… Я ничего не понимаю…

Руки его слегка дрожали. Он несколько раз пробежал глазами текст.

— Мария, я хотел бы, чтобы ты поверила… Я счастлив, я так счастлив…

О чём он говорит? Какое ей дело до его чувств? Ей же нужно только одно.

— Дата, посмотри, какая дата! Я не могла разобрать.

— Успокойся, Мария. Мы всё это выясним. Видишь ли, дата…

— Что? — прервала она его с колотящимся от страшного волнения сердцем.

— Дата… более ранняя…

Мария окаменела. Голос Воронцова доносился до неё откуда-то издалека. Значит… всё-таки.

— Но это ничего не значит… Ведь то извещение… А тут госпиталь… Видимо, произошла ошибка, дата тут не имеет значения, может быть, она совершенно не имеет значения…

— Я ей толкую, толкую, а она сидит, как помешанная. Конечно, где уж там старухе-матери знать… — раздражённо вмешалась Татьяна Петровна.

— Виктор… Я должна знать наверняка… Поймите же вы, что я должна знать…

— Да что тут такого? Садись и поезжай — только и всего. Ведь он же лежит раненый! — возмутилась мать.

— Нет, так сразу ехать нельзя, — возразил Воронцов. — Мы дадим телеграмму главному врачу.

— Да, да, чтобы уж наверняка…

Она стала нервно суетиться.

— Да где же мой чемодан…

— Зачем тебе чемодан, ты же пока не едешь… Господи, какой народ пошёл, всё не так, всё шиворот-навыворот — ни тебе горевать как следует, ни тебе радоваться не умеют.

Она пожала плечами и тяжело двинулась в кухню. Слышно было, как она сердито переставляет кастрюли, Что-то ворча про себя.

— Не знаю… Ничего я не знаю… Если бы я хоть могла поверить…

— Успокойся, Мария. Мы телеграфируем, через два-три дня будет ответ. Я дам телеграмму главному врачу. Это мой знакомый.

— А если…

— Не думай теперь об этом. Не мучай себя, сейчас ещё ничего нельзя сказать… Хотя мне думается, что Козлова не ошиблась. Видимо, его нашли санитары другой части и перевезли в госпиталь… Это случается.

— Виктор, а если за это время…

Он не понял.

— Что!

— Нет, ничего, ничего…

Этого не следовало, нельзя было произносить. Но эта мысль всё время навязчиво лезла в голову: Соня не ошиблась, Гриша действительно был в госпитале, не погиб, но теперь он умер, умер раньше, чем была получена эта телеграмма, путешествовавшая бог знает какими путями. Умер не в день, упомянутый в извещении, а вчера, сегодня, лежит теперь мёртвый в госпитале, умрёт завтра, и всё сразу опять окажется чёрной дырой, пропастью, беспредельной и безграничной пустыней, по которой приходится итти, итти, без смысла и цели…

— Два-три дня терпения, и мы будем всё знать, — говорил Воронцов, и Мария успокоилась. Она почувствовала вдруг доверие к его спокойным словам. В них звучала такая убеждённость.

— А потом ты поедешь к нему или его привезут сюда. Увидим, как это лучше устроить. Независимо от телеграммы я постараюсь ещё позвонить в госпиталь. Это будет лучше всего. Я позвоню туда.

— Ох… — Она молитвенно сложила руки. Как это ей самой не пришло в голову? Телефон! Сообщение прилетит быстро, и всё сразу выяснится! А вдруг… вдруг сам Гриша… Услышать его голос из далёкого города… Гришин голос…

Воронцов ушёл. Мария сидела, опершись подбородком на руки, не имея сил отвести глаза от бумажек, одна из которых возвещала смерть, а другая — жизнь.

Мир был красным туманом. Капитан Чернов блуждал в этом кровавом тумане, не сознавая, что происходит. Одно он знал твёрдо: надо затеряться. Надо затеряться в огромных просторах родины, смешаться с толпой миллионов людей, раз навсегда перестать быть Григорием Черновым.

Колёса санитарного поезда однообразным, протяжным стуком говорили: «да, да, да». Они подтверждали, поддакивали. Хорошо ещё, что документы затерялись, видимо, они остались там, на равнине возле оврага, где ему пришлось провести сутки среди убитых, до того как заботливые руки вытащили его из трупного смрада и положили в сани. Хорошо, что тогда, когда он не мог говорить сам, за него ничего не сказали документы.

Запах больничной палаты и сладковатый тошнотворный запах хлороформа и острый блеск очков хирурга в момент, когда он падал в бездну забытья.

И снова гудение колёс, и колёса говорили ему тогда что-то непонятное, словно это было неоформленное предчувствие того, что должно притти, а мир расплывался в его глазах. Но, наконец, всё стало на своё место. Палата в госпитале, и больничная койка, и незнакомые, покрытые снегом горы за окном. Теперь капитан Чернов должен был сказать себе: «На фронт я уже никогда не вернусь. У меня нет руки, раздроблена нога, и что-то странное происходит с моим лицом».

— Что это такое у меня с лицом? — сурово спрашивал он молоденькую сестру, подававшую ему лекарство.

— Рана и ожог, скоро всё заживёт, — сказала она беззаботно. Но он не мог успокоиться. Ему мешали бинты, из-под них он внимательно следил за выражением её лица.

— Обыкновенная рана. Лежите спокойно, тогда скорей заживёт.

Он чувствовал пронизывающую боль в правой половине лица. Но ведь такую же пронизывающую боль он чувствовал и в руке, которой не было. Он смотрел на белое, плоско лежащее одеяло. Там, где должна бы быть его рука, оно западает — там ничего нет. И всё же больно. Руку мучительно дёргало, она не давала уснуть ночью. Что же могла сказать сестра, как можно было верить сестре, если лгало собственное тело.

Он ни о чём больше не расспрашивал ни сестру, ни врача, ждал случая.

Вот сестра, подойдя к дверям, украдкой посмотрела в зеркальце. Все раненые знали, что сестра влюблена в доктора, а доктор сейчас должен притти. Но не в этом дело. Важно то, что зеркальце исчезло в кармане белого халата.

— Сестра, пить хочется, дайте, пожалуйста, напиться. Нет, с той стороны, пожалуйста!

Заметит, непременно заметит. Попросить? Нет, не даст, догадается, в чём дело.

— Перевязка, перевязка, вот здесь, сбоку…

Сестра наклонилась над койкой. Его пальцы быстро, осторожно скользнули в карман. Есть. Маленькое круглое зеркальце, гладкое и прохладное. Оно не солжёт, не обманет.

— Перевязка вовсе не сдвинулась…

— Нет? А мне показалось…

Сестра ушла.

Теперь нужно только выбрать момент. И в тот же день случай представился. Ни сестры, ни врача. Сосед спал — он постоянно спал, просыпаясь только для еды и перевязок.

Маленькое круглое зеркальце было ужасающе откровенно. Капитан Чернов смотрел серьёзно, испытующе. Рана заживёт, видимо, раздроблена скула. Останутся швы и шрамы. Но никто уже не сможет изменить того, что он видел в круглом зеркальце: отталкивающий, изувеченный глаз, оказавшийся словно не на своём месте. Этот глаз смотрел странно, с каким-то свирепым, чужим выражением.

Григорий осторожно надвинул бинты на прежнее место. То, что до сих пор было туманно и неуловимо, стало ясным и отчётливым. Колёса поездов говорили правду, подтверждая неясное ещё тогда решение. Так и должно быть. Так, а не иначе.

Потянулись длинные, бесконечные дни лечения. Капитан Чернов лежал терпеливо. Один глаз был цел. И отчётливо видел больничную палату, и врача, и нянь, и портреты на стенах.

Особенно один портрет. Капитан Чернов смотрел на этот портрет. Долго, долго. Он имел право смотреть на этот портрет, ведь он с первого дня войны на фронте. И когда невозможно было уснуть, когда слишком мучила несуществующая рука, когда на ней назревал нарыв, капитан в глубочайшем молчании разговаривал с человеком на портрете. Он же был один из миллионов его солдат. Он, капитан Чернов, чувствовал в себе спокойную, твёрдую верность, глубокую близость, прочную и вечную связь. Хорошо было смотреть в это лицо и без слов рапортовать ему.

Капитану казалось, что он уходит далеко от всего, что до сих пор пережил. Незначительными становились обычные дни и даже фронтовые дни. Он стоял где-то высоко-высоко, лицом к лицу с портретом. И молчанием души рапортовал о своей несокрушимой верности.

Он мог смотреть так часами. Текла жизнь, где-то рядом стучали шаги по коридору, храпел сосед, кто-то тихо стонал в углу палаты, кто-то смеялся, издали доносился грохот сворачивающего за угол трамвая, — всё это было несущественно, нереально. Реальной была необъятная даль, безграничная высота, полная тишина и этот разговор, о котором никто не знал. Нет, даже не разговор — говорил ведь только один капитан. И не словами. Это было что-то большее, чем слова, и не похожее на них.

И вот оттуда, из молчаливой, говорящей без слов тишины, его упорно и неотступно стаскивали вниз. Смена перевязок, лекарства, измерение температуры — всё это напоминало о действительности, явственно говорило о том, что есть на самом деле. «Инвалид», — стучали шаги в коридоре. «Инвалид», — храпел сосед. «Инвалид», — скрежетал по рельсам трамвай.

И капитан Чернов видел себя словно извне. С ужасающей ясностью видел он культяпку ампутированной руки, неуклюжую колоду толсто забинтованной ноги. И прежде всего страшную маску изуродованного лица.

До сих пор всё шло удачно. Капитана Чернова не было — он остался далеко на туманной равнине возле оврага. Теперь он уже лежит где-нибудь в братской могиле, засыпанной мокрой сбившейся в комья землёй. След уже сто раз успел затеряться — больницы, поезда — он уже далеко ушёл по пути, на котором следовало затеряться раз навсегда.

— Где ваша семья? — спросила раз любопытная сестра. И капитан Чернов ясно и отчётливо ответил:

— У меня нет семьи.

Но исподтишка, предательски подкрадывалась тоска. По единственной на земле солнечной улыбке. По светлым, как лён, волосам, по ей одной свойственному наклону головы. Ах, пришла бы, склонилась над койкой, глянуть бы вблизи в её не знающие измены глаза. Что-то тихо зашептали бы губы, которые он столько раз целовал. Его лба коснулись бы мягкие, заботливые руки.

«Не поддамся», — говорил он тоске. Она лёгкими, неслышными шагами ходила вокруг больничной койки, и это были шаги Марии. Она шептала кроткие слова, и этот был голос Марии. Всплывали воспоминания, в больничной палате воскресали все дни, начиная с того часа, когда он увидел её в маленьком городишке, за забором, в чаще малинника, в голубом платочке на голове. Воспоминания разрастались буйной порослью, расцветали высокими цветами, неслись в песнях вольного ветра. Капитан Чернов боролся с собой, собирался с силами.

Счастливо, доверчиво когда-то начиналась молодая жизнь, можно было в той жизни принести в дар любимой радостную силу, необузданное веселье, подымающееся ввысь будущее. Теперь нет уже инженера Чернова, теперь есть инвалид на госпитальной койке.

Что может он теперь принести ей в дар? Связать её навсегда со своей увечной жизнью? Навсегда омрачить её прозрачные глаза, потушить улыбку, заглушить песенку, которую напевали доверчивые уста? Нет, пусть лучше будет так — он не вернётся, и ей останется светлое и чистое воспоминание о том, кто любил и кто отдал жизнь за родину.

Тогда она сможет начать новую жизнь. Но как болело сердце при мысли, что розовые губы улыбнутся другому, что в другие глаза взглянут её глаза, не знающие измены. Но так должно быть, да, так должно быть.

«Я не обману тебя, милая, не отравлю твоей молодости, светлая моя, не свяжу твоей жизни, не прикую тебя навеки к калеке», — говорил капитан Чернов запёкшимися от жара устами.

Этот жар был главным врагом. В его огне таяла воля, в его пламени ослабевало сердце. Перед глазами возникали манящие картины, казалось, только руку протянуть — и всё будет, как было. Незачем было бороться, незачем было отказываться — разве могли миновать, потерять краски и смысл слова, которые шли из сердца в сердце, слова-заклинания, слова-клятвы? Разве могли бесследно исчезнуть эти два года неразлучной жизни, которые были, как песня, как счастье?

Что изменилось? Он-то жив, он всё тот же человек, которого она любила, которому говорила о любви. Так что же изменилось? — предательски шептала тоска. Ведь и сейчас их двое, Мария и Григорий, как прежде…

Лихорадка приводила её, воплощала в любимый образ поздний зимний рассвет, ранние зимние сумерки. То не блеск лампы — это сияют светлые волосы Марии. Это не сестра говорит — это голос Марии.

И капитан Чернов позволял себе мечтать. «Это от лихорадки», — оправдывался он перед самим собой и уходил в мир, который был миром Марии, её улыбкой, её голосом, ароматом её светлых волос. Посылают телеграмму, и вот приезжает Мария. О нём заботится уже не чужой человек, а Мария. Она тут, улыбается. Осторожно, не причиняя боли, меняет перевязки. И не нужно просить, она сама знает, когда ему хочется пить, когда подать воду. А это так просто — дать телеграмму…

Он диктует сестре текст телеграммы, адрес. «Лежу раненый в госпитале, приезжай». И больше ничего не нужно. Она немедленно явится, своей сияющей улыбкой разгонит кошмары, мучавшие его в ту ночь, на поле боя. Изменится расцветка дней и их мелодия.

«Это от лихорадки, это только от лихорадки», — оправдывался Григорий, а вечером, когда температура поднималась, радостно погружался в этот мир, мир грёз. Как вор, он ускользал от высоких стен, от железных решёток, возведённых его собственной волей, выкованных его собственным решением, в розовый сад грёз, в счастливую долину любви.

Но потом температура падала, и начиналось раскаяние. Где же сила воли, где несокрушимое упорство? И тем не менее мечта возвращалась, назойливая, непреодолимая. Пока не наступил один день.

В перевязочной появилась новая сестра. Молоденькая, почти дитя. Видимо, она лишь начинала работать.

— Снимите бинты, — сказал врач, и ловкие руки стали быстро сматывать бинты с головы Григория.

Он смотрел на неё снизу вверх. Круглое наивное лицо. Сосредоточенно, с забавной серьёзностью она выполняла свою работу. У неё ещё не было навыка — она заменяла его напряжённым вниманием, ясно отражавшимся на её лице.

Бинты сняты. И тогда Григорий увидел на юном личике страх и отвращение. На один миг. Потом круглые щёки покрылись краской стыда, так что на глазах даже слёзы выступили. Всё это продолжалось какую-то долю секунды, и всё же Григорий заметил.

Лёжа потом на койке, он мрачно усмехался злой, презрительной усмешкой. Вот что он хотел предложить Марии — изуродованное лицо. Лицо, вызывающее ужас и отвращение. Чтобы она принуждена была смотреть на него и вспоминать, сколько раз прежде говорила: «Я люблю твои глаза, больше всего я люблю твои глаза».

Теперь уже и в жару капитан Чернов не убегал за высокую стену и железные решётки. Пусть где-то цвёл розовый сад, но он не разрешал себе заглянуть туда даже через приоткрытую калитку.

И вот теперь новый госпиталь. Ещё одна остановка, ещё дополнительное количество километров, которые отделяют его от части, от поля боя, от Марии. Ещё один шаг в гущу людей, в глубь родной земли.

Однажды утром капитан Чернов услышал в коридоре знакомый голос. Он вздрогнул. Чей же это голос? Низкий, грудной. Да, он, несомненно, слышал где-то этот голос.

— Кто это?

Сидящий на койке сосед не понял его.

— Ну, там, в коридоре!

— Ах, это, это наша сестра, Сонечка Козлова.

Им овладело неудержимое желание бежать. Встать с койки, незаметно выйти, выскользнуть из здания госпиталя и пойти куда глаза глядят, всё дальше и дальше, пока не останется никого, кто бы мог узнать его. В необъятную тайгу, шепчущую ворожбой старых деревьев, где по неделям не встретишь человека. Уйти как можно дальше, оставить между Марией и собой тысячи километров, безмерное пространство, противопоставить его собственной слабости, которая может подкрасться, тоске, которая может победить.

Но он не может встать и уйти. Ведь он инвалид, без руки, с искалеченной ногой, нуждающийся в посторонней помощи, в поддержке чужого плеча, в опоре.

И вдруг до его сознания доходит: и дурак же ты, дурак, как же узнает тебя Соня Козлова? Ведь ты теперь — запомни это раз навсегда, раз навсегда к этому привыкни — ведь ты теперь не инженер Чернов, которого она знала. Ты обломок человека, бессильно лежащий на больничной койке, с лицом, обмотанным толстым слоем бинтов. Нет, она не может узнать.

И всё же его сердце забилось сильнее, когда отворилась дверь. Она — это Соня Козлова. Соня не изменилась с тех пор, как он видел её в последний раз. Она словно пришла от Марии, словно сохранила ещё в складках медицинского халата её запах, а в глазах — отражение её образа. Приятельница Марии… Она пробыла с Марией дольше, чем Григорий. Она, конечно, знала, что теперь с ней. Спросить бы хоть, здорова ли она. Сколько ж это месяцев он ничего не знает о ней? Григорий вдруг удивился, как это ему не пришло до сих пор в голову, что с Марией могло что-нибудь случиться, что она могла заболеть. Он видел её всегда сияющей здоровьем и силой, радостной и неутомимой. А ведь может быть и иначе. Ведь теперь война, и всем нелегко.

Вот она идёт между койками. Окликнуть только, хотя бы совсем тихо — «Соня», и она торопливо обернётся. Можно будет узнать всё, расспросить.

Он закусил губы и внимательно всматривался в девушку. Не следует глядеть так напряжённо. Человек чувствует взгляд другого. Она обратит внимание на раненого, который так всматривается в неё. Это заставит её задуматься. А вдруг в нём ещё осталось что-то от прежнего Чернова, заметное для внимательных женских глаз.

Он пересилил себя и отвёл глаза. Но всё время видел её. Идёт, приближается. Он не мог не смотреть, не мог не следить за ней взглядом. Она была приветом от Марии, лаской её руки, присланной издалека улыбкой её губ. И вдруг у него блеснула безумная мысль: а может, её действительно прислала Мария? Как-нибудь узнала, разыскала его в путанице госпитальных списков и послала вперёд Соню, а сейчас и сама войдёт?

Какая дичь! Просто Соня работает здесь, это же ясно. На то она и сестра, чтобы работать в госпитале.

Девушка подошла к нему и поставила на столик лекарство.

— Как вы себя чувствуете с дороги?

Голос! Голос остался неизменённым. Всё пропало. Напрасна была длительная борьба с собой, мучительные ночи, безумие отчаяния перед напором мечты.

— Ничего, хорошо, — сказал он с трудом и сам не узнал собственного голоса, хотя в этот момент не в силах был сознательно изменить его. Сестра пошла дальше. Он облегчённо вздохнул, но в то же время почувствовал непонятную грусть, словно утратил что-то, словно что-то навсегда исчезло. Она ходила по палате, раздавала лекарства. Ещё три кровати, ещё две, ещё одна — и конец. Она вышла, ступая тихо, словно боясь разбудить кого-то.

Теперь он каждый раз ожидал её. Она соединяла, связывала его с Марией, несла в себе воспоминание о ней. Быть может, она её недавно видела, быть может, в кармане её халата лежит письмо от Марии. Григорий стал считать дни по дежурствам Сони Козловой и дежурствам других сестёр. Дни Сони Козловой имели другой цвет. В них было беспокойство, дразнящее обаяние. Всякий раз как она подходила, у него замирало сердце. Правда, она нисколько не походила на Марию. Худенькая, некрасивая шатенка. Единственное, что было в ней красиво, — это кроткие карие глаза. Глаза, которые видели Марию. И всё же в обеих было что-то общее. Быть может, лёгкие шаги и та заботливая осторожность в движениях, которая появлялась у Марии при соприкосновении с больным.

Она ничего не замечала, ничего не подозревала. Через несколько дней он совершенно успокоился. Не узнает, не может узнать. От прежнего человека в нём уже ничего не осталось, если бы даже Мария…

Что за дикая и смешная мысль, будто Мария могла не узнать его. Но Соня ведь была только знакомая. Как же ей могло притти в голову, что этот забинтованный с ног до головы раненый — человек, которого она знала, весёлый инженер Чернов, капитан Чернов, который остался на поле боя в зимний, пронизанный сыростью день?

И как раз сегодня сестра, подавая ему лекарство, вдруг спросила:

— До войны вы были инженером?

Он замер, похолодел с головы до ног. Только бы не вздрогнуть. Не смутиться. Глядя в потолок, он ответил безразличным тоном.

— Инженером? Почему? Нет… Я в армии…

Она не настаивала. Что же это было? Случайность? Догадка? Он не смотрел на неё, пока она не отошла от его койки. Притворялся, что не видит её, когда она появлялась в палате. Но исподтишка следил за ней, провожал её подозрительным и испытующим взглядом.

Раненые писали письма. Она остановилась у койки Чернова.

— Может, хотите написать письмо?

Он удивился:

— Письмо? Нет, не нужно. Кому же мне писать?

— Быть может, кто-нибудь ожидает вашего письма, — сказала она ровным, спокойным голосом.

Что это было? Следствие? Ловушка? Требование?

— Никто от меня писем не ждёт, — бросил он резко.

— Этого никогда нельзя знать, никогда нельзя знать, — сказала она многозначительно.

— Не мешайте мне, пожалуйста, я устал, — буркнул он невежливо.

Она улыбнулась и ушла.

В течение двух следующих дней всё было, как обычно. Он пристально наблюдал за ней издали и притворялся спящим, когда она приближалась. Внутренне насторожённый, он ждал, что будет дальше.

Она подаёт ему лекарство в ложечке — сначала он хотел взять сам, но рука дрогнула, лекарство пролилось на одеяло, и теперь она вливает его ему в рот. Вливает и говорит обычным спокойным голосом, в котором, однако, как будто таится тень усмешки:

— Выпейте, Андрей Григорьевич…

Это его новое имя. Почему же Козлова произносит его с такой интонацией, словно хочет подчеркнуть…

Лекарство горькое, неприятное. Григорий громко глотает его. Как назло, всегда, когда хочешь тихо, горло сжимается, и получается глупо.

Соня внимательно смотрит. Вблизи смотрит ему в лицо. Григорий подтягивает одеяло и закрывается им до самого носа. Сестра тихо отходит. Из-за края одеяла за ней следует испытующий взгляд.

Нет, это ему только показалось. Он вообразил, что его могут узнать. Каким образом? Конечно, на голос она должна была обратить внимание сразу, в первый же день. Потом впечатление сходства стирается. А она тогда ничего не заметила.

«Не происходит ли только всё это вследствие того, что я хотя и страшно боюсь быть узнанным, но в то же время не совсем честен с собой, в то же время мне страшно хочется как-нибудь увериться, что я всё тот же, каким и был?» — спрашивал себя раненый в мучительные часы размышлений.

Вечер. Свет ещё не зажжён. Мрак выползает из углов. Кто это сегодня дежурит? Ну, конечно, сейчас Должна появиться Соня.

И вот она снова проходит между койками, худощавая, тёмноволосая. Походкой, похожей на походку Марии. Особая походка — тихая, осторожная. Так ходила Мария, пока она находилась в пределах больничного здания, — он сразу заметил это, когда в первый раз зашёл за ней на работу.

Соня уже здесь. Стоит рядом и подаёт термометр.

И совсем тихо:

— Нужно известить Марию, Гриша.

— Койка вдруг заколебалась под ним, словно на пароходе. Он с трудом вобрал в лёгкие воздух. Теперь нужно что-то сделать, иначе всё пропало.

— Что, сестра? Вы что-то сказали?

— Ты отлично слышал, Гриша, не притворяйся, пожалуйста.

— Но меня зовут вовсе не Григорий, сестра, вы же знаете.

— Ну, конечно, Андрей Георгиевич Коробин, — говорит Соня насмешливо. Потом близко-близко наклоняется к нему. — Нельзя так, Григорий. Нехорошо.

— Отстаньте от меня, сестра. С ума вы сошли, что ли?

Соня пожимает плечами и уходит. Но Григорий понимает, что всё пропало. Она всё знает, как будто разговаривала с ним в долгие бессонные ночи.

Значит, ещё мало было ему мучений, и теперь, когда самое худшее уже преодолено, всё уже осталось позади, является вот такая Соня Козлова и одним словом зачёркивает все муки и усилия и своим хрупким кулачком колотит в тщательно воздвигнутую стену и ломает выкованную за целые недели страданий железную решётку.

В сущности, глупо отпираться теперь, ведь она не подозревает, а знает. Может, просто поговорить с ней, рассказать всё, как товарищу, заклинать её, умолять о молчании, о том, чтобы она помогла ему и дальше оставаться Коробиным?

Но захочет ли она, согласится ли? Женщины обладают странным упрямством и всегда хотят быть умнее. Да и поймёт ли она его? И как тут говорить со знакомым, но в конце концов только знакомым человеком, о самых тайных своих помыслах и чувствах?

И снова её дежурство. Григорий сердит и раздражён. Соня говорит спокойно:

— Раньше я очень уважала тебя, Григорий, но теперь вижу, что не стоило. Мелкий ты человек.

Воронцов большими шагами ходил по кабинету, ожидая телефонного звонка. Лампа под зелёным абажуром слабо освещала комнату.

Значит, так, Григорий, вероятнее всего, жив — следовало бы радоваться, следовало бы чувствовать глубокую, искреннюю радость и за Григория, и за Марию. Так принял бы это всякий порядочный человек. Но он не мог найти в себе этой радости. Она появилась на секунду, когда он услышал неожиданное известие, потом исчезла, и напрасно он призывал её обратно, напрасно пытался разжечь её в себе.

— Я подлец, — повторял он сквозь стиснутые зубы, но это не помогало. — Опять я тебя теряю, — сказал он громко, так что сам испугался и оглянулся через плечо. Но дверь была заперта, в этот час здесь никого не могло быть.

Да, напрасно он пытался думать о чём-нибудь другом — думалось только об одном: придётся снова потерять Марию. Вот уже второй раз в жизни между ними становится Григорий, и она пойдёт за Григорием. Снова открылись старые раны, казалось, уже подсохшие, безболезненные, и снова начали сочиться живой кровью. Мария, слушательница медицинских курсов, светловолосая Мария, которую он сразу заметил с первого же дня, и немного прошло этих дней, как он принуждён был сказать себе, что влюблён. Нет, тогда она ничего не заметила — дистанция, которая была между лектором и слушательницами, казалась ей полной гарантией того, что с его стороны не может возникнуть чувства к ней. Ах, как ему трудно было с нею, с её прозрачными глазами, которые внимательно смотрели ему в глаза, не видя мужчины, а лишь врача-специалиста, с её всегда присутствующим вниманием, с её забавной детской старательностью! А потом она уехала в Берёзовку на свою первую работу. Сколько раз он собирался тогда поехать, признаться ей! Он написал короткое письмо. Она ответила. Но тщетно он искал в письме чего-нибудь, кроме обычного дружеского участия. Он написал ещё несколько раз, просто так, ни к чему не обязывающие письма и получал ни к чему не обязывающие ответы.

Потом появился Григорий — и всё пропало. Он знал Григория раньше, встречался с ним, и могло ли притти ему в голову, что этот светловолосый инженер станет ему поперёк пути, что именно ему достанется улыбка, которой ему, Воронцову, ни разу не удалось получить, и любовные слова, и любовь Марии? Почему именно Григорий, а не он?

Дружба, ох, эта дружба, и подлинная, и искренняя, и вместе с тем какая-то ненастоящая, когда они приехали уже как супружеская пара и он стал бывать у них. Вот тогда-то у Марии и появился этот слегка пренебрежительный тон. Пренебрежительный? А быть может, только материнский. И острая боль первых дней превратилась в болезненную, медленно угасающую грусть, в привычку, похожую на привычку к шраму.

Потом Григорий пошёл на фронт, и отношение Марии к Воронцову изменилось. Он стал ей нужен, перестал быть для неё плюшевым мишкой. Теперь уже он мог позволить себе с Марией покровительственный тон, и она не протестовала. Он был ей нужен как друг, как близкий человек.

Какое это имело в конце концов значение, что девять десятых их разговоров относилось к Григорию? Что Мария с жадностью скупца собирала все сведения о Григории того периода, когда она сама его ещё не знала? Для неё всё было одинаково ценно — и что он сказал, и как улыбнулся, когда и по какому вопросу выступал на собрании. Воронцов старательно рылся в памяти — она требовала подробностей, хотела, чтобы в её воспоминаниях о муже он был не только слушателем, но и активным участником. Казалось, она ревнует Григория ко всем тем дням, которые он прожил без неё, в которые она его не видела, не знала. И даже к Воронцову, потому что он первый, ещё до неё, узнал Григория.

Близость между ними росла. Воронцов не обманывал себя — он не существовал для неё как мужчина. Для неё целый мир был в Григории, и Григорий был для неё целым миром. Всё, что она переживала, она переживала как будто через Григория, для Григория. Война, её работа в госпитале — всё было связано с ним, проникнуто его личностью. Но и то уже было почти счастьем — смотреть на неё, быть её другом.

Где-то на самом дне сердца таилась бессознательная надежда, что это изменится, что он станет ей самым близким человеком. Как это случится? Об этом он не думал. Даже в самые тяжёлые, в самые мучительные ночи у него не мелькала мысль о смерти Григория. Он не отдавал себе отчёта, как это может произойти. Но Григорий был далеко, и казалось, что так будет всегда. И самым нужным человеком, человеком, без которого нельзя обойтись, станет не Григорий, а он.

А теперь всё кончилось. Он сжимал кулаки от презрения и отвращения к самому себе. Если бы хоть всё было иначе, если бы дело касалось какого-то там инженера, который погиб в нормальное время… Но ведь это был капитан Чернов, который в первый же день войны отправился на фронт, который заслужил два ордена за храбрость, солдат родины, борющийся за её свободу и независимость… А тут…

— Подлец, подлец, подлец, — твердил Воронцов сквозь стиснутые зубы, словно давая себе пощёчины этим словом. Но тут снова подступила боль. — Вот я и теряю тебя, вот я тебя снова теряю, — стонало сердце. — Радость жизни, её обаяние и радость, её солнечную красу.

Протяжно, пронзительно затрещал телефонный звонок.

— Алло!

В трубке звенело, трещало. Слышались отрывки какого-то разговора, торопливые, перебивающие друг друга голоса.

— Алло, алло, алло!

В трубке затрещало и утихло.

— Воронцов, говорит Воронцов, это ты, Саша?

Искажённый голос с другого конца пытался перекричать шум на линии.

— Виктор? Да, это я. В чём дело?

— Саша, слушай, Саша! Алло, алло, да-да, мы разговариваем! Саша, у тебя в госпитале лежит капитан Чернов?

— Как, как?

— Чернов, Чернов! Челябинск, Евгения, Роман, Наталья, Ольга, Виктор!

— Чернов?

— Да, да!

— Подожди, сейчас проверю. Подожди, я по другому телефону.

Воронцов терпеливо ждал. Издали, словно из пропасти, доносились отрывочные слова. Где-то на линии переговаривались телефонистки. Где-то упрямо стучал аппарат Морзе.

— Чернов?

— Да, да!

— Инициалы?

— Г. И., Григорий Иванович.

— Нет. У нас есть Чернышёв, Черник. Черняков — и это всё.

Воронцов отчаянно закричал в трубку:

— Нет, нет, не может быть! Не может быть! Два месяца тому назад был? Два месяца тому назад?

— Подожди, проверю.

Снова что-то зашумело, затрещало, забулькало. Воронцов дул в трубку. Он боялся, что не расслышит ответа.

— У нас вообще никогда такого не было, по крайней мере в этом году не было.

— Но ведь телеграмма пришла, телеграмма! Должен быть такой.

— Вы разговариваете?

— Не мешайте! Разговариваем, разговариваем, телеграмма пришла, телеграмма!

— Я сам телеграфировал?

— Нет, нет, сестра, Соня Козлова, Козлова!

— Козлова? Есть у нас такая.

— Спроси, спроси Козлову!

Опять шум в проводах. И, наконец, издали пробился сквозь хаос звуков еле слышный голос:

— Её сегодня нет, сегодня у неё выходной день.

Воронцов опустил трубку на рычажок. Лишь позднее он сообразил, что даже не поблагодарил, а главное, не договорился, ничего не выяснил.

Коротко, резко прозвучал звонок.

— Разговор закончен?

— Закончен, закончен, — сказал он устало. Он был смертельно утомлён. Что он скажет Марии, когда она завтра спросит его?

— Скажу, что не добился соединения, — решил он.

— Почему ты не ложишься спать?

Мария со вздохом встала и погасила лампу. Странный человек эта мать! Сначала ругала за бесчувственность, а теперь требует, чтобы она спала, спала в эту ночь, когда всё решается…

Она на цыпочках подошла к окну и приподняла плотно закрывающую его бумагу. Она задыхалась в маленькой комнате. Ей хотелось выйти наружу, вдохнуть прохладный воздух, почувствовать на лице дуновение ветра, удары его мокрых крыльев. Но уже поздно, нечего болтаться по дождю. К тому же каждую минуту может появиться Воронцов. Нужно бодрствовать и ждать.

За окном постепенно проступили туманные, едва различимые контуры. Там тоже вздымались стены и потолок нависших тёмных туч, сковывающих землю. Мир был сжат, замер в ожидании. И молчал.

— Почему я не радуюсь? — спрашивала она самоё себя. Можно ведь порадоваться, хоть минуту, хоть несколько часов, независимо от того, что окажется потом. Но изнутри словно раздавался суровый запрет, сковывающий сердце. Неужели так будет всегда? Неужели она никогда не почувствует настоящей радости и настоящей скорби? Всё стёрлось, перепуталось, чувства были туманны и неопределённы, как рассеянные ветром тучи. Нет, неправда это, будто несчастье облагораживает человека. Несчастье опустошало, обедняло, несчастье рождало в сердце враждебность к людям, гнев и эгоизм. Когда она была счастлива — ах, ведь это же правда, а не сказка, не легенда, что когда-то она была глубоко, радостно счастлива! Это счастье переливалось через край, и тогда у неё для всякого были радостная улыбка и добрый совет и в сердце нетерпеливое желание, чтобы все были счастливы.

А потом пришло известие, что погиб Григорий. Несчастье облагораживает… Нет, нет, это сказки для благовоспитанных детей, фальшивые, приторные и лживые. Ведь вот же она стала злая, опустошалась её душа, и в ней горьким урожаем всходили сорные травы, приносящие ядовитые семена.

И вот теперь пришло известие. Верное? Ложное? Это ещё видно будет. Но каковым бы оно ни оказалось, она не умела воспринять его так, как следовало бы. Она уже не была прежней Марией. Несчастье скрутило её, что-то в ней навсегда сломало.

Несчастье? Но ведь если Соня не ошибалась, если телеграмма не была иллюзией и сном, тогда окажется, что не было никакого несчастья, а просто недоразумение, которое теперь выясняется.

Телеграмма — она ощупью подошла к столу отыскать бумажку. Она была тут. Обе. Та, что возвещала смерть, и та, что говорила о жизни.

Ей показалось, что в прихожей раздался звонок. У неё перехватило дыхание, но уже в следующий момент она поняла, что ошиблась. Никто не звонил, звенело у неё в ушах. Сколько времени прошло с тех пор, как ушёл Воронцов? Может быть, он уже что-нибудь узнал? Но что — хорошее или дурное? Если дурное… то он сидит теперь, наверное, и думает, как сказать об этом? Как известить, что обманчивый сон рассеялся, что нужно вернуться в мрак и пустоту, в тот холодный, тёмный мир, где нет Григория. Он будет откладывать, искать отговорок.

Как невыносимо тянется время! Сколько уже прошло — минут или часов? Посмотреть? Но тогда надо пойти в комнату матери, она проснётся и опять начнёт ворчать. Делать нечего, придётся терпеливо ждать.

Впрочем, может быть и так, что этой ночью он вовсе не добьётся разговора. Мало ли людей поважнее её и по вопросам куда серьёзнее её дел разговаривает в эту ночь с далёким городом, где работает теперь Соня, где, может быть, находится Григорий! Вопросы о танках, самолётах, орудиях, — всё то, от чего зависит жизнь миллионов. А тут ведь только одно отчаявшееся сердце… одна человеческая жизнь, которая, неизвестно ещё, горит ли больным огоньком, или уже погасла.

Глаза привыкли к темноте, из мрака проступили очертания мебели, предметов. На столике фотография Гриши. Она встала на колени на стуле и взяла её в руки. Ничего, что темно. Она знала наизусть каждую линию, каждое пятнышко, тени, форму лба, изгиб ресниц, чудесную радость глаз, крылатые брови, откинутые назад волосы, дерзкое, весёлое Гришино лицо. Она вскочила и бросилась в переднюю. Но это снова галлюцинация — никто не звонил. В передней стояла мёртвая тишина.

Мария снова подошла к окну. Ночной мрак молчал, ему не было дела до человеческой муки, до человеческого ожидания. В большом доме справа выделялись чёрные прямоугольники окон. Люди спали глубоким сном. Только в верхнем этаже тёмная бумага сдвинулась, внутри горел свет, узкой полоской пробивающийся возле самой рамы. Кто бодрствовал там, за окном, в длинную тёмную ночь? Кто это не может заснуть, кто сидит у постели больного? Кто это, кто мучится так же, как она?

За дверью спала мать. Глубоким, крепким сном. Словно её и нет — Марии. Одиночество было непреодолимо, полное, безнадёжное. Никому на свете не было дела до того, что с ней происходит. И Воронцов не идёт, всё ещё не идёт…

Правда, Воронцов тоже бодрствует. Сидит в своём кабинете и волнуется. За неё и за себя.

Ещё одно доказательство, что она теперь другая. Думает только о себе, о себе, о себе. Что несчастье не облагораживает, а портит, сушит, опустошает человека.

Она провела ладонью по глазам. Глаза резало, жгло. В комнате становилось всё светлее. Выступили очертания зеркала, заблестела его зеленоватая поверхность. С фотографии ещё неясно, но уже видимо взглянули глаза Гриши. Сухие веточки в вазе на столе — их уже давно пора было выбросить. Раньше она никогда бы этого не допустила; теперь как-то не замечала их. Разве её собственная жизнь не была сухой веткой, отломленной от зелёного дерева счастья?

Бледный, мокрый, больной рассвет вставал за окном. Скоро надо итти на работу. А Воронцова всё не видно. Верно, уже пошёл домой спать. Ночь прошла, прошла напрасно, и утром всё будет так же, как было вечером.

Снова начинался сырой, раскисший зимний день без снега и мороза, день мрачной, печальной зимы без Гриши. И казалось, что это утро тоже ничего не принесёт с собой — так оно было похоже на все другие утра, которые давали одно и то же сознание, что Гриши нет. Что его уже никогда не будет.

В соседней комнате заскрипела кровать. Татьяна Петровна громко зевала, слышно было, как она, потягиваясь, хрустнула суставами. Зашлёпали шаги. Она заглянула в комнату, прикрывая худые плечи шерстяным платком.

— Ты уже встала? Рано ещё.

— Мне сегодня надо пораньше быть в госпитале, — сказала Мария, приглаживая рукой волосы. Да, матери и в голову не придёт, что она могла и вовсе не ложиться.

В кухне полилась вода. Татьяна Петровна ставила чайник. Мария взглянула в зеркало на своё утомлённое, потускневшее лицо. Гриша глядел на неё с фотографии, молодой, радостный, непобедимый. Она вздохнула. Теперь уж она знала почти наверное, что телеграмма от Сони была каким-то глупым недоразумением. Верней была первая бумага, официальное извещение.

Телефонные звонки, телеграммы, телефонные звонки, телеграммы. И наконец:

— Мария, это правда, Григорий жив. Был тяжело ранен. Теперь он инвалид. Он хотел скрыться от тебя.

Она стояла, смертельно бледная, изо всех сил стискивая руки, и, не моргая, смотрела прямо в глаза Воронцову огромными остановившимися зрачками.

Она не могла понять, что он ей говорит. Не улавливала смысла слов. Григорий хотел скрыться? Что он такое несёт? Григорий жив, но если так, то что может значить всё остальное?

— Не понимаю, — сказала она глухо.

— Он жив, нашёлся, нужно привезти его сюда!

— Я поеду, — рванулась она.

Он положил ей руку на плечо.

— Нет, Мария. Мы поедем вместе. Полетим самолётом. Может, надо будет помочь в чём-нибудь. Так будет лучше.

Она хотела возразить. Опять Воронцов, и тут он. Зачем? Что тут такого трудного? Григорий жив, и нужно за ним ехать — кажется, просто и ясно.

Но тут она почувствовала, что у неё подгибаются ноги, что силы её покинули, в глазах мутится, в ушах шум. Да, пусть уж лучше Воронцов будет с ней, пусть уж будет…

— Самолёт летит завтра утром. Я заказал билеты. Заеду за тобой… — Он взглянул на часы. — Да, заеду в половине десятого. Теперь мне надо итти, закончить дела перед отъездом.

Она слышала его, как сквозь туман. И даже впоследствии никогда не могла вспомнить, как пережила эти часы до следующего дня, до назначенного срока.

Она стояла совершенно одетая, в берете, в перчатках и ждала. Но вот, наконец, звонок в прихожей. Воронцов! На аэродром. Она кинулась открывать дверь, больно ударившись об ящик, стоявший в прихожей. Открыла — это был не Воронцов. Какой-то мальчик подал ей конверт.

— От доктора Воронцова.

— Как? Где? А где он сам? — крикнула она так, что мальчик отступил на шаг.

— Доктор улетел.

— Как улетел?

Ей показалось, что земля расступается у неё под ногами. Что же это такое опять? Что за невероятная история? Неужели не будет конца этим диким недоразумениям, ошибкам, этим безжалостным пыткам?

— Улетел, — повторил мальчик, внимательно наблюдая за ней и готовый броситься наутёк при первом её движении. У неё было такое выражение лица, что он принял её за сумасшедшую. Воспользовавшись тем, что она опустила глаза на письмо, он торопливо нырнул в тьму лестничной клетки. Ноги в рваных башмаках загрохотали, как канонада.

Без конца читала она письмо, стараясь уловить его смысл, шёпотом повторяя отдельные предложения, словно это могло помочь ей понять.

«Не следует волновать его» — это, значит, её присутствие, что ли, его взволнует? Инвалид — ладно, мало ли инвалидов? Какое это имеет отношение к Григорию, к Григорию и к ней? А может, всё это неправда? Может, Воронцов обманул её, Григория нет в живых, а он теперь боится сказать об этом?

Нет, нет, Григорий жив и ждёт её. Она сама, а не ещё кто, должна за ним ехать. Нельзя же откладывать, оттягивать, когда можно увидеть, увидеть Гришины глаза, упасть в его объятия, услышать его голос, выплакаться на его груди. Какое право имеет Воронцов решать за неё, оставить её дома, как маленького ребёнка? Какое право имеет он первым увидеть Григория?

Она сжала кулаки. Она ненавидела в этот момент Воронцова до бешенства. Какое право он имеет, какое право…

Мария выбежала из дому. Телефон, номер аэродрома. Ведь должен же лететь какой-нибудь самолёт, должен же лететь, она полетит, догонит, будет там с Григорием…

— Через три дня. Да, через три дня. Какое учреждение?

Она бессильно опустила трубку. Три дня — они уже будут к этому времени на обратном пути. И ведь нельзя же сослаться ни на какое учреждение, ведь она не официальное лицо. Приходилось сдаться.

Её снова окружил туман, в котором стирались все очертания, слова становились непонятными, время перестало быть временем. И в этом тумане рождался необъяснимый, подкрадывающийся на бесшумных лапах страх. Страх разрастался, хватал за сердце, она непрестанно чувствовала это сердце, тяжёлый, маленький комочек, причиняющий мучительную боль.

Мать лихорадочно носилась по квартире, что-то торопливо стирала, протирала, приводила в порядок к приезду Григория. Становилась на колени перед иконой и молилась вслух, прерывая благодарственные молитвы вздохами. Но у Марии вылетела из рук первая же вазочка, которую она принялась мыть, и мать сердито выгнала её из кухни.

— Иди, иди себе, уж я лучше сама.

Где-то высоко в воздухе рокотал мотор. Летел самолёт за Григорием. Как могли так страшно обидеть её, причинить ей такую обиду? Но теперь уже поздно, сделать ничего нельзя, надо как-нибудь пережить это время.

Она взяла дополнительное дежурство за Раису, к которой приехал с фронта жених. Не думать, ни о чём не думать. Бинты, йод, лекарства, кривая температуры. Она старалась быть машиной, безупречно выполняющей свою работу. Внимательно смотрела, как капли лекарства падают в ложечку, овальные, зеленоватые капли, — кроме этих капель, ничто на свете не существовало. Ртуть в термометре показывала температуру раненого, и в этот момент в мире не существовало ничего, кроме тоненького столбика ртути. Предметы вдруг приняли другой вид. Они перестали быть предметами, давно знакомыми, неинтересными вещами. Обнаружился ряд подробностей, которые раньше как бы не существовали. Они налились жизнью, собственными, разнообразными свойствами. Обнаружилось сложное переплетение ниток в бинтах, у края стакана оказался иной цвет, металл ложечки был исчерчен сетью мелких чёрточек. Одеяло перестало быть гладкой поверхностью, на нём вырос лес серебристых ворсинок, пугливо вздрагивающих при каждом движении лежащего под одеялом тела. Предметы, как в сказке, ожили, зашевелились. Открылся новый, таинственный, не известный раньше мирок. Мария упорно, усиленно всматривалась и замечала всё новые и новые подробности. И это было хорошее средство — о том, о самом важном, не думать. Только время от времени тело словно прохватывало горячим ветром.

Операции, перевязки, обход больных с профессором, ночное дежурство и снова обход больных, и снова операции…

— Ты бы отдохнула немного, — сказала одна из сестёр. Но Мария отчаянно замахала рукой. Нет, нет, ни за что на свете! Если надо, она возьмёт дежурство ещё за кого-нибудь, лишь бы не отдыхать! Ей казалось, что она сойдёт с ума, если уйдёт отсюда, вернётся домой, сядет в кресло или ляжет в кровать. Она не прикасалась и мыслями к тому, самому важному, и не объясняла самой себе, почему это надо работать, работать без отдыха. Она старательно обходила, трусливо бежала от этого.

Пылала голова, но рука безошибочно отсчитывала капли, и глаза безошибочно видели тёмный столбик ртути и малейшие изменения в лице больного, которому она меняла перевязку.

Она задремала лишь к вечеру, за чаем, который ей поставили на столике в дежурке. Этот сон охватил её внезапно, склонил её голову на край стола и погрузил в беспамятство.

И тут как раз сестра Татьяна положила ей руку на плечо.

— Мария, привезли твоего мужа.

Некрасивое, морщинистое лицо этой пожилой женщины освещала радостная улыбка. Мария моментально очнулась. В дверях стоял Воронцов, но на его лице улыбки не было.

— Иди, он ждёт, — сказал он, и Мария послушно пошла, слыша шум в ушах. Сердце так колотилось, что, казалось, вот-вот оно разорвётся. Она споткнулась на ступеньке, и Воронцов поддержал её под локоть.

— Чувствует он себя хорошо. Дорога его не утомила.

Мария шла быстро, почти бежала. Он остановил её. Она изумлённо взглянула на него.

— Мария, я должен предупредить тебя…

Ледяная струя пробежала по её телу. Пальцы рук и ног одеревянели. Что ещё страшное может открыться? Что всё оказалось ошибкой? Гриши нет в живых?

Но ведь Татьяна ясно сказала: привезли мужа. И вдруг, как вспышка молнии: «Почему привезли, почему не приехал? Ну, что за вздор, ведь он лежал в госпитале, был ранен, ведь ей уже сказали, что он инвалид…»

Это слово лишь теперь дошло до неё. Но в нём не было смысла. Оно было странным, пустым звуком.

— Предупредить?

— Да, предупредить. Григорий был тяжело ранен. Он ещё болен. С ним надо быть поосторожнее. Понимаешь?

Нет, она не понимала. Воронцов был бледен и не смотрел на неё.

— Почему?

— Ах, ты спрашиваешь, будто маленькая, — беспомощно сказал он.

Она стояла на лестнице, не понимая, зачем он остановил её.

— Он… Мария, он очень изувечен…

И снова ледяная струя. Откуда-то из черепа, по всему телу, к пальцам ног.

— Ты должна держать себя в руках, Мария… Видишь ли, чтобы в первый момент…

Ледяной холод не исчезал. Он держал в клещах всё тело, замораживал кожу на щеках, мучительно стягивал губы.

— Он… болезненно впечатлителен, боится… Так ты…

Она молчаливо кивнула головой. Воронцов сильно сжал её руку. Она не ответила на пожатие. Она шла по коридору обычным шагом, чувствуя, что застывает, что она не живой человек, а ледяная статуя. Это был уже не страх, а нечто страшнее самого страха, нечто, сжимающее сердце железной рукой. Если Воронцов… Если даже Воронцов…

Дверь. Врач ещё раз пожал её руку и повернул ручку, пропуская её вперёд.

Хорошо, что в жилах нет крови, один лишь лёд. Хорошо, что всё тело застыло. Там в кресле кто-то сидит. В первый момент она чуть не отпрянула, — это же ошибка. Какое счастье, что оледеневшее тело не слушается мыслей! Мария подходит к креслу. Перевязка сдвинута на голову. Он, видимо, хотел этого, требовал, чтобы её сдвинули, чтобы она сразу увидела. Ужасные багрово-синие ожоги. Толстые швы рубцов. Нечеловеческий, вдавленный внутрь глаз. Взгляд побежал дальше. Пустой рукав рубашки, толсто обмотанная бинтами, неподвижная нога в гипсе. Это был Григорий. Страшным усилием воли она овладела собой. Пошла, стала на колени перед креслом, зная, что так надо. Рядом стояла другая Мария — та, которая смотрела на всё это со стороны и приказывала, что нужно делать. Но эта, стоящая на коленях, с ужасом почувствовала, что её обнимает одна рука, единственная рука калеки. Она прислонилась головой к груди человека, мёртвыми губами прошептала имя:

— Григорий, Григорий…

Воронцов вышел на цыпочках, осторожно прикрыв за собой дверь.

— Марийка…

По приказу той, другой Марии, она превозмогла себя и подняла глаза на изуродованное лицо. В глазах у неё померкло, она ничего не видела. Но та, другая, сурово и безжалостно повторяла, что именно так надо.

— Я не хотел возвращаться к тебе, не хотел, чтобы ты видела, — услышала она хриплый, срывающийся шёпот.

Следовало ответить. Она искала подходящего ответа. Но не нашла ничего. В отчаянии она ухватилась за первое подвернувшееся слово.

— Знаю…

— Не сердись, любимая… Виктор рассказал мне, я понял, что так нельзя…

Ах, да, Воронцов… Как будто стало немного легче. Воронцов уже сказал всё, что следовало. Что ещё, что ещё от неё требуется?

Прикосновение руки к волосам. Она не могла не думать упорно, с ужасом о том, что это единственная рука. Она шевельнулась — ведь нельзя было, как раньше, опереться локтями о его колени. Следует ещё раз взглянуть на его лицо, чтобы он не заметил, как она боится этого.

Мария содрогнулась.

— Милая моя…

Она прикрыла глаза. Это могло сойти за радость, за упоение и счастье — он ведь не мог догадаться, что она смотрит в ужасную, холодную пустоту сердца, где в эту минуту нет ничего, кроме страха… Какие чудовищные увечья приходилось ей видеть, перевязывать, лечить в этом госпитале! И никогда, никогда — только теперь, в первый раз…

Да, но ведь никто из них не был её мужем. Только Григорий.

Она с ужасом думала о том, что будет дальше. Надо ведь что-то говорить, что-то делать, но тогда он заметит…

— Как мне было тяжело, Марийка, как страшно тяжело! Но теперь…

Что теперь? Что теперь?

Она с трудом стряхнула с себя оцепенение и, не глядя, холодной, безжизненной рукой погладила его руку.

— Какое счастье быть опять с тобой…

Она торопливо кивнула. Он ничего не видел, ничего не замечал. Только бы ни о чём не спрашивать, только бы не нужно было рассказывать, говорить… Да, да, Воронцов… Что такое рассказал ему Воронцов?

Дверь приоткрылась.

— Ну, Мария Павловна, придётся на минутку разлучить вас с мужем, — весело сказал дежурный врач. — Отдохните немного, а мы тут займёмся больным.

— Я… — слабо возразила Мария, но врач махнул рукой.

— Речи быть не может! Отдыхать, и больше никаких! Потом мы вас пригласим.

Мария с усилием улыбнулась сидящему в кресле калеке и вышла. В дежурке она тяжело опустилась на стул и опёрлась подбородком на сложенные руки.

Значит, это и есть Григорий. Так кончается счастье, молодость…

— Мария…

Воронцов погладил её руку. Она враждебно взглянула на него.

— Не печалься… Это так, в первую минуту… Будем лечить… Можно сделать многое…

Она усмехнулась сухой, злой улыбочкой.

— Можно сделать многое… Что же ты можешь сделать, великий врач?

— Протезы… Пластические операции…

— Знаю, знаю…

Что может знать Воронцов об ужасающей обездоленности сердца, о чёрной пустоте, разверзшейся в душе? Шумит, гудит сухой ветер, пересыпает с места на место мелкий летучий песок. И кажется сейчас, что нет в сердце ничего, кроме этого песка и злого удушливого ветра.

— Тебе нужно отдохнуть, Мария. Слишком много этих впечатлений. Потом будет легче… Разумеется, я понимаю…

Нет, он ничего не понимал. Какие впечатления? Хуже всего именно то, что никаких впечатлений не было. Марии казалось, будто она уже предчувствовала, давно знала, что всё будет так. Остынет, опустеет, высохнет сердце и не сможет уже ничего ни чувствовать, ни переживать. В ней нарастал гнев против этого человека, который сидит напротив и сочувственно смотрит на неё. Как он смеет ей сочувствовать? Она ведь никого не просила о жалости. Она хочет остаться одна со своим несчастьем.

— Ну, что ты так смотришь, мудрый доктор? Жалеешь меня, да? Нечего жалеть, нечего строить грустную физиономию! Как оно есть, так и будет, и точка!

— Как есть, Мария?

Он наклонил голову и не смотрел на неё. Машинально разглаживал морщины на скатерти.

— Я ведь не знаю, как оно есть, — прибавил он тихо.

— Не знаешь? Очень просто и обыкновенно. Буду работать в госпитале и ухаживать за ним всю жизнь, слышишь всю жизнь! Пусть он такой, без ноги, без руки, с изуродованным лицом. Слышишь? А что же ещё может быть?

— Не сердись, Мария. Так и должно быть. Только… Только это не так, Мария, — закончил он, избегая её взгляда.

— Как это — не так?

— Ты бы должна это сказать другим тоном.

— Ах, вот как! С пафосом, со слезами и прикладыванием рук к сердцу?

— Необязательно. Ты прекрасно знаешь, о чём я говорю. Не надо, Мария, нельзя так.

Она посмотрела на него горячими глазами.

— Да? Скажите, пожалуйста! А то, что случилось с моей жизнью, моим счастьем, — это можно, это в порядке вещей? Это тебя не волнует, не возмущает? Только я, я вечно должна быть такой, как полагается, примерной, владеющей собой, разумной, спокойной! Да?

— Не одна ты, Мария! — Его голос звучал сурово. — Ты одна из тысяч и тысяч.

— Эту мораль я уже сто раз от тебя слышала. Оттого, что я не одна, мне и должно быть легче, так, что ли? — прервала она насмешливо.

— Да, поэтому тебе должно быть легче. Ты должна понять. Впрочем, к чему сейчас этот разговор? Я думаю, ещё будет время. А теперь ты должна отдохнуть. Успокоиться. Всё, что ты говоришь, так не похоже на тебя… Такое не твоё…

— Нет, именно такова я и есть.

— Нет. Другая.

— Тебе лучше знать, да?

— Мне лучше знать.

— Ну и ладно. Ты знай своё, а я знаю своё.

В дверь постучали.

— Мария Павловна, профессор просит. Вашему мужу перевязку меняют.

Она кивнула головой Воронцову и вышла. Муж… Странное слово, что оно означает? Раньше оно означало: Григорий. А теперь?

— А вот и Мария Павловна. Мы не хотели без вас начинать. Надо, наконец, поассистировать и при перевязках мужа, а? — добродушно усмехнулся профессор.

Она машинально подавала бинты, тампоны, спирт. Руки её не дрожали, она не чувствовала волнения. Всё, как всегда. Старый профессор, разумеется, считал, что для неё это счастье — помогать при перевязке Григория. Не хотел начинать без неё.

Она ассистировала в этом зале при сотнях, сотнях перевязок. Сотни раз подавала бинты, инструменты. Этот лежащий на операционном столе человеческий обрубок — это Григорий. Смешно и глупо — это Григорий. Вот бы профессор вдруг узнал, что она думает и чувствует в этот момент! Пожалуй, приказал бы ей выйти и больше сюда не показываться. Несколько раз профессор поднимал глаза от своей работы и окидывал её добрым, понимающим взглядом. Да, почтенному профессору всё это представлялось простым и лёгким. Нашёлся муж, о котором по ошибке сообщили, что он погиб, и жена сходит с ума от радости. Ничего иного профессор и представить себе не мог. Ей должно доставлять счастье, что вот она свёртывает бинты для собственного мужа. Он ждал её, не хотел без неё начинать — какая доброта, какая деликатность!

Кровь в белой мисочке — это кровь Григория. Мокрые, склеившиеся волосы — волосы Григория. Постепенно исчезающая под марлей красная маска — это лицо Григория.

«И так будет всю жизнь!» — подумала она, тщательно, ровно свёртывая бинт. Григорий вернётся домой, в тот самый дом, который они вместе создавали и украшали. Он будет в той самой комнате, где каждый предмет меблировки, каждая безделушка напоминает о каком-нибудь совместно пережитом моменте. Но ведь Григория и Марии — прежних — уже нет. Есть какие-то новые люди. Она стала другой… хотя этого пока никто не видит. Но и это в конце концов будет замечено. Не может быть, чтобы царившее в её сердце смятение не отразилось на лице, не положило на него своё клеймо.

— Конечно, можете забирать своего мужа, — пошутил профессор, и Мария машинально, ловко, как она это делала уже сотни раз, толкнула тележку, на которой лежал Григорий, к дверям.

От усталости перед глазами мелькали чёрные пятна. Болели ноги, болели руки, сердцем овладевала тягучая, безнадёжная скука. Вечно одно и то же, одно и то же. Кричал раненый из шестого номера, умирал майор во втором этаже, выписывался из госпиталя молодой боец из десятой палаты.

Теперь она впервые почувствовала усталость до полного изнеможения. Ей приходилось преодолевать себя, чтобы выполнить то, что от неё требовалось. Прежде ей давала радость и силу улыбка Григория, его голос, взгляд его глаз. Гриша был с ней, днём и ночью был с ней, вместе с ней подходил к койке раненого, нашёптывал на ухо слова, которые следовало сказать, помогал приподнимать беспомощные мужские тела, поддерживал слабеющие руки, вместе с нею проходил по госпитальному коридору. Что бы она ни делала, она делала вместе с ним и для него. Его раны она бинтовала, бинтуя раны сотен людей, его жаждующим устам подавала воду, ему улыбалась. Каждый раненый был Гришей.

А теперь Гриша лежал тут, рядом, каждую минуту можно было войти и увидеть, каждую минуту можно было услышать его голос, не во сне, не в мечтах, а наяву. Но это не давало ни сил, ни радости, ни счастья, как прежде.

«Ведь я же работаю, работаю, как и прежде», — успокаивала Мария сама себя, но в то же время она отлично знала, что не как прежде. Вода, которую она подавала раненым, была простой водой, а не волшебным напитком, возвращающим жизнь. Рука, положенная на лоб, лишь оценивала высоту температуры, её прикосновение не приносило утоляющего сна. Улыбка с усилием появлялась на губах и не освещала палату верой и надеждой. И ей самой работа не давала силы, как раньше, но высасывала все соки, вызывала нестерпимые головные боли, боль в руках, ногах, апатию и равнодушие. Лица утратили свои индивидуальные черты, стали одним лицом раненого, чужим, ничего не говорящим. Истории человеческой жизни, различные, переливающиеся сотнями огней и теней, стали всё одной и той же лёгкой и неинтересной историей. Нет, теперь профессор уже не мог бы сказать: «Это не я, это вы, Мария Павловна, лечите раненых». Теперь она только выполняла свои обязанности, выполняла поручения, как автомат, как машина, точная, но мёртвая и равнодушная. И оказывалось, что этого недостаточно. Оказывалось, что это не всё равно. Раньше она передавала раненым свою радость, свою веру, свою силу, свою молодость и бодрость. Теперь она подавала только воду и бинты, порошки и капли.

Что ж, она не хуже и не лучше сотен других сестёр, которые работают нормально и не загромождают себе голову какими-то особыми миссиями, — говорила она себе, но знала, что это ложь. Она умела, умела иначе — прежде. А теперь всё кончилось каким-то странным, непонятным образом.

Боролась в смертельной схватке с врагом родина, истекала кровью. А она, Мария, стояла в стороне. Стояла и смотрела утомлёнными глазами на происходящее. Она уже не шла вперёд в великом марше, не поддерживала знамени, не одолевала врага. Она была омертвевшей тканью в напрягшемся в борьбе теле, она была сухой веткой на мощном, зелёном дереве, сопротивляющемся мрачному вихрю.

Иногда ей казалось, что одно не ведёт за собой другого. Можно сказать себе, что кончилась личная жизнь, её маленькая, частная жизнь, но осталось великое дело, которому она служит, и ему можно служить как следует.

Но это не так. Всё это объединено, связано неразрывной связью. В сердце, казалось, всё было мертво, прошло время великих волнений, надежд и тревог. Умерла не только любовь к Григорию — умерла она сама. Мария теперь была лишь своим собственным воспоминанием, бледным и мутным, как отражение в илистой воде. Сердце обросло жёсткой и шершавой корой, и внутрь не проникало ничто — ни радость, ни боль, ни свет, который прежде горел неугасимым огнём.

— Как ты себя чувствуешь?

Раненый обернул к Марии лицо, ещё наполовину закрытое белым коконом бинтов.

— Лучше. Хорошо. Можно бы уже снять эти тряпки.

— Снимут, снимут, когда время придёт. Пока потерпи ещё.

— Вы не больны, сестра?

Она вздрогнула.

— Нет. А что?

— Не знаю, мне чего-то показалось.

Мария отрицательно покачала головой.

— У вас найдётся время?

— Пока есть.

Она хотела улыбнуться ему, но как-то не вышло Губы болезненно искривились. Тёмный глаз из-под белых полос бинта внимательно смотрел на неё. Она почувствовала себя смущённой, словно этот молодой парень мог видеть её насквозь, знал, что происходит в её сердце.

— Вы бы не могли почитать мне письмо?

— Письмо? Ты разве ещё получил?

— Нет, — сконфуженно пробормотал он отворачиваясь. — То самое.

— Да ты же знаешь его наизусть.

— Это ничего. Наизусть одно дело, а послушать — совсем другое. Только, может, вам, сестра, не хочется?

— Нет, нет, что ты! Я с удовольствием прочту. Давай.

Буквы было уже трудно разобрать. Сотни раз прочитанные, они слились, стёрлись на бумаге, смятой, потемневшей, в потрескавшихся от жара, мокрых от пота руках. Она ведь тоже знала это письмо наизусть.

— «Дорогой мой Вася»…

Он опёрся рукой на подушки, чтобы удобнее было слушать. Он ждал знакомых слов, улыбка приоткрыла ещё бескровные губы.

— «Кланяюсь тебе от всего сердца, и мама, и сестрёнка Фрося, и тётка, и все соседи. Ты не пишешь, куда тебя ранило»…

— «Я очень рада», — прервал раненый.

— Да, да, прости, пожалуйста, я пропустила. «Я очень рада, что уже знаю, где ты, знаю твой адрес. Почему ты не пишешь, куда тебя ранило»…

Она на секунду умолкла. Она вспомнила следующую фразу, и сердце её сжалось. Он удивленно взглянул на неё.

— Сейчас, сейчас, здесь так смазано…

— «Так я тебе хочу написать»… — подсказал он.

— Да, да, конечно… «Так я тебе хочу написать, что, как бы ни было, я всё равно за тебя пойду, так ты мне напиши, куда тебя ранило, и хоть бы ты стал инвалидом, так ты не думай, потому что всё равно, я всегда такая же, как была»…

Голос её осекся. Вася протянул руку.

— Отдайте.

— Ты уже не хочешь, чтоб я читала?

Она только теперь с испугом услышала свой невыразительный, глухой голос.

— Нет, не хочу. Отдайте.

В его голосе слышалось нетерпение. Он взял у неё истрёпанный листок и осторожно положил его под подушку, неприязненно взглянув на Марию.

— Спасибо, сестра, больше не надо.

— Ну, как хочешь.

— Вот именно.

Он повернулся лицом к стене, как бы давая понять, что разговор окончен.

— Захотелось спать?

— Да. Посплю немного.

Она поправила ему одеяло и тихо вышла. В коридоре она остановилась у окна. Что это? Почему? Сколько раз она читала ему это письмо, которое было для него радостью, счастьем, утверждением веры в жизнь, в людей, в будущее! Что же изменилось? Она уже не умела даже прочесть письмо, она точно лишала слова того блеска и звучания, которые в них заключались, которые она сама им придала. Какое право имела она отнимать веру и надежду у этого парня, которого сама вернула к жизни?

«Что с тобой случилось? Кем ты стала? — спрашивала она себя, прижимаясь пылающим лбом к стеклу. — Мария, кто же ты теперь такая?»

Обыкновенное письмо простой деревенской девушки, которая не знает… Насколько иначе читала она это письмо прежде. Она читала радостным, уверенным голосом. Это было то же чувство, та же уверенность, та же вера, которая жила в ней.

Но теперь это письмо стало только жалким, истрёпанным клочком бумаги, загрязнённым несчётными прикосновениями рук. Ничего не значащие слова, за которыми таилось лишь одно: бессознательная ложь, предвестник глубочайших разочарований, обещания, которые невозможно выполнить, залог горьких переживаний для этих двоих, которые теперь, когда они вдали друг от друга, живут светлой иллюзией всепобеждающей любви, которая сильнее всего в мире.

Но, видно, такая любовь не существует, видно, есть вещи, которые ей не по силам. Придёт день, и эти двое переживут то, что пережила она. Может быть, иначе, может быть, не совсем так, но сущность переживания будет та же. Чёрная пропасть, пустота на месте того, что было, обломки мечтаний, беспощадный разгром.

Позади неё в коридоре раздались голоса.

— Сегодня ему хуже, зайди к нему, Раиса, — сказала женщина-врач. Да, теперь уже её не звали успокоить боль, придать бодрости, принести покой и надежду. Теперь звали Раису, которая прежде сама столько раз звала её на помощь, не умея справиться с человеческим отчаянием, с человеческим страданием.

«Что же с тобой случилось, Мария? Кем ты стала, Мария? Добросовестной медицинской сестрой, в работе которой нет жизни, души, улыбки? И больше ничем».

Она изменила не только Грише. Она предала что-то большее, и эта измена привела её к опустошению. Нет, ей нечего больше дать людям, она беднее самой жалкой нищей.

Она медленно пошла вниз. Знакомый, всё тот же коридор. Сколькими голосами говорил он с ней, когда она торопилась в палаты раненых, в операционный зал, когда поспешно бежала, готовая броситься на каждый зов, чуткая, внимательная, полная внутренней радости и деятельной любви ко всем тем, кто лежал в этих палатах!

Теперь коридор молчал, был обыкновенным, белым, прохладным коридором, с узкой красной полосой дорожки. Молчали запертые двери палат. От стен веяло холодом, от тех самых стен, которые ещё недавно казались стенами родного дома.

«Это ты теперь стала кем-то другим, это ты изменилась», — говорила она себе, спускаясь по лестнице. Сколько по этим ступеням уходило людей, которых она спасла, сберегла, вырвала из объятий смерти, и они ушли отсюда, сохраняя в памяти её имя! А теперь от неё отвернулся и Вася. И не потому, что она плохо прочла письмо — он каким-то шестым чувством почувствовал её измену. Потому что она предала и его.

А может быть, просто она сама была обманута, ужасно обманута жизнью, судьбой, всем, во что верила, что считала самым важным, непоколебимым, единственно истинным?

Но если так, то откуда же это беспокойство, откуда это ощущение вины, этот стыд, который не позволял ей подходить с поднятой головой к койкам раненых, не позволял смотреть им в глаза, ожидающие, вопрошающие, которым раньше она всегда умела дать ответ?

«Чем же ты стала, Мария?» — спрашивала она своё сердце, и всё рассыпалось в её руках в прах и пыль.

Для доктора Воронцова наступили тяжкие, чёрные дни. Это начиналось неожиданно, коварно подкралось и, прежде чем он опомнился, овладело им. Эта тёмная, недобрая власть росла, крепла, и он был бессилен перед ней.

По коридору идёт Мария. Под глазами у неё круги. Исхудавшее, побледневшее лицо. Это Мария, любимая, единственная женщина на земле. Руки бессильно опущены, плечи сутулятся. Ах, схватить её в объятия, увезти далеко-далеко, на цветущие поляны, в горы, где шумят чистые ручьи. Заслонить её от солнца зелёной веткой, заставить её смотреть в глубокую лазурь и не думать ни о чём, ни о чём…

Мария подаёт инструменты, тихо, ловко, быстро, как всегда. Горькая морщинка у губ, которой раньше не было. Потухшие глаза. Ах, увезти её отсюда, признаться в своей любви, в своей муке, сказать всё, что хочется сказать, обо всех этих долгих, одиноких днях, печальных ночах, о всех этих годах, с момента, когда полюбил её. Ведь у него ничего в жизни не было, кроме работы. Та женщина, жена, с которой он давно разошёлся, которая не дала ему ничего, кроме огорчений, была лишь воспоминанием, бледным и неприятным, глупой ошибкой студента, ничего ещё не знающего о жизни. А потом уже никого, никого — и, наконец, прилежная слушательница, Мария. Каким светом озаряли её волосы аудиторию, какую радость давал взгляд искренних детских глаз, широко раскрытых, когда она заслушается!

Сколько нужно было побороть в себе, сколько перестрадать, глядя на их любовь, открытую, захлёбывающуюся, бросающуюся в глаза необузданным весельем, безграничной преданностью…

А теперь там, на третьем этаже, сидит в кресле калека, обрубок человека, и это муж Марии. И нет уже между ними прежней любви. Да, он ведь сам сказал ей об этом, сурово и жёстко. Быть может, именно потому, что любил её. Он хотел быть честным, он всю жизнь был честным порядочным человеком. Он никогда никому не делал гадостей, и у него были принципы, которых он неотступно придерживался, независимо от обстоятельств.

Но теперь его сердце точил червь. Во имя чего, почему должна пропадать эта обаятельная молодость? Её блеск гаснет, подёргивается тенью ясность глаз, меркнет даже золото её волос. Вянет, меркнет на глазах радость и краса жизни. Каждый день проводит жёсткие линии на нежном личике, с каждым днём исчезает розовый оттенок губ, переходя в бумажную белизну.

Что же произошло? Гибла, изводила себя Мария, — наверху Григорий часами сидел, уставившись в одну точку на белой стене. Его нельзя было обмануть, его не могли ввести в заблуждение улыбки Марии, её мягкие слова. Он ведь знал свою жену, и она любила его когда-то, как она любила его!.. Он не мог не чувствовать, не понимать, что происходит.

Так почему должны терзаться все трое? Подкрадывалась злая мысль и нашёптывала: лучше бы уж мучился один Григорий. Для него и так всё кончено, ведь Мария не любит его. А она ещё может полюбить, она молода, в ней столько жизни и сил. Может полюбить именно его, Воронцова. Он выходит её, отогреет окоченевшее сердце, научит её снова смеяться, снова любить жизнь. Он был самым близким ей человеком теперь, когда Григорий угрюмо смотрел в одну точку на стене. Кого же ещё она может полюбить? Только его. И они были бы счастливы.

«Что же важнее, — нашёптывала подлая мысль, — счастье двоих молодых, здоровых людей или долг по отношению к калеке? Если бы ещё она его любила, но, видимо, не было и не могло быть любви. И даже если… то пусть лучше пропадает один, чем все трое…»

Он боролся с этими мыслями, проклинал их. Но они приходили вновь и вновь. Достаточно было встретить Марию в коридоре, достаточно было посмотреть на неё, услышать её голос в дежурке, достаточно было подумать о ней, и тотчас раздавался коварный, вкрадчивый шёпот. О счастьи и о несчастьи, о том, что надо спасать человека, который гибнет, человека, которого любишь.

— Вы плохо выглядите, — обратил на него внимание профессор, и Воронцов покраснел, как мальчик. Ему показалось, что его поймали на месте преступления, что зоркие глаза профессора проникли в тайну, которую он хранил, как зеницу ока, что тому известны его омерзительные, подлые мысли, что он видит, как червь точит душу Воронцова и как порядочный до сих пор человек изменяет всем своим принципам, придумывает целую теорию, чтобы оправдать собственное себялюбие и жажду личного счастья.

И опять являлись на помощь аргументы, что ведь главное тут — Мария, Мария, которая погибает и которую во что бы то ни стало надо спасти.

— Я немного устал, — ответил он спокойно, склонившись над инструментами, чтобы профессор не видел выражения его глаз. Да, на его лице отражались все мысли, все бессонные ночи, когда он ворочался на постели и грыз пальцы в дикой тоске и отчаянии. Не помогали ни попытки заглушить тоску работой, ни его старания избегать Марии. Она всегда, всегда стояла перед его глазами, и даже в краткие часы сна он видел её бледное, с каждым днём всё более бледное лицо, почти прозрачные виски с голубыми жилками и жалобную складку у губ.

Оставалось одно средство: уехать, бежать, перейти работать в другой госпиталь. Но верное ли это средство? Оставить её на страдания, на гибель, покинуть в самые тяжкие дни? И куда можно бежать от чувства, которое пойдёт за ним всюду — неотступное, мучительное, усиленное разлукой?

Он боялся встреч с Марией, боялся разговоров с Григорием. Но Григорий и не затрагивал болезненных тем. Он просто лечился. Он часами смотрел в одну точку или упражнял свою левую руку, постоянно, систематически, но тоже как-то машинально, словно не в этом была суть. Что он думал, что переживал? Этим он ни с кем не делился. Между ним и Воронцовым установился натянутый, искусственный тон, словно вопрос температуры и заживления ожогов был единственно достойным внимания. Мария тихо ступала, говорила с мужем мягким голосом, он просил, благодарил, как послушный пациент, и всё. По-видимому, и оставаясь наедине, они не разговаривали друг с другом о том, что их мучило, что заволакивало тенью и бледностью лицо Марии, что не давало быстро заживать ранам Григория, которые без конца гноились.

Но под внешним спокойствием таилось другое. Воронцов заметил взгляд инвалида, которым тот окидывал его, когда полагал, что врач этого не видит. В этом взгляде горела ненависть, обнажённая, ничем не прикрытая, не сдерживаемая ненависть. И Воронцов знал, откуда она берётся. Григорий не мог ему простить того разговора в госпитале, разговора, который заставил его изменить решение, возвратиться. Воронцов был виновником того, что сейчас происходило, и капитан Чернов с тоской думал о своей муке, когда обрекал себя на вечную разлуку. Если бы не Воронцов… Ненависть была в его взгляде, и Воронцов видел и понимал это.

А теперь уже, видимо, не хватало сил и энергии для нового решения. Григорий, должно быть, решил безучастно ждать, что будет дальше. На Марию он не смотрел, он избегал её взгляда.

— Мы лжём, все лжём, — горько и упрямо повторял себе Воронцов. — Не лучше ли разрубить этот запутанный узел, увезти её, начать новую жизнь, забыть, что существует инвалид Чернов? Кто имеет право требовать от молодой, красивой, сильной женщины, чтобы она навсегда приковала себя к калеке? Кто может требовать от него, молодого, способного врача, чтобы он навсегда отказался от счастья?

Издеваясь над самим собой, вызывал он в памяти собственные аргументы, которыми он когда-то убеждал Григория, а потом Марию. Не одна — тысячи, тысячи женщин принимают сейчас в свой дом таких же, как Григорий…

Но тут ведь совершенно особый случай, совершенно иные обстоятельства…

«Потому, что ты её любишь», — издевался в душе злобный карлик, и Воронцов потом обливался от муки, он же знал, что тут не было ничего исключительного, а просто одна из сотен и тысяч историй, ставших повседневностью последнего времени.

Он замыкался в себе, выносил беспощадные решения. В течение нескольких дней старался не смотреть на Марию, не замечать её бледных щёк, страдальчески сдвинутых бровей. Как можно больше времени посвящал Григорию. Все свободные минуты просиживал в его палате, занимая его разговорами. Он спорил на политические темы, рассказывал о госпитале и чувствовал, что ненависть Григория не уменьшается, а в нём самом растёт враждебность к этому человеку, бывшему другу, который уже раз отнял у него любимую женщину, а теперь снова встал между ним и ею. Минутами врачу казалось, что и он ненавидит — ненавидит этого капитана Чернова, отдавшего родине свою молодость и силы, своё счастье и радость.

«Зачем ты пришёл, зачем стал между нами второй раз? Какое ты имеешь право приковывать к себе красоту, молодость той, которая для меня была счастьем всей моей жизни, а с тобой пропадёт?»

Да, как раз это и говорил ему Григорий. Потому он и не хотел возвращаться домой, потому и хотел остаться для Марии мёртвым. И вот он сам, сам поехал за Григорием, убедил его, привёз…

«А ведь ты мог солгать. Мог сказать, что телеграмма была ошибкой. Мог укрепить Григория в его решении, помочь ему перевестись в другой госпиталь, где бы его никто не знал. Мог заставить молчать эту глупую Козлову, которая ничего не понимает. И Мария была бы свободна. И не было бы этой ужасной, мучительной истории, в которой мы запутались и погибнем, как мухи в паутине.

Да, это было так просто… Ах, подлец, подлец, конечно, ты мог совершить и такую подлость, если уж ты способен на такие мысли, если это пришло тебе в голову».

За окном была ночь, долгая, безнадёжная, дождливая ночь, и на стене шевелились тени, рисуя перед бессонными глазами арабески. Где же выход, что же можно сделать? Что правильно и справедливо?

И хуже всего было как раз то, что Воронцов прекрасно знал, что справедливо и правильно. Но это было выше его сил. Медленно, незаметно он скатывался в омерзительную бездну, где надо было открыто сказать себе, что ты не больше, чем негодяй. Между тем средств удержаться на этой наклонной плоскости не было. Нужно было сползать, сползать по ней, находить лицемерные аргументы, сочинять утончённую ложь, чтобы доказать своей совести: это не эгоизм, а заботы о жизни и благе любимого человека.

Время, которое он проводил дома, было мукой, мукой было и пребывание в госпитале. Госпиталь, кроме страданий раненых, усилий врачей, криков отчаяния, страстной борьбы со смертью, повседневного труда, кроме всего этого, госпиталь скрывал в своих стенах ещё трагедию трёх людей. Три человека, которые говорили друг с другом о безразличных вещах или совсем не говорили, люди, тесно связанные, скованные цепью страдания. И хуже всего, что это не было чистое и честное страдание, по крайней мере у него. Нет, это было страдание унизительное, погружающее в грязь, в мрак, где чёрная мысль в поисках выхода из западни нашёптывает злые слова.

— Приехала девушка к Васе, — сообщила Раиса.

Так называли его все в госпитале, этого упрямца, который сперва наполнил весь госпиталь своим безумным отчаянием, перетревожил всех, нарушил весь распорядок, принудил дать ему отдельную палату, нянчиться с ним, как с ребёнком, а потом успокоился и терпеливо переносил свои страдания. Это было делом Марии, и когда-то — как страшно давно это было, хотя так мало времени отделяло её от тех дней! — она гордилась этим, словно родила сына.

Но теперь всё миновало. Нечем было гордиться, «истиннейшая правда» оказалась ложью. Она обманула наивного парня, который ей поверил. Насильно вырвала его из сумерек, в которые он погружался, влила в его сердце волю к жизни. Какое право имела она это делать?

Тогда она верила, что имеет это право. Но теперь чистое пламя, освещающее жизнь, погасло. Нет, ничего не понимали те, кто думал, что её улыбка погасла, что её голос потерял звучность, потому что Гриша… Что она переживает несчастье любимого человека… Всё это ложь. Погасла вера, которая давала силу и радость. В сердце осталась чёрная, зияющая пустота.

И вот теперь приехала Васина девушка. Он ждёт её так, как ему велела Мария, с радостью, с верой. Приехала девушка из далёкой деревни, с трудом доставала билеты на поезда, чтобы привезти своего парня домой. Теперь она увидит, убедится, что того, кого она любила, беспощадная рука войны изуродовала, изменила до неузнаваемости. Он уже не тот, он даже не напоминает того Васю, с которым они когда-то встречались в каком-нибудь вишнёвом саду. Это уже другой человек, непохожий, неизвестный.

— Отвести её наверх или пусть подождёт здесь?

— Отведи. Пусть там поможет ему, если захочет.

Странный тон Марии удивил Раису.

— То есть как — если захочет?

Мария овладела собой и рассмеялась сухим, неприятным смехом.

— Ах ты, дурочка!; Ведь это же твоя обязанность помочь собраться раненому!

— Ну да, разумеется, — успокоилась Раиса и ушла.

Нет, Раиса ничего не понимала. Да ведь это не она была женой Гриши. Не ей принесли изуродованный обломок человека, которого она когда-то любила. Всё так просто: приехала девушка и должна увезти домой инвалида… Теперь она его увидит в первый раз. И убедится, что одно дело писать письма с уверениями в своей готовности на всё, а другое — стать лицом к лицу с действительностью. Она будет кричать при виде его, как он кричал в первые дни. Или упадёт в обморок? Бросится бежать? Помешается?

Мария подошла к дверям и отступила. Какая-то непреодолимая сила тянула её наверх посмотреть, что там происходит.

Послышались шаги в коридоре. Это Раиса, Раиса, конечно, бежит звать на помощь. Бежит за ней, за Марией. Чтобы она села рядом с девушкой, взяла её за руки, объяснила ей. Чтобы успокоила, убедила, вновь связала этих двоих людей, между которыми встала страшная судьба, и раздавила, растоптала, разорвала в клочья всё, что между ними было…

Шаги миновали дверь и удалились. Это не Раиса. Марией опять овладело непреодолимое искушение итти посмотреть. Её тянуло туда, как преступника к месту преступления. Ведь это же она привела их к встрече… Ведь если бы не она…

Она тихо открыла дверь и на цыпочках стала подниматься по лестнице. Задерживая дыхание, приближалась она к той комнате. Слышны крики? Нет, ей показалось.

И вдруг её поразил непонятный звук, неожиданный, невозможный.

Там, за дверью, смеялись. То не был истерический смех отчаяния. Это был обыкновенный, нормальный, радостный смех.

Она открыла дверь. На стуле сидел совершенно одетый Вася. Жалобно свисал пустой рукав гимнастёрки. На недостающий глаз был лихо надвинут чуб.

Деревенская девушка стояла на коленях перед стулом и пыталась сколоть булавками подвёрнутую штанину, штанину, в которой не было ноги. И оба смеялись — Вася, глядя на её усилия, и стоящая на коленях девушка в платочке. Раиса стояла рядом и собирала вещи.

Девушка поднялась с колен, и Мария увидела выбившиеся из-под платка светлые волосы, голубые глаза и круглое улыбающееся, счастливое лицо.

Мария остановилась, словно её толкнули в грудь. Вася поднял на неё свой чёрный глаз и подмигнул ей.

— Вот, Оля, та сестра, про которую я писал тебе, сестра Мария…

Девушка протянула руку. Мария почувствовала пожатие жёсткой, загрубевшей руки. Как заколдованная, ничего не понимая, она смотрела в весёлые голубые глаза.

— Спасибо, — сказала девушка коротко и просто и снова обернулась к Васе. Видно было, что ей ни до кого нет дела, что всё это неважно по сравнению с тем, что она увозит домой своего Васю. Она тщательно застёгивала ему воротник, смахивала какие-то невидимые пылинки с рукава. Взяла прислонённый к стенке костыль и хозяйственно осмотрела его.

— Крепок ли?

— Не бойся, выдержит, я не такой уж тяжёлый, одной ногой и одной рукой меньше, — весело, в виде шутки, сказал Вася. И девушка приняла это, как шутку. Из-за губ блеснули влажные белые зубы.

— Потом ему протезы сделают, ничего не будет заметно, — горячо уверяла Раиса.

Девушка пожала плечами.

— А на что? Говорят, с протезой тяжело. У нас один, ещё с той войны, есть в деревне инвалид, тоже с протезой, так он говорил, что тяжело, с костылями лучше. А что заметно, так это разве стыд какой, чтоб скрывать? Вот ещё! Пусть все видят, как он воевал! Правда, Вася?

Раиса снова сочла необходимым вмешаться:

— Те были старые протезы. Теперь другое дело.

— Ну, разве что, — равнодушно согласилась девушка. — А то и костыль хорошо, правда? Походишь по саду, по дороге, привыкнешь, научишься. Здесь, конечно, трудно, — заметила она, критически оглядев паркет.

— Само собой привыкну, — согласился он.

— Так пойдём, что ли?

Она торопилась, ей уж очень хотелось вывести своего Васю из больничных стен, взять его домой под свою опеку.

— Машина идёт на вокзал, довезёт вас, — сказала Мария сухо.

— Вот и хорошо, а то с этими пересадками ещё заблудишься, — обрадовалась Оля.

Раиса помогла Васе встать. Оля быстро подала ему костыль. Он опёрся на него и неожиданно оказался высоким и стройным.

— Ох, какой худой! — изумилась девушка. — Плохо здесь кормили, что ли? — спросила она, словно в комнате и не было сестёр. Она была уже отсюда далеко, и он уже не принадлежал госпиталю, принадлежал только ей.

— Ишь какая! Сколько я здесь месяцев пролежал, шутка это, думаешь?

— Ну, ничего, уж я тебя откормлю, — заверила Оля и собрала с пола узелки. Вася подал руку Раисе. Потом неуклюже проковылял несколько шагов с костылём и остановился возле Марии.

— Если я вам напишу, сестрица, вы мне ответите?

Марию задел его тон. Он уже не помнит, что пережил здесь в госпитале, забыл о ночах страха и тревоги, о приступах глубокого отчаяния, которые ей приходилось успокаивать, о всех этих месяцах, когда её вызывали к нему, потому что никто не мог с ним справиться.

— Конечно, отвечу, — ответила она сухо.

Парень возился со своим костылём. Она не понимала, чего ему нужно. И вдруг он обнял её своей единственной рукой и поцеловал в щеку. Тёмная прядка волос коснулась её глаз. У неё сжалось в горле, и она погладила его по голове, как гладила много раз раньше, когда он, ещё раненый и больной, лежал, как белая запелёнутая кукла.

— Счастливого пути, Вася…

Марии вдруг показалось, что вот от неё уходит нечто светлое и чистое, единственное светлое и чистое, о чём она могла вспомнить. Остановить, поймать мгновение, светлое дуновение минувшего, что пахнуло нежным ароматом прежних дней, напомнило прежнюю Марию.

Она ещё раз пожала жёсткую руку девушки.

— Желаю вам счастья.

Громко стучал костыль по коридору. Он ещё не умел с ним обращаться, шёл неуклюже, подпрыгивая, как большая подстреленная птица.

Загудел мотор. Бывшие пациенты махали Марии руками. В окне машины ещё раз мелькнул яркий платочек Оли.

Мария вернулась в дежурку. Её щёки пылали. Она встала у окна и прижалась лицом к стеклу. Неужели она оказалась настолько хуже этой деревенской девушки? Почему та нашла в себе для встречи радостный смех, обычные, спокойные слова — ни отчаяния, ни страха? В этом калеке она безошибочно узнала своего Васю, без колебаний признала и приняла его. Не философствовала по ночам, не боролась с собой, а просто явилась, и как написала Васе, так и приняла его. Её письмо было честным до конца. Она не видит надобности в том, чтобы скрывать его увечья, она хочет, чтобы все видели, как её Вася воевал.

Она застонала, закусив губы. Почему? Эта девушка, наверно, не стала бы произносить высоких слов о родине, об идеалах, о жертвах. Для неё тут вообще не было никакой жертвы — просто она с радостью встретила своего парня, гордилась им и, счастливая, взяла на себя роль его попечительницы.

А ведь это был деревенский парень, который возвращался на землю без руки и без ноги.

Мария сжала губы и решительным движением закрыла за собой дверь. Она направилась в палату Гриши. Да, теперь надо пойти посмотреть, уяснить себе некоторые вещи.

Но у порога силы покинули её. Нет, она не могла ещё раз смотреть на то, что произошло с Гришей. Это был не Гриша, что б она себе ни говорила, это всё-таки был не Гриша. Чужой, незнакомый человек, который только тем отличался от других раненых, что их она перевязывала спокойно, с сочувствием, с глубоким стремлением принести облегчение и помощь, а этот возбуждал в ней непреодолимый страх.

— Профессор позволил взять тебя домой, Григорий, — сказала Мария, как всегда, избегая взгляда мужа.

— Домой… — повторил он протяжно.

— Нечего тут больше сидеть, — суетилась она с искусственным оживлением. — Хватит с тебя госпиталя!

Он исподтишка наблюдал за ней, не говоря ни слова. Она собирала какие-то вещи, делая вид, что страшно занята. Только бы он не заметил, только бы не заметил…

Ведь самое страшное ещё впереди, ещё ожидает её. Дом. Там уже нельзя будет отговариваться работой, там уже нельзя будет вести себя только как с пациентом. Там уже будет дом, муж, нормальная жизнь, бдительные глаза матери, с недоверием наблюдающие её. Там будет ещё во сто раз труднее, чем до сих пор.

Её охватывал леденящий страх. Нельзя же ответить профессору, когда он сообщил ей, что состояние больного позволяет закончить лечение дома: «Ах нет, я не хочу, я прошу, умоляю, задержите его здесь как можно дольше, оттяните, по возможности, этот страшный момент, когда мы останемся лицом к лицу дома, в нашей комнате, где мы прожили счастливые годы любви».

Пришлось преодолеть этот страх, улыбнуться и ещё раз обмануть этого наивного старика, который так радовался, что здоровье Григория улучшилось.

Мать, конечно, не выдержала и рассказала соседям. Или, может, они сами догадались, сами ждали? В окнах мелькали лица, двери на лестницу приоткрывались. Триумфальное шествие. Лица соседок в приоткрытых дверях, дети, путающиеся под ногами санитаров, и беспомощная фигура Григория среди всего этого…

Первый этаж, второй, словно путь на Голгофу. И, наконец, дверь, которую можно закрыть за собой, чтобы отгородиться от любопытных, от сочувствующих людских взглядов.

Комната. Лицо Григория бледнеет от волнения. Ведь это их комната, комната их счастья. Он касается рукой письменного стола, переставляет на нём фотографию Марии. Берёт свою фотографию в серебряной рамке, фотографию Григория, которого уже нет. «Нужно было её спрятать, — думает Мария, — но теперь уже поздно…»

Мать суетится, всхлипывает, но это слёзы радости. Она подходит к Григорию и робко, осторожно гладит его по плечу. Для неё Григорий — всё тот же Григорий.

Санитары прощаются и уходят. Уходит Воронцов, который, конечно, счёл необходимым присутствовать при всём этом. Мария пытается удержать его. Но Воронцов, как всегда, ничего не понимает. Мария отчаянно цепляется за мать, задаёт ей какие-то бессмысленные вопросы, не слушает ответов. Она вся внутренно дрожит. И вот чай выпит, стрелки часов молниеносно бегут вперёд, старушка целует Григория, прощаясь с ним на ночь. Мария вскакивает в испуге. Без надобности снимает со стола скатерть, тщательно складывает её. Что же дальше, что дальше?

Григорий тихо говорит:

— Ты бы, Мария, передвинула для себя диванчик из той комнаты.

Мария не смотрит на него. Под изумлённым взглядом матери она передвигает диван в комнату, где для него даже и места нет, он торчит посередине, как непрошенный гость.

— Я устал, — говорит Григорий, — прости, но я сейчас лягу.

Григорий ложится, тихо говорит: «Спокойной ночи» — и отворачивается к стене.

И Мария одна легла спать. Но сон не идёт. Сердце заливает мучительный стыд. Чего она боялась? Она почувствовала себя такой маленькой и жалкой. В этот момент не он был калекой — увечным, загрязнённым и недостойным было её сердце.

На сквере было грязно, крупные капли дождя падали с ветвей, голых и серых. Мария шла, глядя на широко разлившиеся лужи. Они вышли к реке. Лёд ещё не растаял, он почти не отличался от грязи на сквере, его истоптали во всех направлениях узкими тропинками ноги прохожих, на нём лежала сажа, сухие листья.

Она облокотилась на каменную балюстраду. Когда-то здесь текла вода, живая, сверкающая, подвижная, торопящаяся в свой далёкий путь. Когда-то здесь проплывали лодки, полные смеющейся молодёжью, дышал сильной грудью пароход, распарывая сверкающую поверхность. Когда-то в зеркале воды отражалось небо с плывущими в нём облаками и юная, улыбающаяся зелень деревьев. Теперь не было ничего. Мёртвая, грязная поверхность истоптанного льда.

Воронцов кашлянул. Она обернулась к нему. Он смотрел на неё неуверенным, смущённым взглядом. Он проглотил слюну, она видела, как вздрогнула его шея и как при этом беспомощно и глупо зашевелились его маленькие усики. Ему нелегко было сказать, для чего он просил её об этой встрече. Она могла бы помочь ему, но не хотела.

Она плотнее застегнула воротник пальто. От замёрзшего русла реки тянуло холодом. Она глядела на грязный лёд, на застывшую кору, на безнадёжную серость.

— Я не могу смотреть на всё это… Мария. Ты знаешь, я люблю тебя. Любил ещё раньше, чем ты вышла замуж за Григория.

— На курсах? — спросила она равнодушно, как будто речь шла не о ней.

— Да, на курсах… Ты не замечала этого или не хотела замечать…

— Я не знала, — сказала она спокойно. — И если бы даже знала…

— Да, да, ты хочешь сказать, что это тоже ничего бы не изменило, — прервал он с необычным для него раздражением. — Ты можешь не говорить мне этого, я это прекрасно знаю… Но видишь ли… С тех пор это и продолжается. Ты вышла за Гришу, — ну, ладно. Я примирился с судьбой, ты же видела, что я не добивался твоего расположения, не пытался соперничать с Григорием… Я вёл себя, как друг, не правда ли, Мария?

— Да, — согласилась она, глядя за реку на серые дома, возвышающиеся напротив. Окна, окна без конца… За каждым окном кто-то живёт, за каждым окном таится человеческая жизнь, человеческая жизнь смотрит на замёрзшую реку в серый, туманный день, сквозь мутные стёкла.

— А потом… — голос Воронцова дрогнул. — Потом я думал… Мне казалось, что я стал тебе нужен. Тебе никогда не было со мной скучно, так мне казалось… У нас было столько общих интересов, столько общих дел… Я думал, всё образуется и случится то, что не случилось тогда, когда я познакомился с тобой.

Она, не слушая, кивала головой.

Всё было, как во сне, как в мягком, густом тумане. Нереальны были слова, события, предметы. Да, ведь она уже давно живёт, как во сне, тяжком, удушающем, сером сне…

— А теперь я всё смотрю… И больше не могу выдержать. Ты мучишься, гибнешь на глазах, стала другим человеком…

Значит, и он уже это знает, значит, и он видит, что она стала кем-то другим, что уже нет прежней Марии…

— Я понимаю, можно жертвовать собой, если любишь… Хотя, даже в таких случаях, самопожертвование не всегда даёт хорошие результаты для обеих сторон… Но тут ведь я вижу, Мария, что ты его уже не любишь, ты не можешь его любить.

Она молчала. Серая река, серые дома, серый день. Чего же он так волнуется, чего он так мучится, этот Воронцов? И ведь ещё совсем недавно он говорил другое. Есть что-то омерзительное в том, что он говорит, и во всей этой его муке. И, наконец, что стоят в мире страдания и муки? Что в мире имеет какую-либо ценность? И он считает возможным с подобной мерзостью обращаться к ней? Впрочем, какое право она имеет требовать другого отношения?

— Да, да, не отрицай, ты уже не любишь его.

Зачем он это говорит? Она ведь и не отрицала. Ей всё казалось, что звуки его слов доносятся откуда-то издалека, из-за густого, серого тумана, что они, собственно говоря, обращены не к ней и плывут мимо неё, как эта невидимая подо льдом вода, журчащая по илистому дну.

— Не только не любишь. Не сердись за то, что я скажу, но ведь это ясно, ты к нему испытываешь страх… Я же вижу, понимаю. Нет смысла… Ведь и Григорий не может не чувствовать, не понимать этого. Что же ты даёшь ему? Уход? Но это может делать любая сестра, не будучи его женой.

Да, верно… Она впервые осознала, что действительно Воронцов прав. Он, наверно, уже почувствовал, заметил. Как странно, ведь она ни разу не подумала о том, что это не могло укрыться от Григория…

— Ты сама несчастна и ему не принесёшь счастья. Ты думаешь, легко это, когда человек, который раньше тебя любил, сейчас испытывает к тебе только страх? Нет, Мария, ты не имеешь права делать это, не имеешь права губить свою жизнь… Во имя чего? Теперь я понимаю, как он был прав, не желая возвращаться, хотя и мне это показалось тогда нелепым…

Нет, это не вода шумела подо льдом, это говорил Воронцов. Мария пыталась прорвать завесу серого тумана, как-то яснее услышать его слова, ответить, что-то сделать. Но она стояла молчаливая и неподвижная, уставившись на след чьей-то ноги, ясно отпечатавшийся на засыпанной сажей поверхности грязного льда. Кто это прошёл здесь, оставил такой чёткий и прочный отпечаток своих шагов? Счастливый человек? Или кто-то, несущий бремя непосильного горя? Не прочнее ли человеческого счастья, человеческой жизни, человеческих планов этот след?

— Ты не имеешь права ставить крест над своей жизнью. Ты молодая, сильная, способная. Перед тобой ещё много переживаний и много дел. Из тебя ничего не выйдет, если ты прикуёшь себя к этому человеку.

Да, когда-то она была молода. Ей казалось тогда, что этой молодости не будет конца и края, что ею можно одарить весь мир. Что эта молодость никогда не кончится, и чем щедрее её разбрасываешь, тем богаче она расцветает. Сила, да, была крылатая сила, которая несла её сквозь жизнь и тоже казалась неисчерпаемой. Это она помогала переносить раненых с койки на койку, позволяла дежурить, не утомляя даже глаз, по сорок восемь часов, когда стали прибывать первые транспорты раненых. Но теперь она ушла, покинула её. Словно воздух вышел из цветного шарика. Плывёт, переливается яркими красками цветной воздушный шарик. За ним бегут детские ножки, радостно хлопают детские ручонки. С улыбкой смотрят взрослые, как летит вверх шарик, радужная мечта, мыльный пузырь, в котором отражается солнце. Но вот лопнула оболочка, и на земле лежит грязная, сморщенная тряпочка, без красок, без блеска, никому не нужный лоскуток. Такой была её молодость, такой была её сила — как цветной шарик, который живёт несколько часов.

— Ты слушаешь, Мария?

Она кивнула головой. Конечно, она слышала его слова, упрямо, непрестанно просачивающиеся из-за завесы серого тумана.

— Ты должна, ты обязана жить жизнью нормального, здорового человека. Я люблю тебя, слышишь, Мария? Я люблю тебя…

— Но я ведь не люблю тебя, Виктор, — сказала она медленно, ясно, продолжая рассматривать отпечаток чужой ноги на грязном льду.

— Я знаю, Мария… Я не требую этого от тебя сейчас… Поезжай со мной, мы уедем отсюда, я могу перевестись в другое место… Мы поедем далеко, ты увидишь горы, вздохнёшь другим воздухом… Там уже скоро зацветут фруктовые деревья. Ты увидишь сады, розы. Забудешь обо всём, постепенно забудешь… И ведь… я тебе не противен… Я думаю, ты ко мне немного привязалась за всё это время… Ты знаешь меня, знаешь, какой я. Я люблю тебя, Мария, и постараюсь, чтобы тебе было со мной хорошо, так хорошо, как только может быть. Я постараюсь…

Тёмный дым шёл из трубы напротив, ветер сбивал его вниз, сталкивал на крыши домов. Дым расползался, тёмными клубами наполнял улицу. Глаза безучастно следили за его движениями, за его тёмной волной, переливающейся через края трубы, за всё новыми и новыми клубами. Ей показалось, что она ощущает странный запах этого дыма — ах, да, похож на запах гари в Берёзовке…

— Поедем, слышишь, Мария? Поедем с тобой вдвоём, начнём жизнь сызнова. Будем вместе работать, ты ведь умеешь, любишь работать. Будем вместе читать, учиться… Ты отдохнёшь…

— А Григорий? — спросила она тихо.

— Я понимаю тебя, Мария. Но ты сама знаешь, ты же сама чувствуешь… Ему ничуть не легче оттого, что ты с ним! Он не будет в обиде… Он же видит, понимает, что с тобой делается. И ведь он сам хотел… Подумай, если бы не эта Соня, всё было бы иначе…

Ну да, ясно, тогда было бы иначе. И вдруг каким-то образом серый туман разорвался, и сквозь узкую щель она увидела: Григория нет в живых. Он погиб где-то далеко-далеко. Она его больше никогда не увидит. Поездка в Берёзовку… Одинокие часы… Нет Григория, его уже больше никогда не будет…

Мария почувствовала внезапный острый страх перед этой мыслью. Растаяли, исчезли все те дни, которые наступили потом — телеграмма, сообщение, приезд Григория. Она зашаталась.

— Что с тобой, Мария? — забеспокоился он.

— Ничего, ничего…

Но ведь Григория привезли, Григорий теперь дома, а она стоит у реки с Воронцовым. То всё прошло, миновало.

— Мария, ответь же мне, наконец, что ты думаешь? Почему ты молчишь?

Завеса тумана надвинулась снова. След на льду, ясным отпечаток ноги. Чёрная сажа осыпалась по краям и ещё отчётливее обрисовывает углубление. Чего, собственно, надо от неё Воронцову? Ей захотелось остаться одной, чтобы никто не говорил, не торопил, не смотрел. Один на один с этим отпечатком на льду, отпечатком ноги неизвестного человека, который шёл неизвестно откуда и неизвестно куда направлялся… Ведь сейчас что-то произошло, мелькнуло, непонятное и неуловимое, и надо как-то выкарабкаться из этого густого, серого тумана и что-то понять, что-то решить.

— Я долго ждал, Мария… Я думал… Я всё взвесил… Я думал о тебе, о себе, о Григории… Долго боролся с собой… Спрашивал себя, не подлость ли это… Но, верь мне, я честно пришёл к убеждению, что так будет лучше всего… Может быть, сейчас тебе кажется, что ты не должна этого делать. Но я знаю, что чем дальше, тем хуже будет, тем тяжелее вам обоим… Мария, я не сказал тебе всего, я уже давно хлопочу о переводе… Я могу уехать, когда захочу, и ты со мной, всё устроено.

— Я?

— Да… Я говорил с директором, он не будет возражать. Тебе остаётся только уложить чемодан — и всё.

— Уложить чемодан…

— Ну да. Ты меня не слушаешь?

— Нет… Я слушаю…

— Так как же, Мария?

— Как? — повторила она бессознательно.

След, след на снегу… Воронцов взял её под руку.

— Иначе быть не может, Мария. Мы уедем вдвоём, начнём новую жизнь. Да?

Она машинально кивала головой, упрямо глядя в одну точку — след на льду. Осталось уложить чемодан… Там цветут цветы… Да, там, в Грузии, тепло уже… С Воронцовым, конечно, с Воронцовым…

— Рано или поздно тебе всё равно пришлось бы решиться, Мария, так зачем тянуть, откладывать? Мы мучимся все трое, а так…

Она машинально утвердительно кивала головой. Серый туман колебался, клубился, вырастал серой стеной, слова падали в него, как в пух, моментально теряя цвет и звук.

Воронцов оглянулся. Кругом никого не было, моросил дождь. Он поднёс к губам руку Марии и поцеловал её.

Высокая, стройная женщина остановила Марию в коридоре:

— Как пройти в кабинет директора?

— Я вас провожу, — предложила Мария и пошла вперёд.

Каблуки незнакомки мерно постукивали по паркету. Она поравнялась с Марией. Бледный профиль изящно вырисовывался на фоне опущенных вниз полей чёрной шляпы. От неё пахло духами. «Что это за духи?» — машинально подумала Мария. Незнакомка шла медленно, но на её бледном лице видно было какое-то беспокойное ожидание, не гармонирующее с её безукоризненным туалетом, с чёрным, прекрасно сшитым платьем, с этой необычной шляпой.

— Сюда, пожалуйста.

Мария постучала и открыла перед ней дверь.

— Вот хорошо, что вы зашли, Мария Павловна, — сказал директор, и Мария осталась в комнате.

Высокая женщина подала директору узкую белую руку.

— Я приехала… Я ищу своего мужа… Оказывается, он должен быть здесь, у вас… — едва слышно сказала она прерывающимся голосом.

Директор рассеянно рассматривал её. Видимо, он думал о другом.

— У нас? А как фамилия?

— Анохин… Полковник Анохин… Илья Александрович…

Мария торопливо рылась в памяти. Полковник Анохин… Ах, ну, конечно…

— Сейчас посмотрим, — сказал директор и потянулся к большой книге, лежащей перед ним на письменном столе. Мария за спиной женщины отчаянно замахала руками. Директор поглядел на неё с удивлением. Полковница нервно оглянулась.

— Вы что, сестра? Вы его знаете?

Полковник Анохин… Это он умирал, когда пришло извещение о смерти Григория. Ранение в живот… Он умирал так долго, так страшно мучился.

— Я уезжала, то есть у меня некоторое время не было постоянного адреса, поэтому… Только сейчас я получила известие, что его перевезли сюда, но это старое сообщение, так что он уж, вероятно… Куда он ранен? — спросила она и вытерла губы батистовым платочком с кружевами.

— Сейчас посмотрим, — смущённо бормотал директор, медленно перелистывая книгу. Страницы слипались в его пальцах, он дул в них.

— Анохин… Анохин… Когда, вы говорите, его привезли сюда?

— Ещё в ноябре, — вырвалось у Марии, и она тотчас прикусила губы, но было уже поздно.

— Вы его знаете, сестра, вы помните моего мужа? — спросила женщина и вскочила со стула. Мария увидела её бледные, почти прозрачные глаза и нервную дрожь, которая едва заметно, но быстро-быстро, как биение пульса, подёргивала веко левого глаза.

Директор перестал перелистывать регистрационную книгу и выжидательно, с виноватым видом смотрел на Марию.

— Ну да… Полковник Анохин… — прошептала она.

Высокая женщина подошла к ней.

— Скажите, умоляю вас, скажите скорее, что с моим мужем?

Голос её срывался на высокие, ломкие ноты. Мария не могла отвести взгляда от её странных, бледных глаз.

— Не волнуйтесь, прошу вас, сядьте, сейчас посмотрим, — вмешался директор.

Она послушалась и села.

— Полковник Анохин… Что делать… Полковник Анохин умер у нас в госпитале пятого декабря…

— Что?

— Умер… Тяжёлое ранение в живот, спасти было невозможно. Странно, что извещение…

— Меня же не было дома в это время, — начала было объяснять женщина и снова вытерла платочком совершенно сухие губы. Её пальцы, почти прозрачные, слегка дрожали. Она наклонила голову и снова устремила на Марию бледные глаза.

— Вы, может, ухаживали за моим мужем, сестра?

Женщина пыталась говорить в непринуждённом тоне, не подходящем к тому, о чём говорилось. Мария внутренно съёжилась в ожидании чего-то неизвестного.

— Да…

— Вы были при том… при том, как он умирал?

Мария наклонила голову.

— Да…

— А вы помните, сестра… Правда, ведь это сравнительно давно… А здесь, наверно, умирает много людей, наверно, много, да?

— Процент выздоровлений… — начал было директор, но она прервала его, махнув прозрачной рукой.

— Тут ведь не в этом дело… Значит, вы помните? Пожалуйста, смотрите на меня, сестра, — сказала она повелительным тоном, и Мария, как загипнотизированная, взглянула в эти жутковатые, бледные глаза.

— Помню…

— Как это было? Вспомните, я хочу знать, я должна точно знать всё.

Под повелительным взглядом бледных глаз Мария послушно припоминала, как ученица, отвечающая в классе урок.

— Меня позвали… Сказали, что раненый из седьмой палаты умирает… То есть как раз полковник Анохин…

— Ага, из седьмой палаты, — повторила полковница, будто стараясь запомнить. — И что же?

— Ну, я пошла наверх…

— Да… И он действительно уже умирал?

— Да…

— И что? И что?

— Я поправила ему одеяло и переменила лёд на голове…

— Лёд на голове… А он ведь был ранен в живот, правда?

— Да, в живот… Лёд, потому что температура…

— Понимаю. Он говорил что-нибудь? Говорил?

Мария вспомнила. Женщина встала, не сводя с неё глаз.

— Пожалуйста, вспомните хорошенько. Это важно, это очень важно.

— Да. Он спрашивал.

Бледное лицо застыло в нервном ожидании.

— О чём спрашивал?

Это был свистящий, сдавленный шёпот. Пальцы стиснули ручку стула с такой силой, что косточки побелели под тонкой кожей.

— Он спрашивал… Какая сводка… Потому что как раз…

— Что?

— Он спрашивал про последнюю сводку, потому что радио…

Женщина наклонилась вперёд, словно хотела броситься на Марию.

— И о чём, о чём ещё?

— И больше ничего. Я сказала ему, и потом он… потом он умер.

— А письмо?

— Какое письмо? — изумилась Мария.

— Должен же он был оставить письмо… Должно же быть письмо… Письмо мне… Раз он ничего не сказал…

— Никакого письма нет… Он же не мог писать…

— Ах да… Значит, вы утверждаете, что письма нет и что он спрашивал только про сводку?

— Да…

Женщина откинула голову на спинку стула.

— Сводка… Сводка…

Истерические рыдания прорезали воздух. Женщина давилась, захлёбывалась этим единственным словом:

— Сводка…

Директор подбежал к ней. Она с неожиданной силой оттолкнула его. Хрупкое тело рухнуло во весь рост на пол. Мария бросилась поддержать ей голову. Бледные глаза закатились под веки, блеснули голубоватые белки. Сотрясаемое дрожью тело колотилось о паркет, из сухих губ вырывалось криком только одно слово: сводка.

А потом:

— Умер! умер! умер!..

Прибежал ещё один врач, сёстры. Мария вышла. Она бежала по коридору, подгоняемая страшным, звериным воем:

— Умер! умер! умер!..

Что же случилось между ними — между полковником Анохиным, который умирал, думая о последней сводке, и этой бледной женщиной? То не было отчаяние жены после смерти мужа. Здесь было что-то большее — смерть разрубила какой-то трагический узел или, вернее, навсегда обрубила возможность его распутать. Какую тайну скрывали бледные глаза? Какую тайну унёс с собой в могилу полковник Анохин? Что она хотела узнать, о чём должен был ей сказать муж перед смертью, чего она ждала и не дождётся уже никогда, потому что он умер?

Вдруг, как при ослепительном свете молнии, как при ударе грома и грохоте валящихся огромных стен, она почувствовала, увидела, услышала неслыханную истину: Григорий жив!

Это было не так, как там, над рекой, в разговоре с Воронцовым. Завеса с треском разорвалась, в глаза ударил ослепительный свет. Свет гремел, звенел, кричал тысячами голосов: Григории жив!

И снова чудовищный страх: а если уже поздно? А если он умрёт как раз теперь, прежде чем она успеет добежать до дому, и уже никогда не будут сказаны слова, которые должны быть высказаны, и он унесёт с собой то, что было до сих пор, и даже не узнает, что она…

Скорей, скорей! Она забыла обо всём. Не надев пальто, она выбежала на улицу, не отвечая швейцару, который спросил её о чём-то. «Скорей!» — кричала улица. «Торопись!» — звенели трамваи. «Скорей, скорей! — подгоняло сердце, бьющее в набат. — Чтобы не опоздать, чтобы не опоздать!»

И в этом несущемся вперёд вихре затерялся доносящийся сверху голос, ужасающий, нечеловеческий вой бледной женщины: «Умер! умер! умер!..»

Через две, через три ступеньки. Её подгоняет, несёт, как на крыльях, невероятная радость и страх, как бы не оказалось слишком поздно. Ключ, ключ в сумочке! Она не могла найти его, дрожащие пальцы путались в бумажках, в помятых рублях, в скомканном платочке. Нет, вот он! Трудно было попасть в скважину. Григорий не погиб! Официальное извещение было ошибкой. Напрасно были пережиты эти жестокие, безнадёжные дни, когда думалось, что его уже нет, что его уже никогда, никогда не увидят её глаза, что никогда, никогда не коснётся её рука его руки, что никогда, никогда она не услышит его голоса…

С плеч внезапно свалилась непосильная тяжесть. Исчез злой кошмар, столько времени державший её в косматых лапах. Григорий жив, Григорий жив…

Если… если… если… великий боже, если не поздно… Не вынув ключ из замка, она пробежала коридор и ворвалась в комнату. Он был здесь. Живой. Сидел за столиком у окна и с трудом чертил что-то своей единственной левой рукой.

Было что-то детски беспомощное, детски жалобное во всей его фигуре, в том усилии, какое он вкладывал в свою работу, ещё не привыкши к своему увечью. Волна беспредельной нежности нахлынула на Марию. Она обижала ребёнка, беззащитного, несчастного ребёнка. Теперь она увидела ещё новый облик своей любви. Это был уже не только муж, любовник, товарищ, — это было единственное, любимое дитя, которое нуждалось в её покровительстве, помощи, в её нежной заботе. Не знакомое ей прежде тепло залило её сердце.

— Гриша!

Она бросилась к нему, упала на колени, обхватила его руками. Он был тут, тут, её Гриша. Она чувствовала близко-близко тепло его тела. Она захлебнулась счастьем.

— Марийка, — сказал он не своим, напряжённым голосом. Она почувствовала на волосах его руку. Взглянула счастливыми глазами. Да, да, это был её Гриша. Лицо её Гриши, смятое злой рукой войны, глаз, который обожгло пламя вражеского снаряда, вдавленный вглубь. Швы, шрамы, рубцы. Впервые она смотрела на них вблизи. И увидела их теперь иначе. Нет, неправда, что были дни, когда из-за этих шрамов и рубцов она не увидела своего Гриши, своей любви, своего счастья, своего единственного человека. Радость горела высоким-высоким пламенем. Он существует, он живой, можно прижаться к нему, почувствовать его руку на волосах, можно услышать, как громко бьётся его сердце…

— Марийка, — повторил он ещё раз. И Мария увидела, что в его глазах стоят слёзы.

Она встала. Обхватила руками любимую голову и прижала её к груди.

— Гриша, Гриша, Гриша… — повторяла она. Вот она разыскала его после долгого пути. Вот она выходит из мрака в солнечную, лазурную долину. Целый мир держала она в объятиях, целый мир. Рассеялся дурной сон. Бесследно исчез кошмарный сон. И вот она явь — живой Гриша. Она прижалась губами к светлым волосам. Какие мягкие, какие тонкие у Гриши волосы, какой знакомый запах…

— Ты жив! Жив! Жив! — шёпотом повторяла она, захлёбываясь своей внезапной, счастливой радостью. Она не опоздала, ничто не пропало, ничего не перечеркнули ледяные пальцы смерти…

— Ты жив! Жив! Жив!

Она присела на ручку кресла, прижалась к мужу. Ей не хотелось ни на минуту выпустить его из объятий, найденного, возвращённого издалека, живого, собственного, самого близкого человека на земле.

Он обнял её, но теперь её сердце не дрогнуло при мысли, что другой руки нет. Ведь есть её руки, молодые, здоровые, сильные руки. И его рука — всё та же, загоревшая, большая, мужская рука.

— Гриша, Гриша, Гриша…

Она покачивалась в такт этим словам, качая и его, как мать качает на руках дитя. Он был с ней, её дитя, её любовник, муж, весь мир в её объятиях.

Губы коснулись высокого лба, тёмных бровей, ясных глаз Гриши, его губ. Из глаз лились слёзы. Чьи это были слёзы — её или Григория? Они текли вместе, смешивались, и на губах вкус их был солон и сладок. Они смеялись сквозь эти льющиеся слёзы, смеялись из уст в уста тихим, счастливым смехом.

Нет, он ни о чём не спрашивал. Тут не нужны были никакие объяснения. Они снова были, как прежде, — сердце к сердцу, глаза, утонувшие в глазах, глаза, понимающие всё без слов.

Текли секунды, минуты, часы… Вдруг взгляд её упал на циферблат часов. Она вскочила.

— Боже, как поздно! Я тебя уморю голодом. Гриша, давай устроим бал! Я вчера получила бутылку вина. Приглашаю тебя к себе!

— Принимаю приглашение! — склонил он голову в шутливом поклоне.

Сколько раз бывало прежде — свободный вечер, планы, куда бы пойти. В театр? Наверно, уже нет билетов. В кино? К знакомым? И наконец: «Знаешь, лучше всего устроим сами себе приём».

И всё, как к приёму гостей: чистая скатерть и самые лучшие тарелочки и единственный хрустальный бокал для папирос. Две рюмки: «Твоё здоровье, Мария! — твоё здоровье, Гриша!»

И потом ещё долго вспоминали: «Помнишь, как мы тогда поздно легли, сколько времени проболтали?»

Мария засуетилась. Белая вышитая скатерть. Ничего, если она уже кое-где заштопана. Два стаканчика. Сыр и консервы, бутылка вина.

— Где это штопор? Открой, Гриша, — сказала она неосторожно, ставя на стол бутылку, и окаменела.

Но Григорий лихо тряхнул волосами.

— Есть открыть бутылку!

Он сжал бутылку коленями, взял левой рукой штопор, и через минуту бутылка была открыта.

— Прошу покорно…

— Ах, какой воспитанный! — рассмеялась она.

Григорий наливал вино, она придвинула стулья.

— Прошу сесть напротив, чин-чином.

— Нет, нет, я хочу тут, рядом…

Почувствовать тепло его плеча. Быть вплотную к нему, близко-близко. Чтобы ничто не отдаляло, не отделяло их друг от друга, чтобы ничто не стояло между ними.

— Твоё здоровье, Марийка…

— Твоё здоровье, Гриша…

Вино было терпкое и пахло далёким солнцем, виноградом с холмов под светлым и чистым небом. Солнце? Что это там говорил Воронцов? Собственно, он сказал только одно: что если бы не Соня…

— Ты жив, жив, жив! — запела она вдруг высокой, водопадом льющейся трелью.

— Вот так открытие!

Она улыбнулась, потёрлась щекой о его щеку. Это смешно, но ведь она только сегодня поняла, что он жив. Всё счастье этого слова, весь его радостный, победоносный смысл.

— Твоё здоровье, Гриша…

— За победу, Маруся…

— За победу…

Стаканчики зазвенели, как настоящий хрусталь. Вино было терпкое и пахло виноградом с далёких холмов, бодрящим, радостным запахом.

— Спой, Гриша…

Спят курганы тёмные…

Она закрыла глаза. Песенка Гриши, та самая песенка. В широкую степь, на простор родной страны вышел молодой парень, Гриша. Ветер развевает его светлые волосы, ветер несёт крылатую мелодию. По степи идёт молодой парень, Гриша. Он широко распростёр руки. На славное дело идёт Гриша, и чистый ветер дует ему в лицо.

Голос Гриши, его голос. Нет, никто не пел эту песню так, как он. И там, в Берёзовке, и потом, и в мыслях, когда она была одинока и слышала голос Гриши, поющий где-то тут, вблизи, а быть может, только в её сердце…

Вот оно счастье, суровое и правдивое, глубочайшее счастье любви. Вот он, её Гриша, тот же, что в Берёзовке, тот же, что под яблонью, возвращается к ней с далёких путей войны, и она должна помочь ему, поддержать его в борьбе, которую он повёл со своим увечьем, в труде, который он решил продолжать своей единственной рукой…

Что же это был за дикий и невероятный кошмар в течение последнего месяца? А может, это лишь снилось — дурной сон?

— Марийка…

— Что, милый?

— Прости меня…

Она испугалась.

— Что такое, милый?

— Там, тогда… Видишь ли, мне показалось…

Она поняла.

— Ничего, ничего… Не нужно, хорошо так, как есть… Ах, как хорошо!..

Да, да, он усомнился в ней, хотел уйти, бежать, хотел скрыться, оставить её одну, хотел быть для неё мёртвым. Не эта ли минута его сомнения породила в ней то зло, не его ли сомнение бросило в её душу чёрное зерно, которое разрасталось злой травой и душило, затемняло жизнь? Кто первый виноват и кто дал начало? Кто первый согрешил против жизни, против веры, против любви? Теперь, впрочем, это было неважно, теперь всё было хорошо — она и Гриша, Гриша и она — беспредельное счастье…

— Спой, Гриша.

Его беспощадно изуродовала рука войны. Но ведь ничто же не изменилось — это был он, её Гриша. Она находила его голос, и его улыбку, и его взгляд. Вокруг собрались все минувшие дни, связавшие их друг с другом, большие и маленькие радости, мимолётные печали и печали глубокие. Нет, этого не могли вычеркнуть, стереть, изменить вражеские штыки, вражеские удары. Гриша был Гришей, и так уж будет всегда, до конца жизни.

Но теперь слово «конец» было пустым, бессодержательным, не имело никакого значения, теперь было начало жизни, её светлое утро, восходящий день, юный и радостный.

— Гриша, Гриша, Гриша…

— Марийка…

Да, это был лишь злой, невероятный сон. Одну минуту она хотела вызвать в памяти то, что почувствовала, увидев его в тот день, понять, как это могло случиться. Но увидела только знакомое, такое знакомое лицо, любимые черты, которые она столько раз целовала. Рубцы, шрамы — это было нечто внешнее, нечто несущественное. Гриша остался Гришей, и этого ничто не в состоянии было изменить. Ни его голоса, ни его улыбки, ни всего того, что было в нём самое существенное, что было действительно им.

Григорий был, как родная земля, изуродованная рукой врага. Родные города зияли ужасающими ранами, страшными шрамами. Родная земля была попрана ногами захватчиков, железными гвоздями их сапог. Чёрные шрамы ожогов уродовали города и деревни, стройные здания фабрик и заводов были вдавлены в землю, перестали существовать посёлки, на земле лежали искалеченные леса. И в сто раз более любимой стала сейчас родная земля, в сто раз больше хотелось отдать ей все силы, чтобы залечить её раны, чтобы вернуть её к прежней жизни, чтобы она снова расцвела улыбкой под ласковым солнцем свободы.

— Плохо было без тебя, Маруся, ох, как плохо! — сказал он ласково.

И она знала, что он говорит не о том времени, когда они были разлучены, когда они были вдали друг от друга, а именно о том периоде, когда они встретились вновь, о дурных днях в госпитале и здесь, дома.

— Тихо, тихо, я с тобой, слышишь, всегда, всегда буду с тобой, — шептала она ему на ухо, словно поверяя величайшую тайну. — И ты будешь со мной, всегда, всегда, правда?

— Всегда, любимая…

— И не уйдёшь, никогда не уйдёшь от меня?

— Милая моя!

За окном смеркался день. Зажигались затемнённые фонари на улицах. Отсюда ясно были видны очертания моста и там, за ним, высокие стены Кремля.

Теперь она находила в себе слова, которые с таким трудом искала раньше, в госпитале. Она думала: «Всё страшное, что ты пережил, я заслоню от твоих глаз. Я снова научу тебя улыбаться, снова разбужу в тебе радость жизни, которая кипела в тебе. Уберу каждый камень с твоего пути, замечу каждое препятствие и вовремя преодолею его. Я пододвину к твоей руке всё, что тебе понадобится, чтобы ты не почувствовал отсутствия другой руки. Я буду глядеть на тебя такими восхищёнными глазами, что никто не подумает, будто шрамы и рубцы уродуют тебя».

Но теперь всего этого уже не нужно говорить. Теперь всё это уже известно без слов — известно и ей и ему до глубины сердца.

Григорий вдруг вскочил.

— Включи радио, скорей включи радио!

Она воткнула в розетку штепсель. Разумеется, Григорий не ошибся и на этот раз. В чёрном диске что-то шумело и булькало, словно где-то поблизости кипела вода. А потом сладостно, захватывающе зазвучал сигнал:

Широка страна моя родная…

Серебристые, стеклянные, ясные звуки. Это уж не был мотив песни. Это ласковым, мягким голосом говорила мать-родина. Чаяния миллионов, и радость миллионов, и счастье миллионов было в этих звуках.

А Григорий знал, Григорий чувствовал. Словно он был тайными нитями связан с тем, что происходило там, далеко. Он мог иногда спать крепким сном и просыпался с криком: «Включи радио, включи радио!» И тёмный диск сладостно, мелодично оповещал:

Широка страна моя родная…

Он бывал очень занят чем-нибудь и вдруг бросал всё и просил: «Радио, скорей радио!..»

Он никогда не ошибался. Он смотрел на пурпурные, золотистые, зелёные звёзды ракет, рассыпающиеся по небу, и говорил уверенно: «Сегодня будет ещё одни салют».

И не ошибался. Словно он был физически связан с далёкими фронтами, с операциями армий, с родной землёй, тот или иной участок которой снова вырывали из рук врага.

Широка страна моя родная…

В прихожей прозвучал звонок. Мария поспешно выбежала. В дверях стоял Воронцов. Она отступила, словно её толкнули в грудь.

— Добрый вечер, Мария…

Она не приглашала его дальше, стояла в дверях, испуганно глядя ему в лицо.

— Поезд отходит завтра в десять утра. Будь готова, я заеду за тобой около девяти.

Она побледнела. Хотела сразу ответить, но голос отказался служить.

— Билеты, командировка, всё уже устроено.

Мария успокоилась. Тихо, но отчётливо, старательно выговаривая каждый слог, она сказала:

— Виктор, я никуда не поеду.

Он не понял.

— В пятницу мы будем на месте.

— Я никуда не поеду, — повторила она. — Не сердись, я…

— Мария, что случилось? Ещё вчера… Ведь всё было условлено? Мария?

Она наклонила голову.

— Нет, нет, Виктор, мы ошибались…

Он схватил её за руку.

— Что ты говоришь? Кто же тут ошибался? Я? Нет, я люблю тебя, ты прекрасно об этом знаешь, давно люблю… А ты… Ты же мне ясно сказала…

— Я ошиблась, — повторила она.

— Как ошиблась? Ты сказала, что не любишь меня, какая же тут может быть ошибка?

В комнате громко раздавался голос диктора, читающего приказ. Она прислушалась, желая узнать, какой город.

— Мария, почему ты не отвечаешь?

Она опомнилась.

— Да, конечно, я сказала, что не люблю тебя, но согласна с тобой уехать…

— Вот видишь!

— Но я ошиблась…

— Слушай, не доводи меня до сумасшествия! Что случилось?

— Ничего, просто я не знала одной вещи…

— Какой вещи?

— Что я… Что я…

— Ради бога, Мария, скажи же, наконец, в чём цело!

Она посмотрела поверх головы Воронцова на дверь. Глубоко набрала в лёгкие воздуху.

— Потому что я… люблю Григория.

Он рванулся к ней.

— Мария, что ты!

А к ней в этот момент вернулось спокойствие. Она почувствовала — в сердце — высоким ровным пламенем горит счастье. То пламя, которое давало ей силу и радость в тяжёлые дни. То пламя, которое давало силу правды её словам, позволяло спасать людей, выводить их из мрака отчаяния. И вот она снова с ней — её сила, её воля, её вдохновение.

— Ты хочешь остаться с ним? — спросил он мёртвым, глухим голосом.

— Да, я хочу остаться с ним, — повторила она, точно текст присяги.

— Такая жертва, Мария…

Она прервала его:

— Ты ошибаешься, это не жертва, Виктор.

— А что же это по-твоему?

— Просто… Просто любовь, — сказала она тихо, отчётливо. Воронцов вздрогнул. Голос её был звучен, полон музыки. Он взглянул на неё, словно увидел её впервые. Она стояла перед ним в ореоле светлых-светлых волос, в золотистом облачке, пронизанном светом. Спокойное лицо — прозрачные, безмятежные глаза, смотрящие прямо в его глаза. Он изумился. Перед ним стояла прежняя Мария, Мария, какой она была до ложного сообщения о смерти Григория. Это была та Мария, которую он помнил со времени её счастливых дней, когда она была вместе с Григорием.

Исчезли тени у губ и под глазами, словно кто-то одним движением стёр с этого лица переживания долгих месяцев и вернул ей почти детскую свежесть, освещённую внутренним светом.

Да, это была прежняя Мария, и тут уж не о чем было говорить.

— Ну, так… желаю тебе счастья, Мария, — сказал он, зачем-то оглядываясь, словно искал чего-то, хотя портфель он держал в руках, а шляпы не снимал входя.

— Я счастлива. Не сердись на меня, Виктор… Ты…

— Оставь, — резко прервал он. — Обо мне тебе нечего беспокоиться.

Из комнаты вдруг раздался голос Григория:

— Мария, скорей!

Она побежала раньше, чем Воронцов успел захлопнуть за собой дверь.

— Где ты пропадаешь? Первый выстрел!

Она присела на ручку кресла, обняв Григория за шею. Молния разорвала воздух. Где-то далеко блеснул красный свет. Затрещали ракеты и рассыпались в тёмном небе золотыми, зелёными, пурпурными звёздами. Загремел и широко прокатился гром. Земля застонала. Звёзды падали вниз, оставляя на небе цветной след. В воздухе ещё висел последний, опоздавший, красный фонарик, медленно, как лист на ветру, опускающийся к земле, когда эхо грома утихло и за окном распростёрлась тьма.

— Два, — считал Григорий, и снова запылал ослепительный свет. Из мрака выступили зубчатая кремлёвская стена и кремлёвские башни. Пространство окрасилось яркой голубизной. Загремели залпы орудий, стало светло, как днём.

— Там, там, смотри!

Зелёным фонтаном взорвались ракеты. Рассыпались в воздухе и стали опускаться вниз, как ветви плакучей берёзы. С минуту они стояли в воздухе, а когда исчезли, после них осталось облачко золотистой пыли, трепетная тучка, светящаяся в тёмном воздухе.

— Три…

Она крепко сжала руку Григория, вся напряглась, ожидая нового грома. Ослепительный блеск, дождь звёзд.

— Золотые, золотые!

Где же это было? Золотые звёзды горели перед счастливыми глазами в чёрных ветвях яблони. Росла, шумела, поднималась яблоня, огромные ветви простирались далеко, до самых краёв родной земли. Яблоня закрывала могучей кроной всю родную землю, от границ до границ. Пылали золотые звёзды, рубиновые звёзды, изумрудные звёзды в чёрных ветвях яблони. Глядели счастливые глаза, улыбались счастливые губы, сквозь сладость текущих из глаз слёз. Родная земля расцветала звёздами счастья. Войска шли на запад, красные звёзды, пылающие во мраке с обещанием свободы.

— Маруся, — тихо сказал Григорий.

Она прижалась к нему сильнее, тесно прильнула, как дитя. Это был он, её Гриша. Для него гремели орудия и небо пламенело дождём цветных звёзд. Это его мужеству, его ранам, его крови слала привет столица родины — Москва. Она сбоку посмотрела на искажённое лицо мужа. Его ясно было видно в заливающем комнату блеске. В лице Григория было вдохновение, рвущийся в полёт внутренний свет, сообщавший ему нечеловеческую красоту. Мария ласковым движением осторожно коснулась шрама на щеке под глазом. Это сюда угодила рука войны. Сюда нанёс враг свой удар. В честь этого шрама на лице любимого человека бьют орудия и зарево освещает ночь.

Он осторожно обнял её своей единственной рукой. Она погладила пустой рукав, в котором когда-то ощущалась сильная рука Григория, загоревшая большая рука с белым шрамом на пальце. Этой рукой прорубал Григорий путь к свободе в железном вражьем строю. Этой рукой он разорвал цепи, которыми враг хотел сковать родную землю.

— Десять!

Войска шли, шли, шли на запад, красные звёзды пылали на шапках, звёзды свободы, надежда свободы, радостное знамение. Вместе с ними шёл Григорий — это ничего, что его рука осталась где-то далеко, на неведомом поле боя. Он шёл ровным и твёрдым шагом, с высоко поднятой головой. Её Григорий. Один из миллионов. Её Григорий — один-единственный в мире. Шли, шли на запад путём побед все — погибшие в дни отступления, павшие в чёрные дни, пронесшиеся над родиной, раненые, слепые, безногие. Они шли вместе с армией — в её силе была также и их сила, в её крови была их кровь, в её мужестве было их мужество. Нет, ничто не было потеряно, ни одно движение любви, и ни одно слово ненависти, и ни одна жизнь, и ни одно страдание. Всё было родиной, и теперь, когда гремели орудия из-за зубчатых стен Кремля, всё было победой.

— А когда ещё загорятся звёзды над Кремлём, — сказал Григорий, и Мария увидела их, словно они уже горели, лучистые рубины, неугасимый огонь. И они горели, горели всегда — и тогда, в чёрные, тяжкие дни, и теперь, в дни побед. Их блеск сохранялся в сердце и в глазах на веки веков.

— Пятнадцать…

Гремели выстрелы, пылало небо, захлёбывалось счастьем сердце. Открывалась прямая и ясная дорога, и эта дорога была дорогой счастья.

Москва приветствовала Григория от имени родины. Огнём, золотом, звёздами, упоительной радостью победы.

Цена победы, — кто сказал это? Когда? Ах да, это ведь Воронцов… Нет, нет, это неправда, это не так… С чем же может сравниться радость победы, счастье свободы, родная земля, свободная от края до края? И где, наконец, граница между человеком и его родиной? Разве человек не вырастает, как лист на огромном дереве, разве он не плывёт, как капли в шумной реке, не живёт, как кристалл в глыбах заоблачной горной вершины?

Да, да, она была права, Васина девушка. Пусть видят, пусть увидят её Григория, Григория, которому Москва салютует от имени родины почётными залпами.

Жертва? Ах, этот Воронцов! Никогда ничего он не мог понять! Бедный Воронцов! Он уедет завтра, далеко, далеко, и, пожалуй, о нём больше никогда в жизни не подумаешь. Жертва? Ах, какой глупый… Просто любовь…

— Что ты говоришь, Маруся?

— Ничего, ничего, так…

Просто любовь — говорили ракеты. Просто любовь — гремели орудия. Просто любовь — писали на небе тайными знаками зелёные, пурпурные, золотые ленты.

Шумела, росла, укрывала ветвями родную землю добрая, ласковая яблоня, в ветвях её горели звёзды победы. Земля захлёбывалась высокой радостью, упоительной песнью, суровым, глубоким, подлинным счастьем.

<1944>

― КОГДА ЗАГОРИТСЯ СВЕТ ―

Роман

I

— Эй, хозяйка, еще пару кружек!

— Не надо, хватит, — неуверенно запротестовал Алексей, но Торонин не слушал его. Он блаженно улыбался, покачивая головой в такт гармошке и барабаня пальцами по залитому пивом столику.

Пивная — маленькая комната с грязным полом. В мутные окошки был виден толпившийся на базаре народ, голубой, прозрачный, как стекло, день. Пар голубоватыми клубами валил из лошадиных ноздрей. Бесснежная земля искрилась блестками инея. Солнце светило ярко, но его лучи уже не грели, они словно растворялись в прозрачном воздухе. Люди двигались быстро, лица раскраснелись от холода, и бодрящая свежесть дня живее гнала кровь по жилам. Далеко разносились резкие и четкие голоса.

Но в пивной шла совсем иная жизнь, — между тем, что заключалось в ее стенах, и человеческим муравейником снаружи не было ничего общего.

Растрепанная, недурная собой буфетчица наливала пиво в большие зеленоватого стекла кружки, которые разносила бледная официантка. На стойке громоздились холодные закуски, жареная рыба, крутые яйца, маринованая селедка, булки и груды нарезанного черного хлеба. Все столики были заняты. Густой тучей стоял дым, и монотонно звучала гармонь.

— Хозяйка, пару пива!

— Девушка, пива, пива гармонисту!

— Счет, счет давай. Долго ли еще дожидаться?

— Слышь, ты, сыграй-ка ту, саратовскую!

— Это почему такое — саратовскую? «Ермака» сыграй, слышишь?

— Пива ему, пива, а то у парня в горле пересохло.

— Хозяйка, еще две кружки!

У Алексея мутилось в голове. Белая пена стекала по пальцам, пиво было прозрачное и холодное. Назойливо звучал в ушах гул голосов, приглушенных хриплыми звуками гармошки.

— Дальше, брат, — наклонился к нему через столик Торонин. — Я ему, идиоту, говорю: за пригорком — немцы. Любой ребенок бы догадался, а он…

Алексей внимательно всматривался в покрасневшее лицо друга и пытался уловить смысл его рассказа. Что-то мучительно кололо в сердце, словно какая-то обида затаилась в закоулках памяти и вот-вот вынырнет на поверхность, заслонит весь мир пеленой. «Что это такое, что это может быть?» — с трудом, сквозь пивные пары, думал Алексей.

Дверь с шумом распахнулась. Вошедшие внесли с собой резкое, чистое дуновение холодного воздуха. Громко звучал их смех. Они бесцеремонно проталкивались между тесно поставленными столиками, задевали сидящих кобурами, висевшими на боку планшетами, полевыми сумками. Широко расселись, не прерывая веселого громкого разговора. Алексей взглянул на них сбоку, — мучительная боль снова кольнула сердце.

— Хозяйка, еще пива!

Теперь ему было уже безразлично. Пива так пива… Он лениво ковырял вилкой жареную рыбу. Есть не хотелось, но Торонин все заказывал и заказывал.

— Селедочки, только луку побольше дайте. И яиц, и огурчиков, и что там у вас еще есть!

— Не надо, Володька, не надо, — бормотал Алексей, но Торонин широко взмахнул рукой, едва не сбросив со стола кружки.

— Как так не надо? Ешь, ешь, рубай, нужно спрыснуть встречу. Товарищ по фронту, — объяснил он официантке.

Та улыбнулась, ничего не отвечая. И Алексей покраснел — за свой штатский костюм. Да, да, это именно то, что его тревожило, — лоснящийся от пота, сверкающий орденами и звездочками Торонин, эти ребята в сдвинутых на затылок пилотках — вся эта комната, где, кроме каких-то неопределенного вида стариков и старух, один он, капитан Алексей Дорош, был в штатском.

— Пей, Алеша, пей, — приговаривал Торонин, и Алексей лил в себя холодное пиво, уже не чувствуя его вкуса.

— Пригорок как пригорок. Сбоку речка, за речкой лес. Я ему и говорю… — упрямо возвращался Торонин к своему путаному, то и дело обрывавшемуся рассказу. — Слышишь, Алеша?

— Слышу, слышу…

— Я ему, болвану, опять: за пригорком — немцы…

Но Алексей слушал другое. Где-то за спиной бесцветный низкий голос рассказывал полушепотом длинную историю. Сначала Алексей не мог уловить слов. Его загипнотизировал самый голос, его таинственное звучание, монотонность. Он вслушивался. И вдруг почувствовал, что по спине пробежала быстрая, холодная дрожь.

«— А коней было четыре… конь белый… конь рыжий, и сидевшему на нем дано было лишить землю покоя, — чтобы люди убивали друг друга, — и конь вороной… и конь бледный, а на нем ездок, имя которого — смерть. И дана ему была власть над четвертой частью света — губить мечом и голодом, мором и зверями земными…»

Алексей встал, слегка пошатываясь.

— Что ты, Алексей, тебе нехорошо? — забеспокоился Торонин.

За соседним столиком сидело несколько человек. Пожилой мужчина в ватнике — белая пена пива осела на его выцветших усах — таращил глаза, внимательно слушая. Его сосед подпер рукой голову в истрепанной шапке и тяжело вздыхал. Говорила женщина в таком же ватнике, в сером платке, из-под которого выбивались пряди редких седых волос. Все трое были похожи друг на друга — серые, словно присыпанные пеплом, в почти одинаковой одежде, одного возраста. Старость стерла с лица рассказчицы даже след женственности — только платок, покрывавший голову, указывал на ее пол.

— Что это? — глухо спросил Алексей, наклоняясь к ней.

Она посмотрела неприязненно.

— А что такое?

— Что вы говорили сейчас…

— Мы ничего, мы так себе…

— Нет, нет, я слышал… Конь рыжий, конь белый…

Старуха энергичным жестом отодвинула от себя кружку.

— А что, кум, правда есть правда. Ибо наступил день гнева господнего, и кто устоит перед ним?..

— Что это? — нетерпеливо повторил Алексей.

На него глянули суровые бесцветные глаза в сетке морщин.

— Это откровение Иоанна: яко же приидет день гнева господнего, и убивать будет один другого, и падет на землю град и огнь, и услышан будет глас ангела: горе, горе, горе живущим на земле и на море… Сбылось пророчество святого Иоанна в наши дни…

— Апокалипсис? — спросил Алексей.

— Пойдем, кума, — потянул женщину за рукав мужчина в ватнике. — Домой пора.

Алексей снова сел к своему столику. Торонин укоризненно забормотал:

— Да что ты, Алеша? Не слушаешь, уходить собираешься. Уж и посидеть с фронтовым товарищем не хочешь, кружку пива выпить, о друзьях поговорить…

Помутневшие от алкоголя глаза затянулись стеклянной пленкой слез. Губы искривились, точно у собирающегося заплакать ребенка.

— Что ты, Володька… Я только…

— Ну, так выпей еще кружечку. Не обижай друга. Помнишь, Алеша, как мы тогда под обстрелом лежали, в том лесочке и…

— Да, да, — смущенно пробормотал Алексей и чокнулся с Торониным. Толстое стекло звякнуло.

— Вот видишь, Алеша… За твое здоровье… Что это я хотел тебе сказать? Ага!.. Вот, значит, такой пригорочек. Я ему, дураку, и говорю…

Алексей покачивался на стуле. Он сам чувствовал, что пьян. В пивной становилось все более душно, туча табачного дыма окутала сидевших за столиками людей. В сером тумане расплывались их лица. Только румяные щеки и светлые крашеные волосы женщины за стойкой выделялись из тумана, когда она делала быстрое движение.

— Вот я ему, дураку, и говорю…

В ноги тянуло холодом от плохо затворявшихся дверей. На улице под окнами грохотали по булыжнику колеса уезжающих с базара телег и отчаянно стрелял мотор грузовика, который никак не мог сдвинуться с места. Алексей пристально смотрел в лицо Торонину, но уже не видел его. Перед его глазами встала поляна, обступившие ее темной стеной деревья и над ними прямоугольник неба, усеянного яркими звездами. Тихо потрескивает маленький огонек, укрытый под наскоро сплетенной из веток крышей. Мрачно поют деревья суровую мелодию ночи. Они сидят у огня — четверо бездомных, затерявшихся в необъятных просторах оборванцев, успевших потерять за эти дни человеческий облик. Обросшие, бородатые лица, волчий голод в глазах, настороженный слух. Хотя немец не проберется в лесную чащу через завалы бурелома, через трясины, по которым можно пройти только тайными тропками, как ходят звери на водопой. Их четверо, отбившихся от части, которая уже перестала существовать. Неопределенной профессии юноша, Петька, усатый колхозник из-под Полтавы, Мамед-Хаджи из далекой Азии и, наконец, он, Алексей. Лес, пылающее звездами небо, их четверо — и словно никого больше на всем свете нет. Бесконечно тянется ночь. Осенний холод проникает сквозь лохмотья рваных шинелей. Лишь грудь согревается от теплою прикосновения знамени, скатанного в небольшой сверточек, сорванного в последний момент дрожащей рукой с древка и спрятанного за пазуху, пронесенного по всем лесным дорогам, по трясинам, сквозь все эти дни, сквозь весь этот страшный путь. Сосет голод. Горят ноги, израненные и опухшие…

Охрипшим голосом Мамед-Хаджи рассказывал легенду. Ее и сейчас слышит Алексей.

«Жил когда-то Тимур. От Иртыша до Волги, от Персидского залива до китайских городов Тимур-ленк нес огонь и смерть. У берегов Черного моря и в далекой Индии знали его меч и дрожали передним. Как огонь и как мор был Тимур-ленк, и земля бледнела и дрожала, когда он шел. А когда он умер, положили его в могилу, названную Гур-Эмир, могила владыки, и построили высокую гробницу из тесаного камня, с голубым куполом на верхушке, и высекли фигуру Тимура из зеленого нефрита, святого камня. Много лет строили эту гробницу и произносили заклятия над каждым камнем. Молились, чтобы обрел покой тот, кто при жизни никому не давал покоя. Одели его труп в парчу и положили рядом с ним его меч, завоевавший Хорезм, Хорасан, Персию, Закавказье, Азов, Астрахань. Чтобы и меч лежал спокойно и никогда уже не обагрился кровью.

Пятьсот лет лежал в могиле тот, кто нес гибель и смерть и умер с ненасытной жаждой войны в сердце.

И вот однажды, через пятьсот лет, вошли люди в гробницу, сорвали покровы с того, кто лежал в каменной могиле. И взглянули дерзкие глаза в черные глазницы, уже пятьсот лет не видевшие огня пожаров.

И тогда понесся вихрь по степи, заклубились пески, вздулись воды Аму-Дарьи и Сыр-Дарьи и тучи закрыли солнце. Задрожали матери в кибитках, прижимая к груди детей, просыпавшихся с криком ужаса.

Понесся вихрь через земли и воды, и тронулись в путь четыре всадника; на коне белом, коне рыжем, коне вороном, коне бледном, а имя им — огонь, мор, голод и смерть…

И потекли реки кровью, и черный дым заслонил солнце, и припали люди к земле. На копытах четырех коней, на крыльях вихря понесся по миру отравляющий прах Тамерлана. И там, где падет этот прах, загорается в человеческом сердце жажда крови и поднимается оружие, — служат делу Тимура, убийцы и насильника…»

— Ты что, Алеша, спишь? — встревожился Торонин, дергая приятеля за рукав.

— Нет, нет, я так, — очнулся Алексей. — Я слушаю, слушаю.

— Ну, тогда, может, еще пива?

— Можно, — лениво согласился Алексей. Ему не хотелось двигаться, разговаривать, отвечать. Лучше уж тянуть горькое холодное пиво. Как же это? Сказка узбека — и дикое бормотанье этой старой женщины, четыре всадника здесь и там…

Все перемешалось. Прокуренный воздух пивной казался менее реальным, чем поляна в лесу, отблески костра, гортанный голос Мамеда. Где теперь те трое? Ему вдруг захотелось поговорить об этом с Торониным, но, взглянув в его добродушные, уже совсем осоловевшие от пива глаза, он отказался от этого. Нет, нет, понять его мог только тот, кто так же, как их четверка, был травленым зверем, ползал на брюхе по болотам, лежал под плетнями, ускользал из рук врага, бежал куда глаза глядят, сто раз умирал и сто раз воскресал из мертвых.

Торонина тогда с ними не было, — он появился позднее, когда наступили иные времена, времена больших маршей, больших битв. Нет, он не сможет понять, как не сможет понять никто, кто сам не ходил по тем извилистым тайным тропам, дышащим изменой, коварством, кто не пережил часов бешенства, отчаяния и безграничного одиночества — чувств человека, внезапно очутившегося в кольце врагов, без товарищей, без приказа, человека, предоставленного самому себе, собственному разуму и собственному мужеству. Не стоило вводить Торонина в темные закоулки тех переживаний.

Пивная постепенно пустела. Официантка собирала посуду, вытирала мокрые столы. Буфетчица за стойкой откровенно зевала, показывая стальные коронки крупных неровных зубов.

— Еще пива, — потребовал Торонин.

— Пива нет, все вышло, — сказала официантка.

Торонин, пошатываясь, встал.

— Как так нет? Что значит нет? Человек приехал с фронта, желает угостить товарища, а тут… Эх, вы!..

— Нету, завтра будет свежее, — успокаивала буфетчица и, чтобы убедить Торонина, отвернула кран. Из бочонка потекла тоненькая мутная струйка.

— Вот всегда так: выпить бы пива, угостить приятеля, а тут как назло… Где здесь у вас еще пивные?

— Пойдем, Володька, хватит. Давайте счет!

— Что ты, Алеша, обидеть, что ли, хочешь… Отдай, отдай!

Он схватил грязную бумажку и попытался разобрать цифру, но черные значки прыгали у него перед глазами. Он положил счет, вытащил из кармана туго набитый деньгами бумажник и бросил его на стойку.

— Бери, хозяйка, сколько там следует, бери…

Алексей было забеспокоился.

— Ну, чего там, Алексей! Что у меня, денег мало, что ли?.. Бери, бери, хозяйка.

Буфетчица старательно отсчитала следуемое и вернула бумажник. Торонин, не глядя, бросил на стол пачку кредиток.

— Разделите, девушки…

Свежий резкий воздух ударил им в лицо, ледяным дыханием сжал легкие. Они ловили его ртом, как рыбы, выброшенные на берег.

— Теперь пойдем ко мне. У меня коньяк есть. Слышишь, Алеша?

— Пожалуй, домой пора, — неуверенно оглядел темнеющую улицу Алексеи.

— Эх ты, курица! Домой! Кто его знает, придется ли еще когда встретиться. Что ж, ты меня одного оставишь, фронтового друга-приятеля? Эх! А помнишь, Алеша, как нас тогда в землянке засыпало?

Алексей кивнул. Они двинулись вверх по скользкой, подмерзающей мостовой. Наступал вечер, небо было чистое, глубокое и насыщенное серебристой, густеющей в глубине лазурью. Над горизонтом, переливаясь холодным сапфировым блеском, горела одинокая звезда, яркая и отчетливая, как крупный гвоздь, вбитый в свод из чистого льда. Внизу, на улицах, быстро темнело, но выше, над крышами домов, еще светился далекий отблеск угасающего дня. Под ногами кое-где шуршали последние, опавшие со старых каштанов листья, съежившиеся и увядшие остатки золотого осеннего великолепия.

— У меня и сало есть, выпьем, как следует закусим, Алеша. Эх, брат, жизнь… И как только ты выдерживаешь здесь, Алеша? Я еще завтра побуду — и айда назад. Фронт, слышишь, Алеша, фронт… А из тебя тыловика сделали… Эх!

— Идем, идем! — сердито крикнул Алексей, ускоряя шаг. Он подосадовал на этого чудака Володьку. Только сейчас он вспомнил, что обещал Людмиле посмотреть кран на кухне — не удастся ли его как-нибудь починить.

Но тут же взбунтовался. Нет, нет, ни за что! Он пойдет с Володькой, будет пить коньяк. Ну да, напьется, будет как стелька. К черту! Хватит с него всего этого…

Торонин словно угадал, о чем думает товарищ.

— Домой… Да что у тебя дома? Начнут жужжать над ухом: то да се… Знаю я баб… Я вот три года не был дома, ну и что? Они сами по себе, а я сам по себе. После войны другое дело. А теперь мне что…

«Ну, конечно, ему-то что, — с горечью подумал Алексей. — Оденут тебя, накормят — и ни до чего тебе дела нет. Нет, вот ты попробовал бы…» — разжигал он в себе злость, входя в темные двери гостиницы.

— Свету, понимаешь, нет. Война, говорят, сукины дети. Я бы им показал войну… Человек приехал с фронта — и сиди при коптилке… Ну, ничего. Коньячок зато — хо-хо! Фронтовой…

Он ударом ноги открыл дверь в комнату. Пахнуло затхлой сыростью. Торонин с трудом нашел в кармане спички.

— Садись, садись. Сейчас будет коньяк. И стаканы есть, я не позволил убирать.

Алексей тяжело опустился на край кровати.

Он знал, что значит коньяк: чудовищная головная боль, дрожь в руках, страшное возбуждение, — после контузии он не мог пить, все тогда становилось черным и мрачным… Но это потом, а пока хотя бы на минуту забыть обо всем, что мучит, гнетет. И, наконец, нельзя же вечно чувствовать себя калекой, которому запрещено даже выпить рюмочку с приятелем.

— Ну, Алеша, за твое здоровье! Эх, забрали тебя с фронта… Ребята тебя все вспоминают… А помнишь…

Он помнил, разумеется помнил. Помнил с гневом, злостью, досадой, с горькой обидой. Он чувствовал себя связанным, опутанным, он почти с завистью смотрел на Володьку, вольного человека, который расстегнул воротник гимнастерки и наливал коньяк в большие чайные стаканы.

Володька… Приехал, побудет дня два-три, выполнит поручение, выпьет море водки, съест горы закусок и поедет обратно к своим ребятам, к ночам в землянках, к дням на маршах, к кострам в лесу, к стоянкам в деревнях, к быстрой, стремительной жизни, когда ежедневно смотришь в глаза смерти и ежедневно с радостной улыбкой ускользаешь от ее жадных, хищных лап. Он вернется на путь победителей, пройдет города, которых никогда не видел, деревни, говорящие на незнакомом языке, иные, чужие реки, пройдет сквозь леса, где, наверно, растут иные деревья.

Он залпом выпил стакан коньяку. Его обожгло, как огнем, он поперхнулся и глубоко перевел дыхание.

— Ну как, ничего коньячок? Трофейный, — сказал Торонин и опять наполнил стакан.

Алексей почувствовал, что с него хватит, что больше пить не следует, но вдруг все стало ясным и отчетливым, и он вовсе не пьян, он сам удивился, сколько может выпить коньяку, и в голове даже не шумит.

Вдали за окном зазвучала сперва неуверенно, еле слышно, песня. Как шум налетающего ветра, она нарастала, ширилась и, наконец, донеслась словами, звучавшими в ритм отбиваемых по мостовой шагов: «…народная, священная война…»

Алексей уронил голову на край стола и заплакал. Торонин испугался.

— Алеша, что с тобой? Что случилось? Обидел тебя кто? Я ему, я ему… Братишка, я, если надо, постою за тебя, я умру за тебя, ты же знаешь…

Комната колыхалась, качалась вверх и вниз в мутном тумане.

Алексею захотелось присоединиться к доносившемуся с улицы хору. Он подтянул, Торонин за ним. Но скоро они спутали слова и перешли на другое.

Склонившись друг к другу, упираясь лбом в лоб, положив друг другу руки на плечи, они пели одну за другой фронтовые песни, немилосердно фальшивя, перекрикивая один другого, путая слова и мотивы.

Впрочем, каждый вкладывал в пение различный смысл. У Алексея слезы текли по лицу и сердце щемила тоска… Для него то были не слова песни, то была иная, стремительная жизнь. Словами песни он рвался туда, где ему уже никогда не дано быть, взлетал на вершину и низвергался на самое дно человеческого отчаяния. Высокая, победная мелодия рвала сердце, терзала его.

Для Торонина это было просто пение, необходимое человеку, когда он выпьет. Песни были свои, родные, и ничего особенного в них не было, тем более что их приходилось слышать почти ежедневно.

Но эта двойственность восприятия не мешала им, и они пели до тех пор, пока в бутылке не показалось дно и сосед не утомился стучать в стенку, требуя тишины. Теперь в свою очередь расстроился Торонин.

— Эх, вот беда, Алеша, коньяку ни капельки, я, дурак, вчера один целую бутылку выпил. Свинья такая, понимаешь, выпил, а сейчас друга угостить нечем… И петь не дают, стучит и стучит, идиот. Эх, Алеша, сироты мы…

Алексей уже ничего не видел, ничего не слышал. Внезапный, непреодолимый сон свалил его на кровать.

* * *

Когда он очнулся, ему пришлось долго припоминать, где он находится. На столе, чадя черными струями, догорала коптилка. Торонин, широко раскинув руки, оглушительно храпел, и его лицо в неверном свете коптилки казалось лицом ребенка. Алексей взглянул на часы и выругался. Он торопливо застегнул куртку, пригладил волосы. Тронул за плечо спавшего, но тот лишь громче захрапел. Так Алексей и ушел, не разбудив товарища.

Город спал, погруженный во тьму.

В холодном небе стоял узенький ледяной серп месяца, и в его едва различимом слабом свете улицы казались таинственными и грозными. Разрушенные стены, разбитые дома вздымались во мраке, как руины сказочных замков. На зубчатые изломы, покрытые инеем, чуть заметно ложился блеск месяца, окрашивая их в серебро. Черные ямы выбитых окон, казалось, таили в себе неизвестность, словно вот-вот откуда-то раздастся страшный крик и, отдаваясь в городских стенах, понесется эхом по пустым улицам, среди каменных мертвых домов, неистовый, грозный. Голые ветви темных деревьев, облитые слабым светом, вытягивались, как живые.

Алексей вздрогнул, услышав резкий внезапный писк. В разрушенных, зиявших черными провалами подвалах дрались крысы.

Он свернул на свою улицу. Голова болела, во рту стоял кислый, неприятный вкус. «И надо ж было напиться», — подумал он с раздражением и пнул лежавший на тротуаре камень.

— Порядки! Дыр некому заткнуть, камни убрать, — зло выругался Алексей, снова спотыкаясь о предательски притаившиеся в темноте выбоины.

Подъезд был уже заперт, и пришлось долго стучать в дверь, бить кулаками, ногой, пока, наконец, не послышались тяжелые шаги.

— Кто там?

— Свои, свои.

Дворничиха, недовольно ворча, долго открывала замок, спускала цепь. Высоко подняв коптилку, она осветила входящего.

— Вот тоже охота в такое время по ночам шататься…

Алексей прошел мимо нее и свернул на темную лестницу. Было черно, как в колодце. Он с трудом нащупал перила и стал подниматься. На первой же площадке споткнулся о сложенные там дрова и чуть не упал.

Он зажег спичку. Большой серый кот шмыгнул из-под ног. Лестница была крутая и узкая, и вправо и влево от нее шли длинные коридоры с множеством дверей. Снаружи дом казался небольшим, но внутри он непостижимым образом дробился на маленькие клетушки, в которых люди жили, как в муравейнике. Откуда-то сверху доносились хриплые звуки патефона. Алексей поморщился. В коридорах везде стояли бочки с капустой, по крайней мере по одной на каждый коридор, наполняя весь дом кислым запахом. Темень, вонь, сырость ложились нестерпимой, отвратительной тяжестью на грудь, усиливали головную боль. Голова начинала трещать, словно ее сжимали клещами.

Он добрался, наконец, до своей двери. Пошарил в кармане и лишь тогда сообразил, что не взял с собой ключа. «Только этого не хватало», — а он надеялся войти потихоньку, не разбудив Людмилы.

Но Людмила не спала. Когда она впустила его в комнату, он увидел, что лампа еще горит и на столе разложено какое-то шитье.

— Хочешь чаю? — спросила она.

— Чаю?

Чаю, да, — это было как раз то, чего ему хотелось. Язык был сухой. Он сел и смотрел, как она наливает чай в стакан. Она молчала, но пальцы у нее слегка дрожали. Он почувствовал, что нужно что-нибудь сказать.

— Ася спит?

Она подняла на него спокойные глаза.

— В половине-то четвертого?

Ему стало неловко. Вот идиот, спросил тоже… Разумеется, уже половина четвертого… Девочка ложится спать в девять, ну в десять…

— Да, — смущенно сказал он. — А ты почему не легла?

— У соседей труба лопнула, и у нас все залило. Пришлось подтирать. А потом я… немного беспокоилась, что тебя так долго нет…

У него не было намерения лгать, да и надобности в этом не было. Но это выскочило как-то само собой:

— Я зашел на Ленинскую, да так незаметно и…

Не глядя на него, она тихо сказала:

— В одиннадцать часов заходил Серов, хотел повидать тебя. Он починил кран.

Опять попался! Надо ж было назвать адрес Серова, когда тому как раз зачем-то понадобилось припереться сюда! Кран починил, тоже благодетель… От этой мысли в нем закипела злость. Обязательно нужно было дождаться посторонней помощи, тоже удовольствие… Людмила, конечно, ничего не скажет, да и что говорить? Кран и то не мог исправить, сколько раз она его просила об этом. Пока, наконец, Серов… И ведь Людмила прекрасно видит, что он пьян, а притворяется, что ничего не замечает, и только изредка бросает на него испытующие взгляды. Ясное дело, боится, что опять будет приступ, как в последний раз, когда он, несмотря на запрещение врача, выпил.

Его охватила злоба — не на себя, а на Людмилу. Беспокоится, — вспомнил он вдруг. — И чего тут беспокоиться? Он здесь, жив, да и что может с человеком случиться в этой тыловой дыре?

Он жадно пил чай, чувствуя, как тепло разливается по внутренностям. Конечно, просто надо сказать, что встретился с товарищем по фронту. Ну, нет, ничего он теперь не скажет. Недоставало, чтобы она его контролировала.

— Тебе совершенно незачем было беспокоиться. Ты что, тоже веришь в «Черную змею»?

— Тут нечего верить или не верить, — сказала она спокойно, — известно, что в городе орудует банда.

— Бабьи сплетни и выдумки.

— Пусть будет так, если тебе угодно. Да и не только в этом дело. Мало ли что может случиться?

— Интересно, что здесь может случиться? — сказал он. Ему хотелось излить в этих словах всю досаду, накопившуюся в нем за целый день. Но они прозвучали вяло и неуверенно.

— Пора спать, — оборвала она неналаживавшийся разговор.

Он облегченно вздохнул. Но уснуть не удалось. Он прислушивался в темноте к дыханию жены и чувствовал, что она тоже не спит. Лежит с открытыми глазами и смотрит в потолок.

Наверху послышались шаги. Казалось, кто-то передвигает тяжелую мебель. Что-то со стуком упало. За стеной слева раздался сухой надрывный кашель.

Постепенно Алексей стал различать доносящиеся отовсюду звуки. В доме была лишь видимость сна. В нем не было тишины. И вдруг Алексею показалось, что на всех этажах, во всех квартирах лежат неподвижно, как и он, люди и прислушиваются к странным таинственным звукам, приобретающим в ночной тиши грозную выразительность. Дом храпел и дышал. Наверху скрипнула дверь. По лестнице бесцеремонно застучали чьи-то громкие шаги. Где-то рядом раздавался смех, откуда-то из другой квартиры, словно из-под земли, донеслись хриплые звуки патефона, потом бешеный стук в стену. В коридоре капала вода. Алексей вслушивался в ночной шум. Стены были словно из картона, откуда-то снизу слышалось похрапывание. Он приподнялся на локте, пристально всматриваясь в темноту. Храп был слышен так отчетливо, что на мгновение ему показалось, что в комнате есть кто-то посторонний. Но никого не было, Людмила уже заснула и спала так тихо, что не слышно было ее дыхания. Вода в коридоре продолжала монотонно, назойливо капать, и Алексею вспомнился прочитанный где-то рассказ о средневековой пытке — капля за каплей падает на выбритую голову. Только сейчас он понял, что это может довести до безумия. Он встал и вышел в темный коридор. В лицо ему пахнул запах капусты и кошачьих нечистот. Ощупью добрался он до водопроводной раковины и попытался завернуть кран. Но вода упорно продолжала капать. Он зажег спичку — под раковиной лежали какие-то тряпки. Он с отвращением взял одну из них и обмотал кран, опустив конец тряпки в раковину. Проклятый звук стих.

Дверь напротив открылась, и в свете горящей в комнате лампы показался силуэт женщины. Она была в одной юбке, в платке, наброшенном на голые плечи.

— Это вы, Алексей Михайлович? Что случилось?

— Ничего. Вода из крана капает, спать невозможно, надо что-нибудь с этим сделать…

Женщина рассмеялась.

— Кран… А мне вот не мешает, хоть он и у самых моих дверей… Но тоже не спится.

Он хотел уйти, но неловко было обрывать разговор. Женщина прислонилась к дверному косяку, как будто и не собиралась возвращаться в комнату.

— Зайдите ко мне, Алексей Михайлович, чай еще горячий.

Да, пить ему хотелось. Но Алексей тут же вспомнил, что не одет, ведь он накинул пальто прямо на белье. А, во-вторых, что она вообразит? В пятом часу утра… Может, и не бабьи сплетни, будто она жила с немцами.

— Нет, нет, спасибо, Тамара… Тамара…

— Тамара Степановна, — подсказала она.

— Спасибо, надо спать, поздно уже.

— Ну да, поздно… — вздохнула она и медленно, неохотно ушла к себе.

Алексей, стараясь потише запереть дверь, вернулся в свою квартиру, пошел на кухню, напился воды. В поисках стакана он зажег огарок свечи, прилепленный к краю стола.

Бледный свет обнаружил следы разрушений. Потолок был темный от потеков. В углу сверху донизу расползлось большое рыже-синее пятно, захватывая две стены. Вытертый пол еще не успел просохнуть, и от него веяло холодом. Алексей выругался. Вечно, вечно одно и то же — трубы наверху, трубы внизу, трубы сбоку. Они лопались, наполняя квартиры водой, а лестницу — криком ссорящихся женщин. Вова, работавший у сапожника с нижнего этажа, иронически называл дом аквариумом. Это и был аквариум, в котором вместо рыб жили люди, поливаемые сверху и сбоку, подмачиваемые снизу вечно просачивающейся откуда-то водой.

Вид кухни окончательно прогнал сон. Он прошел в комнату, присел на кровать и закурил. Теперь все было слышно еще отчетливее. Где-то поскрипывала кровать, раздавалось тихое, сдавленное хихиканье. На лестнице возились кошки.

Алексею стало невыносимо тяжко. Он оперся головой на руку. Куда же девался вольный ветер широких степей, шум душистых лесных чащ, речные просторы, гладь озер, полная тонущих в ней звезд?

Ноги тогда были в крови, голод скручивал внутренности, глаза от бессонницы наливались кровью, каждый звук и каждый шорох таил в себе угрозу смерти. И единственным желанием, единственным стремлением было вырваться, не даться, вернуться к людям, к своим, к нормальной жизни. Сколько дорог и бездорожий изведали ноги, сколько раз чувствовалось на лбу ледяное дыхание смерти, и тогда — Алексей прекрасно помнил это — в нем жила страстная мечта: если удастся — а ведь это невозможно! — если это минет — а ведь так не случится! — больше никогда, никогда не думать о временах смертельного ужаса, как можно скорее забыть их, зачеркнуть в мозгу, выбросить из себя, чтобы не осталось ничего, ничего…

Но ноги зажили, и желудок наполнился, и смерть уже не подстерегала на каждом шагу. Был дом, жена, ребенок. Что же исчезло, что погибло, что заставляло вспомнить именно то, минувшее? Почему минувшее не казалось ему теперь страшным и отвратительным, а, наоборот, притягивало, как глубокая, бурливая вода, как пропасть в горах, лиловая от таинственных теней.

— О-о-ох, — вздохнул сквозь сон кто-то за стеной. Заплакал ребенок. Да, тяжелые сны должны были сниться в этом тесном, переполненном, как муравейник, доме. До чего разных, так или иначе искалеченных им людей согнал сюда со всех сторон военный вихрь — жен без мужей, детей без отцов. Дом, полный женщин, среди которых лишь изредка мелькали мужчины, словно стыдящиеся того, что они здесь, а не там, где небо пылает пожарами, где глухо гудит земля.

И снова перед Алексеем всплыли дни без воды, когда язык присыхает к нёбу, хрустит сухой песок на зубах и горло сжимает нестерпимая, давящая боль. И другие дни — когда вонь болота вызывала спазмы, жидкая грязь липла к ногам, шинель мокла в ручьях дождя и становилась невыносимо тяжелой, когда на теле сухой нитки не было. Открывались нарывы на ногах, горели нарывы на спине — от сырости, от голода, от ночевок на болоте. Да, все это было так. Но, вспоминая об этом, Алексей не мог вызвать из бездны времени того, что тогда было так сильно: вырваться, уйти, забыть. Нарывы, сырость, пустой желудок — все это казалось незначительным. Помнился только вольный ветер над головой, беспощадная борьба, от которой напрягались мускулы, борьба в конечном счете победная.

Алексей сжал кулаки. Как раз когда ноздри уже вдыхали пряный запах победы, когда легкие захлебывались от победного вихря, когда и он чувствовал себя триумфатором, когда, как крепчайшее вино, туманила голову радость выигранных сражений, — как раз тогда он вынужден был уйти оттуда из-за этой глупой контузии. И не вернуться, потому что надо же было ему обладать специальностью, которая, видите ли, нужна здесь, вдали от походов и побед.

За стеной раздалось старческое кряхтение. Алексей заткнул уши. Хватит, хватит, хоть на мгновенье забыть — не о том, о нет! — а вот об этом доме, о соседях, о лопающихся трубах, о неотоваренных карточках на крупу, хоть на минуту перенестись туда, в бурный, жестокий мир, утративший в воспоминаниях свою горечь и смрад.

«Может быть, это и есть отравляющий прах Тамерлана?» — подумал вдруг Алексей и насмешливо улыбнулся…

II

Отец наклоняется, крепко прижимая утюг к влажной материи. Раздается шипенье, густой белый пар ползет в сторону и маленьким белым облачком поднимается вверх. Потом отец приподнимает утюг, и все наполняется белым паром и специфическим запахом, которым пропитана квартира. Алексей любит смотреть, как отец гладит. Но вскоре взгляд темных глаз грозно устремляется из-под мохнатых черных бровей на глазеющего мальчика, и Алексей уже знает, что за этим последует.

— Учись! — сурово говорит отец, и Алексей торопливо склоняется над засаленной книжкой. Но буквы танцуют перед глазами, и потом… столько есть других дел, гораздо важнее, интереснее, увлекательнее… Домишко стоит в переулочке. Деревья из соседних садов чуть не врываются в окна. Через заросшую крапивой канаву переброшены три дощечки. Шаткий мостик — и вот ты уже на дороге, потому что уличка — это собственно и есть дорога, без мостовой, без тротуаров. Летом здесь клубится пыль, весной и осенью стоят огромные лужи, по которым так приятно шлепать босыми ногами. За домом мусорные ямы, лужайки, одинокие изуродованные деревья, и из местечка почти незаметно выходишь в поле, в овраг, на крутой склон берега. Речка течет, окаймленная растрепанными зелеными лозами, на которых качаются щебечущие маленькие птички, названия их Алексей не знает. Там, где вода набегает на мелкий летучий песок, видны стайки микроскопических рыбок. Они стоят неподвижно, почти совсем прозрачные, едва отличающиеся по цвету от промытого течением песка. Но, если неосторожно подойти, они молниеносно кидаются в глубокую воду, испуганные шорохом, и только их и видели. А там, где поглубже, под нависшей тенью ольхи, в темном затишье, дремлют скользкие налимы. Под стволами свалившегося в воду дерева будто бы живет старый отшельник, большой сом, больше Алексея. Никто не видел его, но все знают, как он выглядит. Алексей не раз с бьющимся сердцем подкрадывался к лежащему под водой дереву. Сом, огромный, черный, лежит на дне и подстерегает добычу.

Алексею хорошо известно, что это пень, он уже многие годы лежит здесь, в иле и песке, но так приятно думать, пока не подойдешь вплотную, что это именно сом, речной король, владыка подземных пещер, таинственный и недоступный.

— Учись!..

Отцу легко говорить — учись. А тут столько дел, которые неодолимо влекут и о которых невозможно забыть. Например, речка: она каждый день иная, каждый день новая, в ней то и дело открывается что-нибудь любопытное. Там, где вода вырывается из лозняка на мягкие луга, в мягком иле, в узких круглых норах сидят раки. А там, на краю луга, иногда можно увидеть черную водяную курочку, быстро скрывающуюся в зеленом лесу тростника и мяты. Мята издает упоительный запах, и Алексей, растирая в пальцах влажные листочки и погружая в них нос, чует нечто неуловимое, далекое, бледным намеком выраженное в этом остром, пронзительном запахе, зеленом и свежем. У запахов есть цвет. Алексей знает об этом, хотя сестра высмеяла его, когда он однажды сказал ей об этом. Мята пахнет зеленым, костюмы, которые шьет и гладит отец, пахнут синим, какого бы цвета они ни были. Дни недели также имеют свои цвета: вторник — коричневый, среда — голубой, четверг — серый, воскресенье — белый, понедельник — черный с неясными крапинками, суббота — стальной, и только пятница, неизвестно почему, не имеет цвета. Взрослые об этом не знают, но у Алексея так на всю жизнь и останутся цвета дней.

Готовить уроки приходится в мастерской отца; комната выходит на улицу. Так решил отец, и с этим ничего не поделаешь. Сначала Алексей пытался бунтовать.

— У меня голова болит от утюгов и пара, — сказал он угрюмо.

— А у меня не болит? Мне-то каково торчать тут целый день, посиди и ты, пока не приготовишь уроки.

Алексей вздыхает. Трудно что-нибудь ответить на это. Это верно: отец с утра до вечера сидит за работой, а вместе с ним Толя, рыжий подмастерье, несколькими годами старше Алексея. Надо выдумать что-нибудь другое.

— Сюда ходят, торгуются с тобой, мешают, — надувает губы Алексей.

Но отец непоколебим.

— Все равно меньше времени потеряешь, а то выбегаешь каждую минуту из комнаты или играешь с собакой.

Мастерская — единственное место в доме, куда запрещен вход Барбоске, веселой дворняге на кривых лапах; она еще щенком приблудилась к дому.

Делать нечего. Едва кончается обед, как отец неизменно — хоть бы раз забыл! — говорит не допускающим возражений тоном:

— Принимайся за уроки.

Стул жесткий, неудобный. Тетради разложены на уголке стола, и Толя, будто нарочно, ежеминутно толкает их своей работой. Что это они сегодня шьют? Костюм в полоску для учителя уже почти готов. Когда уж и Алексею сошьют такой костюм в полоску? Воротник какой-то смешной, и материал, если присмотреться, вдруг оказывается совсем другим, чем на первый взгляд. Белые волнистые, едва заметные полоски ползут, как маленькие змейки, шевелятся, переливаются. Алексей в восторге и изумлении засматривается, как под руками Толи извиваются, плывут по черной материи живые змейки, белые и проворные.

— Опять глазеешь? А кто за тебя учиться будет?

Пойманный с поличным, Алексей вздрагивает и уставляется в книгу. Упрямые строки скучного стихотворения не лезут в голову. За окном какие-то голоса, он осторожно поднимает глаза. Ну да, мальчишки идут на речку. Они оглядываются, смотрят на окна, но ни один не решается позвать его. Портного Дороша боится не только его сын.

Ушли. А ты вот сиди, сиди и зубри, будто из этого может выйти какой-нибудь толк. И нельзя даже сказать «кончил», потому что отец возьмет в руки книжку, посмотрит пронизывающими холодом глазами и потребует:

— Ну, как там, читай наизусть…

И при первой же ошибке положит книжку на стол и снова молча примется за работу. А это означает приговор: сиди и зубри, не то я буду спрашивать еще, и тогда плохо придется.

И Алексей зубрит, зубрит, пока не наступают каникулы — период счастья, отравляемый лишь колотушками за изорванные штаны, за порезанную руку или за позднее возвращение домой.

Вода в реке спадает, можно ловить налимов. В прибрежном кустарнике птичьи гнезда, странные растения, огромные листья лопухов, иной, особый, чудесный, увлекательный мир. Маленький плот из двух досок, — если оттолкнуться палкой, он доплывет до первой отмели. Ребята в ночном жгут костры и поют песни. Алексей быстро знакомится с ними, иногда они позволяют ему проехаться верхом, без седла. Ах, лошадь, спутанная грива! Теплый хребет то поднимается, то опускается. Алексей старается стиснуть ногами лоснящиеся бока. Лошадь идет к водопою, по колени входит в воду, светлый песок клубочками летит из-под копыт, лошадь тянется к воде, нужно крепко держаться, чтобы не перелететь через ее голову. Мягкие бархатные губы осторожно, чтобы не замутить, тянут воду с поверхности. Далеко за речкой, за полями, за неведомым синим лесом заходит солнце, и небо пламенеет пурпуром, и заря отражается в воде, бросая на нее тысячи кровавых отблесков… Конь пьет красную, пурпурно-огненную воду, пламенные капли падают с его темных подвижных губ, и Алексей чувствует себя опьяненным под горящим небом, на гладкой лошадиной спине, между двумя пылающими пожарами — неба и воды.

А потом от реки поднимается голубовато-лиловый туман, лошади пасутся на седой от росы траве, и голоса пастухов несутся далеко-далеко куда-то в меркнущую даль, неведомую, таинственную, влекущую к себе неодолимыми чарами.

В лугах сгребают сено… Дикий, упоительный запах, цвет которого Алексей не может определить. Девушки в разноцветных юбках, длинные грабли, и снова песня, на птичьих крыльях несущаяся над беспредельными лугами. Стога сена, высокие, мягкие. По ним можно кататься до головокружения, до крика, невольно вырывающегося из горла, дикого, страстного крика. Даже ночью этот запах сена врывается в комнату к Алексею, без сна ворочающемуся на постели. Кажется, что вот-вот что-то случится, откроются какие-то двери, раздастся какое-то слово, и вдруг окажется, что запах сена означал что-то самое важное, что изменит дни и ночи, совершенно преобразит жизнь.

В садах все уже зреет. В чужих садах. Возле домика портного растут только три старые кривые сливы, которые весной окутывают свои черные ветви легким кружевом хрупких белоснежных цветов, но плодов не дают. А справа и слева, в садах, огородах, во дворах краснеют, зеленеют, желтеют яблоки, груши и крупные сладкие сливы с медовыми каплями сока, застывающими на матовой кожице.

На межах, в полях и лугах старые деревья, дички и полуодичавшие, дают жесткие терпкие плоды. Но Алексей непривередлив. Все фрукты хороши, а те, на межах, хотя мелкие и жесткие, зато более доступны.

Там, где тропинка сворачивает в поле, стоит большая раскидистая яблоня. Яблоки красные, в прожилках. Под нависшими ветками идет состязание — кто больше съест. Яблоки сочные и такие кислые, что мальчики морщатся и громко вскрикивают. Тут чемпионом остается Алексей. Ах, погрузить зубы в прохладную мякоть, почувствовать на губах брызжущий сок и на зубах твердую гладкость зернышек. Зубы деревенеют, кровь выступает на деснах и на белой мякоти надкушенного яблока.

— Сколько?

— Десять.

— Э-э, — презрительно морщит нос сын учителя Вася. — Я вчера съел пятнадцать.

Алексей смотрит на него, переставая на минуту жевать.

— Неправда.

— Спроси кого хочешь. Ребята видели.

— А я съем двадцать пять, — сухо, без хвастовства заявляет Алексей.

— Не осилишь, — утверждает Вася, вытирая губы.

— Увидим!

Пятнадцать, двадцать. Язык горит, как раскаленное железо. Обветренные губы трескаются, болят десны. Алексей, забыв обо всем, с остервенением грызет яблоко. Ах, одолеть бы врага, победить. Кто же враг? Неизвестно. Может, Вася, может, яблоки, может, и еще кто-то.

— Двадцать пять! — кричат мальчики, и Алексей знает, что этот рекорд никто не превзойдет, что он бесповоротно становится победителем в яблочных состязаниях. Он небрежно берет еще одно яблоко и съедает до последнего кусочка. Весь шик состоит в том, чтобы не оставить огрызка.

Вечером, ложась спать, Алексей осторожно водит языком по кровоточащему нёбу и деснам. Как тогда, когда он вдыхал запах сена и мяты, ему кажется, что вот-вот еще мгновение, и что-то случится, распахнутся какие-то двери. А что, если бы он съел еще пять, десять яблок? Алексей постоянно чувствует, что стоит у порога. Он сам не знает, что это за порог и куда ведут двери, но в нем живет бессознательная, едва уловимая и вместе с тем упрямая и постоянная воля — переступить, открыть, увидеть. Часто ему кажется, что он уже подошел вплотную, но потом все исчезает, и трудно снова попасть в то таинственное место, где уже был.

Речка и луг — это целое царство. Но по другую сторону местечка, за пыльным рынком, за вытоптанным сквером — железнодорожная линия, там белеет маленькое здание — полустанок. Налево и направо, далеко-далеко, тянутся скользкие, голубовато поблескивающие змеи рельсов. Если лечь на полотно и смотреть вдаль, то блестящие полосы сливаются у самого горизонта в одну сверкающую линию.

На линии пахнет растущим здесь чебрецом, арникой, нагретым железом и еще чем-то неизвестным, свойственным только этому месту. На высоком черном столбе стальная рука. Когда подходит поезд, она поднимается к небу, словно указывая путь, а затем снова опускается. Алексей знает, что это называется семафор, и вечером из окна пытается рассмотреть в темноте горящий на нем красный или зеленый огонек. Поезда ходят редко и еще реже останавливаются на полустанке. В семь часов Алексей бежит на железнодорожную линию, через минуту промчится курьерский поезд, пыхтя, гремя, с грохотом, похожим на гром. Рука семафора еще протянута поперек, будто преграждает путь, хотя поезд ведь пойдет не по воздуху, а по рельсам. Если приложить ухо к земле, слышен таинственный шум, будто шум воды.

Он усиливается, растет, рука семафора поднимается вверх. И вот уже вдали видна черная точка. Она растет, увеличивается, появляются огромные, вытаращенные глаза фонарей. Из белого здания выходит человек в красной фуражке, в руках у него флажок. Через мгновение со скрежетом и грохотом пролетает огромное чудовище, дышащий паром дракон, влекущий за собой длинное черное тело.

Интереснее всего осенью, когда в семь часов уже темно. Курьерский мчится, горят желтые глазищи освещенных окон, и видно сидящих внутри людей. Они мелькают перед глазами, как молнии, — лица различить невозможно. Еще мгновение — все исчезает, и вдали быстро гаснет красный фонарик на последнем вагоне. Алексей вздыхает и возвращается домой, с головой, полной шума и звона. Поезд, словно пришелец из другого мира, перелетная птица, как те птицы, которые никогда не спускаются ни на речку, ни на луга, но когда начинает таять снег, проносятся по ночам высоко над местечком, невидимые в тучах, и еще долго звучит в ушах их таинственный волнующий призыв.

Поезда, которые останавливаются здесь, это уже другое. Иногда это товарные составы — длинные, груженные лесом, углем, сеном, они тащатся медленно, тяжело дышит паровоз, видно, что к нему прицепили слишком большую тяжесть. При товарных несколько пассажирских вагонов, но в них ничего интересного: едут люди из местечка, иногда деревенские бабы с узлами и корзинами, торговцы скотом и учитель, который часто ездит в город. Люди говорят — пьянствовать, но Алексей не может понять, зачем для этого нужно ездить в город, если дьячок может ежедневно напиваться здесь, дома. И дьячок, и почтмейстер, и другие.

На коленях остаются следы известковой пыли и — что еще хуже — черные пятна от смазочного масла. Дома на сцену появляется ремень, потому что ведь:

— Я тебе сто раз говорил, не таскайся на линию. Нечего тебе там делать. Вот теперь новые штаны испортил.

Штаны не новые: отец носил их несколько лет, перед тем как переделать их для Алексея, но так уж они называются — новые. Мать вздыхает и пытается вывести пятно бензином. Алексей хмуро сидит в углу и враждебно смотрит на родителей.

Не то, чтобы он не любил их. Он любит: отца — сдержанно и почтительно, мать, тихую, болезненную женщину, — с примесью снисходительного сочувствия. Но бывают минуты, когда он их ненавидит. Отцу хорошо, он большой, сильный и всегда может проявить эту силу, стоит ему захотеть. А мать только вздыхает. Интересно, ходил отец когда-нибудь на линию, дрался с мальчишками? И вдруг Алексею кажется совершенно нелепой мысль, что отец когда-то был маленьким мальчиком, что его тоже, быть может, лупили ремнем и заставляли учиться. Нет, это невозможно, он, должно быть, всегда был таким, как сейчас, с косматыми черными бровями, с суровым взглядом черных глаз.

Родители — это иной, замкнутый мир, и Алексей иногда силится понять их, но не может.

К отцу приходит другой местечковый портной — старый Юдка. Юдка не шьет новых костюмов, разве только приезжающим из деревни крестьянам или рабочим с кирпичного завода; он латает и чинит, и поэтому мальчики называют его внука, маленького Морица, заплатником.

Но отец не позволяет Алексею так его называть. Юдка научил отца портняжному ремеслу, и отец всегда помнит об этом, хотя он теперь лучший портной в местечке и окрестностях, а Юдка шьет хуже, чем его бывший ученик.

Юдка приходит вечером, садится в углу мастерской, наблюдает, как отец работает, и вздыхает.

— А этот сюртук кому, а? Наверно, господину почтмейстеру. Нет?

— Почтмейстеру, — подтверждает отец, и Юдка снова вздыхает.

— Какой материал, ай-ай-ай!.. Из города привезли, у нас такого нет — верно, Дорош?

— Возможно.

Юдка берет в руки уже скроенный рукав и с видимым наслаждением осторожно ощупывает его.

— Какой материал! Вам что, Дорош, вы и не такой видели в Киеве, а вот я…

Алексей изумлен: оказывается, отец был в Киеве. Как же это так?

— Только я тогда интересовался не материалами, — говорит отец, вынимая изо рта булавку и вкалывая ее в материю.

— Да я знаю, — покорно соглашается Юдка и откладывает на стол рукав.

Отец хмурит брови, тщательно разглаживая какую-то складку.

— Пока вот… не доинтересовался до этой дыры, — неожиданно роняет отец, и Алексей опускает глаза, наблюдая его из-под ресниц.

— Не такая уж это дыра, — осторожно возражает Юдка. — Наше местечко, конечно, маленькое, но все-таки и станция, и мельница есть, и кирпичный завод…

— Ну да, мельница, кирпичный завод, станция, — говорит отец, и в его голосе Алексею слышатся горькие, насмешливые нотки. Взгляд из-под черных бровей останавливается на сыне.

— А ты чего? Учись, слышишь?

Алексей торопливо склоняется над книгой. Юдка кивает головой.

— Ученье… Мой внук тоже учится… Может, на доктора… Только уж не знаю, трудно. Алешеньке легче будет. А внучок мой до того способный… Все с книжкой и с книжкой.

— А этому лодырю только бы бегать, — вдруг со злостью бросает катушку ниток отец.

И Алексей ежится, словно в ожидании удара.

Потом он долго думает об этом разговоре и подозрительно присматривается к отцу, силясь понять то, что тогда на мгновение зазвучало в его голосе.

Уже впоследствии ему случайно помог Вася.

— Что это твой старик так тебя учиться заставляет, никуда не пускает? Примерного мальчика из тебя хочет сделать… А сам-то не очень был примерный.

— Как это? — открывает рот изумленный Алексей.

— А вот так, с фабрики-то его прогнали и из Киева выселили, не знаешь разве?

— Прогнали? Брешешь…

— Вовсе не брешу. Городовой моему отцу говорил, я сам слышал.

— Городовой? А за что его прогнали?

— За не-бла-го-надежность, — ехидно тянет Вася. — Понял теперь?

Алексей не совсем понимает это длинное, трудное слово, но оно ассоциируется у него с городовым, с городской кутузкой, с группой арестантов, виденной им когда-то на улице. И отец вдруг вырастает в какую-то таинственную, неведомую силу.

В один прекрасный день он по-иному видит вдруг и мать. Почтмейстер приходит мерить костюм. Это толстый высокий мужчина, с опухшим, красным лицом. Алексей, как и все в местечке, знает, что почтмейстер гуляка и пьяница: ходят слухи, что он что-то ворует, но благодаря знакомствам в городе все сходит ему с рук.

Почтмейстер долго вертится перед зеркалом, примеряет, обдергивает, приглаживая редкие жирные волосы на висках. Он придирается к покрою брюк, к бортам, которые будто бы не так лежат, и к каким-то невидимым складкам, капризничает и сердится. Алексей изумлен: кто-то осмеливается говорить с отцом таким тоном. Он ощущает в сердце ненависть к этому наглому заказчику. Почтмейстер снимает сюртук, надевает еще раз, вертится перед зеркалом, выпячивает толстый зад, сопит, пробует оторвать пуговицу и, наконец, оставляет сюртук для переделки. Отец пожимает плечами. Мать выходит из кухни. Она какая-то испуганная, и Дорош бросает ей сквозь зубы:

— Видела? Можно поздравить тебя с таким избранником…

«Какой еще избранник?» — думает Алексей. Мать ставит на стол стаканы, пальцы у нее дрожат.

Нет, Алексей многого еще не знает и не узнает никогда. Но в маленьком домике портного, на узком пространстве между заросшей лопухами канавой и тремя бесплодными сливами, под серым налетом повседневности тлеют воспоминания о несбывшихся мечтаниях, тлеет боль непогасших обид на то, что жизнь прошла не так, как должна бы пройти, что она выскользнула из рук, рассыпалась песком, унеслась с ветром, как белый пух одуванчика, оставив в руках лишь голый горький стебель.

Не осталось и следа от тех дней, когда молодой парень в цехах киевского арсенала впервые в жизни услышал слова, ускорившие биение его сердца, слова, от которых сжимались кулаки, а будущее казалось горячей жара расплавленной стали. Его изгнали оттуда, прежде чем он успел как следует связаться с кипящим подспудным течением, к которому его непреодолимо тянуло, и его сослали в это маленькое грязное местечко, где кирпичный завод был единственным промышленным предприятием, на котором четыре человека вручную выделывали кирпичи. Но портной Дорош навсегда запомнил то прежнее — толпу рабочих на заводском дворе, грохот молотов и быструю, шумную, пульсирующую жизнь. И он вспоминал это с тоской и болью.

Не осталось следа и от того стройного юноши, в которого была влюблена мать. Он превратился в жирного пьяницу, вот в этого почтмейстера, который бил жену и пинал ногами детей. Навсегда отравлено сердце той первой, неумной, зря растраченной, полной восторгов и упоений, никогда не высказанной любовью, которая оказалась ошибкой, чувством, брошенным в пустоту, поглотившим весь жар молодости и не оставившим взамен ничего, кроме стыда и обиды.

И Алексей рос, не зная о том, что над ним тяготеет двойное наследство: горькая, обманутая, неосуществленная страсть родителей — несостоявшегося революционера, кузнеца из арсенала, сейчас портного Дороша, и несостоявшейся пламенной любовницы — бледной болезненной матери.

Но у Алексея впереди была еще целая жизнь, и он рвался к ней, широко втягивая ноздрями запах далеких вихрей.

А вихри приближались незаметно и вдруг неожиданно ударили по местечку, — Алексей не понимал еще слова «война», но его ноздри раздувались в предчувствии приключения.

На станции пьяными голосами пели новобранцы, лавочница Иванова с плачем провожала старшего сына, люди стали читать газеты, собираться группами у дверей домов и на углах улиц. Учитель все чаще ездил в город, и вдруг у Алексея оказалось больше свободных дней, когда можно было ускользнуть из дому и бродить по местечку и окрестным деревням.

Жизнь как будто шла своим чередом, только поезда мчались один за другим и из них доносились громкие песни. Алексей даже не заметил, как война подошла совсем близко. Однако не так близко, как ему хотелось. И тогда в один прекрасный день он решил пойти ей навстречу.

Он это представлял себе довольно просто. Достаточно буханки хлеба, положенной в холщовую сумку, в которой он обычно носил книжки, достаточно сунуть отцовский перочинный ножик в карман — не страшно, ведь он сюда все равно не вернется — и айда! Дорога шла прямо на запад, и на запад же надо было идти, чтобы попасть «туда». О том, как выглядит это «там», Алексей не слишком задумывался. Он знал только, что с него хватит дома, школы и всего прочего. На станции ему часто случалось разговаривать с солдатами, едущими на фронт. Они давали ему твердые, как камень, сухари и учили веселым песням, неприличный смысл которых он понимал лишь отчасти.

Сапоги поднимали по дороге клубы пыли, и, оглянувшись, Алексей уже не мог рассмотреть домов местечка. На мгновение его охватил страх — он заколебался. Но тотчас быстро двинулся вперед. И сразу все оставшееся позади словно перестало существовать. Солнце жарило, но прохладный ветерок дул в лицо, приятно остужая его. На кустах вдоль дороги сидели птички, тихонько щебеча, и листья верб отливали серебром. Хуже стало, когда пошел дождь. Спавший в стогу Алексей изрядно промок. Но он не обращал на это внимания. В деревнях, через которые проходил, он врал напропалую из страха, что его кто-нибудь задержит. Хлеб вышел скорее, чем предполагал Алексей, но в огородах уже подросла морковь, да и крестьянки жалостливо приглашали к столу маленького странника.

«Там» оказалось совсем иначе, чем он думал. В воздухе стоял неумолчный гул, земля была изрыта окопами, люди, взволнованные и возбужденные, сначала не обращали на него внимания. Не представлялось ни одного случая для героических подвигов, не было ни следа приключений, и Алексей бродил по окопам, совершенно не понимая, где же это война, о которой он столько слышал. Не было развернутых знамен, и никто не шел в атаку с песней на устах, люди копались в грязи изрытой земли, жевали черный хлеб, куда-то стреляли, ругались, толкали путающегося у них под ногами мальчика. Наконец, им заинтересовался высокий худой прапорщик.

— Эй, это что за пострел здесь вертится?

— Мальчонка, — неубедительно объяснил усатый солдат.

— Что за мальчонка, откуда?

Алексей молчал, боясь, что его отправят домой.

— Будешь ты говорить или нет?

У прапорщика были маленькие, бесцветные глаза, пронзительно холодные. Алексей съежился в ожидании удара. И удар обрушился.

— Шпиона подослали, он тут шатается по окопам, а эти дураки…

Удар был такой, что Алексей некоторое время не слышал на одно ухо. Его потащили в какой-то хлев, где он два дня сидел без воды и без хлеба, потом снова вывели, снова били и, наконец, решили отправить домой. Подвода немилосердно трясла, солдат с винтовкой сурово покрикивал на него, подозревая, что маленький узник попытается бежать, что подтвердило бы подозрения прапорщика. Реквизированная худая кляча едва вытаскивала ноги из грязи. Алексей сидел с опухшим, окровавленным лицом и бессмысленно смотрел в пространство. Теперь ему уже было все равно. Отцовский ремень и сравнить нельзя было с кулаком того человека с бесцветными глазами. Алексей нащупал языком шатавшийся зуб, и губы его искривились от сдерживаемого плача. Он чувствовал себя глубоко обиженным, несчастным, одиноким. Вдобавок его кольнула мысль, что солдаты отняли у него перочинный ножик отца.

Но дома его приняли совершенно иначе, чем он ожидал. Мать — обильными слезами, возгласами, волной нежности. Сестра Сонька — робкими, осторожными заботами. А отец — как ни в чем не бывало, словно ничего не случилось и сын, как обычно, вернулся из школы.

Несколько дней Алексей чувствовал себя очень неуверенно, угнетенный сознанием, что гроза должна разразиться и будет тем страшней, чем дольше собирается. Ожидание терзало его. Бывали минуты, когда ему хотелось подойти к стене, снять с гвоздя ремень и подать его отцу. Вот бей, только сейчас, немедленно.

Но проходили дни, а отец не упоминал о случившемся, не спросил даже о ножике. Алексей стал дышать свободно, и иногда ему казалось, что так и должно быть. Он чувствовал себя прямо-таки обиженным, когда после долгого отсутствия учителя снова начались занятия в школе и отец после обеда, как прежде, сказал: «Бери книжки и готовь уроки».

Теперь ему казалось, что «там» все было не так уж плохо. Алексей стал припоминать подробности, которые тогда словно прошли мимо него, а быть может, никогда и не существовали, и по секрету рассказывал их Васе и другим мальчикам. Здесь, в кругу своих товарищей, он получал полное удовлетворение. На него смотрели с восхищением, верили всем его выдумкам, которые рождались ежедневно, украшая, расцвечивая, покрывая чудесным блеском неудавшееся приключение.

Ложась спать по вечерам, Алексей придумывал продолжение истории своего побега, представляя ее себе так, как ему бы хотелось. Бой. Он пробирается на позиции врага и приносит важные сведения. «Нет, не сюда, нужно обойти лесок, идемте, я вас проведу, полковник». Алексей на мгновенье приостанавливается: да был ли там полковник? Ну, все равно, полковник говорит: «Ребята, вперед за этим маленьким героем, он нас поведет». И Алексей ведет. Они обходят позиции немцев, идут в атаку. Алексей впереди. Пуля пронзила ему грудь, но немецкие окопы уже захвачены. Тяжело раненный Алексей лежит на пригорке, перед ним проходят части с развернутыми знаменами. О, как прекрасно! Из груди течет струйка крови. Алексей зажимает ее левой рукой, правой салютуя знаменам. Подходит прапорщик с бесцветными глазами и становится на колени. «Прости меня, герой…» Всякий раз, как он доходит до этого места, у Алексея становится мокро в носу. Он великодушно опускает окровавленную руку на голову прапорщика: «Иди спокойно, я умираю, простив тебя».

Но, разумеется, он не умирает, в этом не было бы ни малейшего смысла. Его отправляют в госпиталь…

Или нет… Алексей приносит важные сведения. Вот он сидит с полковником за столом, заваленным картами. И вдруг полковник доверительно говорит: «Знаешь, мне что-то подозрителен этот прапорщик. Не займешься ли ты им?» И Алексей выслеживает прапорщика. Он ходит за ним, как тень, ползет за ним до немецких окопов. Крадет из немецкой ставки документы, подтверждающие предательство, приносит их. Уничтоженный, бледный, стоит прапорщик перед полковником.

— Откуда вы знаете? — шепчет он посиневшими губами, и полковник показывает на Алексея.

— Вот этот бесстрашный молодой патриот разоблачил тебя, подлый шпион!

И Алексей с презрением смотрит в бесцветные глаза, в которых теперь появляется неудержимый страх.

Алексею жаль засыпать, ему хочется без конца думать об этом. Но сон побеждает мечту. И продолжать ее можно только на другой день.

Но вот налетает вихрь, который уносит с собой создаваемую изо дня в день сказку. Теперь налицо действительность.

На станции гремят голоса, на перевернутой бочке стоит машинист и, колотя себя кулаками в грудь, произносит речь. Толпа отвечает ему одобрительным криком. На рынке толпа, лавки заперты, люди ходят и поют, на здании станции развевается красный флаг. Никому и в голову не приходит заглянуть в школу. Учитель уехал в город и больше не появляется. Алексей бегает, как ошалелый. Не все понимая, он нахватался упоительных слов: свобода, революция, права. Он ходит с толпой по местечку. Ветер треплет волосы на голове, радость распирает легкие. Там, на углу, — нет, нет, это невозможно, но все происходит именно так, — на углу, на сколоченной из досок трибуне стоит отец, он произносит речь. Снизу подымаются руки, и все кричат, и отец возвышается над толпой, прекрасный, сильный, и его голос раздается далеко, гремит по всему местечку, наполняет улицы. Алексей в восторге подкидывает вверх рваную шапку. Домой он забегает только поесть. Мать вздыхает и плачет, отца никогда нет, утюг остыл, недошитый костюм управляющего мельницей валяется в углу, рыжий Толя давно исчез.

На дребезжащем, как куча железного лома, грузовике появляются матросы. Самый главный из них, вылезая из машины, говорит Алексею:

— Эй, товарищ, достань-ка нам воды в радиатор. Совсем перегрелся мотор.

Мгновенье Алексей смотрит исподлобья, но это не шутка. Высокий матрос всерьез обращается к нему, как к взрослому, и с этого момента Алексей прилипает к обмотанному пулеметными лентами кудрявому Максиму, с интересом созерцает сине-зеленую татуировку на его руках, торопливо подает винтовку, бегает за ним, как собачонка, и Максим привыкает к мальчугану, который смотрит на него влюбленными глазами. По рельсам гремят поезда, полные солдат, на паровозах развеваются маленькие красные флажки. На конце балки, торчащей из крыши сарая, рядом со станцией, вешают шпика Слепцова, и Алексей присутствует при этом, ощущая радостную и жуткую дрожь. Он не возвращается домой даже на ночь, ездит с Максимом на грузовике по окрестностям, и, когда ветер хлещет в лицо и матросы поют новые, никогда не слышанные Алексеем песни, мальчик чувствует непередаваемый восторг и поднимающийся в груди, неописуемый захлестывающий вкус к жизни. Нет, это уже не таинственный запах листка мяты, и не упругость разгрызаемого зубами яблока, и не глупый побег на фронт — это, наконец, настоящая жизнь. И мать испуганными глазами смотрит на сына. Загорелый, оборванный, полный энергии, он лишь второпях забегает домой. Мальчик в это время растет, как на дрожжах, и его серые глаза сверкают лихорадочным огнем.

На станции трещат выстрелы, Максим пропал, отец тоже словно сквозь землю провалился, красные флаги исчезают. По мостовой стучит твердый, мерный шаг, и Алексей, бледнея, с ненавистью смотрит через приоткрытое окно на тех, других, которые пришли сюда.

Но потом снова слышатся выстрелы, и появляется отец, а вместе с ним Максим. Отец в кожаной куртке, на шапке у него красная звезда. Он участвует в похоронах старого Юдки и его бледного внука, которых «те» в первый же день своего прихода убили и кинули в канаву. Алексея охватывает гнев, любовь и ненависть, еще смутная, еще ни с чем не связанная. Одно чистое чувство, страстное и неудержимое.

Потом начинается. Те, эти, те, эти. Гремят выстрелы, и вечером никогда не известно, чья власть будет в местечке утром. Алексей знает: если напротив у торговца Скорынина окна открыты и его размалеванная дочка сидит у окна, то в местечке белые или петлюровцы. Если же ставни закрыты и дом словно вымер — значит, в городе свои — красные. Из местечка попеременно исчезают то отец и Максим, то Скорынин. Мать теряется среди всего этого, ходит с обвязанной мокрым платком головой, глаза ее распухают от слез, она ломает руки и не спит по ночам, прислушиваясь, не раздадутся ли шаги мужа, которых не слышно уже неделю. Потом к матери приходит заплаканная Скорынина, также ничего не понимающая, что происходит. Они обе сидят и плачут, связанные этим странным и непонятным явлением, — присутствие в городке мужа одной из них неизбежно влечет за собой отсутствие другого.

Однажды белые вваливаются в дом. Их трое. Мать стоит бледная, вся вытянувшись. Алексей дрожит в углу комнаты. Но когда один из тех, выбритый, вылощенный, в кожаных перчатках, начинает орать на мать, Алексей придвигается ближе.

— Не знаю, — говорит мать тихо, но отчетливо.

Хлыст поднимается вверх. Но прежде чем он опускается, Алексей бросается между офицером и матерью, целясь головой в живот врага.

— Ах ты, щенок…

Жесткая рука хватает его за воротник. Обезумевший Алексей колотит кулаками, бьет головой, вырывается и вонзает зубы, чувствуя сквозь кожу перчатки мякоть руки. Пинок в живот валит его на землю. Но он еще борется — колотит руками, ногами в безумном бешенстве. Один за другим падают свистящие удары хлыста, и Алексей знает — это бьют его и мать. Не чувствуя боли, он теряет сознание.

Потом мать долго брызгает на него водой, и первое, что Алексей видит, открыв глаза, — это красная длинная полоса, проходящая по ее лицу до самого подбородка. Он скрипит зубами. Его сердце переполняет ненависть, раз навсегда внедренная этим хлыстом в его память.

Теперь ближе и понятнее становится ему отец. Спина портного Дороша распрямилась, словно он никогда не гнул ее над иглой и утюгом. Глаза сверкают огнем, который восхищает Алексея. Ох, как скрипит отцовская кожаная куртка при каждом движении и как блестят голенища высоких сапог! Алексей тихонько подползает и собственным рукавом усердно счищает пятнышко грязи с этих ослепительных сапог. Отец только теперь замечает его.

— Ну что, малец? — спрашивает он новым, веселым голосом и, наклонившись, видит устремленные на себя с восторгом и любовью светлые глаза сына.

Теперь уже и речи нет о книжках и уроках, отец не говорит ни слова, встречая Алексея на всех митингах, демонстрациях — повсюду, где только собираются люди. Он ничего не говорит даже тогда, когда во время стычки с белыми потный Алексей пролезает за разбитый вагон и подает Максиму патроны, а Алексей чувствует себя взрослым — исчезла преграда, отделявшая его от отца. Он чувствует себя свободным, его внезапно родившаяся любовь к отцу переплескивается через край, сжимая сердце восторгом.

Но вот однажды Алексею пришлось пойти вместе с матерью на станцию. Красные вернулись. Осторожные руки снимают с виселицы тяжелое тело комиссара Дороша. Максим с неузнаваемым, изуродованным лицом лежит рядом, растоптанный, растерзанный десятками каблуков, ударами прикладов. Только откинутая в сторону левая рука невредима и на ее мертвенной белизне четко выделяется сине-зеленая птица с клювом, открытым для песни. Мать так сильно сжимает руку Алексея, будто хочет раздавить ему пальцы. Она не плачет. Сухими огромными глазами смотрит она в мертвое лицо мужа.

Кожаная куртка скрипит, когда люди несут мертвого. Два гроба: в одном отец, в другом матрос. Они лежат оба в открытых гробах — матрос и отец. Они не шевелятся. И лицо у отца синее, страшное. Кто-то подходит и кладет возле этого опухшего лица букет красных цветов; они закрывают его почти целиком за исключением черных глаз, которые упрямо и твердо смотрят в веселое светло-голубое небо.

На рыжий холмик свежевырытой глины один за другим поднимаются люди, они говорят про отца и матроса, В толпе громко плачет какая-то женщина, — нет, это не мать, мать стоит неподвижно, молчаливая, словно вросшая в землю. Это плачет Скорынина.

— Мировой пролетариат никогда не забудет…

Алексей еще не знает, что такое мировой пролетариат. Но он ясно слышит эти слова, они выделяются из гремящих речей, которые не доходят до его сознания. «Мировой пролетариат, мировой пролетариат», — повторяет он сухими губами, словно это заклинание — магический пароль, который нужно во что бы то ни стало запомнить.

Он ждет, не прозвучат ли они еще раз. Но выступления окончились. Толпа колыхнулась. Кто-то начал первый, за ним подхватили другие. Высоко, высоко понеслась песня. Люди поют отцу и Максиму прекрасные гневные слова, от которых несется вихрь, гнущий деревья, и гнев вздымает волосы на голове. Алексей не может петь, уста его скованы, и лицо словно застыло.

Со стуком падают на крышку гроба комья земли. Уже не видно белых досок. Алексей вздрагивает, — так неожиданно раздается залп почетного салюта. Еще и еще раз. Теперь перед ним только холмик глины, под ним лежат оба — отец и Максим.

И только теперь мать падает на землю без крика, без слов, без звука, как срубленное дерево.

Алексей опускается на колени и кладет ее голову себе на плечо. Женщины помогают. Откуда-то приносят воду, и под ее холодными брызгами мать открывает глаза. И снова, как раньше, в молчании встает и смотрит на холмик рыжей глины. Человек в форме и другой в такой же кожаной куртке, как отец, что-то говорят матери. Алексей не слышит слов. Он терпеливо ждет, чтобы они кончили. А потом берет ее под руку и говорит взрослым, серьезным голосом:

— Пойдем, мама.

Мать минуту словно не понимает, что от нее хотят, но потом кивает головой и позволяет сыну увести себя. Алексей чувствует, как тяжело опирается она на него, и это наполняет его грустной, мучительной гордостью. Они медленно идут вдоль улицы домой.

Дома. В углу лежит недошитый костюм управляющего мельницей и на доске стоит давно остывший утюг. Мать подходит и кладет на утюг руку — осторожно, ласково. Ее глаза смотрят куда-то в пространство.

— Тебе нужно лечь, мама, — говорит Алексей, и мать слушается его. Он подводит ее к кровати, снимает туфли, к которым прилипли рыжие комья глины. Укрывает ее платком.

— Спи, мама.

Мать всматривается в него. Привлекает его ближе к себе. Еще раз внимательно смотрит в глаза, на его втянутые щеки.

— Какой ты уже большой, сынок, — говорит она тихим голосом. Веки опускаются на глаза, она засыпает.

Алексей подходит к окну и смотрит на улицу. Напротив, на домике, где разместился местечковый совет, развевается красный флаг. Теперь он там уже и останется.

Сын комиссара Дороша суровыми глазами смотрит на входящих и выходящих людей. Он кусает губы и чувствует на них вкус крови и еще какой-то горький привкус — неужели той глины, которая придавила отцовский гроб?

По улице пробегают мальчишки. Они по привычке оглядываются на окно, из которого смотрит Алексей. Но его не тянет к ним. Он уже взрослый, сын комиссара Дороша, повешенного белыми.

III

В отцовской мастерской поместился жилец, машинист Иван Сергеевич. Иногда его нет по целым дням — уехал. Тогда Алексей осторожно входит в комнату. Все в ней переменилось. И даже запах куда-то исчез, теплый запах утюга, острый аромат прижженной материи, — пахнет кожей и едва уловимо одеколоном, приятным и свежим. На полочке возле окна лежат книги, на столике портрет Ленина. Комната чужая, будто здесь никогда не работал отец. Алексей садится за книжку. Уже некому говорить суровым голосом: «Учись!» Но теперь-то Алексей учится усидчиво, усердно, упорно.

Школа тоже стала иной. Учитель больше не появился. Теперь там хозяйничает Варвара Александровна, светловолосая девушка в коротком жакетике и барашковой шапке. И целая куча учителей, молодых людей и женщин, и только один старичок с вечным насморком, ни зимой, ни летом не снимающий калош, Петр Иваныч.

Алексей учится. Усидчиво, упорно, неизвестно откуда добывая книги, карты, учится вещам, которые вовсе и не входят в объем школьной программы.

— Очень способный этот Алексей, самый способный из всего класса, — вздыхает Варвара Александровна. — Только… какой-то странный.

Алексей влюблен в Варвару Александровну. С третьей скамьи, где он сидит, на учительницу устремлен его взгляд — упрямый, сумрачный, не детский.

Когда Варвара Александровна смеется, на ее переносице проступает маленькая голубая жилка, смешная и трогательная. Светлые волосы мелкими завитками рассыпаются вокруг розового лица, она отводит их маленькой шершавой рукой — руки огрубели от стирки, уборки, стряпни. Варвара Александровна живет одна и сама делает все. Платье всегда одно и то же, синее, уже лоснящееся сзади и на локтях, но на шее белый чистенький воротничок и бант с голубенькими цветочками.

На ее уроках Алексей делает все точно из милости. Замедленной ленивой походкой идет к доске. Доска плохо покрашена, мел ломается и сыплется. Алексей раздраженно пожимает плечами. Учительница смотрит на него с некоторым испугом.

— Мне всегда кажется, что он хочет обругать меня или устроить какой-нибудь скандал, — жалуется она товарищам.

— Вы все выдумываете какие-то истории, — отмахиваются они от нее.

Что же, мальчик как мальчик. Правда, очень способный, правда, у него неизвестно откуда масса сведений, но в конце концов он не так уж отличается от всей этой толпы школьников, наполняющей хохотом и шумом школьное помещение.

Однажды, когда она колет дрова во дворе своего дома, появляется Алексей. С минуту он смотрит на ее работу, и топор сразу начинает вырываться у нее из рук, задевать сучки. Варвара Александровна краснеет и кладет его на пенек. Не говоря ни слова, Алексей подходит и берет топор, быстро и ладно летят щепки, колотые дрова укладываются ровными рядами, — это-то он умеет, у него хватает практики дома.

— Оставь, Алеша, я сама, — протестует она, но Алексей пожимает плечами.

— Чего там… Наколю.

Это уже входит в обычай, что он колет дрова для Варвары Александровны. Два-три раза в неделю он приходит и пополняет запас. Учительницу это стесняет, но она не решается сказать мальчику, что ей не нужна его помощь.

В этой рубке дров Алексей находит выход чувству, которого он не понимает, не может понять и которое угнетает его. Нет, не только колоть дрова, он хотел бы делать за нее все, все. Из своего окна он следит за каждым ее шагом на улице. Она идет быстро, — коротенькая жакетка, из-под шапки выбиваются волосы, руки прячутся в муфту. Она постоянно торопится, бежит, и розовая улыбка сияет на круглом личике. Глаза Алексея следуют за ней, как околдованные. Но в школе он ведет себя с ней вызывающе: отвечает грубо, передергивает плечами, презрительно выпячивает губы. Когда Варвара Александровна приходит в гости к матери, он забивается в угол и оттуда исподлобья следит за каждым движением девушки. И Варвара Александровна смущается и умолкает на полуслове под этим непонятным взглядом.

В эти дни, после смерти отца, Алексей сближается с матерью. Он чувствует себя ответственным за дом, за семью, за эту хрупкую, маленькую женщину. Впрочем, мать оказывается вовсе не такой хрупкой. Она принимается за шитье, и Алексей по ночам долго видит ее склоненную над работой голову. Бегает в деревню за продуктами, до последнего клочка использует маленький огород — сажает картофель и овощи. Сонька вскоре уходит из дому — едет искать счастья в город. Но Сонька всегда была ему далека, и Алексей совершенно не чувствует ее отсутствия. Он даже доволен, что они остались вдвоем с матерью, он теперь чувствует себя главой семьи.

Мать присматривается к этому новому Алексею, который упорно сидит над книжкой, не рвет сапог и брюк, как бывало раньше. Он стал другим, совершенно другим. Но матери кажется, что так было всегда. Стерлись в памяти скандалы с отцом, исчезновения из дому, после которых сын возвращался оборванный и избитый. Когда матери жалуются на своих шумных, распущенных детей, она гордо улыбается. Алексей другой, да, Алексей совершенно другой; но иногда ей вдруг приходит в голову, что вот ведь куда-то исчез из дому ребенок. Этот преждевременно повзрослевший подросток — уже не ребенок. Ничего детского нет в его серьезном сумрачном взгляде, и улыбается он редко, улыбкой взрослого человека. Мать чувствует перед ним некоторую робость, хотя Алексей внимателен, нежен и заботлив.

Алексея гнетет, что он не зарабатывает и все, что имеет, имеет благодаря труду матери, благодаря этим дням и ночам, проведенным ею за машиной, благодаря ее покрасневшим от напряжения глазам, исколотым иглой пальцам. И он мечтает о том времени, когда вырастет, начнет работать и мать сможет отдохнуть, вдосталь поспать и погулять по улицам, на которых посажены теперь маленькие деревца будущего бульвара.

Но пока Алексей бессилен. Он не может купить матери зимнее пальто и не может купить Варваре Александровне синее платье, такое синее, как цветочки на ее банте.

Алексей сидит за книжкой и одним ухом прислушивается к разговору за столом. Разговаривают они вдвоем — мать певуче и мягко, Варвара Александровна быстро, с серебристым смехом, который дрожит в ее голосе даже тогда, когда девушка не говорит ничего смешного. Мальчик прикрывает глаза. Его опьяняет этот голос, свежий, звенящий, полный радостной силы. Этот голос словно приоткрывает ему далекий, неведомый мир, то таинственное и великое, что должно, обязательно должно прийти, чего Алексей еще не может себе представить, но уже предчувствует.

Как запах мяты, как аромат сена, как песня на лугу, над рекой, звучит этот голос, который на одну секунду приоткрывает оконце в неведомое. Но, прежде чем Алексей успевает взглянуть, оконце захлопывается, и в сердце остается осадок неудовлетворенности и жгучей, нетерпеливой тоски.

Вдруг лицо учительницы меняется, смех обрывается на полуноте, глаза становятся внимательными: Варвара Александровна прислушивается тоже. На улице кто-то небрежно насвистывает мотив знакомой песенки. Мать продолжает разговор, но девушка рассеянна, отвечает невпопад. В Алексее вдруг пробуждается подозрительность. Он внимательно следит за изменениями круглого розового личика. Учительнице, видимо, хочется уйти, но неловко прервать разговор. Посвистывание удаляется, и розовое личико меркнет. Алексей прислушивается как бы ее ушами, — нет, уже ничего не слышно, звуки растворились в вечернем воздухе. И Варвара Александровна любезно разговаривает с матерью, но ее смех звучит теперь не так весело, немного искусственно и натянуто. На другой день Алексей встречает в аллее, ведущей к школе, Варвару Александровну. Рядом с ней идет, небрежно ударяя себя по ногам мимоходом сорванной веткой, Семен Семенович Ребров, высокий худой учитель литературы, прозванный Жирафом. Они так заняты разговором, что не заметили мальчугана, скрывшегося в тени придорожных деревьев. Жираф высок, и Варвара Александровна, разговаривая с ним, поднимает лицо, как воробышек, пьющий воду. Личико ее сияет улыбкой, и Алексей, не различая слов, слышит в ее голосе теплые интонации.

В этот вечер он долго лежит без сна, лицом к стене. Мать еще шьет, в свете керосиновой лампы на стене ясно выступают неровности штукатурки, темные трещины, комочки мела. Алексей блуждает глазами по этой бесконечной пустыне и чувствует горечь во рту. Вот тогда-то и рождается решение, что он больше не будет колоть дрова. Этого еще не хватало!

Варвара Александровна уже привыкла, что запас дров в сарае постоянно пополняется, привыкла к стуку топора, и, когда в один прекрасный день убеждается, что за колку дров приходится взяться самой, она удивлена. Потом, встретив Алексея, она, чтобы завязать разговор с этим мальчиком, с которым ей так трудно разговаривать, спрашивает:

— Что же ты, дровосек, не приходишь больше дрова колоть?

Алексей смотрит на нее исподлобья. Завитки светлых волос, прозрачные глаза, ямочка на правой щеке — круглая, очаровательная, как углубленье в лепестке цветка. Он с удовольствием ударил бы ее, самую дорогую, самую красивую, единственную в мире. Но он только говорит мстительным злым голосом:

— Пусть Жираф колет.

Учительница не понимает.

— Что ты говоришь, какой жираф?

— Ну, этот, Ребров…

Яркий румянец пламенем залил нежное лицо. Дерзкий ответ Алексея так неожидан, что учительница на минуту задыхается и ловит губами воздух, как выброшенная на песок рыба. Наконец, она разражается:

— Ты злой, скверный мальчишка! — поворачивается и быстро убегает. Каблучки стучат по тропинке. Алексей стоит неподвижно и смотрит на нее с мрачной, недоброй радостью в сердце.

Только позже в нем пробуждается досада и злость на самого себя. Теперь он все испортил и навсегда. Никогда уже не сможет он сидеть и слушать ее голос в комнате матери, не сможет ни наколоть дров, ни принести воды в ее маленькую квартиру. Алексей чувствует такую боль, что ему кажется, ее невозможно выдержать, нужно умереть сейчас же, немедленно.

Теперь наступают другие дни. Варвара Александровна ведет себя словно ничего не случилось. Она продолжает приходить к матери и добродушно кивает головой Алексею и весело смеется своим серебристым смешком так, что волосы рассыпаются мелкими завитками вокруг ее лица.

Но Алексей все чаще и чаще встречает ее вместе с учителем. Маленькая Варвара Александровна и рядом длинный вытянувшийся Ребров, словно ее тень. Все чаще, когда Алексей из-за занавески подстерегает появление Варвары Александровны, ему приходится видеть их вместе. Он замечает тысячи подробностей, которые раньше ускользали от его глаз. У Жирафа большие красные руки, и, когда он идет, они качаются, как огромные маятники. Жираф кривит каблуки, и если смотреть на него сзади, то ясно видно, что левая нога, та, где каблук стоптан сильнее, словно немного кривая. Он курит, и к нижней губе у него часто прилипает крохотный кусочек папиросной бумаги. И весь он — угловатый, неловкий, будто его руки и ноги скреплены проволокой и каждую минуту могут рассыпаться. Густые черные волосы торчат, как колючки у ежа, и Алексей в полном отчаянии, он не может понять, почему милая, веселая, прелестная Варвара Александровна позволяет этому верзиле вечно бегать за ней. Хуже того, в сердце Алексея вскоре пробуждается сомнение: кто же за кем бегает? Теперь стоит послышаться на улице свисту, как учительница, уже не стесняясь, торопливо прощается с матерью и выходит. Алексей все чаще встречает ее даже там, где она раньше никогда не бывала: в маленьком переулке. Из школы домой она всегда возвращается теперь этой дорогой, хотя здесь больше грязи. И Алексей видит, что быстрый взгляд из-под барашковой шапочки всегда устремлен на окна дома на углу, где живет Жираф. Лежа в постели, мальчик представляет себе разные фантастические истории. В местечке — пожар, горит дом Варвары Александровны, он бросается на помощь и выносит ее из пламени. А Жираф оказывается трусом, он испугался огня, и Варвара Александровна уходит, гордо держа за руку своего спасителя, бросив презрительный взгляд на труса. Или оказывается, что Жираф шпион. Его арестуют в школе, во время урока. Варвара Александровна стоит бледная. Алексей заявляет: у нее не было с этим ничего общего, он обманул ее, как и всех остальных. Или вдруг в местечке — чума. Варвара Александровна лежит без сознания, и Жираф боится даже войти в ее комнату, чтобы не заразиться. Алексей днем и ночью ухаживает за больной, меняет компрессы на голове, вопреки мнению врачей, решает, что учительница останется в живых. И вот она жива. Бледная, худенькая, она спрашивает слабым голосом: «Кто спас меня?» И врач показывает на Алексея, который стоит на коленях у ее кровати. И как раз в этот момент в дверь стучит Жираф, а Варвара Александровна говорит тихим голосом: «Тому, кто покинул меня перед лицом смерти, нечего здесь искать. Скажи ему, Алеша, пусть он уходит и больше не показывается».

Или… Было очень много этих «или», которые позволяли победить соперника в часы, заполненные облаками клубящихся грез. Но о них знал только Алексей, а Варвара Александровна и не догадывалась о возвышенном героизме одного и низости другого из своих поклонников. События шли своим чередом, и, наконец, однажды Ленька, сосед Алексея по школьной скамье, сообщил новость:

— Знаешь, Варвара выходит замуж за Жирафа!

Вся кровь прихлынула к сердцу Алексея. Огромным усилием воли он овладел собой.

— Врешь. Откуда ты знаешь?

— А вот я знаю. Жираф был у нас. Он нанимает комнату, говорит, что та слишком тесна для двоих, а он женится. На будущей неделе. Пойдем к загсу, посмотрим, ладно?

Алексей и не думал ходить к загсу. Он поверил. Поверил сразу так, словно уже раньше все знал, и теперь ему лишь вдруг напомнили об этом.

На другой день Алексей не пошел в школу. Он побрел на линию и стал смотреть, как рабочие укладывают новые шпалы. Старый седой мастер вдруг поднял голову от своей работы и пошутил:

— А ну, молодой человек, нечего глазеть… Принимайся и ты, не бойся запачкать ручки!

Смущенный Алексей подошел ближе.

— А я бы и в самом деле пошел на работу.

— Хо-хо, смотрите-ка… А сколько ж тебе лет?

Алексей заколебался. Но ведь он всегда казался старше своего возраста, и он смело солгал:

— Пятнадцать.

— Пятнадцать?.. Ну, я в твои годы уже на всю семью зарабатывал.

— Ну, так как же?

Старик выпрямился и с минуту рассматривал его.

— А твой отец где работает?

— У меня нет отца, белые убили.

— Ну что ж, я поговорю с управляющим. Если хочешь, приходи. Только у нас работать — так работать. Лодырей не требуется.

На другой день он поднялся, не дожидаясь, когда его станет будить мать.

— Что ж ты книг не берешь?

— Я не в школу иду.

— А куда? — изумилась мать.

— На работу. Буду работать на железной дороге, — объяснил он равнодушным голосом, словно это само собой разумелось.

Мать всплеснула руками.

— Побойся ты бога, что ты, что ты? Рано тебе еще работать, уж я как-нибудь одна вытяну…

— Хватит одной вытягивать, — неласково пробормотал он. — И говорить тут не о чем, это уже решено.

— Что ж это будет, что ж это будет? — беспомощно присела она на краешек стула, не зная, как разговаривать с этим хмурым сыном, который без нее решает свою судьбу, даже не спрашивая ее мнения.

— А школа?

— Хватит уж с меня этой школы. Когда понадобится, выучусь и без нее.

Теперь он увидел — нет, ведь он видел это и раньше, но теперь только заметил, какие исколотые руки у матери. И как она горбится, какая она худая и маленькая. Ему стало стыдно. Давно ведь можно было отправиться на железнодорожную линию, а он сидел на шее у своей слабой, усталой матери.

Мать постепенно свыклась. Она вставала, готовила ему, как взрослому, обед, чтобы он брал его с собой, потому что ходить домой в перерыв было далеко. Она чистила его куртку и, скрывая нежность, провожала на работу. А когда в субботу Алексей впервые положил на стол получку, она расплакалась. Это было так странно: исчезал, уходил куда-то маленький Алеша, дитя, сынок, и неожиданно возникал взрослый Алексей, который вот уже и зарабатывает. Это была радость и печаль, и неизвестно было, чего больше — радости или печали.

Алексею было хорошо на линии. Спина сперва болела, потом привыкла, и руки научились работать. Сначала рабочие покрикивали на него, но потом привыкли и полюбили. Он научился от них многим вещам. Он любил слушать их рассказы. Он не все понимал и стеснялся спросить, чтобы его не высмеяли, как маленького. Жизнь, по-видимому, была не совсем такая, какой она ему представлялась. Она была проще и вместе с тем запутаннее, но во всяком случае необычайно привлекательна.

Он полюбил линию. Еще больше, чем тогда, когда бегал сюда в детстве. Так же пахло чебрецом и тысячелетником, и нагретый воздух дрожал вдали, как крылья стрекозы над рекой. Ветер монотонно звенел в телеграфных столбах, и голубая даль, подернутая едва заметной мглой, казалось, обещала нечто прекрасное, более яркое, чем все его мечты. И окончательно растаяла в его памяти Варвара Александровна. Она действительно вышла за своего Жирафа, и Алексей был рад, что ему не приходится с ней встречаться. Она перестала приходить к его матери. Видимо, не было времени. Иногда Алексей видел ее издали, когда она спешила в школу или из школы домой. Она носила теперь серое платье, и Алексею казалось, что ее каблучки уже не так весело постукивают по асфальту единственного в местечке тротуара перед школой. А быть может, он просто смотрел другими глазами, — светлые колечки волос были ведь те же и улыбка та же. Вначале его сердце еще стремительно колотилось, когда он замечал вдали знакомый силуэт. Затем и это прошло, и он смотрел на нее, как на чужого человека, и не мог понять, как это он раньше так страдал из-за нее и так страшно скучал по ней, по звуку ее голоса, по ее взгляду. Теперь его уже не оскорбляло присутствие Жирафа возле молодой женщины. В конце концов Жираф был не хуже других, да и Варвара Александровна не была чем-то особенным — обыкновенная учительница со светлыми колечками волос. Вышла ли она замуж за Жирафа, или за кого другого — все равно.

Когда Алексей тяжелой взрослой походкой усталого рабочего возвращался с линии домой, он с чувством превосходства смотрел на своих сверстников. Он работал и каждую субботу приносил матери деньги. А они бегали и кричали, будто это было интереснее, чем укладка шпал, разговоры рабочих, которые обращались с Алексеем, как с равным.

Он еще раз столкнулся с Варварой Александровной. Прошло около года. Как-то, возвращаясь домой ближайшей дорогой, Алексей наткнулся на нее в проходе между огородами, расположенными на задах домишек. Она стояла, прислонившись к забору, закрыв лицо руками. Рыдания сотрясали ее сгорбленную спину, и светлые колечки волос дрожали, как от дуновения ветра. Алексей стремительно отступил, прежде чем она могла его заметить, и на цыпочках обошел кругом, стараясь не шуршать листьями огромных растущих здесь лопухов. Ему уже не хотелось подойти к ней, расспросить, помочь. Это была чужая женщина, у которой был свой Жираф — не хуже и не лучше, чем другие мужья. Говорили, что она плохо живет с мужем, но Алексей слушал эти сплетни равнодушно, словно они относились к незнакомому человеку.

Его все больше поглощала работа на линии. Увеличился заработок, но уже не было времени ни на чтение, ни на мечты. Алексей стал тяжел на подъем и ворчлив, и только время от времени что-то пробивало скорлупу, в которую он замкнулся.

Ближайший путь на линию, недоступный лишь в период весенних и осенних паводков, вел через луга, и среди них вился ручей — маленький, меньше речки Алешиного детства; одним прыжком перескакивал его Алексей, одним движением руки раздвигал лозняк и оказывался у высокой насыпи, уходящей в туманную даль.

И здесь однажды на него взглянули огромные, изумительные пугливые глаза, которые впоследствии много раз возникали в его памяти. Высоко подобрав юбку, в воде стояла девочка; темная, загорелая рука неловко придерживала складки, край юбки спустился в воду и намок, превращаясь из голубого в темно-синий. Она было испугалась, когда из прибрежного лозняка вынырнул высокий мальчик, но тотчас в больших кротких глазах отразилось любопытство, готовое разрешиться смехом. Ноги, обнаженные до локтей руки — все было золотисто-коричневое; золотисто-коричневые волосы рассыпались по спине, и вся она в солнечном сиянии была золотая — явление неожиданное, непонятное. Глаза светло-зеленые. Никогда Алексей не видел таких глаз. Казалось, что из тростников выплыла русалочка, зеленоглазое дитя светлой волны, и ему удалось застигнуть ее прежде, чем она успела исчезнуть, растаять в легком тумане или плеснуть рыбкой по песчаному дну ручья. Мгновенье они стояли неподвижно, глядя друг на друга. Девочка склонила голову к плечу, и Алексей заметил на ее волосах мелкие капельки воды, как росу, в которой отражалось солнце. Он перескочил ручей и пошел своей дорогой, надолго унося с собой этот образ русалочки в каплях утренней росы, в светлой воде ручья, улыбающейся наивно и лукаво. Он не встречал ее больше и не знал, откуда она здесь взялась. Она была не из местечка — там он знал всех. Быть может, она пришла из деревни, но и там Алексей всех знал. Он думал именно так: русалочка, явившаяся на мгновенье одному ему, чтобы снова превратиться в речной тростник, колеблемый ветром, в играющую на солнце волну, в сверкающую серебром рыбку, в неуловимую красоту, скрытую от человеческих глаз, раскрывающуюся лишь на мгновенье и тотчас исчезающую. Запах тростника и мяты, разливающийся над рекой, это был ее запах — золотой и зеленой. И когда Алексей потом думал о любви, то видел не розовое лицо Варвары Александровны, а золотисто-коричневое личико незнакомой девочки, капельки воды на ее светло-коричневых волосах и зеленый блеск глаз, неожиданный и чистый, холодноватый в своей прозрачности. Это-то и была улыбка любви, далекий привет из сказочной страны, ничем не напоминавшей историю отца и матери, Варвары Александровны и Жирафа, рассказы товарищей по школе и разговоры рабочих на линии. Да, так было, так могло быть, но его, Алексея, где-то далеко ждет что-то радужное и необычное, о чем знает сердце и что изредка подает весть о себе вот этим запахом тростника и мяты, солнечным закатом, зажигающим пожар в небе, пурпурным и золотым листом, опускающимся к его ногам, и взглядом маленькой русалочки. Одно время это было как жужжание маленькой мухи, — Алексей никогда не видел ее, но вдруг, словно у самого уха, раздавалось это жужжанье, протяжный высокий звук, как дрожанье маленькой струны. Он прислушивался — то был привет из далекого края, в который вели заколдованные, невидимые двери. Нужно было знать слово, и двери распахнутся и впустят в страну чудес, счастья. Это случалось днем, на линии, случалось вечером, дома, и Алексей затихал прислушиваясь. Но всегда это была одна и та же мелодия — дрожащая высокая нотка, внезапно возникающая и так же внезапно замолкающая. Комар или мушка, — этого Алексей никогда не мог сказать. Крылатый вестник, невидимый посланец, несущий на прозрачных крыльях таинственные знаки и в однообразном звуке своей песни волшебные слова, которые нужно отгадать. Быть может, сегодня, быть может, завтра, а может быть, когда-нибудь в дни, которые идут, неотвратимо приближаются с каждой минувшей ночью, с каждой шпалой, уложенной на линии, с каждой субботней получкой, с каждым долгим воскресным утренним сном.

Мать старела теперь так быстро, что Алексей почти ежедневно замечал новые изменения в этом, таком знакомом лице, и только глаза блестели по-прежнему мягким нежным блеском. Обстоятельства сложились так, что работы у нее становилось все меньше. Заказчики уезжали или переходили к другим, помоложе, покупали готовые вещи в магазине, и все реже стучала машина, и все реже седеющая голова склонялась над шитьем.

Впрочем, Алексей зарабатывал теперь неплохо, хватало на двоих. И сам Алексей отнимал все больше времени у матери. Приходилось чинить пиджак, приготовлять еду, которую он брал с собой. Робко, даже немного испуганно, смотрела она на сына, подсовывала ему лучшие куски, расправляла блузу на спине, когда он уходил. Когда на улице раздавалась гармошка и гремели песни, мать вздыхала. Другие развлекались, пели, гуляли с девушками, а у Алексея не было на это времени. Он работал, как взрослый мужчина. Ей было жалко его, но она знала, что тут ничего не поделаешь, ничего не изменишь. Теперь Алексей распоряжался своей и ее судьбой, споры были бесполезны, да и какие тут споры? Она чувствовала себя все слабее, и страшный кашель все чаще сотрясал ее тело. Ночью она покрывалась холодным потом, и тогда ее волосы шевелились от страха: Алешенька останется один. Кто о нем позаботится, кто починит ему одежду, кто приготовит ему поесть? Слушая в ночном мраке ровное глубокое дыхание сына, она молилась словами давно забытой молитвы, обрывками вздохов, хаосом чувств и умоляла этого бога, веру в которого давно погасил в ней муж, чтобы он обождал еще немного, пока хоть подрастет ее маленький сын Алешенька, которому трудно будет без нее, одному, как перст, во всем этом огромном, непонятном мире. Чем она помешает богу, если поживет еще немного, слабая женщина, у которой никого нет на земле, кроме этого сына? Ведь Соня всегда была какая-то чужая, хитрая, практичная и всегда рвалась и в дому… Кололо в груди, мать прижимала слабые руки к больному месту и шептала свою тихую, горячую молитву. Нет, судьба не подарила ее за всю жизнь ни счастьем, ни радостью: она всегда была трудна и печальна, эта жизнь. И в родной семье, где родители едва сводили концы с концами и не могли дождаться, когда она, наконец, выйдет замуж, и потом с мужем, угрюмость которого угнетала ее; не принесла ей радости и дочь, хотя говорят, что дочь ближе матери, чем сын. И вот она чувствует, что жизнь кончается, что придется уйти от мальчика, не дождавшись, когда его можно будет оставить спокойно, с уверенностью, что он достаточно силен, что он справится с жизнью. Да, правда, он зарабатывал уже и на себя и на нее, но все же он был еще мальчик, и никто не знал этого так хорошо, как она.

Алексей тем временем перестал работать на железной дороге, он перешел к каменщику и работал вместе с ним в местечке и окрестностях. Они штукатурили дома, ставили печи. Здесь Алексей многому научился. Он узнал, что не всегда нужно торопиться. Усатый Ипполит говорил ему:

— Работаешь поденно — нечего из себя жилы тянуть. Действуй лопаткой помаленьку. Вот песню заведи, тогда лучше поймешь. Лопаткой под песню: «Разлука, ты, разлука, чужа-а-а-я сто-о-ро-о-на-а-а!» Вот так, помаленьку. А то за один день кончим, что толку-то! А так можно растянуть, и не бежать сейчас же искать заработка.

И Алексей мазал стены под медленный, тягучий мотив. На сердце оседала печаль, и хотелось плакать от этой разлуки, такой мучительной, трудной и неизбежной. С кем же и с чем разлука — Алексей не знал, и эта беспричинная грусть казалась ему сладостной и странной, как все далекое и непонятное. Что это такое — разлука? О какой чужой стороне пела песня? Белая известь медленно покрывала кирпичи, но Алексей забывал о том, что делает, ему казалось, что это делается только так, чтобы лучше пелось, и что белая известь как-то странно связана с далекой стороной и с печалью, которая сжимала сердце и щипала глаза, вызывая беспричинные слезы.

Но потом они получали новую работу, не поденную, а сдельную, и Ипполит, жуя в зубах конец длинного уса, объяснял Алексею:

— Тут уж «Разлука» ни к чему. Когда работаешь сдельно, надо петь другую песню, ну хоть «Ах вы, сени, мои сени». Ну-ка, попробуй. Нет, не так, живей, живей, парень, а то растянем работу, — глядишь, и своих не выработаем.

И Алексей пел веселую песню и махал лопаткой так, что известь брызгала из-под рук и пот проступал сквозь рубашку. Ипполит не горевал об этом.

— Что, взмок? Это ничего, давай, давай, скорей кончим — скорей деньги получим. «Ах вы, сени, мои сени…»

И Алексей ожесточенно штукатурил и ожесточенно насвистывал песенку. Она была веселая, быстрая, и Алексей чувствовал в ней страстный огонь, зажигающий кровь в жилах. Это напоминало ему состязание под яблоней — кислый сок на губах, кровь на деснах, веселый азарт. Он любил сдельную работу — быструю, торопливую, без отдыха, когда нельзя распрямить спину, потому что Ипполит тотчас начинал добродушно подгонять его:

— Эй, ты, это тебе не «Разлука», нечего на завтра оставлять.

Ипполит честно делился с ним заработком, отдавая, как уговорились, третью часть, и Алексей недурно зарабатывал. В это время он узнал также вкус водки, — Ипполит угощал его.

— Пей, пей, что ты морщишься, не девушка. И согреет и желудок очистит. Без водки, брат, трудно. И веселее с ней…

Однако в понедельник он приходил на работу мрачный, ставил возле себя ведерце с водой и пил не переставая.

— Гляди, какая ядовитая… Закуска, что ли, повредила… Селедка словно была свежая, да разве ее разберешь… Сохнет и сохнет в животе, как в печке, а напиться не могу. Знаешь что? Ты, Алеша, поработай немного один, а я прилягу на минутку. Чертовски голова болит.

Он ложился на груду кирпича или прямо на землю, подкладывал под голову мощный кулак и моментально засыпал; рыжеватые усы смешно подрагивали от храпа. Просыпался он в еще худшем настроении.

— Вот понедельник… Правду старики говорят, что это плохой день. Ни работать, ни спать… Плохой день…

— А вы бы не пили, — осмеливался заметить Алеша.

— Ты что же это, щенок, учить меня будешь? «Не пить»!.. Как же без водки? И греет, и веселее с ней, и желудок дезин-фи-ци-ру-ет. Без водки нельзя. Хитрые не пьют, а им как раз потому и не верят, знаешь? Водка… Ого! Молод ты еще. Тебе все равно… Будешь постарше, поймешь. Знаешь что, Алеша? Кончим на сегодня. Понедельник плохой день. Еще что-нибудь случится, на что нам это? Завтра как возьмемся, так аж пыль пойдет. А сегодня уж лучше не надо. Селедка была с душком, что ли…

Они собирали инструмент, и Алеша, пользуясь свободным временем, бежал по лугу к заводи купаться. Здесь речка разливалась шире, обросла высоким тростником, и можно было даже плавать. Со дна поднимался мягкий коричневатый ил и, как дым, клубился в воде. В тростнике шумели птицы, иногда обнаженного тела вдруг касалась мелкая рыбка. Алексей закидывал руки под голову и, едва заметными движениями ног держась на воде, смотрел в небо. Оно было без конца и без края, лазурное, насыщенное блеском. На лугах стрекотали кузнечики. Алексей дремал с открытыми глазами. Вода, переливаясь через грудь, приятно щекотала. Терялось ощущение действительности; он качался в прозрачной, теплой, насыщенной лазурью бездне. Высоко-высоко в небе парил на широко распластанных крыльях ястреб — темное, неподвижное пятно. «Видит ли он меня?» — лениво думал Алексей. И вдруг ястреб камнем ринулся вниз. Его заслонили верхушки тростника, и Алексей не мог рассмотреть, куда опустилась птица. Там была какая-то добыча, там теперь летели перья или шерсть, раздавался писк или крик, лилась на зеленую траву кровь. Но здесь ничего не было ни слышно, ни видно — тишина, зелень, лазурь. Алексею казалось, что он отделен от жизни огромной стеной, за которой что-то происходит, кипит, переливается, но он ничего не видит, не слышит, все это не для него. И вдруг он испугался, словно потерял что-то самое важное, забыл о чем-то, чего нельзя было забывать. Что же это было?

Пронизанный холодной дрожью, он вылез из воды и медленно побрел по лугам к местечку. Оно показалось ему маленьким и серым, маленьким, как никогда. Клейкая, сонная скука осела на сердце. Завтра опять работа, опять возвращение домой, и так без конца. А зачем? Видно, жизнь не приходит сама. Нужно пойти ей навстречу. Но куда и как?

На пороге дома он споткнулся, погруженный в свои мысли. И вдруг его поразила царящая внутри тишина. Дверь была отперта, — значит, мать дома. Почему же она не кричит по своему обыкновению: «Кто там?» Ему вдруг стало страшно.

— Мама!..

Она не ответила. Алексей быстро открыл дверь.

Мать лежала на кровати навзничь. Из уголка губ сочилась узенькая струйка крови, застывшая на подушке небольшим пятном. Она уже похолодела. Должно быть, умерла несколько часов назад.

Ничего не понимая, Алексей широко раскрытыми глазами смотрел на труп. Это была мать. Нос странно заострился, а в остальном лицо было обыденное, робкое и спокойное. Редкие полуседые волосы откинуты со лба. Бессильные, беспомощные руки разбросаны. Да, она была мертва — он не раз видел мертвых в бурные дни гражданской войны и знал, как выглядит труп. Но тут он не мог чего-то понять, охватить мыслью. Он знал, что она была больна, но это тянулось так долго, что стало обыденной вещью, почти привычкой, не обращавшей на себя внимания. Она кашляла, но ведь она кашляла всегда, сколько ее помнил Алексей. И никогда не было разговора ни о врачах, ни о лекарствах. А в этот день она встала утром, как всегда, проводила до порога. И вот теперь она мертва. Она умирала, быть может, как раз тогда, когда он, погруженный в лазурную бездну, покачивался на воде. И никого не было возле нее, она просто легла на кровать, и жизнь вытекла из нее кровью, тоненькой струйкой, сочившейся изо рта.

Алексей не знал, что делать, за что приняться, — на короткое мгновенье он вдруг почувствовал себя ребенком, слабым и беспомощным. Наконец, он пошел за соседкой.

Все было, как неясный сон. Умершую обмыли, одели в ее единственное черное платье, положили в гроб. Алексей шел за этим гробом, часто и неловко спотыкаясь. Соседки причитали. Варвара Александровна, постаревшая, посеревшая, принесла цветы. Она шла рядом с Алексеем за гробом и плакала, прижимая к глазам платочек. О матери? О себе? Соседки вздыхали и шмыгали носами. Ипполит помог Алексею донести гроб до могилы. Как он был легок, этот гроб!

Когда все кончилось, Ипполит взял Алексея под руку.

— Пойдем-ка, парень, а то тебе эти бабы жить не дадут. Посидим вдвоем, бутылочка у меня найдется.

Алексей медленно тянул из рюмки, вкус был отвратителен, но он не пьянел. Ипполит облокотился на стол.

— Как же ты думаешь жить, парень? Я бы на твоем месте продал барахло и перебрался ко мне. Чего тебе одному сидеть, у меня места хватит. Будем вдвоем хозяйничать, два холостяка.

Алексей сквозь мутное стекло голубой рюмки смотрел на свои пальцы.

— Нет. Я здесь не останусь.

— Ну да? Куда же ты пойдешь?

Неожиданно для себя Алексей сразу нашел ответ. Он никогда раньше не думал об этом, но теперь ему показалось, что это уж давно было решено и совершенно ясно.

— Поеду в город. На рабфак.

— Рабфа-а-к? — протянул Ипполит. — Как же, ведь у тебя и знакомых-то в городе нет.

— Это ничего.

— Работы теперь сколько хочешь, мы бы зарабатывали как следует.

— Поеду, — повторил упрямо Алексей.

Ипполит увидел сумрачный взгляд мальчика и махнул рукой.

IV

Общежитие помещалось в здании бывшего монастыря, и от древних стен веяло холодом и сыростью. В аудиториях было холодно и сквозняки гуляли, как ветер по степи. Обеда в столовке приходилось ожидать в большой очереди. Капуста и каша, каша и капуста… Они жили впроголодь.

А между тем все было. Перед гостиницей стояли лихачи, готовые в любой момент прокатить кавалера с барышней, позванивали бубенцы, за стеклянными витринами лежали груды булок и колбас, икра и рыба, овощи и фрукты. На прилавках магазинов лоснились соблазнительным блеском заграничные шелка, в ресторанах до рассвета пили дорогие вина. А каша в студенческой столовой становилась все жиже. И все-таки Алексей знал, что именно его мир, мир голодных рассветов и холодных вечеров, рваных сапог и рваных брюк, и есть подлинный победоносный мир. Когда он проходил мимо ресторана и ему приходилось сторониться перед лихо подъезжавшими санями, в которые садилась подвыпившая компания нэпманов, он улыбался. Пусть их, пусть их! Кончится эта собачья свадьба. Ему казалось, что это он разрешает, он позволяет им до поры, до времени разгуливать с самодовольным видом, пить, есть, шуметь в городе. Ему казалось, что он из милости терпит пока все это и что в любой момент он может покончить с их развеселым житьем. Это он, Алексей, худощавый рабфаковец в расползающихся сапогах, мечтающий хоть раз досыта наесться, был здесь хозяином, а не они.

Призраки старого мира заглядывали и в залы рабфака. Простуженный старый профессор, тщательно укутанный в шерстяной шарфик, взирал поверх очков на остриженные и растрепанные головы и ровным тихим голосом объявлял:

— Приступим к лекции. Не имея подготовки, вы, разумеется, все равно ничего не поймете, но программа есть программа. В сущности вам лучше было бы вернуться туда, откуда вы пришли, и взяться за честный труд. Слесарями, сапожниками, шоферами, как ваши родители, вы еще можете стать, но больше ничего. Для вас самих было бы лучше, если бы вы это поняли и извлекли соответствующие выводы. Но раз настали такие порядки, приступим к лекции.

Шмыгая носом, бормоча что-то в свой потертый шарфик, он рассказывал о новых, неслыханных вещах, открывающих двери в неведомый мир, о существовании которого Алексей до сих пор понятия не имел. И он, не обращая внимания на высказывания профессора, на его язвительные замечания и ехидные взгляды, поглощал знания, которыми тот располагал и которые, как бы на ветер, бросал в толпу ребят, прибывших сюда из деревень, местечек и фабричных поселков. Нет, профессор не прятал от них своих богатств, он был слишком убежден, что до них все равно ничего не дойдет, что они ничего не сумеют уловить.

И тогда, словно отцовский голос, звучало в сердце Алексея страстное, стремительное веление: учись! Были необыкновенные, прекрасные книги, были области знания, не знакомые раньше даже по названию, и было стремление вперед — учиться, учиться, иметь в руках оружие, стать в ряду тех, кто строил новую, великолепную жизнь, жизнь свободы и счастья, за которую погиб отец, за которую погиб Максим. Быть не зрителем, не пассивным объектом, а одним из тех, кто действует, создает, помогает, прорубает дорогу к солнцу.

Простуженный профессор был не один — многие походили на него. Они привыкли к другой аудитории и не верили, что головы рабочих и крестьянских детей могут в год или два справиться со знаниями, на обладание которыми молодежи из интеллигентских семей давали раньше восемь лет.

Но они справлялись. Явно справлялись. Часть отсеивалась, остальные шли вперед, и их усилия были больше похожи на борьбу за существование, чем на обычную учебу. Как бичом подгоняло пренебрежительное отношение преподавателей, которые не снисходили даже до того, чтобы скрывать от учеников вход в сокровищницу науки. Как бичом подгоняла страстная жажда — скорее, лучше узнать, взять жизнь за горло, сделать ее послушной, покорной.

Алексей страдал от недоедания и холода не меньше остальных, но его сильнее, чем других, подгоняли самолюбие и жажда знаний. Он жил в упоении. Жил, как в лихорадке. Боролся с голодом, холодом, со сном и утомлением, как со смертельными врагами, и побеждал их. Да, теперь он знал, теперь убедился, что это не детские предчувствия, что вот теперь во всем великолепии открывается ему дикий и горький, неописуемый вкус жизни.

Наступили экзамены. Преподаватели небрежно, словно нехотя, бросали вопросы. Но ответы выводили их из презрительной неподвижности. Перед ними вставал новый мир, стремительный мир всепобеждающей молодости, мир новых людей, неудержимо рвущихся вперед. Простуженный естественник не поддался. Тем хуже, если так, — не следовало пускать их на зеленый луг знания, который они истопчут, как стадо диких жеребят. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Другие поддались. Их сердца увлекла волна этой юности, перед которой ничто не могло устоять, эти мысли, идущие непроторенными дорогами и все же приходящие к цели. И они, ученики, чувствовали себя теперь увереннее. Это уже был не священный храм знания, в котором совершали таинственные мистерии стоящие над толпой жрецы. Это уже была их область и люди лучше или хуже ее знающие. Простуженный естественник принужден был убраться из рабфака со своими калошами и шарфиком. На его место пришел другой — помоложе и хорошо понимающий этих сидящих на скамьях юнцов. Появились и другие — новые или возрожденные новым старики.

Впрочем, они были все менее нужны Алексею. Он научился брать из их слов именно то, что ему было необходимо, именно самое настоящее, а остальное отбрасывать, как шелуху. Он научился находить в книгах ответ на то, что его мучило, на то, чего он не знал. И перед ним открывалось все новое и новое, что нужно было прочесть, записать, чем надо было овладеть.

Институт. Он выбрал то, что казалось ему самым интересным. Бороться с природой. Овладеть ею, заставить пламя быть послушным творцом, заставить сталь быть чувствительной к каждому мановению, мертвую материю превратить в живую, мягкую, податливую массу. Машины покорно открывали свои тайны, и человек становился сильнее в сто, в тысячу раз; сила огня и воды, пара и молнии становилась его силой. Нет, человек не был маленьким, слабым созданием, беспомощным и хрупким, — он был, мог быть гигантом, приказывать громам и водопадам, покорять моря и вихри, превращать мир в новый, светлый, радостный приют счастья.

Пальцы вылезали из сапог. Зимой мороз пробирал сквозь старое пальтишко, но Алексей не страдал от этого. Мелочи не омрачали ясности его взгляда, — ведь был иной мир, великолепный мир, в котором Алексей был не оборванным, все еще голодным студентом, а хозяином и повелителем. Мир чисел и линий — магический, волшебный мир, где при помощи белого листка бумаги, циркуля и карандаша можно было творить чудеса. Мир линий, непреложно ведущих к цели. Сложный и непонятный и в то же время совершенно простой и ясный мир, находящийся в его, Алексея, власти.

В то время нэп еще гремел по улицам копытами рысаков, но Алексей все яснее, все сильнее чувствовал, что достаточно, когда понадобится, шевельнуть пальцем, чтобы ядовитый гриб рассыпался черной плесенью.

Что это не иллюзия, а правда, он убеждался еще больше всякий раз, когда заседала комиссия, в которую его выбрали, и устраняла из института нэпмановских детей — разряженных, благоухающих заграничными духами барышень и нафиксатуаренных юнцов, чтобы они не занимали места тех, кто хотел и должен был учиться. И это он, оборванный, вечно голодный, Алексей, решал их судьбу, ибо он и его друзья были здесь хозяевами.

Он жил теперь с группой товарищей в первом этаже небольшого дома. Иногда, по вечерам, сюда заходила погреться проститутка, постоянно дежурившая на углу. Они видели ее там, возвращаясь поздно домой. Здесь, у них, она становилась совсем другой. Ведь это были студенты, еще более нищие, чем она. Попросту, по-человечески они давали ей обогреться, иногда даже угощали чаем. Она посидит и снова пойдет на угол выжидать какого-нибудь нэпмана.

Алексей не обращал на нее внимания. Что ж, обыкновенная проститутка. Замерзла — и пришла погреться. Обогреется — и уйдет.

Девушка приходила вначале действительно только тогда, когда нестерпимо замерзала. Но потом ее стало тянуть туда и другое. Когда Алексей внезапно отрывался от книги, глаза девушки светились, как большие серые звезды. Что-то влекло ее к этому юноше, она и сама не могла отдать себе в этом отчета. Она любила смотреть, как он поправляет фитиль в лампе, как пишет, сильно нажимая на перо, как барабанит пальцами по столу, решая какую-нибудь трудную задачу.

— Лиза влюблена в тебя, — пошутил однажды Фома, старший из их пятерки. Алексей пожал плечами. Шутка была глупой и неуместной.

Но Фома не шутил. Однажды, когда Алексей торопился домой, чья-то рука потянула его за пальто. Он отшатнулся.

— Что тебе?

— Это я, Лиза… Алексей Михайлович, я вышила вам платочек…

— Платочек?

Девушка втиснула ему в руку лоскутик материи и быстро, почти бегом, ушла, словно опасаясь, что Алексей может догнать ее, бросить в лицо подарок, оскорбить резким словом.

Алексей пошел домой. При свете лампы рассмотрел подарок. Лоскуток шелка, старательно вышитый веночками наивных незабудок. В углу его монограмма, окруженная голубыми цветочками. Внезапно, как галлюцинация, с поразительной ясностью перед ним открылась картина — ручей детства, незабудки в траве — голубой островок, усеянный золотыми глазками. Он сложил платочек и спрятал в карман.

Зима кончалась, уже не нужно было греться — и Лиза лишилась предлога для посещений. Но однажды Алексей увидел на столе букетик фиалок.

— От твоей донны, — насмешливо объяснил Фома, и Алексей рассердился.

Но фиалки пахли лесом и весной, и в сущности лишь они помогли Алексею уяснить себе, что зима прошла, что кончились холода, что наступила весна, в приход которой они как-то перестали верить в длинные зимние дни. А весна в этом году наступила быстро, и Алексей чувствовал на лице упоительное дуновение ветра, словно веющее с цветочных гряд. Каштаны на улицах распускались, охватывая ветви зеленым пожаром листьев. На углах улиц белели в корзинах ландыши, трава становилась сочной и мягкой, звезды одуванчиков золотились в ней, как маленькие солнца. Кипела, расцветала, разливалась волнами благоуханная весенняя жизнь, и у Алексея мутилось в голове от цветов и запахов, от птичьих песен, раздающихся в парке, от этой первой весны, которую он переживал как-то иначе, чем прежние весны. Он бежал за город; лед давно сошел, и река неслась высокой буйной волной, сбивая к берегу грязную пену. Грусть сжимала горло; плыть бы по этой большой воде, несущейся в голубоватую туманную даль, идти по мягкой, покрытой зеленью земле, смотреть ночью на далекие звезды, чувствовать на лице степной ветер, ветер с далекого моря, радостный и теплый. Кричать во все горло, кататься в цветущих кустах, погрузиться в необозримые поля диких трав, полной грудью вдохнуть лазурный воздух далеких гор, которых он никогда не видал. Качаться на морской волне в белых гривах стремящихся к берегу волн, низвергаться с них в водяные бездны, в зеленую глубь, в кипящие пеной пучины.

В один из таких дней Алексей встретил в парке Лизу. Сначала он не узнал ее — в летнем зеленом платье, без шляпы, она показалась ему значительно моложе, чем тогда, зимой, закутанная в потертое пальтишко и вязаный капор.

— Алексей Михайлович…

Девушка стояла перед ним, залитая румянцем. Он остановился.

— Здравствуйте, Лиза. Не узнал вас.

— А я сразу, издали… Увидела и подумала — подойду. Может, я мешаю? — спросила она робко.

— Нет, нет, — с усилием выдавил из себя Алексей. Она шла рядом, стараясь поспеть за его крупными шагами. Они остановились у сбегавшего к реке заросшего кустами склона. Вода в реке отливала металлом и казалась неподвижной. Алексей засмотрелся. Девушка подошла ближе.

— Алексей Михайлович…

— Что?

— Я уже теперь на фабрике работаю.

— На фабрике?

— На кондитерской. Я подумала, что… — Она запнулась. Мяла в руках платочек. Губы ее шевелились, не издавая ни звука. — Подумала…

— Что?

— Что вы… что вы будете рады… А вы ничего…

Алексей пожал плечами.

— Конечно, я рад. Ну, и как там, на этой фабрике?

Она не ответила. Глядя на реку, девушка прошептала:

— Потому что… вы ведь знаете, Алексей Михайлович…

— Что я должен знать?

Ему было как-то не по себе. Разговор казался бессмысленным.

— Что я ради вас… потому что…

— Как это — ради меня? — не понял Алексей.

— Потому что я люблю вас… — бросила она вдруг решительно. — Еще тогда, с самого начала.

Он обернулся, словно от удара. Что она сказала? Внезапно с поразительной отчетливостью он осознал, что вот впервые в жизни кто-то сказал ему, что любит его. Девушка нервно теребила платочек в руках, кусала губы, веки ее дрожали, она силой удерживала слезы.

— Что вы, Лиза?

— Да, да, да, вы ведь знаете… Алексей Михайлович, я понимаю, я знаю… Но что вам мешает, я ведь ничего от вас не хочу… Я буду рада, хоть раз, хоть один раз, чтобы вы со мной, как с человеком…

Он не знал, как вести себя. Пожал плечами и быстрым шагом удалился, чтобы она не могла догнать его. Но она даже и не пыталась догонять. Алексей был уже в боковой аллее, как вдруг ему стало стыдно. В конце концов чем она виновата, ничего плохого она не сказала, а он оставил ее расстроенную, в слезах, не сказав ни слова.

Алексей вернулся. Но девушки уже не было. Он пробежал аллейку, глядя по сторонам. Две школьницы, идущие навстречу, засмеялись, видя его неуверенные движения. Злой, не глядя больше по сторонам, пошел он домой.

Но воспоминание о тех словах, на горке, уже не давало ему покоя.

Он стал присматриваться к женщинам на улице, к товаркам по институту, но все это было не то. Ни одна не была похожа на ту, которая могла бы открыть дверь в необыкновенный, волшебный мир.

В один прекрасный день он был в музее. Его внимание привлек женский портрет. Зеленые глаза, глаза той, русалочки прежних лет. Рыжеватые волосы легким облачком выбивались из-под небрежно накинутых черных кружев. На губах улыбка, лукавая, колдовская. В этом лице было что-то необычное и вместе с тем словно знакомое с детских лет. От нее пахнуло на Алексея зеленой мятой, речной волной, нагретым солнцем чебрецом. Он смотрел со сжавшимся сердцем. «Когда ты жила, Дама с портрета, какое имя ты носила, кому усмехались твои губы этой лукавой и нежной улыбкой? Кому ты говорила о любви и кто любил тебя?»

Время от времени он ходил в музей и замирал в созерцании. Как живая, она водила за ним глазами. Казалось, еще мгновенье, и узкая нежная рука шевельнется, бросит стоящему перед портретом розу, которую держит в руках. Так она и называлась: «Дама с розой». И больше ничего. Никакого имени; можно было самому называть ее всеми именами, какие придут в голову, но какое же имя было достойно ее? Трудно было представить, что она ходила когда-то по земле, живая, настоящая, что она говорила, смеялась, пела песенки. Алексей десятки раз мрачно перечитывал в каталоге: «Неизвестный автор. Дама с розой». Белый, полуразвернувшийся цветок, блестящие листья, большие шипы. Она осторожно держала веточку, чтобы не поранить об эти шипы прелестные пальцы. Под тонкой кожей пульсировала живая кровь. Полуоткрытые губы, казалось, вот-вот заговорят.

И вот надо ж было родиться ей двести, триста лет назад, неведомо где; от нее остался лишь этот портрет неизвестного художника.

На одного из постоянных посетителей Алексей вскоре обратил внимание. Молодой человек в вышитой рубашке, над костлявым лицом во все стороны торчали непокорные жесткие волосы. Он тоже подолгу стоял перед портретом. Смотрел прямо и со стороны, щурился, откидывал голову. Алексей встречал его все чаще, и случалось, заметив издали высокий силуэт, он отходил, ожидая, чтобы незнакомец удалился. Но тот мог торчать часами перед портретом «Дамы с розой».

— Художник, — объяснил Алексею служащий музея. Но Алексей скоро сообразил, что не только профессиональный интерес тянет того к образу незнакомки. Он чувствовал в нем соперника, — художник тоже был влюблен в зеленоокую.

Однажды художник пришел с палитрой, с красками, со складным стулом. Алексей остолбенел. Тот хотел забрать ее, присвоить. И он мог, мог сделать то, что было недоступно Алексею.

Художник писал по нескольку часов в день. Издали Алексей видел цветные пятна на полотне.

Наконец, он решился подойти и заглянуть через его плечо. Презрительная улыбка искривила его губы. На картине стояла женщина в голубом платье, рыжие волосы выбивались из-под черного кружева. Да, платье, шаль — и больше ничего. Лицо мертвое, мертвые губы, мертвые глаза. Ах нет, кража не удалась, — «Дама с розой» была единственная на земле, и никто не мог похитить ее.

Художник, видимо, тоже пришел к этому убеждению, потому что больше не приносил ни мольберта, ни красок, и они снова встречались перед портретом, снова Алексей кусал губы от злости, но в душе торжествовал: не удалось ее похитить.

Однажды они встретились с художником на лестнице. Алексей не смотрел, но каждым нервом чувствовал присутствие художника. Вместе, нога в ногу, они вошли в зал и вместе оцепенели от неожиданности: «Дамы с розой» не было. Исчезла. Более светлый прямоугольник на стене указывал, где было ее место.

Художник остановил проходившего мимо старика сторожа.

— Что случилось? Почему сняли портрет?

— Портрет? Ага, «Даму с розой»?

— Ну да.

— Ее перевезли. Она не наша, была здесь временно и пришлось ее вернуть.

— Куда перевезли?

Старик пожал плечами.

— Откуда мне знать, — может, в Москву, а может, в Ленинград. Не мое дело.

Взгляды соперников встретились, и Алексей увидел в глазах художника такую грусть, что на мгновение перестал сердиться на этого человека. Тот покачал головой и улыбнулся Алексею жалобной улыбкой обиженного ребенка.

— Увезли…

Художник сгорбился, втянул голову в плечи, как нахохлившаяся птица. Он медленно-медленно спускался по лестнице. И лишь теперь Алексей понял: нет «Дамы с розой». Ее увезли, никогда уже не улыбнутся ее губы, никогда больше не увидит Алексей голубоватой тени ресниц на светлых щеках и блеска рыжеватых волос.

Алексей шел по улице, и изумрудная, сочная зелень каштанов показалась ему бледной и серой. На клумбах газона потемнели цветы. Лазурь и радостный летний день померкли в глазах Алексея, как во время солнечного затмения.

Напрасно Алексей пытался вызвать ее образ перед зажмуренными веками, напрасно искал ее в перепутанной чаще снов. Она не приходила. Эта глава была навсегда окончена.

Первая в жизни Алексея женщина была не такой. Ведь все равно он знал: той, настоящей, единственной на земле, уже нет. Веселая улыбка этой Татьяны была принята с благодарностью, как милостыня, брошенная голодному. Ее капризные гримаски в другое время вызвали бы у Алексея лишь презрительное пожатие плеч. Но теперь она привлекла его именно этой детской грацией, птичьим щебетом, наивностью, искусственности которой он не умел еще разглядеть. Она работала на почте. У нее была маленькая комнатка, бомбоньерка, пестро убранная картинками, платками, бумажными цветами. Все это было такое же наивное и смешное, как она сама. Алексей чувствовал себя в ее присутствии огромным и неуклюжим. Татьяна забавлялась им, как плюшевым медведем, и Алексей не мог разобраться в своих чувствах к ней. Иногда он стыдился этой связи — до такой степени мало напоминала она о том, что он считал единственно осмысленным и оправданным. Она боялась его излияний — не хотела говорить ни о чем серьезном. В ее старательно причесанной светлой головке помещалась горсточка без конца пережевываемых, убогих мыслишек, и больше ей ничего не нужно было для счастья. Неотесанный любовник постепенно начинал утомлять ее. Его постоянно приходилось держать в узде, следить, чтобы он не слишком увлекался, он вечно был занят какими-то скучными вещами, до которых ей не было никакого дела, и вдобавок ко всему был адски ревнив. Из того, что, по ее предположениям, должно было стать веселым приключением, развлечением на несколько месяцев, которыми она располагала, начинала разворачиваться мрачная, тяжелая и запутанная история, с которой следовало поскорее покончить.

— Ты знаешь, Алешенька, что я замужем, — заявила она однажды вечером.

— Что ты говоришь?

— Ну да, у меня есть муж.

— Где же он, этот муж? — с трудом выдавил он из себя.

— Поехал на практику на три месяца. Теперь скоро вернется.

— И что тогда будет?

Она пожала плечами.

— Как что будет? Вернется — и все.

Он отстранил ее от себя и мрачно насупил брови.

— Ты разойдешься с ним, Таня.

Она широко раскрыла голубые глаза.

— Что ты говоришь? Разойтись с Колей? Да ты с ума сошел! — Она разразилась смехом. — Ах, Алешенька, до чего ты смешной! Нахохлился, как воробей, и… «разойдешься». Выдумал тоже! Вот увидишь, какой Коля милый, милый, ты себе представить не можешь. Веселый какой! И как поет! Ужасно люблю Колю. И ты его полюбишь, как только познакомишься. Уж он тебя сумеет развеселить.

Алексей почувствовал отвращение, липкую, подступающую к горлу тошноту. Татьяна заметила странное выражение его лица и обняла его за шею.

— Ты сердишься, Алешенька, что я тебе этого раньше не сказала? Сердишься?

Он грубо оторвал от своей шеи ее руку, процедив сквозь зубы ругательство. Она обиженно отстранилась.

— Как ты ведешь себя? Рука даже заболела…

Он хотел бросить ей в лицо грубое, оскорбительное слово, но, взглянув на нее, махнул рукой и молчаливо направился к выходу. Она кинулась за ним, но он крепко хлопнул дверью.

На улице было уже темно, огромными молочными шарами пылали фонари. Алексей был полон презрения не к ней, а к себе. Он не мог даже найти ничего в свое оправдание. Он не ошибся, его не захватила внезапная страсть, он не влюбился, просто жалкая интрижка с легкомысленной женщиной, которая даже не отдавала себе отчета в своем цинизме. И вот это-то и подменило то страстно ожидаемое, необычайное, ослепительное, тот восторг, то безумие, о котором думалось и мечталось. Он почувствовал себя жалким и грязным. И ведь ради Татьяны он забросил последнее время учебу, торчал у нее, вместо того чтобы сидеть за учебниками. Куда же он идет, в какой грязный закоулок он забрел, какой великой любви и каким великим делам он изменил в этой пошлой, пестрой от японских вееров комнатке? Нет, это было хуже, чем исчезновение «Дамы с розой». Тогда его пожирала высокая крылатая печаль, боль разлуки, непреодолимая и страстная. Теперь все было мелкое, серое, грязное, а хуже всего был он сам, Алексей.

Он не пошел домой. Ему казалось, что он увидит презрение в глазах товарищей, услышит насмешки и издевательства, хотя они ведь ни о чем не знали. Однако он не поручился бы, не догадывается ли Фома. Теперь он стал вспоминать некоторые подробности, намеки, взгляды. Его бросило в жар. Да, вполне возможно, что не он один в их комнате был счастливым обожателем Татьяны. Как, должно быть, смеялся над его глупостью Фома, как он хохотал в душе, когда Алексей по вечерам выскальзывал из дому и не возвращался ночевать. Теперь он был почти уверен, что дело обстоит именно так. А Татьяна? Сегодня он убедился, что она могла обманывать и его, так же как обманывала своего «милого» Колю.

Он добрел до парка, в темных аллеях мелькали фонари. Снизу с реки доносился свежий, бодрящий ветер. Алексей снял шапку и подставил лицо этому прохладному ветру, привету невидимой во мраке воды. Вода неслась в ночную даль, сильная, мощная, чистая, прокладывала себе путь через степи и поля, через леса и скалистые пороги к далекому морю. Ветер едва-едва слышно шелестел в верхушках деревьев, вздыхал в ветвях прибрежных кустов. Пахли цветы, ночь дышала свежестью и ароматом. В темном небе горели дрожащие звезды. Чем в этом мире был он, Алексей, жалкий и потерянный, заблудившийся, прежде чем выйти на дорогу?

И вдруг в этот момент уныния Алексей почувствовал, как дикая, бурная тоска охватывает сердце. Он встретил ее радостным криком души. Это была старая тоска, страстная и жгучая, тоска по тому, чтобы ощутить на губах острый, неописуемый вкус жизни, чтобы вцепиться в эту жизнь зубами, рвать ее, захлебываться ею, упиваться, быть в ней непобедимым воином. Снова забилось сердце прежним ритмом. Была, существовала, шумела, переливалась красками именно такая жизнь, и ничто еще не было потеряно — нужно вступить в борьбу, как прежде, упрямо, без отдыха, стремиться вперед. И Алексей чувствовал, что не оставил в маленькой комнатке ни единой частички своих сил, ни грамма жажды жизни.

Крупными шагами, почти бегом, он торопился домой. Товарищи спали. Тихо, чтобы не разбудить их, он зажег лампу и по уши погрузился в холодные бесстрастные формулы.

Он встал из-за стола, когда окно порозовело от утренней зари, не чувствуя усталости, — в нем пульсировала, била красной кровью бурная всепобеждающая сила.

V

Солнце пекло все сильнее, но в лихорадке заключающих учебный год экзаменов никто и не замечал приближения лета. Лето шло, благоухая цветущими хлебами, теплое и ласковое, насыщенное богатством цветов и зелени.

Экзамены, экзамены, экзамены. А потом вдруг опустели полные шума залы, умолкли голоса, захлопнулись дверцы больших шкафов, скрыв груды документов и бумаг. Отхлынули, разъехались студенты. Домой, к семьям, на практику, на работу.

Эта тишина глухо звенела в ушах. Алексей в первый момент почувствовал себя как потерянный в городе, к которому он уже привык, который стал его городом. Ехать ему было некуда, у него никого не было на всем свете. Правда, была где-то сестра Соня, но она вышла замуж за какого-то агронома, и за годы, что они не виделись, связь между нею и братом окончательно порвалась. Семья — это были те двое, схороненные в маленьком местечке: отец и мать.

Прошлогодние каникулы он провел в городе, зарабатывал, где мог. Уроки, работал носильщиком на вокзале. Но теперь он, как никогда, заскучал по просторам, по ветру, веющему в лицо, по зелени лугов, по свободе. Нет, он не мог здесь остаться, нужно было как-то иначе провести это лето — предыдущие были потеряны, вычеркнуты из жизни, истрачены лишь на то, чтоб заработать и поесть, поесть и заработать…

Через знакомого по вокзалу нашлась как раз и подходящая работа. Алексей с радостью ухватился за нее.

Идет сплав леса, огромные стволы несутся вплотную друг к другу. На плоту шалаш из веток, куда заползаешь на ночь, огонек, разложенный на листе жести, котелок для варки пищи. Вокруг вода, вода и вода, солнце в лазури, брызги волн. Алексей был счастлив, как никогда. Обнаженный по пояс, босой, он перескакивал по бревнам, крепко вонзал окованный железом шест в песчаное дно, радостно ощущал силу молодых мускулов. Нет, их не одолел ни холод, ни голод, теперь на вольном воздухе они окрепли и играли под загоревшей кожей, как мышцы молодого жеребенка. Он был влюблен в воду, в простор, в вечно тот же и вечно новый ритм волн, в песню реки. Он увидел, научился различать сотни оттенков в вечерней и в утренней заре. Ему казалось, что он понимает таинственный и непостижимый ночной шепот прибрежных полей, лесов, спускающихся к воде, и музыку звезд, торжественную, беззвучную, которую можно было услышать не ушами, а разве одним сердцем.

Неслась, неслась вдаль река. Утром Алексей окунался в холодную, розовую от зари волну. Он чувствовал глубочайшее наслаждение, разрезая руками воду, и не боялся палящего солнца — здесь, на реке, дуновение ветра холодило лицо и сушило пот на лбу.

Он научился протяжным, тоскливым песням, несущимся в необъятные просторы со всех плотов. Он изучил этих людей, загорелых, суровых, с которыми ему пришлось работать день и ночь. Это были разные люди — старики и молодежь, но он чувствовал себя среди них дома, это были свои люди. Сначала они косились немного на него, но когда оказалось, что он с такой же силой, как они, отталкивает плот от берега, так же ловко перескакивает с бревна на бревно, курит, как они, махорку и ест деревянной ложкой разваренное пшено, они словно забыли, что зимой он учится в институте. По вечерам они собирались у костра и, пока в котелке варилась уха, рассказывали длинные красочные истории из своей и чужой жизни. В этих рассказах Алексей чувствовал суровую, неприкрашенную правду, сокровеннейший смысл жизни, обаяние которой непреодолимо влекло его к себе.

Был здесь Артем, бывший бурлак, человек лет пятидесяти. Он вел весь караван. Его слушались и любили за юмор и прибаутки, которыми он сыпал направо и налево. Но вечером у костра, особенно если случалось выпить рюмку-другую, Артем переставал шутить, опирался головой на руки и, глядя в огонь, заводил старые бурлацкие песни, которые породила Волга в старые дни, песни горькие и полные захватывающей тоски. Алексей закрывал глаза и слушал. Он представлял ее себе, эту никогда не виденную им реку Стеньки Разина, легендарную реку, в которой некогда татарский хан поил коней, реку, над которой кочевали монголы, беспредельную, широкую, шумящую реку. Артем прерывал пение и вздыхал. Все молчали, зная, что сейчас начнется рассказ. Он выгребал из костра уголек, закуривал трубку и, следя глазами за игрой огонька, начинал рассказывать как бы самому себе, не замечая слушателей:

— Идем, бывало, из Самары…

Это была иная жизнь, такая недавняя, казалось, и все же такая далекая. Молодежь внимательно слушала. Алексей снова ощущал в сердце гордость за отца. За его борьбу и за его героическую смерть. Вот за это и умер отец. И Алексей глубоко вдыхал вольный воздух и упивался свободой, свободой, свободой!

Хуже, когда начинались дожди. Бревна становились скользкими, шалаш протекал, струи дождя гасили огонь. Река подергивалась серым туманом, и трудно было поверить, что еще накануне она играла золотом и лазурью, улыбаясь солнцу.

Но и в этих дождливых днях было свое очарование. Ветер подымал брызги пены; капли воды, ударяясь о поверхность реки, звучали своеобразной музыкой. На воде вскакивали пузыри, в омутах кружилась сбившаяся плотная пена. Вода и теперь отливала всеми цветами — серая, стальная, почти синяя, серебристая и молочная, живая, пульсирующая вечным ритмом. Алексей меньше, чем другие, сердился на ненастье — это было первое его лето на реке, и он рассматривал его не как работу, а скорее как приключение.

Вдоль берегов тянулись поля и луга, вырастали деревни и местечки, издали казавшиеся маленькими, как игрушки, как кукольные домики. Расстояние придавало им праздничный блеск, они казались чистенькими, вымытыми, новыми и свежими. На берег выходили люди, дети долго смотрели вслед медленно плывущим плотам, и Алексей радовался, что они остаются, а он плывет дальше, уходит, и что детские глаза, не отрываясь, смотрят на бревна на воде, на маленькие домики из хвои, на огоньки костров и висящие над ними котелки. Он читал в детских глазах тоску по дали, по движению, по приключениям. Сам же он был в сердце этого движения, непрестанно плыл, ежедневно видел иной берег, и ежедневно в его ушах звенели другие голоса, и другие деревья вырастали на спускающихся к воде склонах, и каждый день новые речки, чубатые от верб, заросшие тростниками, быстрые и вольные, вливались в его реку, и волны ее росли, вздымались. И Алексею казалось, что он слышит в них шум и гул далекого моря, к которому они плыли, плыли день и ночь, медленно, но верно.

Вся предшествующая жизнь отошла куда-то далеко. Трудно было представить, что он ежедневно бегал на лекции, сидел по ночам над книжками, сдавал экзамены. Теперь на свете не было ничего, кроме реки, аромата свежего дерева, резкого запаха рыбы, кроме шума волн, крепко зажатого в руках шеста, дыма костра и звенящей над волнами песни.

И казалось, что так будет всегда. Но лето проходило, по утрам над рекой вставал седой холодный туман, и высоко-высоко в воздухе в молчаливые ночи слышна была таинственная музыка первых отлетающих птиц. Протяжный, жалобный стон несся откуда-то из туч, и у Алексея сжималось сердце. Отцветает лето, кончается речная песнь!

Пришло время возвращаться в город. И Алексей вернулся. Он возмужал за это время, плечи у него стали широкими, и его юношеская голова казалась вылитой из бронзы.

— Ты прекрасен, Алексей, — насмешливо говорили приятели с еле скрываемым восхищением. — Ты похож на портового грузчика.

Алексей пожимал плечами. Да, он был теперь достаточно силен, чтобы работать грузчиком в порту. Таскать на спине мешки и ящики. Идти верным, упругим шагом по узким, гнущимся над водой сходням. Об этом можно было подумать раньше, — теперь уж не время. Теперь ему предстоял последний год — последний год учебы. Десять месяцев, а потом диплом в кармане, и можно двинуться на завоевание мира. Этот мир был пока весьма невелик. Алексей убедился, что таких, как он, молодых парней, выпущенных из сотен учебных заведений, очень много и что никто не приветствует их, как победителей и триумфаторов. Нет, это не была вершина, тут только и начинался путь. А пока он был маленьким винтиком огромной машины, — не он управлял машиной, а машина им. Впрочем, оказалось, что иначе и быть не может. Школьная премудрость казалась ему огромной и непобедимой на школьной скамье. Здесь, где свистели приводные ремни, пылали печи и с шипением красной змеей вырывалась расплавленная сталь, где гремели гигантские молоты, приходилось всему учиться заново, и Алексей убедился, что мастер, проведший у машины долгие годы, знает больше, чем он, молодой инженер. Сначала это вызвало горькое разочарование, но Алексей уперся. Такова, значит, жизнь. Надо было непрерывно брать ее за горло, воевать с ней, и она не так легко сдавалась.

В этот первый год работы в жизни Алексея произошли два события. Он вступил в партию и познакомился с Людмилой. Первое было ясным и понятным — что бы ни было, как бы ни было, Алексей помнил Максима и отца и мог вписать в рубрику анкеты имя комиссара Дороша, погибшего за новый мир. Это был мир Алексея, близкий, понятный, борющийся мир, рвущийся вперед, молодой и стремительный, и Алексей, как нечто само собой разумеющееся, лишь подтвердил, что именно в этих рядах его место. Не приходилось ничего ломать и преодолевать в себе, не нужно было горьким опытом доходить до понимания трудных вопросов, переживать кризисы и внутренние бури. Могло возникать множество запутанных сложных и неясных вопросов, но то, к какому лагерю он принадлежит и по какому пути идет, было для Алексея совершенно несомненно. Очевидно, еще с тех бурных дней детства, когда радость пылала в глазах мальчика, бегающего за толпой по местечку, и красное знамя расцветало перед глазами вихрем счастья. Остальное довершили рабфаковские и институтские годы.

Это была его партия, которая освобождала его самого и тысячи таких, как он, из оков нищеты, унижения, выводила в широкий мир, делала строителями, творцами новой жизни. Это была его партия, которая переводила колеса истории на новую колею, стократно умножала человеческие силы и придавала жизни ценность и смысл, объединяя мечты и стремления миллионов в один огромный, сметающий все препятствия таран.

С Людмилой он встретился случайно. Вернее, она встретилась с ним. Но и это не совсем точно: все началось с Кати. А еще точнее — с пляжа у реки. В свободные от работы дни, в свободные вечера Алексей бежал к реке. Когда было время, — подальше за город, когда нет, — туда, куда ходили все. У самого берега было мелко; ступни вязли в мелком, сыпучем песке, и здесь весело кувыркались дети. Но далее берег мягко снижался, наконец, исчезало дно, и чистая, огромная волна заключала Алексея в прозрачные объятья. Сюда, на самую глубину, выплывали хорошие пловцы, знавшие наизусть легенду о засасывающих на дно воронках. Течение было быстрое, с ним приходилось бороться изо всех сил, и Алексей снова радостно ощущал, что его мускулы не ослабли, что они играют под кожей, гибкие и послушные, что можно бороться с течением, с волной, с глубинами, жить в реке, сливаться в одно с водной стихией.

Первая заметила его Катя. Они с Людмилой, устав от долгого плаванья, лежали на берегу, жарясь на солнце. Катерина села, и, выжимая мокрые черные волосы, бросила подруге:

— Посмотри-ка, Людмила, на этого верзилу. Чертовски красив.

Людмила, не открывая глаз, пересыпала широко раскинутыми руками горячий песок.

— Я не люблю красивых. Они всегда глупы и самоуверенны.

— Ну, нет… Этот совсем другого сорта. Посмотри только!

— С каких пор ты так разбираешься в сортах, да еще с первого взгляда?

— Ну, вот пари держу. Да я его и видела уже несколько раз. Замечательно плавает. Люда, открой глаза, не пожалеешь.

— Не хочу создавать тебе конкуренцию. Упивайся этим зрелищем одна.

— Какая ты скучная, Людмила! Такой красивый парень.

— Отвяжись ты от меня, пусть он будет какой угодно!

— Разумеется, если б это был дождевой червяк или какой-нибудь паршивый жук, ты бы сразу вскочила.

— Возможно.

— Синий чулок!

Катя встала и ушла, отряхивая с купального костюма песок. Людмила погрузилась в полудремоту. Солнце жарило, журчала вода, разговоры на пляже жужжали в воздухе, как пчелиный рой. Сладкое оцепенение охватило ее тело.

— Люда, вставай, поплывем!

Она открыла глаза. Над ней стояла Катя, а с ней высокий молодой человек. Должно быть, тот самый верзила.

— Познакомьтесь… Алексей Дорош, инженер. Моя подруга Людмила Охрименко, биолог.

— Он не верит, что ты плаваешь лучше меня. Пойдем, надо устроить состязание. Только его и тебе не одолеть!

Людмила окинула Алексея глазами знатока. Ноги, руки, мускулы. Алексей улыбнулся.

— Ну, как?

— Посмотрим.

Они вошли в воду и вместе бросились плашмя, разрезая быстрыми движениями волны.

Уже через несколько секунд Людмила поняла, что подруга была права. Как он плавает! Катя отстала уже после полутора десятков метров. Она смеялась, глотала воду и фыркала, крича им вслед:

— Хватит, Людмила, сдавайся!

Но Людмила не хотела сдаваться и, стиснув зубы, плыла вперед. Он опередил ее на полкорпуса, потом на корпус. Она напрягла все силы. Но Алексей опережал ее все больше. «Раз-два, раз-два», — командовала она себе, стараясь дышать как можно правильнее.

Алексей был уже едва виден. Он повернул и, описав большую дугу, снова очутился возле нее.

— Вы устали. Может, повернем к берегу?

Людмила не возражала. Теперь он уже не пытался опередить ее. Разумеется, она была права, — он глуп и самоуверен. Велика штука — огромный мужик, мускулы, как у атлета. Хоть бы для приличия дал ей некоторое время поплыть рядом, нет, ему сразу надо показать себя. Ну и пусть. Она и теперь плавает лучше других девушек, немного потренироваться — и можно будет попробовать состязаться и с ним. «Я тебе еще покажу», — мысленно грозила она, тяжело дыша.

— Ну что? — торжествовала Катя. — Говорила я тебе, что он плавает лучше.

Людмила пожала плечами и уселась, глядя на воду. Уголком глаза она видела, что Алексей и внимания на нее не обращает, а пристально рассматривает Катю. «Вот оно что, — подумала она язвительно. — Вот почему он так торопился к берегу».

Алексей действительно смотрел на Катерину. У нее были такие веселые ямки на щеках и блестящие карие глаза, и смеялась она звонким приятным смехом.

— Что ж вы так сразу сдались? — спросил он.

— Ну, куда мне, — засмеялась девушка. — Людмила и та меня через полминуты перегонит, а вы… Нет уж, это не по мне. А я пока погрелась на песке. Какое сегодня солнце!

Кудрявые черные волосы, чудесная загорелая кожа и веселье, бьющее фонтаном из каждого движения и каждого слова. Да, она понравилась Алексею с первого взгляда.

— Страшно много народу, — сказал он. — Может, соберемся как-нибудь за город поплавать? Я там знаю одно место, вода спокойная, почти пруд. Тростники, над водой дубы, все зелено, и почти никого нет.

— Великолепно, — обрадовалась Катя. — Людмила, слышишь? Разожжем костер, устроим себе настоящие каникулы. А рыба там есть?

— Есть, — усмехнулся Алексей, — а вы ловите?

— Раз пробовала, окуня поймала. Но только одного, — вздохнула она.

— У меня есть удочки, попробуем. Может, на этот раз удастся.

— Людмила, слышишь? Будем удить рыбу!

— Слышу, слышу, — неохотно ответила та. «Прямо невозможный человек эта Катя. Все хорошо, пока на горизонте не появляется мужчина. Тут она начинает болтать, поминутно смеяться. А ведь милая и умная девушка. Почему это?» Людмила рассердилась на подругу и на этого нахала, разлегшегося на песке, словно ему принадлежал весь пляж.

— Когда вот только? — забеспокоилась Катя. — Откладывать нельзя. Пока погода хорошая, а то пойдут дожди…

— Откуда теперь дожди? — буркнула Людмила, но они ее и не слушали.

Алексей лег на живот и, опершись подбородком на руку, снизу смотрел на Катерину. Она, смеясь, забрасывала его горячим золотым песком.

— Надо идти, — решила, наконец, Людмила.

Катя со вздохом поднялась.

— В самом деле пора.

Они шли вместе, Алексей рядом с Катериной. Сбоку он рассматривал ее лицо. Золотистая загорелая кожа и темный румянец, щеки, покрытые едва заметным пушком. Словно зрелый, насыщенный солнцем плод. Ему непреодолимо захотелось обнять и поцеловать ее, убедиться в мягкости этого пушка, убедиться, действительно ли эта щека так бархатиста, как кажется. Она была очень хороша, эта Катя.

Людмила краем уха слышала, как Алексей спрашивает, где они работают. Катя охотно сообщила ему:

— В институте биологии. Только Людмила такой синий чулок — кроме червяков, ее ничто не интересует.

— А вы, Катерина Николаевна?

— А я? Что ж, и я работаю… Но неужели на свете нет ничего интереснее дождевых червей? — спросила она так жалобно, что Алексей засмеялся.

— Это зависит… от точки зрения.

— Ах, они такие гадкие, с какой бы точки зрения на них ни смотреть.

— Зачем же вы занимаетесь биологией?

Она пожала плечами.

— Надо же чем-нибудь заниматься, правда? Так как-то сложились обстоятельства. А мне бы хотелось… мне бы хотелось путешествовать, путешествовать, увидеть разные там…

— Как биолог, вы будете иметь возможность.

— Как биолог, — надулась она. — Опять дождевые червяки? Нет… Я бы хотела ездить просто так, смотреть, как люди живут, как они веселятся и вообще…

Он проводил их до самого дома и, прощаясь, задержал руку Катерины.

— Будете завтра на пляже?

Перед этим они договорились, что на другой день ликвидируют небольшие «хвосты» в лаборатории, и Людмила была уверена, что Катя никуда не пойдет. Но та не раздумывала ни минуты.

— Разумеется. Надо пользоваться погодой. Мы как раз сговорились с Людмилой, пока такое солнце, ежедневно, хоть на час, ходить на реку, тем более что она тренируется. Правда? — коварно улыбнулась она подруге.

Людмила не ответила; впрочем, никто и не ждал ее ответа.

— Так, значит, до завтра, — весело попрощался Алексей и ушел радостной упругой походкой.

Девушки вошли в дом, и Катя бросилась на диван.

— Люда, Люда, как он тебе нравится? Как он тебе нравится? — запела она, болтая ногами в воздухе так, что с них слетели сандалии, обнажая загорелые ноги.

— Ты дуреха! Увидела какого-то типа и сразу ошалела. А на пляж ты завтра не пойдешь, нужно навести порядок в лаборатории.

— Пойду, золотко, пойду. Ты прекрасно знаешь, что пойду. Лаборатория не волк, в лес не убежит, и ты пойдешь со мной, Люда. Моя дорогая, милая!

— И не подумаю.

— Пойдешь, пойдешь, ты не можешь меня отпустить одну.

Людмила пожала плечами и потянулась к полке за книжкой. Но Катя не могла успокоиться и непрестанно мешала ей.

На следующий день они все же пошли на пляж, и там уже ожидал их Алексей. Из вежливости — Людмила прекрасно это видела — он предложил ей посостязаться, но потом занялся исключительно Катей, убеждал ее, что она может отлично научиться плавать, что он ее научит. Людмила уплыла от них, но по волнам за ней еще долго гнался веселый смех Кати.

В выходной день они поехали с ним за город, плавали в сонной зеленой воде, жгли костер, разумеется, не поймали ни одной рыбы, и пришлось удовлетвориться взятой из города едой. Под дубами у костра Алексей пел им песни, которым научился у Артема, волжские песни, — и сердце Людмилы сжималось сладкой печалью. Над сонной зеленой водой, по роще, поросшей густой травой, несся чистый, сильный голос Алексея, а где-то с другой стороны залива, со стороны леса отвечало едва слышное рассеянное эхо.

Катя беспокойно вертелась. Она не любила грустных песен.

— Ну, теперь я спою. Одно танго, хорошо?

— Пусть будет танго.

Голосок у нее был звонкий и приятный, но танго странно звучало над водой под огромными дубами. Как-то чуждо и неуместно. Катя быстро поняла это.

— Нет, нет. Пусть лучше Люда споет.

— Вы поете? — обрадовался Алексей.

— Нет, я только так, деревенские…

— Люда, золотко, ну спой, прошу тебя, спой!

Она с минуту колебалась, но, чтобы не заставлять себя просить, запела. Голос у нее был низкий, глубокий, приятный, и пела она, как поют в деревне, — протяжно и печально.

— Нет, нет, — прервала она себя. — Это надо хором.

— Мы поможем, — предложил Алексей. — Ну-ка, Катерина Николаевна, давайте.

Они подтянули. Людмила запевала, Алексей быстро схватывал мотив, многие из этих мотивов он знал еще в местечке, и они заново рождались в памяти.

— Оказывается, я это тоже знаю, — сказал он.

Катя притихла, погрустнела.

— Хватит, — оборвала песню Людмила. — Костер гаснет. Нужно принести хворосту.

Они пошли в лес. Выбирая из высокой травы хворост, Людмила увидела, что те двое понемногу удаляются. Не подлежало сомнению — Алексей наклонился и поцеловал Катю.

Да, щека была совершенно бархатная. Вблизи Алексей рассмотрел золотые искорки в карих глазах. Маленький рот полуоткрылся. Алексей почувствовал, как рука девушки бессильно соскользнула с его плеча.

— Катя…

Она беспомощно улыбнулась. Алексей испугался покорности этой улыбки, этой полной готовности упасть в его объятия и, смущенный, осмотрелся вокруг.

— Людмила… — сказал он, словно оправдываясь.

Катя нервно поправила волосы и рассмеялась.

— Хворост, мы совсем забыли о хворосте, смотрите, сколько она уже веток тащит.

Они подбросили веток в огонь. Разговор не клеился. Заходящее солнце залило воду розовым сиянием, белая чайка пролетела низко над водой, неся на крыльях позолоту угасающего дня. Под дубами в глубине сгущались тени. Подул легкий ветерок, от воды повеяло вечерней прохладой. Они сложили вещи и двинулись в обратный путь. Пьяные от ветра и солнца, все чувствовали себя усталыми и торопились до наступления темноты добраться до города.

— Как хорошо было, — ложась спать, томным голосом сказала Катя.

Людмила не ответила.

На другой день, когда Катя заявила, что пора кончать работу, а то они опоздают на пляж, Людмила, не поднимая глаз от своего препарата, тихо сказала:

— Я никуда не пойду.

— Как никуда не пойдешь? — заволновалась Катя.

— У меня нет времени на пустяки.

— Людмила, ведь… Я же обещала, что мы будем.

— Я ничего не обещала. А ты иди, пожалуйста.

— Без тебя?

— Обойдешься без няньки.

Катя настаивала, но без особого напора. Людмила спокойно резала лист на тоненькие слои, рассматривая их на свет. Наконец, дверь захлопнулась, и каблучки Кати торопливо застучали по лестнице.

Вечером Людмила ни о чем не расспрашивала подругу, да и та не проявляла склонности к излияниям. Через два дня она вернулась с пляжа очень рано и явно в дурном настроении.

— Что случилось?

— Ничего, — пробормотала Катя и повернулась к ней спиной. Но через минуту не выдержала. — Представь себе, Люда, мы условились вчера, а он не соблаговолил прийти.

— Видимо, что-нибудь помешало.

— Кажется, мог бы известить. Это просто хамство!

— Не преувеличивай, Катя. Сегодня не пришел, придет завтра.

— Завтра я и не подумаю пойти на пляж.

— Пойдешь, пойдешь, я тебя знаю.

— Вот увидишь, что нет, — сжала кулачки Катя, но Людмила только улыбнулась.

И действительно, Катя побежала на пляж. Она пробыла там долго, до самого вечера, но вернулась совсем не веселая. Вечером, когда они потушили свет, она долго ворочалась на постели и вздыхала. Наконец, решилась.

— Люда, — позвала она тихонько.

— Что?

— Не спишь?

— Нет.

Катя босиком подбежала к кровати подруги и присела возле нее.

— Скажи мне, Люда, как ты думаешь, любит он меня?

— Не знаю. Он тебе ничего не говорил?

— Нет… И знаешь, он какой-то такой… странный. Не такой, как раньше.

— Как не такой?

— Какой-то… чужой, Люда; я такая глупая и ничего не понимаю… Посоветуй, как мне быть.

— Что ж я могу тебе посоветовать? Если ты его любишь…

— Да, да… Я же тебе в первый день сказала.

— Ну, что там, в первый день…

— А ты как думаешь, Люда? Тебе он как кажется?

Людмила на мгновенье задумалась. Нет, разумеется, он ей не нравится. Он слишком самоуверен, слишком красив, да, бесспорно, красив, в этом ему не откажешь, хотя такая наружность не в ее вкусе. А иногда в нем есть что-то мрачное.

— Искренне сказать?

— Искренне, искренне.

— Мне он не очень нравится. Такой какой-то… и, кажется, вы не подходите друг другу… Хотя я ведь его почти не знаю, что же тут можно сказать?

Катя вздохнула и пошла спать, но ей было не весело, ее уже не тянуло на пляж. Она дольше засиживалась в лаборатории, взялась, наконец, за работу, которую ей давно уже предлагал профессор, похудела и погрустнела. Людмиле было жаль ее. Видимо, на этот раз она влюбилась по-настоящему. И в Людмиле пробуждался гнев на Алексея за то, что он вскружил девушке голову, а теперь, видимо, больше не интересуется ею. Да, она не ошиблась, он был слишком красив и самоуверен. «Бедная Катя. Хотя она, вероятно, легко утешится, — столько уж было этих романов, и всегда они быстро проходили».

Как-то раз Людмила встретила Алексея на улице. Лицо его просветлело при виде ее, и он быстро подошел.

— Людмила Алексеевна, сто лет вас не видел!

— У меня нет времени ходить на пляж.

— Я тоже теперь редко хожу. Масса работы. Завод получил новые заказы.

— Так это из-за заказов?

Он смутился. Ясные глаза Людмилы взглянули ему прямо в лицо открыто, вопросительно и настойчиво.

— Не только из-за этого, Людмила…

— Вот видите, и вам не стыдно?

— Чего мне стыдиться? — сказал он тихо. — Вы очень торопитесь?

— Тороплюсь. А что?

— Может, присядем на скамейку, поговорим. А то как-то неудобно так, на ходу…

На мгновенье она заколебалась. Но ведь Катя… может, что-нибудь выяснится.

— Хорошо, — согласилась она.

Они вошли в парк. На клумбе огненными языками устремлялись вверх из густых листьев красные и желтые цветы.

— Вот здесь будет хорошо. Как называются эти цветы?

— Канны.

— Канны, — повторил он машинально и сел. — Видите ли, Людмила, все это не так просто.

— Что не просто? — спросила она в упор, глядя ему в глаза. Теперь она заметила, какие они были красивые. Большие, серые, так странно глядящие из-под темных ресниц. Она смутилась.

— Отношение между мужчиной и женщиной.

— Почему же это не просто?

Он пожал плечами.

— Не знаю… Только, видите ли, иногда кажется… и ведь чувства бывают разные, не правда ли?

— Как разные? — не поняла она.

— Я так думаю: нет одной любви… Или нет. Есть одна любовь и много похожих на нее, которые все же не она.

— Вот так философия! Только не слишком ли она облегчает жизнь?

— Облегчает? — удивился он. — Я думаю, что, наоборот, затрудняет.

— Как кому.

— По крайней мере мне, — сказал он твердо. Она внимательно посмотрела на него. — Видите, Людмила, вам это может показаться смешным, в конце концов мы почти незнакомы — и вдруг такие излияния… Но иногда человеку хочется поговорить…

— С Катей, видимо, что-то не очень хочется, — заметила она язвительно.

— Ах, с Катей…

— Надоела, а? — иронически подсказала она.

— Почему вы так со мной говорите? Я не хуже и не лучше других, и зачем же сразу обвинять? Я думаю, что я здесь не виноват.

— Но вы вскружили ей голову, правда?

Он повернулся к ней лицом.

— Людмила Алексеевна, поговорим прямо. Кружил голову? Может быть. Но прежде всего себе, а ей я не хотел… хотя…

— Что хотя?

— Хотя… можно было бы, вы же ее знаете.

— Катя вовсе не… — возмутилась она.

— Я не хочу и не собираюсь оскорблять Катю. Только, видите ли, сначала мне показалось… на очень короткое время мне показалось…

— Что?

— Что это… что это, может быть, любовь.

Она удивилась. В его тоне было что-то почти детское.

— А потом?

— А потом? Нет, это не любовь, это не может быть любовью…

— А вы серьезно относитесь к любви? — спросила она, переводя глаза на большой ярко-красный цветок, пылающий среди листьев.

— Серьезно ли? Очень серьезно, Людмила Алексеевна. Видите ли, я с детства верил, что придет какая-то огромная, какая-то необычная любовь…

Она молчала, ее немного стеснял этот разговор, а главное то, что она вдруг заметила, что это совсем неверно, будто он ей не нравится.

— Так что вы не будете на меня в обиде. Я ошибся и убедился в этом… Видите ли, я не люблю приключений…

Он проводил ее только до угла, видимо боясь приблизиться к их дому, чтобы не столкнуться с Катей.

Людмила, встретившись с подругой, испытывала легкие угрызения совести. Но Катя была в превосходном настроении.

— Я иду в кино. Идет новый фильм.

— С кем?

— А вот угадай, угадай, держу пари, что не угадаешь!

— Ну не знаю…

— С Андреем Игнатьевичем!

— Поздравляю.

Катя с хохотом выбежала. Доцент Андрей Игнатьевич славился своей застенчивостью, и все говорил, что он останется старым холостяком, так как у него не хватит храбрости объясниться в любви. И вдруг Катя… Людмила покачала головой. Да, она быстро утешится.

А тревога все-таки не затихала. С момента разговора у клумбы Людмила часто ловила себя на мыслях об Алексее. Она поймала себя на кое-чем похуже, — что, идя по улице, надеется встретить его и внимательно оглядывается, чтобы как-нибудь не прозевать. Они встретились лишь случайно в дни, когда проходила коллективизация. Они очутились в одной бригаде, посланной в пригородные районы, и там Алексей увидел ее словно в первый раз.

Да, она была честная, правдивая, та самая, о которой он грезил. Алексей вдруг удивился, что не понял этого с первой минуты, когда увидел ее на пляже. Как ему могло показаться, что Катя…

И это началось как нечто само собой разумеющееся — стремительно и бурно. В год голода, год борьбы с кулаками, трудный, тяжелый год, они ходили по селам, искали хлеб. Иногда им казалось, что они знакомы уже многие годы, что они вместе выросли, всегда были вместе. И в то же время их поражала ослепительная правда, каждую минуту новая правда, что вот они нашли друг друга, встретились.

— Как я мог жить без тебя? — спрашивал Алексей не ее, а самого себя и упрекал себя, что потерял столько дней и ночей, когда был без нее, и что даже тогда, когда познакомился с ней, не понял, не узнал.

Осенью они вместе вернулись в город и поселились в комнате, которую Алексей получил от завода. Людмила сообщила Кате. Та не удивилась.

— Этого следовало ожидать. Вы прямо-таки созданы друг для друга — оба сумасшедшие. А я была настоящей идиоткой… Боже, как можно сравнить твоего Алексея с Андреем Игнатьевичем… Знаешь, мы поженимся на будущей неделе.

Людмила сердечно обняла ее.

— Поздравляю тебя… Я так рада, так бы хотела, чтобы ты хоть в сотой доле была так счастлива, как я.

Она даже не заметила своей бестактности. Но перед ее глазами всплыло круглое, немного детское лицо доцента, близорукие глаза за стеклами очков, и ей трудно было связать это с Катей, которая когда-то утверждала, что любит Алексея.

Но Кате, видимо, было очень хорошо с ее застенчивым доцентом. Не хуже, чем Людмиле с Алексеем.

Время летело. Работа на заводе. Алексей был уже главным инженером. За это время он побывал в заграничной командировке. Людмила готовила кандидатскую работу. Родилась Ася — с глазами Алексея и лицом Людмилы. Но вот пришла война, и в первый же день Алексей отправился на фронт.

VI

Алексей очнулся. Голова болела. В правой руке он чувствовал неприятное одеревенение. Ну, разумеется, коньяк сделал свое, — проклятая контузия напомнила о себе. «Поздно», — подумал он со страхом, но вдруг осознал, что вставать не нужно. Было воскресенье, день свободный от больничных процедур. Он почувствовал облегчение и улегся поудобнее, закрыв глаза. Можно поспать, пока не пройдет дурное самочувствие и не утихнет эта безумная головная боль. Алексей чувствовал как бы две головные боли: одна — обыкновенная боль с перепоя, тяжелый туман, глухой гнет и другая — рвущая, острая, хорошо знакомая боль от контузии. К черту! Стакана коньяка нельзя выпить!.. Стоит ли вообще жить, если ты с виду нормальный человек, а по существу — инвалид?

Скрипнула дверь. В кухне кто-то ходил на цыпочках, но пол все же скрипел. Алексей с раздражением прислушивался. Людмила, видимо, топила печь. Звякнул котелок, в коридоре кто-то отвернул кран, и вода с шумом полилась в жестяную посуду. По лестнице бегали дети, — ни минуты покоя.

Дом просыпался. Повсюду хлопали двери, за стеной ссорились; слов нельзя было разобрать, но громкие голоса доносились отчетливо. В дверь кухни постучали. Кто еще притащился так рано? Раздался громкий шепот. Нет, о сне не может быть и речи. Он стал медленно одеваться, чувствуя глухую злобу на самого себя и на весь мир. Он надел носок наизнанку, и это вызвало еще большее раздражение. Дыра на пятке заштопана светлыми нитками: неужели, черт возьми, нельзя было найти темных? Он пошел умываться. Людмила действительно суетилась у печки, а у окна на маленькой табуретке сидела, глядя совиными глазами, старушка, закутанная в черную, слишком просторную для нее вязаную кофту.

— Добрый день, Алексей Михайлович, — сказала она робко, и Алексей пробормотал в ответ нечто нечленораздельное, исчезая в чуланчике, где Людмила устроила ванную. Гости, гости с самого утра, никогда невозможно почувствовать себя дома, да еще какие гости…

Фекла Андреевна оправила свою вязанку и сочувственно вздохнула.

— Не в духе Алексей Михайлович, не в духе…

Людмила не отвечала, она раздувала огонь в печке, добиваясь, чтобы пламя охватило сырые дрова. Фекла Андреевна умолкла и сидела, внимательно следя круглыми глазами за каждым движением хозяйки. Она ощупывала глазами горшки на плитке, банки на полочке у печки, осторожно, исподтишка поглядывала на буфет, пытаясь рассмотреть, что стоит за его закрытыми бумагой стеклами.

— Пошла вчера на рынок лучку купить, — начала она тихим, покорным голосом, — ведь это само здоровье… И для сердца и вообще… Но три рубля запросили. Три рубля!

Она печально покачала головой, впившись в Людмилу бесцветными неморгающими глазами.

— Ну и что? — спросила та машинально.

— Да что ж, не взяла… Откуда у меня такие деньги? А у вас, душенька, не найдется случайно?

— Посмотрю, может есть.

Сейчас выйдет Алексей, надо дать ему позавтракать, а старуха не трогается с места. Чего она ждет?

А старуха, словно отвечая на невысказанную мысль Людмилы, перестала на минуту жевать беззубым ртом.

— Дрова сырые, ах, какие сырые… Я было хотела затопить, вскипятить чайку, — не горят… Видно, погода такая, да и сырые… Откуда у вас такие сухие дрова?

— Какие там сухие, совершенно сырые, я тоже насилу растопила.

— А у меня не горят… Один дым только… так и хожу без чая…

Чайник шумел, крышка на нем стала подскакивать. Старуха прильнула взглядом к вырывающемуся из носика пару.

— Сейчас налью вам, Фекла Андреевна, — сказала Людмила, и старушка беспокойно задвигалась на табуретке.

— Ну зачем же, душенька, хлопот вам сколько… — слабо возразила она.

— Ничего, ничего, я налью.

Старуха стала торопливо застегивать пуговицы вязанки, поправлять юбку, все ее тело вдруг задвигалось, губы торопливо жевали, морщинистое лицо осветилось ожиданием. Алексей, не обращая на нее внимания, прошел через кухню в комнату.

— Сейчас я дам тебе позавтракать, — бросила ему Людмила.

— Нет, нет, я не хочу. Налей мне только чаю.

Фекла Андреевна сочувственно шмыгнула носом. Людмила налила стакан чаю, чувствуя на руках взгляд старухи.

— А теперь вам. Кусочек хлеба…

— Нет, нет, — отказывалась старуха, но искривленные ревматизмом пальцы уже тянулись к хлебу.

— Если позволишь, душенька, я возьму с собой, там уж дома тихонько пожую… А тут я тебе не хочу мешать.

Хлеб исчез в кармане черной юбки. Людмила заметила, что карман уже битком набит, — видимо, Фекла Андреевна, прежде чем зайти к ней, обошла не одну квартиру.

Алексей сидел в комнате, и глаза его невольно все время натыкались сквозь открытые двери на съежившийся черный комочек, на синие губы, на морщинистое лицо старухи. Вдруг он заметил в этом лице какой-то проблеск. Старуха перестала втягивать чай, она прислушивалась. Издали, где-то из-за угла улицы, доносились едва слышные звуки похоронного марша.

Фекла Андреевна торопливо встала, ее движения приобрели неожиданную гибкость. Она накинула на голову черный платок.

— Так я уж пойду, душенька, вон там похороны. Надо проводить покойника на вечный покой, последнюю услугу оказать…

— Вы же не знаете даже, кто это такой, — неприязненно заметила Людмила.

— Как это так не знаю? Нельзя так говорить, душенька… Человек умер, ближний, человека хоронят… Живые должны уважать мертвых…

Она торопливо вышла семенящей походкой, и слышно было, как она почти бежит по лестнице.

— Зачем ты приглашаешь эту жабу? — со злобой спросил Алексей.

Людмила пожала плечами.

— Совсем я ее не приглашаю, ты это отлично знаешь. Но не могу же я захлопнуть дверь перед ней.

— Ты можешь ей намекнуть, что тебе неприятны эти постоянные нашествия.

— Может, ты возьмешь это на себя? — холодно предложила Людмила. — Пока мы отсюда не выедем, ничего не поделаешь, придется принимать дом, как он есть, со всем инвентарем.

Он медленно брился перед маленьким, тусклым зеркалом. Мыло было плохое, не пенилось, бритва — тупая.

— Не понимаю, как ты можешь выносить ее!

— Я ее не выношу, но что я могу сделать? — сказала Людмила, не поднимая глаз от чулка, который она штопала.

Из-за окна уже явственно слышались звуки похоронного марша. По улице проходил похоронный кортеж, прямо за гробом семенила Фекла Андреевна, с оживленным лицом, с блестящими глазами. Она еще раз убеждается, еще раз смакует буйную радость от факта, что вон там, в гробу, лежит покойник, а она жива, все жива. Изо всей семьи, умершей от голода в Ленинграде, уцелела она одна, вдова учителя математики. Не выдержали дочь, сын, зять, невестка, не выдержали внучата. Все остались там, она хоронила их по очереди в снегу, в мерзлой земле осажденного города. А она выжила, пережила все и всех.

Каждый покойник напоминал ей об этом.

— Гиена, — бросил внезапно Алексей, и капелька крови появилась на порезанной щеке.

— Вот тебе папиросная бумажка, заклей, — спокойно сказала Людмила.

Алексей избегал ее взгляда.

— А где Ася?

— Она пошла на собрание, поздно ведь уже. Что ты будешь делать?

— Пройдусь немного. Голова болит.

Она шевельнула губами, но промолчала.

— А ты?

— Я было хотела идти за хлебом. Но тогда уж позже, когда Ася вернется.

— Тогда иди, я подожду, я никуда не тороплюсь.

Он почувствовал облегчение, когда она ушла. С папироской в зубах он бесцельно бродил по квартире, голова болела. Перекладывая книжки на своем столе, вдруг заметил мелко исписанный клочок бумаги. Он торопливо схватил его. Как это он так неосторожно бросил здесь письмо от Нины? Не хватало только, чтобы Людмила нашла!

Он пошел в кухню и бросил письмо в печку. С минуту смотрел, как свертываются черные листы, как письмо рассыпается в пепел. Нина… он даже не ответил ей, а теперь ее, быть может, уже нет в живых. Нина, снайпер, товарищ по походам, не знающая ни страха, ни утомления. Как живое, встало перед ним ее задорное лицо, вьющиеся волосы, светло-карие веселые глаза, слегка вздернутый нос. Он почувствовал прилив внезапной тоски, острой, как физическая боль. Где она теперь, по каким дорогам странствует? Идиотизм — так бросить письмо… И откуда оно здесь взялось? Он никак не мог вспомнить. Впрочем, у Людмилы раньше не было привычки читать чужие письма. Вот разве Ася…

Он выглянул в окно. Тучи заволокли небо, но солнечное сияние пробивалось сквозь них, наполняя улицы трепетным золотистым светом. Белый иней покрывал деревья, празднично торжественные в это морозное утро. Алексей вздохнул и почувствовал, что в комнате душно. Ему захотелось воздуха, простора, и его охватила злоба на Людмилу: она ушла, оставила его сторожить квартиру. Только мгновенье спустя он вспомнил, что сам предложил ей это.

Но уже слышались ее шаги на лестнице. Он надел пальто.

По лестнице медленно спускался профессор живописи Демченко.

— Добрый день, Алексей Михайлович. Хороший денек…

— Вы гулять?

— Нет, надо внучке молока купить, я на рынок…

— Пишете что-нибудь, профессор?

Старик вздохнул.

— Трудно, Алексей Михайлович… Комната маленькая, народу много… Так что, как выйдет… Но пишу, разумеется, пишу…

Алексей замедлил шаги, чтобы старик мог поспевать за ним.

— И с красками тоже… Хотя мне обещали помочь… Прямо беда без красок!.. Хочешь размахнуться, а тебя словно за локоть придерживают… В тюбике ультрамарина чуть-чуть осталось, на небо не хватит… Выбирай другой оттенок. Но это ничего, мне обещали помочь… И квартиру, может быть.

— Вам ведь уже давно обещали.

— Да, только вот надо ходить, бегать, а мне трудно… И с квартирами нелегко обстоит, да уж, нелегко, — вздохнул профессор и красноречивым жестом указал на остов разбитого бомбами дома. — Всех надо где-то разместить. Так что пока живем кое-как. А потом будет, все будет, надо обождать… Заходите ко мне, Алексей Михайлович, только днем, а то вечером освещение не очень… Я тут одну голову кончил, хочется показать вам.

Улица сворачивала к рынку. Профессор остановился.

— Так мне сюда, а вам?

— Хочу немножко пройтись, может, в парк зайду.

— Ну, так пока до свиданья. Так заходите, Алексей Михайлович, если интересуетесь…

— Конечно, конечно, — заверил Алексей и свернул на бульвар.

Серебристые ветки деревьев вырисовывались фантастическими, голубовато-бледными тенями на сером небе, пронизанном рассеянным солнечным светом. Воздух был чистый, холодный, и Алексей вдыхал его полной грудью. Головная боль унялась. На улицах было полно людей. Они шли куда-то, торопились, смеялись, на мостовой дети катались по замерзшим лужицам. Алексею вспомнилась Ася, и он улыбнулся незнакомой девочке в коротком зеленом пальтишке. Она ответила ему шаловливой улыбкой и разбежалась, чтобы прокатиться по льду.

— Порвешь вот подметки, что тогда отец скажет? — заговорил он. Ему хотелось услышать голос ребенка.

— Ничего не скажет, у меня нет отца, — объяснила она спокойно, бросая на него взгляд из-под непокорных светлых кудряшек. И прибавила: — Папу немцы расстреляли.

— Ну, так мама, — заторопился от смущения Алексей.

— А мама ушла в армию. Я у тети. А тетя ничего не скажет, — торжествующе сообщила девочка. — И подметки новые, крепкие, вот посмотрите.

Она ухватилась рукой за ботинок, показывая подошву, но в эту минуту на улице появился мальчик на одном коньке, привязанном к рваному валенку, и девочка забыла об Алексее.

Он пошел дальше и снова почувствовал сосущую боль в груди. Да, да, папа погиб, мама в армии — что же может подумать такой клоп, видя взрослого здорового мужчину в штатском?

Погода прояснилась. Небо становилось все светлее, и иней на деревьях приобретал золотистый оттенок, казался живым и теплым. На телеграфных проводах иней ложился длинными лентами, и с них иногда осыпалась на землю белая пыль, искрящаяся на солнце. День был какой-то радостный, и Алексей стал опять с интересом всматриваться в играющих на улице детей, когда из-за угла, торопливо семеня, вышла Фекла Андреевна. Черный платок сполз с ее головы, и не седые, а какие-то пожелтевшие волосы, заколотые на темени смешным пучком, съехали на сторону. Синие губы жевали, непрерывно жевали. Она не заметила Алексея. К его удивлению, она остановилась недалеко от будки, на прилавке которой лежали разноцветные конфеты, и профессиональным движением протянула руку. Он остановился вдали, выжидая, что будет дальше. Люди равнодушно проходили мимо старухи, не обращая внимания на ее вздохи. Наконец, какая-то женщина остановилась и вытащила из сумочки бумажку. Фекла Андреевна схватила ее и прижала к груди, бормоча какие-то благословения. Прошел офицер — дал бумажку; старуха поправила сползающий платок и засеменила к будке. Она выбрала две длинные конфеты в цветных бумажках, одну спрятала в карман, другую развернула и, подозрительно осмотревшись, украдкой сунула в рот. Она шла прямо на Алексея, и это заставило его посторониться. Она все еще не замечала его. Ее синеватые губы непрестанно шевелились, жуя и чмокая, выражение блаженства разливалось по лицу.

Это зрелище отравило Алексею все удовольствие прогулки. Он повернул к дому.

— Так рано? — удивилась Людмила. — Обед сейчас будет, или, может, ты подождешь Асю?

— Разумеется, подожду.

— Вот это хорошо, — обрадовалась она.

Он уселся с книжкой в руках, но не читал, незаметно наблюдал Людмилу, как наблюдал он ее с самого приезда. Он старался найти в ней то, что помнил с давних пор, пытался проследить и понять в ней новое. Людмила чистила картошку — наклон головы, ровный пробор в светлых волосах. Резкие морщинки возле губ, — ведь это та самая Людмила! Куда же девались великая страсть и глубокая дружба? Где и когда они угасли и исчезли? Ведь это было, когда они жили вместе, когда он вернулся из-за границы и она ожидала его на вокзале, озябшая, но все же розовая, счастливая, что он, наконец, здесь, наконец, приехал… И когда он шел на фронт… То, что испортилось, исчезло, — исчезло не по ее вине. А он, разве он виноват? Нет, видно, была виновата война. Потому что, когда они встретились, им в сущности не о чем было говорить. Рассказать было невозможно — как она, не видев, не пережив, может понять это? Ночи в лесах, когда вокруг слышалось дыхание врага, ночи в избах, на печках, скитания по болотам, кровь, смерть, другая, особая жизнь, страшная и страстная? Как же она может понять это? А было и другое, и оно ложилось преградой между ними. Нина… А Людмила не признавала этого. Сколько раз она раньше говорила, он отлично помнил это: «Если бы я не могла быть единственной в твоей жизни, я не хотела бы быть ничем. Не сумела бы».

И он знал, что это так, — она была честна, предельно честна. Но вот они пережили годы войны отдельно, каждый по-своему, и их пути уже не сходились. Когда-то это был единственный, самый близкий человек, который давал счастье и которому он, Алексей, давал счастье, а теперь ничего не давал и ничего не получал. Он закусил губу. Вот она сидит, чистит картошку. На полке аккуратно расставлены коробки и банки, во всей квартире ни пылинки. Все сделано, подано, готово вовремя, хотя она бегает в институт, работает; она находит время, чтобы в доме было все как следует. Нет, это не радовало его — это было как вечное угрызение совести, напоминание, что вот она делает все, являясь женой, матерью, хозяйкой. А он что? Вернулся с фронта на излечение, после которого в армию ему все равно не попасть. Чем он занимается? Таскается в госпиталь на души и электризацию, где пыхтит маленькое динамо, с трудом давая ток. Минутами ему казалось, что на него смотрят, как на симулянта. У него здоровые руки, ноги; правда, он слегка волочит правую, но это не считается, и к тому же очень быстро проходит, теперь уже едва заметно. Никто ведь не может понять, что такое эти безумные, невероятные головные боли, эта ужасная угнетенность, которая теряла характер психического состояния и становилась мучительным физическим страданием, это чувство собственной неполноценности, назойливое и мучительное. Ведь он ходил, просил, чтобы ему дали временную работу. Ему ответили: «Лечитесь». Он не верил в лечение и подозревал, что и Людмила постепенно начинает считать эти больничные процедуры какой-то уверткой, увиливанием от работы. Не очень-то это приятно. Но пока другого выхода нет. Приходится жить кое-как, день за днем, с отвращением думая о всяких неприятных, мелких делах, которые окончательно подавляли его и убеждали, что он ни к чему не годен. Каждая мелочь раздражала его и вырастала в целую проблему. Продовольственные карточки, прописка, пайки, пенсия — все это отравляло своей повседневной скукой.

Людмила вышла в коридор набрать воды. Движения у нее были прежние, ловкая, грациозная походка, поднятая голова; она держалась прямо, и все же в ее фигуре были какое-то утомление, медлительность. Что же в ней изменилось? О чем она думает? Ни разу еще с его возвращения между ними не было ни одного серьезного, искреннего разговора. Это было непохоже на Людмилу, которая раньше считала, что все должно быть выяснено, досказано до конца, ясно и прямо поставлено. Но теперь, когда ничто не было просто и ясно, она не пыталась выяснить отношения. Оба чувствовали себя связанными, оба исподтишка присматривались друг к другу, но, как только положение вызывало их на разговор, они ускользали, притворялись, что ничего не случилось, что все в порядке. Одна Ася как-то склеивала невяжущиеся безразличные разговоры. Но долго ли это может продолжаться?

Какие у Людмилы длинные ресницы, — сейчас, когда она, нагнувшись, месит тесто, это ясно видно. Да, у нее всегда были такие длинные черные ресницы вокруг светлых глаз.

— Я видел твою Феклу, — сказал он вдруг, сам того не желая, но было уже поздно. Слова были сказаны.

Людмила подняла голову и удивленно взглянула на него.

— Мою?

— Ну… Андреевну… Знаешь, чем она занимается в минуты, свободные от питья чая у соседей и от беготни по похоронам?

— Ну? — Людмила высоко подняла ровные темные брови.

— Милостыню просит на улице.

— Не может быть, ведь у нее пенсия, да она и с собой привезла деньги.

— И все же — может быть, я сам видел, только ты не огорчайся, не от нужды… конфеты себе покупает.

— Что ж ты хочешь, ведь у нее полнейший маразм.

— Хороший маразм! Жрет, как здоровый мужик на косовице!

— Пусть ее, она столько голода видела.

Его раздражало спокойствие жены. Она всему находит оправдание, — и ведь все это притворное. Ведь умела же она и вспыхивать, и сердиться, и стремительно несправедливо осуждать, а теперь — настоящая ханжа.

— Ты страшно снисходительна к людям… — бросил он насмешливо.

Она пожала плечами.

— Совсем не снисходительна. Но зачем раздражаться, когда ничего не можешь изменить? И с кого тут требовать? Пусть себе живет, как хочет. И так уж ей недолго жить осталось. А всякому хочется жить.

— Всякому?

— Я думаю, что всякому, Алексей.

— Любопытно… А мне казалось, что я видел много таких, которые предпочитали умереть. И умирали.

— Во имя чего? Именно во имя жизни?

Она резала лапшу, и Алексею показалось смешным, что они вдруг занялись философскими проблемами, обсуждение которых не мешает ей ровно отмеривать отрезаемые кусочки теста.

Он закурил и глубоко затянулся, как бы в знак того, что разговор окончен. Молчала и Людмила. Алексей чувствовал, что в этом молчании притаилось что-то неприятное. В комнате стало как будто душно. В самом деле, много она знает о жизни и смерти, просидев всю войну за Уралом.

На лестнице послышались быстрые шаги. Лицо Людмилы просветлело.

— Ася идет.

Дверь с шумом распахнулась.

— Папа дома?

— Дома, дома, — ответил, вставая, Алексей.

Девочка ворвалась, как ураган. Светлые косички подпрыгивали на плечах, личико раскраснелось от ветра и холода. Она обняла отца, и он сверху глянул в ее смеющееся личико и светлые, прозрачные зеленоватые глаза.

— Ну что, собрание кончилось?

— Какое собрание?

— Ты же была на собрании.

— Нет… Это утром был сбор, а потом мы работали на станции. И знаешь, наш класс лучше всех, представь себе, лучше всех! Не веришь?

— Ишь ты, работали… Что ж вы там делали?

— Как что? Разгружали дрова. Я тебе говорю, столько дров пришло! И знаешь, мама, сухие, совершенно сухие. Только тонкие очень бревнышки. Как ты думаешь, вагона дров надолго хватит?

— Для чего?

— Ну просто вагона…

— Для нашей печки — надолго, а для заводской печи — это как собаке муха.

— Ты всегда так, — надулась она. — Собаке муха… А мы разгрузили целый вагон, понимаешь, и Фонька ушиб палец и больше не мог разгружать. Но мы все равно кончили первые, хотя в пятом классе есть такие парни, что только держись! Но мы сказали: хоть умрем, а будем первыми.

— Ну, ну…

— Не веришь? А я тебе говорю, что да. Спроси кого хочешь. В воскресенье мы опять будем разгружать — конечно, если привезут дрова. А если будет снег, мы будем разметать снег, потому что нет машин и некому, вот мы и уберем улицы. Мама, а обед готов?

— Готов, готов, вымой руки. Сейчас даю.

— Руки? — спохватилась она. — В самом деле… посмотри-ка, вот тут смола, настоящая смола, понюхай, как пахнет, это отмоется мылом?

Она сунула ему под нос маленькие ручки. Он почувствовал запах дерева, смолы. И еще какой-то трогательный и смешной запах.

— Ася, знаешь что? От тебя еще пахнет молоком.

— Выдумаешь тоже! Каким еще молоком?

— Все маленькие дети пахнут молоком, — сказала Людмила, наливая суп.

— То маленькие, а я?

— Это-то и странно, — серьезно сказал Алексей, но девочка уже забыла о его замечании. Она втянула носиком подымающийся над тарелками пар.

— Борщ? Обожаю борщ.

— А еще что ты обожаешь? — улыбнулся Алексей.

— Что еще? — Она на мгновенье задумалась. — Из еды или вообще?

— Вообще.

— Вообще страшно много чего. Так сразу ведь трудно сказать, правда?

— Действительно.

— О, посмотри-ка, заноза в пальце. Но такая маленькая-маленькая, видишь?

— Я выну после обеда, — сказала Людмила.

Алексей встревожился.

— Выдумки с этими дровами. Неужто уж и в самом деле больше некого послать…

Ася возмутилась.

— Ну и что ж! Я же говорю тебе, что мы разгрузили целый вагон! И сразу будут развозить, куда надо. Сам начальник станции нас похвалил, а ты что? Дети… Это просто нехорошо с твоей стороны, — сказала она жалобно и серьезно.

— Ну, ну, я ведь не о тебе… Только это слишком тяжелая работа.

— Ну да, тяжелая! А мама могла три месяца грузить дрова каждый день?

— Ты грузила дрова? — удивился Алексей.

— Случалось, — сказала она спокойно.

И Алексей вдруг вспомнил, что он еще ни разу не спросил ее, что она делала эти годы. Эвакуация… Как будто одно это слово все объясняло. Но каково же его содержание?

— И тогда было похуже, — щебетала девочка. — Был такой мороз, такой мороз, что прямо не знаю… Я уж думала, что дом потрескается от мороза. Тогда мама как раз и отморозила ноги. И доктор сказал, что нужно ан-ан-ту… Мама, как это слово?

— Ампутировать.

— Вот-вот, антутировать пальцы, но потом обошлось, и мама тогда привезла на санках много-много дров, и мы затопили печку, и было так жарко… Чудные галушки, правда? Ты любишь галушки? И я тоже…

— Это, видимо, наследственное…

— Наследственное? У нас в классе Степа побил одного маленького, так Бим-Бом сказал, что это наследственное. Почему?

— Понятия не имею.

— Видишь, какой ты… А Мара говорит, что ее папа, так тот все знает. Мара — это моя подруга.

— Ешь, доченька.

— Я ем, мама, а можно оставить немного галушек? Знаешь, Дуня нашла щеночка такого маленького, и у него перебита лапка, и он теперь у них. Я отнесу ему немножко.

— У Демченко? — заинтересовался Алексей.

— Да, да. Этот щенок утром скулит и всех будит. И у него такой ужасный аппетит, что как наестся, так у него пузико, как барабан, лежит и только сопит, а через минуту опять просит есть. Такой черненький-черненький.

— Пойдем вместе к Демченко, он меня приглашал.

— Вот замечательно, я покажу тебе щенка. Профессор говорит, что он грязнуха, но ведь он еще совсем маленький, да? А потом он научится, правда?

— Наверняка, — ответил Алексей. Он думал не о щенке, а о Людмиле. О Людмиле, которая где-то далеко-далеко грузила дрова, тащила их на санках и отмораживала себе ноги. Что еще она там делала? Что это были за годы? Но теперь уже даже неловко спросить. Они уже больше месяца вместе, а он до сих пор ничем не поинтересовался. Да, а теперь уже поздно спрашивать, — теперь еще и это ляжет между ними неприятной тенью. Впрочем, терять уже нечего. Уже ничего нельзя было спасти и исправить, да Алексей вовсе и не стремился к этому.

Лишь теперь он заметил несколько седых волос в гладко причесанных волосах жены.

— У тебя седые волосы, — сказал он и опять пожалел о сказанном.

— Есть, — спокойно сказала Людмила. — Ты только сейчас заметил?

В ее тоне не было упрека, скорее легкая насмешка. И Алексею снова стало неловко.

— Ну как, дочка, идем в гости?

— Хорошо, только подожди, я эти галушки… Мама, можно в этот горшочек?

Она взяла отца за руку.

— Ты, осторожно, здесь скользко на лестнице. А знаешь, когда война кончится, здесь будет свет, не веришь? Смотри под ноги, а то тут можно наступить на какую-нибудь гадость. Ты лучше иди за мной, я каждый день хожу к Дуне и знаю, как пройти. А ты у них еще не был?

— Нет.

— Вот видишь, а у них очень хорошо. Только в будние дни никого нет, один профессор и Дуня. А в воскресенье все дома и страшно весело. Знаешь, ее тетя играет на гитаре и поет. Мама у нее недавно умерла, а папа на фронте. А они все работают, как мама, а Дуня остается с профессором. Это ее дедушка. Понимаешь? И он готовит обед, можешь себе представить? И знаешь, когда он чистит картошку, то надевает очки, вот честное пионерское. Не веришь?

Радостный писк был ответом на их стук в дверь. В дверях появилась девочка меньше Аси.

— Я принесла галушек для щенка, смотри-ка, полный горшочек…

Девочки исчезли. Алексей на мгновенье нерешительно остановился в темной прихожей. Но дверь приоткрылась.

— Это вы, Алексей Михайлович? Пожалуйте, пожалуйте. У нас тут тесно…

Комната была полна людей, по крайней мере так показалось Алексею в первый момент.

— Познакомьтесь.

Он пожимал кому-то руки, здоровался и с облегчением сел, наконец, на указанное ему место.

— Налей, налей, Соня, гостю, — распорядился профессор.

— Нет, нет, я только что обедал.

— Ну, тем лучше… Закладку сделали, а то у нас с закуской не очень… Выпейте с нами чаю, Алексей Михайлович.

После чаю компания стала расходиться.

— Вы, папа, дома будете?

— Разумеется, куда ж мне?

— А то мне нужно…

Молодая красивая женщина, как оказалось, именно играющая на гитаре тетка, собиралась в концерт. Кто-то шел к знакомым… Комната быстро опустела. Из кухни доносилось щебетанье играющих со щенком девочек.

— Не очень светло… А тут керосин такой, только трещит и коптит… А я вам хотел показать, Алексей Михайлович.

— Нет, нет, еще светло.

Профессор рылся в грудах полотен и бумаги, сложенных на сундуке.

— Тесно у нас, вот я уж здесь… Сейчас покажу вам разные наброски… вот.

Алексей взял в руки маленькую картинку. Откинутая светлая головка. Полуоткрытые губы, цветной платок соскользнул на плечи. Чарующая девичья улыбка.

— Вот еще.

Юношеская голова, торс гладиатора. Волосы откинуты назад, глаза устремлены в неведомую даль.

Профессор откладывал наброски. Алексея захватывало обаяние этих маленьких картинок. От них веяло чем-то близким, своим, чистым и ясным. Он невольно взглянул на увядшую, старческую руку профессора.

— Маленькие все, места здесь нет… Мольберт и то поставить некуда… Но это только наброски… Потом будет большое полотно, очень большое — «Победа». А сейчас только наброски. Собираю разные типы, и так, по памяти… наших людей. А потом большое полотно, чтобы видно было. «Победа»… Позднее, конечно, можно будет достать и полотно и краски, а то теперь с красками… Вот еще набросок… Я хотел бы, чтобы пели, чтобы видна была песня, понимаете? Чтобы всякий, кто увидит, понял, что поют, не только потому, что рты открыты. В самой картине должен быть ритм… Такой ритм, чтобы был слышен мотив и чтобы не нужно было подписывать, чтобы всякому было ясно, что это означает именно победу — нашу победу, и песня, песня жизни, нашей жизни, которая побеждает… Большое полотно.

Вбежали девочки.

— Дедушка, я выведу щенка, ладно?

— Не нужно, он гулял сегодня. Уже темнеет, посиди лучше дома. И гостья у тебя.

— Так ведь я с гостьей!

— Нет, нет, лучше не надо…

— Ну, мы будем играть с ним в кухне, — решила Ася, и старик обрадовался.

— Очень я беспокоюсь, когда она одна выходит, — сказал он Алексею. — Глупо, разумеется, я понимаю и все-таки беспокоюсь. Такая маленькая, кто-нибудь может толкнуть, упадет, машины ездят…

— Вы сами ее воспитываете?

Старик смущенно улыбнулся.

— А кому же еще? Все работают, с утра до ночи никого дома нет… Приходится вот мне. Так и живем вдвоем. И, знаете, очень хорошо. Девочка умненькая; когда я работаю, она никогда не мешает, знает, что значит писать. И я ей все показываю. Когда ей нравится, я уж знаю: это то, что надо. А если нет — я смотрю и думаю: кто прав? Старый профессор или маленькая девочка? И представьте себе, что чаще оказывается — маленькая девочка!.. Да, да, дети — это очень интересные создания, очень.

И Алексей вдруг увидел в улыбающемся лице старого человека столько детского, что удивился. По-детски смотрели его чистые выцветшие глаза, и сама улыбка, слегка смущенная, тоже была детская.

— Вот тут еще наброски. Это Дуня.

Сходство было разительное. С листа прямо в лицо Алексею смотрели внимательные, спрашивающие глаза девочки.

— А вот, узнаете?

— Конечно, — обрадовался Алексей.

Это была Ася с ее зеленоватыми глазами, со светлыми косичками и даже с пятнышками веснушек на носике.

— Как похожа!

— Правда, похожа? — по-детски радовался профессор.

— А там?

— Это старые вещи. Разные иллюстрации. Я ведь иллюстрировал журнал и, книжки, теперь вот собрал здесь, что удалось. Многое пропало, немцы сожгли. Теперь друзья приносят иногда, что там у кого сохранилось. Приятно иногда взглянуть, вспомнить, как работал над тем, над другим…

— Сколько вам лет, Андрей Федорович? — спросил Алексей.

— Лет? Лет много — семьдесят два года летом стукнуло. Да, семьдесят два.

— И столько еще работаете!

— Отчего же не работать. Есть ради кого работать, есть ради чего работать. Глаза еще ничего, да и руки… Так-то она дрожит, а когда возьму кисть или карандаш, ничего, двигается уверенно. Тесно только, но обещали квартиру. А когда война кончится, может, и мастерская будет.

— Да, да, — машинально подтвердил Алексей.

Профессор только теперь заметил, что в комнате стемнело.

— Я тут болтаю, а уже темно… Сейчас зажжем лампу.

— Если ради меня, то мне уже пора идти. Я и так утомил вас.

— Что вы, Алексей Михайлович, нет, нет, боже упаси! Всегда приятно, когда кто-нибудь заходит. Вы как-нибудь раньше зайдите, я вам покажу, у меня тут еще в сундуке некоторые мои работы. Если вас заинтересуют.

— Разумеется, я хочу посмотреть…

— Ну, так я жду.

— Ася, пойдем.

— Иду, папочка, только посмотри, какой он смешной: съел все галушки и теперь сам, как галушка. Иди посмотри.

Щенок был гладкий и мягонький, как бархатный клубок. Алексей погладил его.

— Ну, до свиданья.

Профессор зажег огарок и проводил их на лестницу.

На лестнице Алексей столкнулся с Тамарой Степановной; он не узнал ее в потемках и только потом осознал, что ему пахнуло в лицо теми же духами, запах которых он почувствовал ночью, когда она приглашала его к себе.

VII

Алексей возвращался домой. Он поднял воротник и ускорил шаги. Дул холодный ветер, на улицах было совершенно темно и безлюдно. Ранний вечер казался глубокой ночью. Людмила сказала, что в этот день она долго будет на собрании, и Ася была одна дома. Алексею хотелось быть там как можно скорее. Еще один переулок, и он уже на своей улице.

— Руки вверх!

Алексей вздрогнул. Окрик был совершенно неожиданным. Он остановился.

— А ну, снимай пальтишко, только без всяких подвохов.

Перед ним выросли две черные тени. Алексей пытался что-либо различить в темноте. «Ах, черт! ни револьвера, ничего… Попался, как идиот».

— Живей, живей, нечего раздумывать, придется попрощаться с пальтишком… Деньжата есть?

— Нет у меня никаких денег, — ответил глухо Алексей. Это была, впрочем, правда.

— Что?

— Говорю, что нет у меня никаких денег.

Ослепительный свет электрического фонаря ударил ему в глаза. Он заморгал. В отблеске, упавшем на одного, Алексей увидел знакомое лицо. Глаза. Запавшие щеки. Ему показалось, что он видит сон.

— Петька! — крикнул он.

— Ну, ну, только без крика… Петька так Петька… Вот встреча… Ты здесь откуда?

Алексей какую-то секунду ловил рассыпавшиеся мысли. Земля словно заколебалась под ногами.

— Чего ты нянчишься? — буркнул второй, которого Алексей едва различал в темноте.

— Тихо, тихо, знакомый встретился, с фронта — понимаешь…

— Раз знакомый, нужно его сплавить.

Слабо сверкнуло дуло револьвера. Петька оттолкнул того, второго.

— Куда лезешь? Я тебе велел шпаер вынимать? Нет? Так не суйся.

— Засыплет.

— Не твое дело. Ну, Алексей Михайлович, встреча, можно сказать… Что ж это вы не в форме? В штатские перевелись? Хватит героя корчить, а? А вы не разбогатели, как посмотрю, на гражданском хлебе… Шинелишка та же… «Пулями простреленная, штыками пробитая, солдатская шинель…» Только вот знамени за пазухой нет… А дали вам хоть орден за то знамя?

— Бандит…

— Бандит, вот-вот, бандит… Что, не может партийное сердце вынести бандита, а? Когда по лесам скитались, хорош был и бандит, а теперь с души воротит?

— Ты тогда не был бандитом.

— Откуда вам знать, капитан, кем я был? Я у вас не исповедовался. А впрочем, что было, то прошло…

— Петька…

— Ох, как трогательно!.. Не пройдет номер, не пройдет. Обратиться к совести бандита, старые времена вспомнить. Да потихоньку в карман за револьвером, а?

— У меня нет револьвера.

— Разоружили? Смотрите: Алексей Михайлович — и вдруг без оружия!.. Смешно подумать… И что ж, верно, жена, дети, работа — гражданин как полагается?

— Конечно, и жена и ребенок.

— Ох, как трогательно!.. И вас это устраивает, Алексей Михайлович? А я думал, что вы уже погибли смертью храбрых, за родину, хе-хе.

— Молчи, сволочь!

— О-хо-хо, какой раж!.. Нечего дергаться, Алексей Михайлович, нечего дергаться… А не скучно вам, часом, а? Может, надумаете и к нам присоединитесь? Вы ведь мировым парнем были, а сейчас вон каким стали…

— Обо мне уж не беспокойся… Сам-то какой стал?

— Я? Вольный человек, поймите: никто мне не приказывает, никто в мои дела не вмешивается… Эх, свобода!..

— Фронта испугался, дезертир!

— Фронта? Плюю я на фронт! Вы прекрасно знаете, Алексей Михайлович: смерти я не боюсь. Но любому дураку командовать собою не позволю. Отвык я в те времена, когда мы вместе…

— Погаси фонарик.

— Можно, отчего ж… Захотелось увидеть знакомое лицо, старого друга…

— Я тебе не друг.

— Знаю, знаю… Мои друзья не таковы… Эх, легко вам, белоручкам… Плюнул на человека — и все!..

— Дезертир, бандит!

— Но-но! — Петька наклонился к нему впотьмах. Пахнуло водочным перегаром. — Заткнись, не то — надоест мне, так тебя здесь, под этим заборчиком, и оставлю… Мне терять нечего! Все равно, попадусь — расстреляют.

— Не боюсь я тебя.

— Конечно, конечно… Отважный капитан, ничего не боится…

Откуда-то издали донеслись шаги. Товарищ Петьки заволновался.

— Патруль идет.

— Уж и патруль… Ну, всего, Алексей Михайлович… Советую шинелишку на какое-нибудь пальтишко сменить, а то на другого нападешь, так еще и морду набьет: ради такого тряпья человека опасности подвергаешь.

Прежде чем Алексей успел ответить, они растаяли в темноте, как призраки. Алексей постоял мгновенье, не в состоянии прийти в себя. Шаги патруля прозвучали на соседней улице, и тут с противоположной стороны на высокой ноте донеслось:

«Пулями простреленная, штыками пробитая, солдатская шинель…»

Мелодия умолкла, из темноты раздался резкий смех.

Алексей двинулся, ощущая холодную дрожь. Петька, Петька!.. Снова дымилась земля кровавым туманом, снова дышала пасть врага в лесной темноте и тропинки на болотах перепутывались тысячью путей. Мертвые, убитые в ямах, растерзанная девушка на сельской уличке, кровавое пламя пожара над деревней, грохот выстрелов из засады, трясущийся от страха немецкий капитан, молящий на коленях о пощаде, фашистский фельдфебель, пойманный возле ребенка, проколотого штыком… Смрад крови, дикий, ужасающий чад тех дней, когда тот же Петька, не моргнув глазом, с кривой усмешкой на губах косил врагов из своего автомата. Басням, что Москва взята, никто из них не верил, не верил и Петька, — и пониженными голосами у костра в лесу, в затерянные, глухие ночи пели они песню о ней, далекой, свободной, которую никогда не сломить врагу. Мохом затыкал себе Петька рану в боку, смеясь над раной…

А теперь этот Петька брел темной ночью по родному городу, по своему городу, и грабил. Не только грабил — убивал людей, тех самых, за которых проливал кровь в прежние времена. Алексею вспомнились сейчас все россказни о «черной змее», которым он не верил. Теперь он сам взглянул в глаза «черной змеи», — и одним из тех, кто повергал город в ужас, оказался Петька.

* * *

— Это ты, папочка?

— Ты еще не спишь?

— Нет… Я легла, но мне сделалось как-то страшно, знаешь? Я зажгла лампу и жду, когда придешь ты или мама.

— Стыдно, большая девочка, а боишься.

— Нет, я не боюсь, а так как-то… Хорошо, что ты уже пришел! Очень темно на улице?

— Темно.

— Вот видишь, маму проводят, а ты шел один, правда?

— А ты что — хочешь, чтобы и меня провожали?

— Нет, я знаю, а только так боязно…

— Ну вот, чего ж тебе боязно?

— Чтобы на тебя не напал кто-нибудь.

— На меня? Ну, что ты!

— Папа, подойди ко мне.

Алексей присел на край кровати, она схватила его руку и прижала ее к теплой щеке.

— Так хорошо. Посиди со мной, ладно?

— Тебе уже спать пора.

— Мне совсем не хочется. А помнишь, когда я была маленькая…

— А теперь ты уже большая?

Ася подумала минуту. Она смотрела на отца блестящими глазами.

— Да, теперь я уже большая. Не смейся, знаешь, я в самом деле… Ты думаешь, я маленькая? Но нет. До войны я и вправду была маленькая.

— Ну и что же было, когда ты была маленькая?

— Помнишь, как ты мне рассказывал сказки? О Шехеразаде, помнишь? И как раз, когда ты хотел рассказать последнюю, ты сказал, что это будет последняя сказка Шехеразады, как раз сделалась война, и ты поехал на фронт… Расскажи мне ее теперь, ладно? Ты же обещал!

— Сказку Шехеразады? Что-то не помню…

— Ах, ну какой же ты… Ну, вспомни! Как Шехеразада рассказывала султану каждый день одну сказку… Ты наверняка помнишь!

Алексей перевел глаза на огонек лампы. Он неуверенно мигал, время от времени керосин трещал в резервуаре, и тогда огонек темнел, словно собирался потухнуть. Из-за стены доносился кашель.

— Ну, папочка, ну?

— Знаешь, доченька, ей-богу не помню. И сказки Шехеразады… это было хорошо до войны, когда ты была маленькая…

— Ты смеешься надо мной.

— Нет… Собственно я хочу рассказать тебе сказку, но другую сказку.

Она радостно заворочалась, укладываясь поудобнее.

— А ты тоже сядь поближе, вот так. Ну, ну?

— Сказка… сказка будет о Тамерлане… А ты, маленькая, знаешь, кто такой был Тамерлан?

— Знаю… Ну, конечно, я уже учила в школе, какой ты…

— Вот и хорошо. Но я расскажу тебе то, чего, может быть, ты и не знаешь.

— Рассказывай, рассказывай.

— Жил-был Тамерлан. Были у него дворцы, и быстрые кони, и золотые перстни, и была жена, прекраснейшая в мире княжна. Но ему не жилось спокойно. Он скучал в своих дворцах и не хотел уже надевать на пальцы даже самые красивые перстни, и даже прекраснейшая княжна казалась ему уже не такой прекрасной. Он дышал радостью, только когда шел в военный поход и извлекал из ножен свой страшный меч.

И принялся Тамерлан воевать. Он хотел завоевать весь мир. На запад и на восток, на север и на юг водил он свои войска. На Волгу и в Китай, на Каспийское море и в Персию. И сам шел во главе своих войск.

— Но мира не завоевал!

— Да, мира не завоевал. Умер он, и похоронили Тамерлана в его городе, в Самарканде…

— Знаю, знаю, там была Мура, их туда эвакуировали.

— Ну, вот… Похоронили его в Самарканде и построили ему большую гробницу из тесаного камня, с голубым куполом, и изваяли фигуру Тамерлана из зеленого нефрита и поставили над гробницей. И спал Тамерлан в своей могиле сто, и двести, и пятьсот лет, и еще больше. И всякий осторожно обходил гробницу: чтобы не разбудить Тамерлана, чтобы он снова не пошел воевать…

— Папочка, ведь он же умер…

— Ну да, но ведь это легенда, понимаешь?

— Понимаю, — глубоко вздохнула девочка.

— Но как-то однажды…

Девочка удобнее умостилась на подушке. Она внимательно смотрела на губы отца, ловила каждое слово.

— Однажды пришли люди и открыли гробницу.

— Зачем?

— Они хотели увидеть, как похоронен Тамерлан. Хотели увидеть, что от него осталось.

— И что и что?

— И когда открыли гробницу, подул ветер и поднял прах, которым покрыты были плиты внутри, прах, в который обратился сам Тамерлан. Это был ядовитый прах. И понес его ветер по всему свету, и где он падал — глаза людей загорались ненавистью и жаждой крови, и они убивали других…

Ася приподнялась на локте.

— Папочка, это очень плохая сказка. А во-вторых, это вовсе неправда.

— Почему неправда?

— Ну как же ты не понимаешь?.. Где эта твоя гробница? В Самарканде, правда? Так если прах пошел по миру, то прежде всего он был у нас, а потом уже дошел до Гитлера, правда? А ведь это немцы первые напали на нас, правда? И ты ведь пошел на войну потому, что фашисты напали на нас, правда?

— Правда, душенька.

— Вот видишь…

— Но ведь это сказка.

— Не люблю таких сказок. Ты бы мне лучше о Шехеразаде…

— Не помню… Как-то не помню сейчас…

— Только об этом своем Тамерлане? А может, ты вспомнишь?

— Может, вспомню, только теперь тебе уже пора спать. Придет мама и рассердится на тебя.

— Мама никогда на меня не сердится. Ты разве не знаешь?

Алексей молчал. Девочка потянула его за рукав:

— Папочка!

— Что?

— Я тебя хотела спросить… Только ты мне окажешь?

— Что такое?

— Но ты мне скажешь правду, самую правду?

— Постараюсь.

Теплая щека прильнула к его ладони. Не глядя на отца, Ася скороговоркой спросила:

— Почему ты теперь не любишь маму?

В первую минуту он не понял.

— Что?

— Ничего, ничего, уже ничего…

— Но я же не расслышал, доченька…

— Не расслышал, и не надо… Ничего, ничего… Я ничего не сказала…

— Ну, раз ничего, так спокойной ночи.

— А ты что будешь делать?

— Почитаю немножко…

— Ну хорошо, посиди тут, а я закрою глаза и буду спать.

Он сел за стол, и только теперь до его сознания дошел вопрос ребенка. Он испугался. Да, да, то, что было между ним и Людмилой, было не только их достоянием… Была еще дочка, и — она права — она не так уж мала. Она уже замечает, думает, быть может мучается этим вопросом, что отец не любит мать. Она чувствует, что теперь все иначе, чем было. Какие же мысли роятся в маленькой головке, какие заботы обременяют маленькое сердечко?

Но мысли об Асе вскоре вытеснило то, что случилось вчера в темноте. Петька! И Алексей ощутил в себе хаос, путались, рвались мысли. Петька, вчерашний товарищ, сегодня — бандит и убийца. Хотя, быть может, он и до того был преступником? Как он издевался, как насмехался над этой солдатской шинелью, которую когда-то сам носил, которая его защищала когда-то от сырости и холода, от ветра и мороза. А теперь он неслышными, кошачьими шагами крадется по пустынным улицам, прислушивается, кошачьими глазами всматривается в темноту. Так же, как крался он когда-то по занятой немцами деревне, так крадется он теперь по своему городу.

Какими же путями надо идти, по каким бездорожьям блуждать, чтобы из бесстрашного воина превратиться в грабителя, вора, бандита? А если он был преступником уже давно, то почему в те, самые трудные, дни умел найти в себе героизм, выдержку и почему это сломилось, минуло и рухнуло в такую пропасть? Война подняла его и война столкнула обратно, на самое дно преступления.

На лестнице раздался шум. Высокий женский голос и что-то сердито отвечающий мужской бас. Алексей взглянул на Асю. Она спала, спокойно дыша. Но там уже кто-то ворчал под нос, спускался вниз, а из комнаты Тамары Степановны сквозь приоткрытую дверь падал свет.

— Алексей Михайлович? Ох, как я испугалась… Зайдите, зайдите на минутку.

Он стоял в нерешительности.

— Я было вышел посмотреть, показалось, что кто-то кричит.

— Это там, у соседа внизу. Ничего, ничего. Заходите, как раз чай готов.

Он вдруг почувствовал, что не может оставаться один. Ему захотелось услышать человеческий голос, поговорить — все равно о чем, только бы оторваться от гнетущих мыслей.

— Разве на минуточку…

— Пожалуйста, пожалуйста… Такой близкий сосед, а еще не были у меня. Людмила Алексеевна иногда заходит, а вы…

Алексей удивился. Что общего у Людмилы с этой слишком интенсивно благоухающей духами соседкой? Однако он вошел. Отступать было поздно: только закрывая за собой дверь, он увидел за столом Феклу Андреевну. Тамара заметила, что Алексею неприятна эта встреча.

— Фекла Андреевна как раз собирается домой…

Старуха собрала со стола засаленные карты и положила их в черную, сшитую из шерстяной материи сумку.

— А мы тут вечерком погадали на картах. Я вот только выпью чайку — и домой. Пора ложиться. Самый здоровый сон до полуночи, а потом уже сколько не спи, все не то.

— Садитесь, Алексей Михайлович.

Он неохотно сел. Тамара с явным нетерпением наливала старухе чай, пододвигала чашку, стараясь поскорее от нее избавиться. Старуха внимательно следила за ними своими совиными глазами.

— А я и говорю: Тамара одна сидит, сосед тоже, кажется, сегодня один, зайти, говорю, пригласить. Если Людмилы Алексеевны нет, кто ж ему чаю даст? Поздно уж, наверняка чайку хочется.

Она мелкими глотками прихлебывала чай. Тамара открыла шкаф и достала тарелку с сухим печеньем. Глаза старухи блеснули.

— Печенье… Сухое, но я размочу в чаю…

— Может, вы лучше возьмете с собой, Фекла Андреевна? — предложила грубовато Тамара.

— Ну что же. В самом деле возьму с собой, дома потихоньку съем, а то что мне вам, молодым, мешать.

— Вы нам не мешаете, — сухо возразил Алексей.

— Нет… Я уж знаю. Старым старое, молодым молодое… Дай-ка, душенька, еще вот этого… Сама пекла? Очень удалось печенье, рассыпчатое… Ну, так я пошла, покойной ночи.

Тамара выпроводила ее в коридор, и Алексей слышал, как они перешептывались там. Ему стало не по себе. За каким чертом он сюда пришел?

Тамара вернулась и засуетилась у стола.

— Пейте, пейте, Алексей Михайлович, чай хороший, мне один знакомый с фронта привез. Хоть и говорят, что крепкий чай портит цвет лица, а я люблю.

— Вашему цвету лица, видно, не вредит, — нечаянно сказал Алексей и рассердился на себя, увидев, что это принято за комплимент.

Тамара улыбнулась и опустила глаза.

— Что вы, что вы… Раньше, до войны, действительно… А теперь…

На стене висела мандолина.

— Играете?

— Да, немножко, себе аккомпанирую.

— Так вы и поете?

— Так, по-домашнему… Когда грустно, лучше всего, запеть, на сердце легче становится, правда?

— Не знаю, я никогда не пел.

— Жаль, а я как раз думала: Алексей Михайлович, наверно, хорошо поет.

— Почему? — улыбнулся он.

— Не знаю, так… И голос у вас такой… точь-в-точь, как у людей, которые поют. Так, может, спеть вам?

— Пожалуйста.

Она сняла со стены мандолину и уселась в плетеное кресло. Заложив ногу на ногу, она показывала безукоризненные шелковые чулки и уже поношенные заграничные туфельки. Алексей опять невольно вспомнил, что о ней рассказывали. Зазвенели струны, слабый, но чистый голосок начал:

«Пулями простреленная, штыками пробитая…»

Алексей вскочил, едва не сбросив чашку со стола. Тамара испугалась.

— Что случилось?

— Почему вы начали это петь?

Она растерянно опустила мандолину на колени.

— Так как-то… Не нравится вам? Нет, нет, уже не буду… Я знаю, как это бывает, когда чего-нибудь не переносишь… Или какое-нибудь воспоминание, или что… Почему вы так побледнели, Алексей Михайлович? Может… У меня здесь есть немного наливки, попробуйте.

Алексей выпил наливки. Тамара оживилась.

— Я знаю, что-то вдруг кольнет человека… А вы даже побледнели. Какая-то тайна? Верно, любовная…

— Глупости говорите, Тамара.

— Почему глупости? Вы такой красивый, Алексей Михайлович.

Она налила себе и гостю наливки. После первой рюмки яркий румянец сразу разлился по ее гладким, словно детским щекам. «Видимо, быстро пьянеет», — подумал Алексей.

— Только глаза у вас сердитые и улыбаетесь вы редко.

— Я вижу, что вы сделали много наблюдений над моей наружностью, — заметил он насмешливо. — И когда только вы успели?

Она плотнее закуталась в накинутую на плечи белую шаль, словно ей стало холодно.

— Ну, почему же? Много ли нужно, чтобы заметить некоторые вещи… А я люблю присматриваться к людям. У меня, например, был один знакомый…

— У вас вообще, кажется, было много знакомых? — спросил он грубо, охваченный непонятной злобой.

— Я вижу, что и вам на меня наговорили. Не верьте, Алексей Михайлович, эти подлые бабы со света сжить готовы от зависти!

— В чем же они вам завидуют?

— В чем? Во всем. Что я душусь… А эти духи мне знакомый с фронта привез… Что все-таки одеваюсь… А никому нет дела до того, что я иногда ночами сижу, чтобы починить, выстирать, выгладить. Стараюсь быть на человека похожей, а всем это глаза колет. Но вы добрый человек, я знаю, и не станете обращать внимания на сплетни. Им только бы посплетничать! Да еще в таком доме, как наш, где столько народу. И заступиться за меня некому, так что это легко. А вот когда управдом четвертый раз женится, ему никто слова не скажет, ему все можно…

Теперь уже Алексей сам наливал и себе и ей.

Будет опять болеть голова, и нога, как всегда, на другой день будет больше ныть, но пусть. Он давно не пил, — с той самой встречи с Торониным, — и теперь ему захотелось почувствовать туман в голове, болтать о пустяках, хоть на минуту освободиться от этих сжимающих голову железных клещей.

— Эти чулочки вам тоже знакомый подарил?

— Эти? Нет… Хотя да, действительно, что ж тут дурного? Ходить всегда в бумажных? Сразу иначе выглядишь, когда приличные чулки наденешь, правда?

В ушах Алексея неприятно зазвучало это Асино словечко «правда?». Он помрачнел.

— Вы что нахмурились, Алексей Михайлович?

— Так, ничего, Тамара Степановна.

— Почему вы называете меня так официально? Зовите лучше Тамара. А я вас — Алексей. Можно?

Он не отвечал. Ему вспомнилось, что Людмила может каждую минуту вернуться, что Ася осталась одна в квартире, и он поднялся.

— Пора идти.

Тамара вскочила.

— Как, уже? Вы же только что пришли!.. Посидите, посидите еще немножко…

Она загородила ему дорогу. Тамара была ниже его, и ей приходилось поднимать голову, чтобы взглянуть ему прямо в лицо. Щеки ее покраснели, на висках пульсировали жилки, краска с губ с одной стороны стерлась, и казалось, что губы немного искривились. В ее глазах отражалась немая мольба.

— Алеша, останься, — шепнула она ему прямо в лицо и схватила за рукав.

— Что вы, что вы, Тамара Степановна?

Он застыл в изумлении от такого недвусмысленного предложения, женщина всем телом прильнула к нему.

— Останься… Останься со мной, не бойся, я не буду за тебя цепляться, я не из таких… Я просто не могу, не могу оставаться здесь одна, — шептала она в отчаянье…

— Успокойтесь, — сурово сказал Алексей и посадил ее на стул.

Она склонилась к столу и заплакала, не закрывая лица. Слезы капали на стол, на зеленую плюшевую скатерть и застывали на ней темными круглыми пятнами. Она машинально размазывала их пальцами.

— Теперь вы будете думать обо мне то же, что и все… А что я могу поделать? Все у меня выходит не так, как хочется…

Вдруг слезы прекратились, и она подняла на Алексея улыбающееся лицо.

— И я вам, значит, нисколько не нравлюсь? Ни столечко?..

Он пожал плечами.

— Вы красивая, Тамара Степановна, и сами это хорошо знаете.

— В чем же дело?

В чем собственно было дело? Его попросту не влекло к ней. Он даже удивился, до какой степени не влекло.

— А я уже давным-давно, как только в первый раз вас увидела, подумала… А вы — ноль внимания… Сегодня вот в первый раз зашли посидеть. Правда, тут приятно? И тепло, я два раза в день печку топлю, страшно люблю, чтобы тепло было.

— Вы не работаете?

— Как так? — возмутилась она. — Конечно, работаю. В бельевой артели — и шью и вышиваю.

— И до войны там работали?

Она съежилась и исподлобья взглянула на него.

— До войны? Нет… Эту артель только теперь организовали. А до войны… Я училась, кончила десятилетку.

Он лишь теперь осознал, что она и в самом деле еще совсем молоденькая. Ее манера притворяться взрослой, ее аффектированные гримаски и жесты скрывали возраст, но теперь он увидел, что кожа свежа у нее свежестью молодости.

— А ваш муж? Вы ведь были замужем?

— Была… Мой муж на фронте.

— Пишет?

Она закуталась в шаль до самого подбородка.

— Нет… С сорок первого года не пишет, с лета. Но он приедет, — сказала она шепотом, словно доверяя ему тайну, и ее глаза расширились. Они стали почти черными, зрачки поглотили голубую кайму радужной оболочки.

Алексей заметил, что не надежда покрыла бледностью ее лицо, а непреодолимый мучительный страх.

— Он придет и убьет меня… — сказала она.

— Что вы!..

— Я знаю, я хорошо знаю…

— За что ж ему вас убивать?

Она, прикусив губы, исподлобья глядела на Алексея.

— Не стоило бы вам этого говорить… Я бы этого никому не сказала… Но сейчас я пьяная и не могу больше… Он мне сам сказал, когда уезжал, что наверняка вернется, что бы ни случилось, и если что не так, убьет меня… А он всегда держал слово. Так что это уж так и будет.

— Но зачем ему убивать?

— Зачем? Он ведь… Ведь ему расскажут, побегут к нему со всякими сплетнями… Мало ли обо мне болтают!

— Но если это неправда?..

— А откуда вы знаете, что неправда? А может, правда, да и… Он сам всегда говорил: «Тома, ты такая молоденькая…» А потом уехал и оставил меня… Так что же мне? — бросила она вызывающе. — Разве это хорошо — жениться, а через неделю уехать и больше не показываться?

— Ведь война…

— Ну да, вам хорошо говорить: война… Но я тоже могу сказать: ведь война! Правда? Только это не поможет, и он все равно убьет меня.

— У вас нет родителей? — спросил Алексей. Ему вдруг стало жаль ее. Он гладил ее по мягким светлым волосам, и ему на мгновенье показалось, что это волосы Аси.

— Родители? Есть.

— Где же они?

Она подняла голову и внимательно посмотрела на него.

— А этого я вам не скажу. Есть — и все! Они даже не знают, где я, и незачем им знать… Уехали… А я осталась, ни одна собака не подумала обо мне… А теперь все на меня… Ну и пусть себе живут где хотят, а я в них не нуждаюсь. Все равно это скоро кончится.

— Что кончится?

— А все… Я вам покажу мужа, хотите? Вы сразу увидите, что я говорю правду. Я всегда его боялась, еще до того, как вышла за него замуж, а теперь…

Она рылась в ящике маленького комода. Зашуршали бумаги.

— Иногда вы так глянете, что становитесь чуть-чуть похожи на него… Только как-то иначе… Вот он какой, посмотрите.

Алексей оцепенел. Снова мороз пробежал по коже. Снимок немного выцвел, но не могло быть сомнения: это Петька.

— Его зовут Петр. Нравится вам?

Он держал на ладони фотографию и не отрывал от нее глаз, чтобы только не взглянуть на Тамару. Он боялся, как бы она не прочла в его глазах, что произошло что-то страшное.

— Не нравится?.. Он немного похож на волка, правда? Я иногда достану эту карточку, смотрю и думаю: он убьет тебя. Иногда я думаю, как это будет, — шептала она. — Застрелит он меня или просто так… ножом.

— Вздор вы говорите! — очнулся, как от кошмара, Алексей. — Кто станет вас убивать?..

Она улыбнулась странной, сонной улыбкой.

— Как кто? Мой муж… Он уже раз хотел в меня стрелять, когда я отказалась выйти за него замуж. Но тогда, я так себе, в шутку… А он сейчас же за револьвер. А теперь… Другие небось прощались совсем иначе… а он: «Убью, если что», — и все…

— Да если ему не за что вас убивать?

— Ему немного нужно, я знаю… И я так боюсь, Алексей Михайлович! Особенно ночью. Лестница скрипит, и мне все кажется, что это он идет. Совершенно спать не могу ночью… Вы слушали когда-нибудь, что здесь ночью делается, в этом доме? Из каждой квартиры все слышно, и с лестницы и везде. Двери хлопают и внизу, и вверху, и всюду сразу… И всю ночь кто-то ходит, и кашляют, и кричат, и разговаривают. А я слушаю и слушаю, аж в ушах звенит, не он ли это… Я уж просила Феклу Андреевну ночевать у меня, да она не хочет, боится за свои вещи, чтобы кто не украл. У нее там вся комната набита всякой всячиной, знаете, потому она никого к себе и не впускает, чтобы не увидели. Вот она и боится, что нападут и ограбят… И всегда я одна. Если бы кто-нибудь был, все-таки веселее. Раз, помните, вы вышли к водопроводу и что-то там с ним делали ночью, а я слушаю, шаги приближались, потом умолкли — вот, думаю, это он подкрадывается. Откроет дверь, войдет… я уж просто выдержать больше не могла, думаю, пусть уж сразу кончится. Зажгла лампу, выхожу, а это вы. Вы вот не хотели тогда зайти ко мне напиться чаю, а я уже до утра не ложилась, все думала… Мы ведь и жили-то совсем в другом месте. Я нарочно сюда приехала, чтобы ему труднее было найти… Но он все равно найдет, я знаю… Будет искать и найдет…

— Он мог уже давно погибнуть, — глухо возразил Алексей.

— Нет… Я знаю, чувствую, что он жив. А то чего бы я так боялась? Днем еще не так… Народ ходит по улице, и у нас на работе как-то не так страшно. Но ночью…

Она дрожала, как в лихорадке. Зубы ее стучали, и она безвольно, как загипнотизированная, оглядывалась на дверь, словно чья-то сильная рука поворачивала ее голову в ту сторону и она должна была, должна была посмотреть, убедиться, не стоит ли в дверях муж, не вынырнул ли из пропасти военных лет, не явился ли, чтобы исполнить обещание.

— Ну, сегодня вы ляжете и будете спать.

— Нет, нет…

— Да! Я отворачиваюсь, раздевайтесь и ложитесь в постель.

Она послушалась. Натянула до подбородка одеяло. Со своими растрепавшимися волосами она совсем стала похожа на маленькую девочку.

— Вот так, а теперь закройте глаза и спите.

— А вы уйдете?

— Я посижу около вас немножко.

— Алексей Михайлович…

— Что?

— Вы не поцелуете меня? — спросила она по-детски жалобно.

Он наклонился и поцеловал горячую гладкую щеку. Она охватила его шею.

— Я вам нисколько не нравлюсь? Вы хотите уйти?

— Нравишься, Тамара… и именно поэтому я должен уйти…

— Какой ты!..

— Такой уж уродился, Тамара, ничего не поделаешь…

Она вздохнула. Алексей сидел подле нее и машинально гладил рассыпавшиеся по подушке волосы.

— Если бы ты остался…

— Не останусь, не говори глупостей… А тебе надо спать. Спи спокойно.

— Ну да, спокойно…

— Если кто-нибудь идет по лестнице, ему приходится пройти мимо наших дверей, я услышу раньше, чем ты. И как только услышу — выгляну.

— В самом деле?

— В самом деле. Так что тебе нечего бояться.

— Да?.. Ты сильнее его, — сказала она. — Только это все равно не поможет…

— Не думай о глупостях и спи, — сурово прикрикнул он. — Я ухожу, запри дверь на ключ.

— Все равно не поможет, — сказала она жалобно, но уже не пыталась удержать его.

Он вышел. Осторожно открыл дверь к себе, в лицо пахнуло теплой тишиной квартиры. Ася крепко спала, свернувшись клубочком на своей кровати. Лампа догорала, моргая угасающим огоньком. На шкафике в кухне мерно тикал будильник, отмеряя ночные часы. За стеной, словно эхо далекого грома, слышен был храп. Наверху гремели мебелью и кто-то разглагольствовал громким голосом.

Алексей постоял минуту, вслушиваясь в отзвуки ночной жизни дома. Вдруг внизу хлопнула дверь, по лестнице кто-то ощупью поднимался. Он узнал легкие шаги Людмилы.

VIII

— Простите, Людмилы нет дома?

Алексей поднял глаза от книги. Он сильно простудился и уже несколько дней сидел дома, что мало улучшало его настроение. В дверях стояла женщина в темной шубке.

— Нет, Людмила ушла.

Женщина постояла в нерешительности.

— Она не говорила, когда вернется?

— Должна скоро быть.

— Она условилась со мной, я была уверена, что застану ее.

Нужно было пригласить ее подождать, и Алексей неохотно сделал это.

— Заходите, пожалуйста, она должна скоро прийти.

Незнакомка присела и расстегнула воротник шубки. Алексей продолжал читать, но ему казалось, что он чувствует на себе взгляд гостьи, и это раздражало его. Наконец, он поднял глаза и действительно встретил знакомый, как ему показалось, взгляд. Он пытался вспомнить, но никак не мог. И все же в голове всплывало какое-то туманное, стершееся воспоминание. Он опустил глаза на страницу и раздумывал. Да, он определенно где-то ее видел, в ней было что-то знакомое и вместе с тем чуждое, и все это вместе беспокоило и раздражало его. Он взглянул еще раз.

— Откуда я вас знаю? Мне все кажется, что я вас уже где-то видел.

— Да, Алексей, мы встречались, — ответила она без улыбки. — Меня зовут Татьяна.

— Татьяна?

Алексей встал. Издалека сверкнуло воспоминание, прояснилось. Ну, конечно же, это Татьяна, птичий щебет, комнатка, набитая бумажными цветами… Самая идиотская из всех могущих произойти идиотских историй… И это Татьяна! Лицо без улыбки, суровые линии губ и глаза, — какие странные глаза…

— Татьяна, — повторил он неуверенно.

— Да, Алексей, это я.

Она не смутилась и не опустила глаз. Она смотрела на него серьезно, и теперь, когда он уже знал, что это она, он не мог уловить никакого сходства между той щебечущей маленькой женщиной и этим спокойным, сдержанным человеком.

— Давно не видались, — пробормотал Алексей, не зная, как держать себя.

— Да, давно, — подтвердила она.

— А теперь…

— Теперь я живу здесь, работаю вместе с Людмилой. Она никогда тебе не говорила?

— Нет, — смутился он. Он никогда не расспрашивал ни о ее работе, ни тем более о ее подругах и сотрудницах и теперь еще раз осознал, что ничего, решительно ничего не знает о своей жене.

— А… твой муж? Коля, неправда ли?

Она смотрела в окно.

— Моего мужа нет в живых.

— Умер?

— Погиб.

Необходимо было что-то сказать, но Алексей, не знал что. Нужно ли выражать сочувствие, или это для нее давно поконченный вопрос.

— Впрочем, ты, вероятно, слышал о нем.

— Я?

— Как и все… Коля… Ты, вероятно, читал. Николай Барвенко — это как раз мой Коля.

— Николай Барвенко? Это было еще…

— Да, в сорок первом. Его взяли в плен. Прибили к стене. Вырезали ему звезду на груди. Сдирали с него кожу. Это был мой Коля.

Она говорила это спокойно, как сомнамбула, уставившись в одну точку за окном. Алексею стало холодно.

— А я ему изменяла. Не только с тобой, Алексей. И с другими. Он не знал, он мне верил, мой Коля…

Лицо было спокойное, но пальцы стиснули сумочку так, что побелели суставы.

— Не нужно, Таня, успокойся, — шепнул он беспомощно.

— Я спокойна, Алексей, я спокойна… Но ты понимаешь, что самое страшное? Что он никогда не узнает. Что, выходит, я обманывала его до самого конца, и этого уже нельзя поправить. Что никогда нельзя будет прийти и сказать: так и так, а теперь решай, как хочешь. Нет, даже умирая, он думал обо мне хорошо. Но я уже никогда не сотру с себя клейма обманщицы, понимаешь?

— Для него это, пожалуй, было лучше.

— Неправда, неправда. Для него, который умер за свою правду, за нашу правду… На кресте, в огне — и не сказал ни слова, не обманул доверия… Как же могло быть для него лучше, чтобы ему лгали, столько лет лгали? Нет, это-то хуже всего. Можно лгать, можно обманывать. Но подумать, что я обманывала Николая Барвенко…

Татьяна вдруг осеклась. Он молчал.

— Прости, все это лишнее, но я увидела тебя, и как-то… все опять всплыло. Но так уж теперь будет всегда.

— А теперь… теперь что ты делаешь?

— Теперь? Представь себе, учусь на медицинском на старости лет. Разрешили — как вдове Барвенко. Я студентка. Учусь и, кроме того, работаю на пункте по переливанию крови, вместе с Людмилой.

— Так что ты будешь врачом?

— Да, я буду врачом.

— Раньше ты работала на почте?

— Это давно… А потом — нигде. Просто так. Ты же видел тогда.

— Да. Это было давно…

— Тебе не кажется, что эти годы, годы войны, продолжаются уже века? За всю жизнь не пережито столько, сколько в любой из этих дней.

Вошла Людмила. Она остановилась у дверей, глядя на мужа и гостью. Людмила знала, как не любит Алексей, когда кто-нибудь приходит, и с беспокойством подумала, что ее опоздание, вероятно, раздражает его. Но они, оказывается, разговорились. Татьяна кивнула ей головой.

— Давно ждешь?

— Не очень. Мы разговаривали с Алексеем. Оказывается, мы действительно знакомы. Помнишь, я тебе говорила?

По лицу Людмилы Алексей легко угадал, что Татьяна говорила ей не только о знакомстве. Какая-то тень прошла по голубым глазам, усеянным коричневыми крапинками. Татьяна встала.

— Ну, так дай мне тетради. Мне нельзя опаздывать.

Людмила долго рылась на полке, разыскивая свои старые записи по биологии. Гостья сунула их подмышку и вышла, равнодушно простясь с Алексеем.

Алексей не мог удержаться, чтобы не поговорить о Татьяне с женой. Все это было так неожиданно и странно.

— Как она ужасно изменилась…

— Ты ведь знал ее еще в вузовские времена?

— Да, трудно поверить, что это тот же человек.

— Лучший работник нашего пункта.

Он хотел спросить еще что-то, но удержался, — каждое слово о ней могло стать опасным, свернуть на нежелательный путь. Подумать только, что это была Татьяна — легкомысленная хохотушка. Война создала ее сызнова, разбудила в ней то, что спало где-то на дне, быть может создала то, чего вообще не было? Как она тогда сказала? «Милый, милый, милый, ты не можешь себе представить, какой он милый и веселый!» Николай Барвенко, истекающий кровью, замкнувшийся в упорном молчании, знамя, символ верности и мужества. Что же представляют собою люди? Что в них таится, что в них подлинно и существенно, а что только видимость? И это — куда ни глянь. Хоть бы эта размалеванная Тамара, — несчастный, вечно дрожащий от страха ребенок, — однажды она открыла ему свое подлинное лицо, а потом снова стала жеманной соседкой, бросающей ему на лестнице кокетливые улыбочки. И война, придавившая всех невыносимым бременем, перевернувшая все, уродующая и облагораживающая души, сталкивающая людей на дно и поднимающая их на вершины героизма.

Фронт был далеко. Он все более удалялся, и казалось, что война ведется где-то далеко-далеко, а здесь грудь уже может дышать свободно. Но это неправда. Уже не прилетали вражеские самолеты, не грохотали орудия, не лаяли минометы. Но война была, простирала над городом свои мрачные крылья. Она жила в сердцах, в умах, в глазах людей, которые стали иными, не такими, какими были раньше. Тысячами нитей были связаны все мужчины, женщины, дети с катящимся на запад фронтом. Они тысячами нитей были связаны с месяцами и годами, пронесшимися огнем и бурей над родной землей, а когда придет победа и кончится весь этот кошмар, кончится ли он в сердцах людей, которые принуждены были столько времени жить под его гнетом. Он вспомнил свои недавние переживания.

Как-то вечером он зашел к соседу-сапожнику. Было уже поздно, и пока он разговаривал о подметках и набойках, с койки, стоящей в углу, на него смотрели черные, широко раскрытые детские глаза.

— Что же это у вас малыш еще не спит? — спросил Алексей.

Сапожник покачал головой.

— Горе у нас с ним… Не спит и не спит. До самого утра лежит вот так и слушает, слушает…

— Что слушает?

Сапожник наклонился к Алексею и громким шепотом объяснил:

— Самолеты слушает, не летят ли. Немецкие.

— Что за вздор? Бог знает с каких пор не было налетов, и больше не будет.

— Я-то знаю, а вот он… Уговариваем, уговариваем, мать иной раз рассердится, так и шлепка даст, да разве это поможет? Днем все в порядке. А как вечер — точка, ни за что не уснет. Как паутинка стал, а мальчонка был славный, живой такой… Вон лежит и прислушивается.

Алексей посмотрел на мальчика. На бледном, узком личике лихорадочно горели глаза. И Алексей видел — тот не замечает его. Он смотрит куда-то в темноту за стенами дома, в мрачное пространство, в котором могут загудеть, глухо зарокотать моторы. Напрягая слух, малыш ожидает жужжащего далекого звука и оглушительного взрыва, от которого содрогается земля и летят вверх фонтаны кирпича и извести. Сейчас еще ничего — горит свет, отец корпит на своей табуретке. Но потом погаснет лампа, в темной комнате раздастся спокойный храп взрослых, изнуренных дневным трудом, и он останется один, один-единственный бодрствующий, один против ночной тьмы, в которой таится ужас.

Алексей до боли почувствовал муку ребенка, вспомнив собственные ночные страхи. Он наслушался когда-то рассказов о разбойниках и вообразил, что они нападут на их дом. Отец, мать, Сонька спят, спит собачонка, она никогда ничего не слышит. И вот они войдут и убьют. Он один не спит, ждет, что будет, прислушивается. И воздух и тьма наполняются звуками — звенящими, протяжными. Стук. Только спустя долгое мгновенье он осознает, что стучит его собственное испуганное сердце. Лишь рассвет, просачивающийся сквозь щели ставен, приносит избавление.

— С чего это с ним?

— Да что ж… Мы жили в местечке, а местечко разбомбили до основания. Каждую ночь, каждую ночь, как десять часов, летят. С тех пор с ним и сделалось. Не спит и не спит, бледный такой. Мы уж и к доктору ходили и в поликлинике его сколько раз осматривали, а сделать ничего не могут… На всю жизнь останется это, что ли?

И Алексею вспомнился светловолосый, четырехлетний мальчик, с которым ему как-то пришлось укрываться в подвале от налетов. Малыш, глубоко вздохнув, вдруг сказал серьезным, недетским голосом:

— Хоть бы она, наконец, упала и попала в нас, эта бомба, чтобы уже больше не мучиться.

Алексей подошел к лежащему мальчику и погладил его по голове.

— Ты слышал сегодня сводку? Наши опять продвинулись. Фронт теперь далеко. Очень далеко. Немцы уже не прилетят сюда, не могут. Во-первых — далеко, а во-вторых, теперь им уже не до того, теперь они за свою шкуру дрожат.

— Я знаю, — бледными губками ответил ребенок. Но неподвижное выражение его лица не смягчилось. Оно оставалось таким же, и Алексей видел, что малыш слушает не его, а таинственные голоса ночи и, может, так же, как тот, в подвале, жаждет, чтоб уж скорей, чтоб зажужжало, загудело, разорвало землю и небо громами взрывов, чтоб уж не ждать, не мучиться дольше.

Кто вычеркнет из памяти этого ребенка воспоминания о свирепствовавшей грозе, о кровавой от зарев ночи, свистящей, грохочущей, извергающей железо, истекающей кровью, дышащей дымом и пожарами! Всегда ли он будет так ждать, слушать, дрожать от страха? Каким будет этот ребенок, когда вырастет, омраченный крыльями тревоги, разъеденный мукой ожидания в ночном одиночестве? Посев страха калечил души многим, испепелял их, и уже не помогало то, что фронт был далеко, что близилась победа. И никто не уцелел, ни для кого война не прошла даром — на каждом остался ее след, более или менее глубокий.

А Людмила? Какая она теперь и в какой степени коснулась ее рука войны, та рука, которая из глупой потаскушки Татьяны сделала человека, а из Петьки — бандита и убийцу?

«А я?» — подумал Алексей, и ему сделалось невыносимо тяжело.

Вот если бы увидеть страх в глазах врага, в глазах трепещущих в подлом страхе людей, которые хотели господствовать. Сосчитать каждую каплю крови и каждый сожженный дом, каждого убитого ребенка — и отомстить до конца. Но это-то как раз и не было дано Алексею, это-то и было для него безвозвратно потеряно. И вот приходится жить с этим гневом в сердце, с ненавистью, которая, не получив пищи, пожирает его мозг и сердце.

В дверь постучали. Людмила открыла.

— Тебе письмо.

Он медленно открыл треугольный конвертик. От Торонина. Алексею не хотелось и читать. Письмо от фронтовика, письмо от человека, который втягивает в ноздри дым пылающих вражеских городов. Что теперь общего между ними? Когда-то ему казалось, что с Торониным трудно говорить, потому что тот не пережил ночей под звездами в тесном кольце окружающих неприятельских войск, ночей одиночества, упорной веры, первобытной, пещерной борьбы. Но теперь перевес был на стороне Торонина, шедшего на запад, на запад, все время на запад. Каким далеким должен казаться ему инженер Дорош, который не знает и никогда не узнает уже вкуса победы, для которого день триумфа, когда люди выйдут на улицы, когда песня ударит в небо, когда страна захлебнется радостью, будет праздником приветствующих, а не приветствуемых.

Да, ему пришлось до дна испить чашу поражения, а вино победы пьют другие.

Но Торонин мало писал о победах и походах. Видимо, тому уже не о чем с ним говорить. Просто нашлась свободная минута, и он вспомнил о приятеле, набросал ему несколько слов. В конце Алексей заметил приписку:

«Нина тяжело ранена и лежит в госпитале. Если ей будет лучше, ее отвезут домой».

Нина… блеск черных глаз и непослушные волосы, растрепавшиеся вокруг лица. Нина… Она писала ведь ему, и он ей даже не ответил. А теперь, может быть, уже поздно…

Рука с письмом упала на колени, и он задумался.

— Что случилось? — тихо спросила Людмила.

Он посмотрел на нее невидящими глазами. Что случилось? Хуже всего то, что ничего не случилось. Он не почувствовал ни боли, ни беспокойства. Нина была оттуда, из иного мира, из которого его изгнала контузия.

Он разорвал письмо на мелкие клочки и бросил его в печку. Людмила не повторила вопроса. Морщинка на ее лбу углубилась, но она ничего не сказала.

Алексей большими шагами ходил по комнате, наталкиваясь на стулья, задевая стол, шкаф. Тесно, ужасно тесно было здесь. Он больно ушибся об угол этажерки, сел, взял книгу и, пробегая глазами страницу, думал о другом.

Пришла Ася, торопливо, как всегда, пообедала и, видимо почувствовав напряженную атмосферу, куда-то убежала по своим делам. Людмила ушла на дежурство; вопреки своим ожиданиям, Алексей не воспринял одиночество, как облегчение. «Нина ранена», — повторял он. Но эти слова были лишены смысла: слова были лишены содержания, чувства — окраски. А Людмила и не спросила — ее не интересовало, — что это за письмо. О чем она думает, чем живет? А может, в ее жизни уже есть кто-то другой, и потому ей так легко сохранять равновесие возле мужа, который, он отлично знал это, отнюдь не приятен ей?

«Почему я все время думаю о Людмиле, а не о Нине?» — спохватился вдруг Алексей, но ответить себе на этот вопрос не смог.

За окнами темнело. Он не зажигал лампы и сидел в каком-то оцепенении. По коридору ходили люди, раздавались голоса, с улицы доносился вой машины, видимо не могущей взять подъем. И вдруг во все эти звуки ворвался иной, новый звук. Дрожащая, чистая нота.

Алексей прислушался. В коридоре смолкли шаги. В квартире напротив приоткрылась дверь. Слышно было, как открываются другие — внизу и вверху. Алексей тоже открыл свою дверь. Из тьмы коридора запахло капустой. Но он не заметил этого, хотя обычно это его раздражало.

Сверху плыла мелодия скрипки. Рыдающая, сладостная, широкая, она наполняла закоулки темнеющего дома, предвечерний мрак, словно голос из другого мира. Она лилась звенящей трелью, гасла и вновь поднималась. Поднималась высоко — казалось, к звездным путям за хмурым небом, и падала вниз, бессильная и рыдающая.

Нет, она не была печальна. В ней было что-то, что поднималось над печалью и над скорбью высоко к темному небу, где скорбь теряет свою земную тяжесть и грусть перестает быть грустью. Алексей закрыл глаза, вслушиваясь. Он перестал сознавать, что на скрипке играет человек. Мелодия жила будто сама по себе. Она наполняла собой грязный, мрачный дом, пронизывала сырые стены, и дом перестал существовать, стал музыкой. Она пронизывала сердце, и человек перестал существовать, становился музыкой. Звуки вели его в пространство без конца и края, сливались с ним. Не было мыслей, но был целый мир, и в этом мире не было ни крови, ни огня, ни дыма.

Алексей знал — Тамара сидит теперь спокойно у стола в своей комнате. Она открыла двери и слушает. Там, внизу у сапожника, бледный мальчик не напрягает слуха, он лежит спокойно, не всматривается расширенными глазами в мрак, стараясь уловить далекий, звенящий рокот мотора.

Там, наверху, старый художник дрожащими руками вынул из черного футляра скрипку, чудом уцелевшую в военном пожаре, на дальних путях эвакуации. Откуда же этот старый человек знает тайну жизни и смерти, тайну музыки?

О чем поет скрипка? Алексей вспомнил, как он раньше слушал иногда музыку. Это бывало по-разному. Прелюдия Шопена. Там цвел сад из роз, и в саду двое любили друг друга, а на башне били часы, — тяжелые, размеренные звуки падали в аромат роз, в сладостное забытье. Один удар — минует поцелуй, минует мгновенье счастья, которое не вернется.

И была такая музыка Чайковского: несется по лугу ручей, сверкает серебряная вода, низко над водой склонились ветки вербы. Было и многое другое, запомнившееся по концертам и радио. Музыка несла с собой образы, раскрывала чью-то судьбу. И твою собственную судьбу, непонятным образом скрытую в ней.

Но тут не возникали перед глазами никакие картины — музыка была над всем, и ее невозможно было перевести на человеческий язык. Она была своя, особенная. И Алексей на мгновенье почувствовал дикую, необузданную тоску — по чему-то неуловимому, неопределенному. Стать хотя бы на секунду как эта музыка, до глубины спокойным, до глубины чистым, до самой глубины правдивым. Вылезть из этой кожи и стать другим, новым Алексеем, не борющимся с самим собой. Сохранить в себе эту мелодию, слышать ее внутри себя.

Но музыка скрипки умолкла, и лишь мгновенье еще звучало в воздухе ее последнее эхо, высокий звук, пронизывающий, как серебряная стрела, летящая из тучи. На лестнице снова захлопали двери и застучали шаги, и Алексей услышал в коридоре, под дверью Тамары, шамкающий, тягучий голос Феклы Андреевны:

— А я к тебе, милочка, на минутку… Думаю, одна сидишь, чайку вместе попьем…

И, как волна, нахлынуло, набросилось все то, что было действительностью, — запах капусты из коридора, крики в квартире внизу, назойливый звук вечно капающей из водопроводного крана воды, письмо от Торонина. Мелодия скрипки была далеко от всего, она была из иного мира, наполняла сердце чистыми звуками, которые пробуждали в душе кротость и печаль.

И все же что-то осталось от этих колдовских минут, когда он на мгновенье почувствовал крылья. И когда Людмила вечером пришла усталая, он сам предложил ей:

— Отдохни, я поставлю чай.

Она высоко подняла брови от удивления, — он уже давно отучил ее от такой заботливости, — но ничего не сказала. Алексей растапливал печку, колол на щепки сырое полено. Людмила снимала мокрые ботинки, он заметил, что подошвы были дырявые.

— Нужно отнести к сапожнику, — пробормотал он и тотчас вспомнил, что он ведь давно уже обещал достать через знакомого кожу на починку ботинок Асе. И Людмила не удержалась, чтобы не заметить холодно:

— Гораздо нужнее починить ботинки Асе, она уже схватила насморк.

Это был упрек прямо по его адресу. И с него моментально слетела вся нежность и то неуловимое, что пробудила в нем на мгновенье скрипка.

— Это, разумеется, моя вина, да? Целый день бегает по городу, не удивительно, что простудилась.

— Она бы не простудилась, если бы у нее ботинки были крепкие, ты ж говорил, что можешь достать…

— Вот уж, поистине, нет у меня других забот, кроме сапожника и ботинок…

— Не думаю, чтобы это было настолько сложно.

— Не думаешь… Просто забыл — и все.

— В том-то и дело.

— В чем?

Он ощутил вдруг радостную дрожь. Этого-то он и ждал — скандала. Настоящего, крепкого скандала. Такого, какие бывали время от времени между ними, когда они любили друг друга.

Они вспыхивали оба — он и Людмила, и потом долго оба смеялись над собственной глупостью. Но с момента его приезда они оба задыхались в нестерпимо тяжелой атмосфере и ни разу не поссорились. Теперь у него было предвкушение скандала. Наконец-то выговориться, обругать, увидеть, как она сердится, как краснеют ее маленькие уши и сжимаются пальцы, как глаза начинают метать молнии.

— В том, что ты забываешь о таких простых вещах для тебя и таких необходимых для нас.

Нет, глаза не метали молний, уши не покраснели. Она сказала это холодно и спокойно, как всегда теперь говорила. Но Алексей еще надеялся.

— Очень любезно из-за каждого пустяка грызть человека.

Она хотела что-то ответить, но прикусила губы.

— Ну скажи, скажи же, что ж ты замолчала?

— Мне нечего сказать.

— В самом деле… Любопытно, что тебе теперь всегда нечего сказать.

Она взглянула на него холодными глазами, как на чужого, далекого человека. Он воспринял ее взгляд, как оскорбление, но она молчала, и придраться было не к чему. Прежде чем он нашел предлог к продолжению ссоры, явилась Ася.

— Добрый вечер! Как ты себя чувствуешь, папочка? Знаешь, у Мариного папы тоже грипп и Мара говорит, что от этого лучше всего есть чеснок. А ты любишь чеснок? Знаешь, у нас есть один мальчик, от него всегда пахнет чесноком. Некоторые даже с ним не хотят сидеть на одной скамейке, знаешь? А мне вот ничего, чеснок пахнет лучше, чем лук, правда? Салют слышал? Ну, смотри, какой ты, ты же вчера сказал, что будешь ставить значки на карте, а сам не поставил, теперь придется и за вчера и за сегодня. А вот это, как это называется, в газете было, так я совсем не могу найти, знаешь? Должно быть, какая-нибудь совсем маленькая местность, правда? А знаешь, у Мары висит такая большая-большая карта, не такая как у нас, им даже пришлось повесить ее в прихожей, и она висит в прихожей, и там все-все есть, даже такие совсем маленькие, вот которые «населенные пункты», знаешь? Мама, можно мне взять к хлебу этого смальца? Ужасно люблю смалец. А Вова сказал, что бандитов поймали, знаешь?

— Каких бандитов?

— Ну, тех… «Черную змею». И Вова говорит, что их будут судить, и каждый сможет пойти послушать. Ты пойдешь? Я бы не пошла, не люблю смотреть на бандитов. Но это хорошо, что их уже поймали, правда? А то некоторые боялись по вечерам ходить по улицам, потому что разденут. А сейчас можно будет, правда?

— Что еще за Вова?

— Ох, какой ты! Сапожников Вова. Он же иногда ко мне приходит. А он был под немцем, знаешь? И немцы посылали его на базар продавать вещи, потому что им, понимаешь, нельзя было ходить на базар.

— Ты подавишься, Ася, — сделала замечание Людмила.

— Нет. Некоторые давятся, когда во время еды разговаривают. Но я никогда не давлюсь, видно, я уж так устроена.

— Какой это Вовка? Такой бледненький?

— Нет, какой ты!.. Оказывается, ты еще никого не знаешь. Тот бледненький — это Толя, а Вова старше, и не сын сапожника, а его племянник. Они удрали, когда немцы пришли, а Вова остался, потому что он был тогда в другом месте. И он был знаком с немецкими офицерами, знаешь? Страшно, правда? Я говорю ему, что он не должен был ходить для них на базар, но он вообще, понимаешь, не очень хороший мальчик. Он и Толю, когда никто не слышит, пугает, что самолеты летят, а Толя так боится, так боится…

— Пора спать, Ася.

— Спать? Уже? А ужин? Ах, правда, смотри, мама, какая я глупая, даже не заметила, что поужинала… А я думала, что успею еще забежать к Дуне, но она ложится спать еще раньше, чем я… Ужасно короткий день, правда? А мне теперь еще нужно связать носки ко дню Красной Армии, прямо не знаю, как у меня времени хватит… Знаешь, папочка, мама научила меня вязать на спицах, раньше-то, когда я была маленькая, до войны, я не умела, а теперь я вяжу очень быстро и свяжу много носков — может, три пары, а может, пять. Только бы шерсти хватило. Это хороший подарок — носки, правда? А ты получил на фронте от кого-нибудь носки?

— Я получил шарфик.

— И еще что?

— И сушеные фрукты, водку… постой-ка, еще что-то было… Ах, да, носовые платки.

— В прошлом году я тоже посылала носовые платки, это легко. Ты, наверно, получил от какой-нибудь маленькой девочки, потому что носовые платки — это самое легкое. И ты ей ответил?

— Не помню — кажется, нет.

— Ну, вот видишь, какой ты… Это очень нехорошо… Она так ждала, так ждала… Хотя ведь ты и нам с мамой не писал… Но ты ведь не знал, где мы, правда? А та девочка ведь написала тебе свой адрес, правда? Почему же ты не ответил?

— У папы голова болит, Ася. Хватит разговаривать, пора спать.

— Голова? — Ася встревожилась. — Так, может, примешь порошок?

— У меня вовсе не болит голова, — сказал Алексей.

Девочка с изумлением перевела глаза с него на мать и обратно. Веселость на ее личике потухла. Она вздохнула и встала.

— Ну, так пойду уж спать — все равно завтра надо пораньше встать. Я обещала Фекле Андреевне, что принесу ей дров, они у нее в сарайчике во дворе, да вот и забыла, теперь придется завтра утром перед завтраком сбегать.

— Ты ходишь к этой?.. — Алексей еле удержался, чтобы не обругать Феклу Андреевну.

— Нет, я к ней не хожу, она никого не впускает в свою комнату, знаешь? Дуня говорит, что у нее там, наверное, какие-нибудь сокровища и потому… Но я думаю, может у нее какая-нибудь птичка, и Фекла Андреевна боится, чтобы она не улетела…

Она пошла в чуланчик умываться. Людмила тихо заметила:

— Ты хотя бы в присутствии ребенка…

— Что в присутствии ребенка? Тебе хочется сделать из меня этакого домашнего тирана, — когда у него голова болит, то ребенок должен молчать и прочее? Этого тебе хочется, да?

Людмила пожала плечами.

— И зачем ты позволяешь ей водиться с этой старой жабой? С какой стати Ася носит ей дрова?

— Я не позволяю и не запрещаю. Та ее попросила, и очень хорошо, что Ася хочет помочь.

— Да уж действительно…

— А ты бы хотел, чтобы она смотрела на людей, как ты, и обращалась с ними, как ты?

— А как я с ними обращаюсь? — повысил голос Алексей.

Но Людмила замахала рукой, и Алексей тревожно оглянулся на дверь импровизированной ванной.

— Чего ты собственно хочешь от меня сегодня? — сказал он пронзительным шепотом, который неприятно прозвучал в его собственных ушах.

— Ничего я не хочу ни сегодня, ни не сегодня…

— Ах, вот как… — Им снова овладела глухая злоба. Какая она спокойная, как холодно смотрит на него. Может, у нее и в самом деле есть кто-нибудь другой, а своего мужа она ненавидит, как помеху и препятствие?

— Я ничего не хочу, кроме того, чтобы ты не портил жизнь ребенку.

— Это я порчу ребенку жизнь? Что ж я такое делаю?

— Ей незачем отдавать себе отчет в твоем отношении ко мне.

— В моем отношении к тебе? А какое же это мое отношение к тебе?

Она наклонилась к столу, на щеках ее виднелась золотистая тень, следы загара, который не сходил с ее кожи весь год. Неожиданно для себя он положил руку на ее руку.

— Люда…

Она отшатнулась и взглянула такими испуганными глазами, что это утвердило его в неуловимом до сих пор, ничем не обоснованном подозрении, что она влюблена в кого-нибудь другого, что, быть может, она живет уже с кем-то другим. Иначе, почему ее так испугало собственное имя, которым ее звали в университетские времена, имя времен их любви, о котором он почти забыл теперь, вернувшись? Почему так затрепетали ее ресницы? В сущности она почти не изменилась — только эта морщинка на лбу, придающая лицу суровое выражение, и легкий изгиб губ, которого раньше не было.

Двери чуланчика хлопнули, и Ася в рваных тапочках снова появилась в комнате.

— Уже умылась. А до войны у нас была ванная, правда? Я помню, как купалась в ванне. Но я бы и теперь в ней поместилась, правда? А знаешь, там, где мы были, было такое большое деревянное корыто, а воду приходилось носить из реки. А когда был глубокий снег, к реке было ходить трудно, потому что сугробы, и мама растапливала снег, и я в нем купалась, и, знаешь, вода была не совсем прозрачная, но не потому, что грязная, а потому, что из снега, правда, мама? Ты, наверно, сейчас тоже пойдешь спать? Ведь ты простужен, правда? Но я тебя все-таки поцелую в лоб, я не заражусь, ты знаешь, я никогда не заражаюсь. И когда у нас там был тиф, так мама боялась, что я заражусь, а я не заразилась, а мама заразилась. Но мама потому, что помогала ходить за этими больными… Правда? Ну, я уж пойду, спокойной ночи.

Алексей ощутил на щеке влажные теплые губы и почувствовал особый молочно-цветочный запах, каким пахнут дети. На миг в нем снова ожило то чувство — мелодия скрипки, чистый, звенящий, крылатый, воздушный тон, отзывающийся в душе сладостной трелью. Ему захотелось заплакать. Над Асей, над собой, над всем…

Он почувствовал себя одиноким и покинутым. Какой дьявол сидит в этой женщине, в этой Людмиле? Что она думает, вот хоть и сейчас, с нахмуренным лбом перемывая после ужина стаканы и тарелки? Чего бы он не дал за то, чтобы узнать, о чем она думает, — и он почувствовал себя глубоко обиженным тем, что если даже она и думает о нем, то это вряд ли добрые мысли.

IX[1]

— Ася, хочешь посмотреть что-то интересное?

Девочка неуверенно остановилась на лестнице. Вова сдвинул кепку набекрень.

— Говорю тебе, не пожалеешь.

— А где?

— Здесь же, близенько. Надо только взобраться на чердак.

— Там ведь закрыто.

— О-ва! — свистнул сквозь зубы Вова. — Закрыто — тоже мне… Я покажу тебе, как открывается.

— А что там?

— Сама увидишь. Кому-нибудь другому я бы не показал, но тебе покажу.

Ася колебалась, но соблазн был сильнее, чем неприязнь к Вовке.

— А не обманываешь, правду что-то покажешь?

— Какая ты! Ведь если я говорю… Пойдем, пойдем, не бойся.

— Я не боюсь, только…

— Эх, не то раздумаю, а потом жалеть будешь.

Девочка пошла за ним, вертя кончик косички. У Вовки на ногах вместо ботинок были слишком большие калоши, подвязанные шпагатом, и, ступая, он смешно подбрасывал ногу, словно это обувь влекла его вперед, а не он переставлял ноги куда хотел.

— Вот смотри.

Он достал из кармана согнутый гвоздь, и замок на заржавленной скобе сразу же отскочил.

— Задаст тебе дворничиха, когда увидит.

— Не увидит. Ты ведь ей не скажешь, ты же не доносчица?

Оскорбленная Ася пожала плечами.

— А впрочем, даже если и скажешь, мне все равно. Я не боюсь дворничихи.

— А управдома?

— Фу, управдом… Если хочешь знать, я никого не боюсь.

Чердак был темный и пустой, трубы стояли здесь, как забрызганный известью лес. Сквозь железо просвечивали щели. Было душно и неприятно. Ася вздрогнула.

— Здесь есть крысы?

— Откуда! Осторожно, переступи эту балку, вот здесь.

— Ты и крыс не боишься?

— Тоже мне!.. Я покажу тебе как-нибудь во дворе, как я стреляю в них из рогатки. Хочешь?

— Нет… А фашистов… фашистов ты тоже не боишься?

Вовка взглянул на нее исподлобья.

— Выдумала!.. А почему тебе пришли в голову фашисты?

— Не знаю.

— Видели мы и фашистов, — протянул он медленно, протирая ладонью какое-то замазанное окно.

— Что это?

— То самое… Смотри, здорово видно.

Она прильнула носиком к грязному стеклу, но сперва ничего не увидела.

— Видишь?

— Крыша…

— Нет, нет, там, дальше, смотри прямо перед собой, напротив, видно ведь.

Только сейчас Ася разобралась. Словно здесь же, перед ней, рукой подать, было окно. В комнате горела лампа и было ясно видно, что там происходит.

— Это комната Феклы Андреевны? — спросила Ася сдавленным шепотом. Ей казалось, что та может услышать, хотя это было далеко и между чердаком и окном зиял провал двора.

— Видишь?

— Вижу.

Фекла Андреевна ходила по комнате, иногда ее вытянувшийся силуэт закрывал лампу, и над столом мелькали черные тени рук, причудливо увеличенные.

— Что это?

— Смотри, смотри.

На столе, на стульях, на диване Фекла Андреевна раскладывала какие-то предметы. Ася поднялась на цыпочки, чтобы лучше разглядеть. Вова поддержал ее.

— Теперь хорошо?

— Да, только… что она делает?

Мальчик захихикал.

— Сокровища свои раскладывает, понимаешь?

— Какие сокровища?

— Ну, жратву, конечно!

Да, теперь она видела. Мешок с мукой — старуха засунула руку в его содержимое, поднесла руку к глазам, а потом пересыпала сквозь пальцы белые струйки. Из второго мешочка — это, очевидно, была гречневая крупа — падал коричневый ручеек. А затем ящик с сахаром. Потом сухари, целая гора сухарей.

Теперь Фекла Андреевна отошла от стола и любовалась всем тем, что стояло и было разложено в ее маленькой, тесной комнате. Крупы, мука, консервы, сушеные фрукты, колбаса, запасы продовольствия, тщательно собираемые, стаскиваемые откуда возможно, ревниво скрываемые от людских взоров.

— Но что она делает? — недоумевала девочка.

Вова пожал плечами.

— Ох, какая ты! Любуется, понимаешь? Смотри, как она улыбается, видишь? Старая скупердяйка! И за десять лет не сожрала бы этого.

Ася соскочила с бревна.

— Не хочу смотреть. И это вовсе некрасиво подсматривать. Ты обещал показать мне интересное, а это вовсе неинтересно.

— О, неинтересно! Смотрите на нее… Неинтересно! А старуха ведь потому всегда так свою комнату закрывает и никого туда не пускает, чтобы люди не узнали… А я ее высмотрел. Она часто так. Разложит все и смотрит, смотрит.

Ася от непонятного волнения вдруг расплакалась.

— А ты чего? Сдурела? Чего ревешь?

— Не хочу, не хочу, ты противный мальчишка, а я не хочу, я иду домой…

— Да иди себе, я тебя не держу. Смотрите, какая цаца. Вон как ревет, вся измазалась.

Ася взглянула на свои мокрые от слез пальцы и испугалась.

— Потому что здесь такая пыль, грязно всюду, а я опиралась.

— Ну, ступай, ступай домой, паинька, умойся, папочке пожалуйся.

— Вот и пойду. И уже никогда с тобой не стану ходить, хотя бы ты не знаю что обещал.

— Как раз, просить тебя буду!

Ася быстро выбралась на лестницу и сбежала вниз. Вова снова прильнул носом к стеклу, назло самому себе, потому что знал уже это зрелище наизусть и без Аси ему вовсе не хотелось созерцать его. Но Фекла Андреевна, словно почувствовав чужой неотрывный взгляд, подошла к окну и, подозрительно выглянув в надвигающиеся сумерки, спустила приклеенный к палке большой лист черной бумаги.

Она снова подошла к столу. Искривленные пальцы перебирали холодную, сыпучую муку, растирали манный песок, ощупывали скользкую поверхность жестяных банок. От наслаждения она прикрывала глаза. Всего было вдоволь. Желтело пшено, сверкал, как алмазы, сахар, шуршал чай в цветных обертках. Она тщательно осмотрела кольцо колбасы, нет ли на ней плесени. Но колбаса высохла, стала как железо, и, твердая и легкая, темнела, как спящий уж. Старуха жевала беззубым ртом, ощущая на языке вкус пищи, сытный, теплый, пахнущий. Это была жизнь, гарантия жизни, щедрое изобилие, обеспечение, уверенность, счастье.

В сотый раз, снова и снова переживала она свое необъятное, непостижимое, острое счастье — она жива. Исчезли дома, улицы, в руинах лежал город, израненный бомбами, изорванный в клочья артиллерийскими снарядами. Не устоял и гранит, базальт и мрамор, а она жива. Десятки и сотни тысяч людей погребли развалины, ледяные глыбы, темная земля — сильных, молодых, цветущих, а она жива.

Сколько здесь пищи: топленое масло в высоком глиняном кувшине — масло, которое может закрасить желтой подливкой белую манную кашу, поджарить омлет из яичного порошка, разлиться во рту невыразимым, подкрепляющим, дающим жизнь вкусом жира. Что бы мы тогда ни отдали за один такой сухарь! А здесь их груды, горы, кучи! Можно размочить их в белом, сладком сгущенном молоке, жевать, высасывать, сколько наслаждения! Копченая грудинка, сколько ее, сколько ее, старательно высушенной, проросшей белым жиром — розовой, упругой, укрепляющей. Полная коробка сыра, желтого, жирного сыра. Можно открыть ее, и тогда ноздри почувствуют острый, сытный, неописуемый запах. А крупа? А мука? А повидло?

Ох, равнодушно и пренебрежительно смотрят люди на старую женщину, на Феклу Андреевну, в истрепанном черном платье, в порыжевшем свитере. Если бы они знали… Ни у кого, ни у кого нет столько, сколько у нее. Нет, никто не умел так, как она, тщательно собирать, доставать, прятать.

Ей казалось, что она держит в руках волшебный жезл, который дает ей силу и власть. Когда-то люди сражались за золото, убивали друг друга за золото, дающее власть. Но чем же было сегодня золото? Ничем. Не укусишь его беззубыми деснами, не согреешь им желудок, не потечет оно теплой кровью по жилам. Смысл и значение его потеряны, — холодный, светлый металл стоил меньше, чем белый кусочек сахара. Это была сила и могущество, это была сама жизнь…

Ей показалось, что кто-то подходит к двери. Она замерла, стараясь не дышать. Да, звонкие шаги. По-видимому, это сумасшедшая Тамара. Старуха оперлась руками о стол, впиваясь взглядом в двери. Нет, они были закрыты — конечно же, крепко закрыты: в замке торчал ключ, задвижка была на месте, на месте и цепочка и еще особая скоба, которую она сама придумала и заказала далеко на окраине города, где ее никто не знал, пожертвовав на оплату банку консервов.

Кто-то постучал. Старуха вздрогнула и прикрыла глаза, словно опасаясь, что там, за дверью, могут сквозь доски почувствовать ее взгляд.

— Фекла Андреевна, это я.

Да, это была Тамара. Она постучала еще раз, забарабанила кулаком в дверь. Постояла минутку, видимо прислушиваясь. Старуха с большой радостью остановила бы на это мгновенье собственное сердце, чтобы его биение не выдало ее.

— Фекла Андреевна!

Нет, она ведь завесила дверь одеялом, даже свет лампы не может пробиться сквозь щели. Пусть та уже уходит, пусть уходит!..

И та действительно ушла. Слышно было, как скрипит лестница, как открываются и закрываются двери.

Теперь можно было прятать все, что наполняло комнату. С сожалением, медленно завязывала она мешки и мешочки. Крепко, чтоб не рассыпалось, чтоб не пропала ни одна крошечка. Обертывала в бумагу пакеты, пакетики, еще раз пересчитывала для большей уверенности уже стократно пересчитанные банки и кулечки. Взяла в руки последнее приобретение — оклеенную голубой бумагой банку сгущенного молока. Сладость и белизна, густота, запах, вкус, жизнь, жизнь!.. Она открыла шкаф, комод, сундук и медленно, расчетливо укладывала продукты одни рядом с другими, одни на другие. Покрывала их старыми лохмотьями, порванным платком, вылинявшей шалью, потрепанной юбкой, закладывала, завешивала так, словно чьи-нибудь глаза могли сквозь закрытую дверь увидеть, подсмотреть ее сокровища. Она запыхалась и устала, но, наконец, комната обрела обычный вид — мрачного склада рухляди, заставленного старой, поломанной мебелью, ничем не выдающего того, что он таит в себе сокровище, таит в себе самое ценное и самое прекрасное: жизнь — ароматную, жирную, густую, сладкую, вкусную, сытую.

Она еще раз оглядела комнату. Нет, нигде не было ни следа. Она не уронила ни одной крупинки, ни одной пылинки муки, ни одного кристаллика сахара.

И тут только старуха ощутила голод. Пробежала мысленно — к Дорошам пойти? Нет, нет, там она была вчера. К Тамаре? У Тамары ничего нет, она вчера была в магазине и, вероятно, по своему обыкновению, все уже съела. Профессор? Да, там она давно не была — сколько уже дней? Наверное, угостят.

Дуня кормила в углу собачку, и старуха посмотрела возмущенно. Белый хлеб! Посмотрите-ка, белым хлебом собаку кормят!.. Но сразу же это оказалось прекрасным предлогом для нее напроситься на угощенье.

— Ой, какой хлебушко… А нам — все черный да черный… Как глина…

— Ничего, Фекла Андреевна, что нам, старикам, нужно? — улыбнулся профессор, пододвигая ей стул. — Прислали мне, так я для внучки. Ребенку все же больше надо… Набегается, напрыгается за день. А мы уже свой белый хлеб скушали, хе-хе, не так ли, Фекла Андреевна? За столько лет…

— Не знаю, как кто. Я что-то этого белого хлеба не так много видела в жизни, — ответила она обиженно, поправляя сползавший с плеч вязаный платок. Но тотчас же протянула руку за тем, черным, что лежал нарезанный на тарелке.

— Был, был у вас, наверное, и белый и черный. Это у всех бывало в жизни, — профессор медленно пил чай, грея о стакан худые пальцы, узкие и длинные пальцы художника. — А впрочем… Так ли уж это важно?

Она взглянула на него прищуренными глазами. Ах, старый гриб! Ну, конечно, что ему… Ему бы уже давно пора преставиться… Смотрите на него, как рассуждает. Втихомолку небось тоже белым хлебом обжирается, а на людях — ишь ты какой скромник!..

— Лишь бы только там, на фронте, было что есть, а мы уж как-нибудь выдержим.

Не отвечая, она кивала головой. Минутку выжидала, не пригласят ли ее, но видя, что профессор рассеянным взглядом смотрит в пространство, протянула сама вилку.

— Сальца попробовать…

— О, извините, — засуетился профессор, — я забыл предложить. Сам-то я не очень, особенно на ночь…

Она торопливо ела, не отвечая.

* * *

Всю ночь Асю мучили кошмары. Топталась по темной комнате Фекла Андреевна, и надо было обязательно от нее спрятаться. А спрятаться было некуда, так как всюду стояли мешки, ящики, свертки, и на каждом сидела страшная крыса с длинным хвостом. Но прежде чем крысы успели броситься на Асю, прежде чем ее заметила Фекла Андреевна, наступило, к счастью, утро, и тяжелый сон развеялся, будто его никогда и не было.

Ася пошла в школу. Из квартиры сапожника выбежал Вова, как всегда в кепке набекрень, с окурком в зубах.

— Как дела, пионерка?

Ася пожала плечами и пошла дальше, подняв голову. Вова подставил ей ногу, девочка чуть не упала на мокрый пол коридора.

— Ты!..

— А ты не задавайся, нечего!

— Ты — противный мальчишка! — сказала Ася, удерживая слезы, и стала собирать рассыпавшиеся книжки.

— Это я уже вчера слышал. Нового ничего не придумаешь?

На улице девочка еще долго не могла избавиться от неприятного чувства, вызванного этой встречей. Какой этот Вова — вечно грязный и вечно держит в зубах потухшую папиросу, как будто он умеет курить. А ведь, наверное, вовсе не курит. И постоянно торчит на дороге — когда она идет в школу или из школы, в магазин или на прогулку. Но она сама виновата — зачем ходила с ним на чердак?

Однако на следующее утро Вова не выбежал в коридор на звук ее шагов. А когда после обеда девочка вышла во двор, к ней подошел незнакомый высокий мальчик.

— Есть у тебя веснушки на носу?

— Какое тебе дело до моих веснушек?

— Есть, есть, я вижу. Ты — Ася?

— Я. А что?

— Вова просил, чтобы ты зашла.

Она покраснела от возмущения.

— Еще чего! Куда это?

— А ты не злись. Он болен.

— А мне какое дело?

— Он сильно болен. Помрет, говорят.

Ася остановилась с раскрытым ртом. Испуганными глазами смотрела на незнакомого.

— Ну, вот… И он просит, чтоб ты пришла.

— Ведь только вчера…

— Вчера было вчера, а сегодня — другой день. Так пойдешь?

Ася растерялась. Она не знала, как поступить. «Вова, вероятно, умрет». А может, снова все это розыгрыш и обман, как тогда, когда он обещал показать ей что-то интересное.

— Я ведь даже не знаю, где он живет.

— Тут за углом. Я провожу тебя.

Она еще колебалась.

— А чего он хочет от меня?

Мальчик пожал плечами.

— Откуда мне знать? Просил, чтоб пришла — и все! А ты, если хочешь, поторапливайся, а то будет поздно…

Ее испугало это слово, и она безвольно пошла за проводником, который молчал, словно воды в рот набрал, и, лишь приведя ее во двор маленького домика, буркнул невежливо:

— Ну, валяй, вторая дверь, а там по деревянной лестнице.

Лестница была прогнившая, ступеньки прогибались под ногами, а на самой середине зияла огромная дыра. Ася осторожно переступила ее и нерешительно остановилась перед дверью. Но дверь раскрылась, прежде чем она успела постучать.

— Кто там лазит?

— Это я, — сказала она робко, поднимая глаза на мужчину с красным, опухшим лицом и фиолетовым носом.

— Что еще за я?

Изнутри раздался какой-то голос, и мужчина отступил в комнату.

— Ага, ты к Вовке. Ну, забредай.

Ей захотелось повернуться и удрать, но она не решилась. Вошла через тесные, заставленные хламом сенцы в темную комнату. В лицо ударила духота, дым махорки и еще какой-то острый, свербящий в носу запах. Глаза с трудом привыкали к полумраку. Ася увидела в углу сколоченный из досок топчан и на нем, под грудой тряпья, Вову. Она впервые увидела его без кепки — темные, длинные волосы падали на лоб, глаза неестественно горели. Худые пальцы блуждали по истрепанному платку, которым он был закрыт до подбородка.

— Пришла, — сказал мальчик не своим, глухим голосом.

— Гостей ему захотелось, — раздался скрипучий голос, и Ася лишь сейчас заметила седую женщину в грязной кацавейке.

— Иди сюда, садись, здесь есть скамеечка, — тем же глухим голосом прошептал мальчик.

Ася присела на краешек, губы у нее тряслись. Женщина у окна что-то ворчала под нос, со злостью перебрасывая тряпки.

— Только этого не хватало, еще приведет кого…

Ася поняла, что говорят о ней, и почувствовала себя еще более неловко. Что это за странные люди, с которыми живет Вова?..

Мужчина с фиолетовым носом плюнул в угол.

— А ты чего? Ступай себе, ступай, будет ругаться, парень помирает, а ты…

— А пусть подыхает, падаль, — буркнула женщина. — Пользы никакой, одна морока… А еще теперь…

— Пусть она уходит! — сказал напряженным шепотом Вова, и мужчина с фиолетовым носом распрямил мощную фигуру.

— Слышала или нет? Раз я сказал иди — значит, иди!

Угроза дрожала в его голосе, и женщина, захватив подмышку сверток, молча вышла из комнаты, хлопнув дверью так, что со стены над топчаном посыпалась штукатурка.

— Я тут недалеко сбегаю, к Ефиму, и сейчас же вернусь, на всякий случай, — сказал мужчина и ушел.

Асе сделалось еще страшнее, когда он ушел. Лежавший на топчане мальчик тяжело дышал, воздух вырывался из его груди со свистом и хрипом.

— Чем ты болен? — осмелилась она спросить, не замечая, что говорит шепотом. Давила, угнетала ее эта полутемная, смрадная комната.

— Не бойся, это не заразное.

— Нет, я не потому спрашиваю…

— Ася… Я хотел…

Он умолк и тяжело дышал, глядя горящими глазами в грязный потолок, на котором вздувалась и трескалась черная от копоти штукатурка.

— Достань мне… Под подушкой… Мне трудно…

Ася осторожно сунула руку. В тряпке, лежавшей под головой, зашуршало сено. Нащупала сверток.

— Это?

— Да, дай.

Вова с трудом высунул руку из-под платка и стал разматывать сверток, от усилия пот покрыл его лоб.

— Дай руку.

Она протянула руку. Маленький, холодный предмет.

— Что это?

— Возьми, возьми, не бойся…

Золотое колечко. На нем сверкали прозрачные мелкие камешки и один большой голубой. Ася испугалась.

— Что это?

— Возьми, это тебе… Я хотел…

Она смотрела непонимающими глазами.

— Нет, нет…

— Кольцо, это настоящее, возьми…

— Откуда оно у тебя?

— Получил… Одна девушка отдала мне, я не украл, нет, нет, правда… Она отдала мне, я помог ей бежать из одного такого места. Возьми, возьми…

Она встала, объятая страхом.

— Не хочу… Я пойду уже.

Сапфир на ладони сверкал холодным чистым блеском. На нее в упор смотрели черные горящие глаза мальчика.

— Возьми, слышишь?.. Это тебе, от меня… Я же умру…

Губки девочки искривились в подковку. Длинные ресницы часто заморгали.

— Возьми. А то тетка заберет своим… или отец пропьет…

Видно было, что ему все труднее становится говорить.

— Поэтому… тебе… Я так хотел… Мне очень жаль, — сказал он вдруг и улыбнулся беспомощной, детской улыбкой.

Ася расплакалась.

— Нет, нет! Я не хочу, чтобы ты умер.

— Это ничего, это ничего… Глупости… А кольцо возьми. А если… так еще завтра… Может, придешь завтра?.. Может, еще…

В сенях раздались шаги, скрипнула дверь.

— А, гостья тут еще?.. Мило, очень мило, что барышня пришла навестить мальчика… Вова, бедняжка!..

Лицо мужчины было еще более красное, в глазах влажный блеск. Видимо, короткая прогулка не прошла даром, — на Асю пахнуло запахом водки. Она торопливо втиснула в лежавшую на платке горячую руку мальчика кольцо и направилась к двери.

— Так я пойду уже… А завтра… завтра приду, — бросила она, поспешно прикрывая дверь. Ее охватил чистый холодный воздух, и она покачнулась. Еще вовсе не было темно, это только в той комнате царил мрак. На улице едва смеркалось. Она вышла со двора, чувствуя, что у нее кружится голова. Медленно шла домой. Что делать? Конечно, лучше всего рассказать обо всем матери. Только… Вдруг вся эта история показалась ей неправдоподобной, как сон. А может быть, ей действительно только приснилось? И как об этом рассказать?

Из-за двери сапожника доносились голоса. Ася услышала, что там отец. Медленно, с бьющимся сердцем она шла по лестнице.

— Ты что так побледнела, доченька? — спросила Людмила. Три коричневых пятнышка веснушек отчетливо выделялись на переносице. Ася опустила глаза.

— Не знаю… Может, устала…

— А где ты была?

Мать задала вопрос просто так, как обычно. Ася задрожала. Надо все рассказать! Но в тот же момент открылась дверь, и вошел Алексей.

— А, Ася!

Он взглянул на нее мельком и сел за стол, на котором Людмила уже расставляла тарелки.

— Послушай, маленькая, ты ведь знаешь этого мальчика, племянника сапожника?

— Сапожника? — голос замер у нее в гортани.

— Ну, этого верзилу, он тут вечно околачивался на лестнице.

— Что такое? — забеспокоилась Людмила.

— Можно бы, кажется, больше внимания обращать на то, с кем бывает ребенок, — язвительно заметил Алексей.

— Не понимаю.

— Воришка и бандит, его подстрелили сегодня ночью, когда он с компанией пытался ограбить «Гастроном».

— Не может быть!

— Как видно, может быть. Сапожник мне сам рассказал.

Ася сидела помертвев. Так это было, так это вот что было… Подстрелили. Вовсе не болен… Там, под грязными лохмотьями, у него рана от пули. И он ничего не сказал. И что теперь, ох, что теперь? Ничего нельзя рассказать. Вор и бандит. Пытался ограбить магазин. И это кольцо. Да, да, наверное тоже краденое… Он сказал ведь: это настоящее…

Она не прислушивалась к спору родителей, счастливая тем, что они не обращают на нее внимания. Дрожала. Нет, нельзя выдать себя. Она ведь сказала, что завтра еще зайдет. А если дома узнают, наверняка запретят. И следовало ли вообще идти? Вор, бандит… Только как он это сказал: «Мне очень жаль…» О чем он жалел — о том ли, что его подстрелили, или же… Нет, не мог он быть таким плохим, этот Вова… И какая комната. И этот пьяный отец… А матери, видно, у него нет, только эта тетка, которая сказала: «Пусть уже подохнет…» Ася вдруг вспомнила, что у нее есть спрятанный в шкафу апельсин, который ей подарил отец. Да, надо Вове отнести апельсин. Может, он еще и не умрет, может, выздоровеет, и тогда нужно будет поговорить с ним и объяснить ему, и он исправится. И, может, его еще примут в комсомол, и все будет хорошо. И чтобы мыл руки, и чтобы не крал, и чтобы не держал во рту этот обслюнявленный окурок… Все это ведь можно будет объяснить ему… И поэтому они не должны, не должны знать, что она там была, что хочет еще пойти. Потом, когда уже все будет хорошо, — другое дело. Но теперь это должно быть тайной — ее первой, важной и страшной тайной.

Алексей враждебно поглядывал на Людмилу. Спокойная-спокойная! Неужели ребенок тоже перестал интересовать ее, как перестал интересовать он, Алексей? Но дело было вовсе не в ребенке, он вообще позабыл об Асе, которая тихонько поужинала и шепотом спросила мать, может ли она на минутку пойти к Дуне. Людмила кивнула головой, — пусть идет, пусть не слышит этой сцены.

Дело было в ней, в Людмиле. Злые, мрачные мысли не давали покоя Алексею. Почему она такая чужая, холодная, неприступная? Как можно найти к ней дорогу сквозь все эти мелкие уколы, неприятности, злые слова, нараставшие между ними день ото дня? Ох, какие прекрасные глаза были у нее, Людмилы! И ведь это была его жена, его женщина, самый близкий ему человек — и она ускользала из рук, шла своим, каким-то особым путем, словно Алексей был ей вовсе не нужен, словно она забыла обо всем, что было между ними, что соединяло их крепкими, казалось, неразрывными узами. Был ли у нее кто-нибудь? Он не мог напасть ни на какой след, не мог ухватить ни одной ниточки, и этот выдуманный им соперник, который заменил его, который должен был быть где-то, несказанно мучил его, терзал нервы, наполнял глухим бешенством.

— Дорогой мой, не могу я изолировать ребенка от жизни и от людей.

— Не нужна никакая изоляция. Но общение с гнилью ни к чему хорошему не приведет.

— Как же сделать, чтобы она не встречала его на лестнице, так же как и я, как и ты. Он постоянно торчал у двери сапожника.

— Но Ася с ним разговаривала, часто разговаривала, — я знаю, мне сапожник говорил.

— Трудно запретить ей разговаривать.

— Конечно! Чудесные методы воспитания — дружба с бандитом. Да если бы еще только это! Ты знаешь, что он оставался здесь во время оккупации?

— Знаю.

— И знаешь, чем занимался?

— Очевидно, спекулировал, как многие другие.

— Спекулировал! Прислуживал в публичном доме, слышишь, в публичном доме! С гитлеровских офицеров сапоги стаскивал, водку им подавал. Четырнадцатилетний парень! А тогда ему, значит, было двенадцать — тринадцать лет. Прекрасное общество для Аси…

Людмила встала с лицом, потемневшим от гнева.

— Это вовсе не Асино общество! Что ты пристал? Мы живем не на необитаемом острове. Откуда ты знаешь, что делали, думали, переживали все эти люди, которые оставались здесь, когда ты был в армии, а я за Уралом? Как их била, швыряла жизнь, как их калечили неволя, страх, насилие? Не одного Вовку — сотни детей фашисты искалечили, изуродовали, растлили. С Асей нужно поговорить разумно, по-человечески, она поймет, а не устраивать ни с того ни с сего дикие сцены. Впрочем, об этом мальчике ты все узнал лишь сегодня, так же, как и я. Так в чем же дело? Трудно расследовать всю жизнь каждого из обитателей этого дома, слишком много их, и я не знаю, оправдалось бы это или нет. Гораздо лучше дома создать ребенку такую обстановку, чтобы он был неуязвим для плохих влияний.

— Это значит, что я не создаю такой обстановки?

— В последнее время ты стараешься создать обстановку ссор и споров, — сухо заметила она, собирая со стола тарелки.

— Ага, я стараюсь, но благодаря твоему удивительному спокойствию, благодаря твоей выдержке это мне не удается? Ну, конечно, ты всегда была совершенством, всегда, всегда, и ничто, кроме твоего совершенства, тебя не интересует.

— Выпей брома, Алексей.

— Ты просто груба.

— Не более, чем ты.

Алексею хотелось вскочить и ударить ее. Эта мысль ужаснула его. И тогда — ведь он знал ее — все уже было бы кончено раз и навсегда. А так? Разве и так не было кончено?

Он склонил голову на руки и мрачно засмотрелся на гладкую поверхность стола. Что это за жизнь? Жалкая, нудная жизнь, в то время как там его друзья идут победным маршем на запад.

Он сжал челюсти так, что заскрипели зубы. Людмила услышала этот звук, но не повернула головы. Все в ней содрогалось. С облегчением она услышала, что Алексей надевает пальто и уходит. Она выждала, пока смолкли шаги на лестнице, и лишь тогда бросилась на кровать и заплакала. Да что же это? Что-то ужасное происходило с ее и его жизнью. Почему, откуда появилась эта враждебность именно тогда, когда они столько перенесли, столько пережили, столько перестрадали и, казалось, более, чем когда бы то ни было, необходимы друг другу?

— Алеша, — прошептала она сквозь сжатые зубы, подавляя рыдание. Он жив, не погиб, не унесла его беспощадная рука войны, не искалечили снаряды, по-прежнему смотрели со смуглого лица проницательные серые глаза, глаза, которые она так любила. Он был рядом с ней и вместе с тем — так далеко от нее. Нет, хуже, чем далеко, потому что тогда можно было бы мечтать, ждать, а сейчас уже нечего ждать, все рассыпалось в прах и пыль. И чем дальше, тем хуже. Может, она ошиблась, может, надо было иначе, сразу же, когда он появился, искренне поговорить, выяснить, не дожидаясь ничего? Может быть, в его жизни уже была другая, одна из тех походных жен, которые делили с ними на войне опасности и страдания, и та оказалась для него более близкой, чем она, Людмила, и те годы или месяцы на фронте имели, могли же иметь больше значения, чем вся их совместная жизнь?.. Нет, она ведь не знала, существовала ли такая женщина. Но ей было ясно, что Алексей ее уже не любит. И тут уже ничем нельзя помочь, ничего нельзя придумать. Может, нужно было как раз по-другому: не замыкаться в себе в спокойном ожидании, а именно плакать, жаловаться, просить? Нет, этого она не смогла бы, даже ценой любви, даже ценой жизни…

Когда девочка вернулась от подружки, мать уже сидела за шитьем со спокойным, обычным лицом.

Ася покрутилась по комнате.

— Мама.

— Что, родная?

— У меня…

— Ну, что у тебя?

— У меня есть одна тайна…

— Смотрите-ка, тайна… Очень большая тайна? — улыбнулась Людмила, но, заметив, как побледнела девочка, сразу же стала серьезной.

— Ты хочешь рассказать мне свою тайну?

— Да… только…

— Только что?

— Только… так трудно… Не смотри на меня.

— Хорошо, я не буду смотреть.

Минуту длилось молчание. Людмила шила, ровно отмеряя стежки. Ася боролась с собой, голос замирал у нее в гортани. Наконец, она встала и, выпрямившись, как ученица, отвечающая хорошо выученный урок, залпом все выпалила. И о чердаке, и о темной комнате, и о кольце, и об апельсине.

— Хорошо, родная, пойдешь, только не одна. Пойдем вместе, посмотрим, что и как. Ему, наверное, нужен доктор, а эти люди боятся его позвать, и мальчик может погибнуть. Надо им объяснить. Ведь и так уже знают, поэтому раньше или позже…

— Его посадят в тюрьму? — спросила Ася.

— Не знаю. Прежде всего, сейчас надо подумать, как ему помочь, правда?

— Да, да, да, — девочка с благодарностью прижалась к матери, и Людмила почувствовала, как от прикосновения пересохшими губами к шелковистым светлым волосам дочурки в ее сердце входит спокойствие.

X

— Что ж это, ты не узнаешь меня, Алексей?

Он остолбенел, уставившись на стоящую на пороге девушку. Из-под шапки — темные волосы кудряшками. Темные глаза, ямка на подбородке.

— Нина…

— Конечно же, Нина, — она порывисто шагнула к нему. Он неловко подал ей руку, и девушка остановилась. Глядя на него, она медленно расстегивала шинель. — Ты не предложишь мне присесть?

— Ну, разумеется, садись, садись!

Ошеломленный, растерянный, он сел первый. Как это случилось, что он уже так давно ни разу не подумал о ней? Словно она упала в бездну забвения и теперь вдруг появилась из нее.

Нина села и осмотрелась. Внимательно, испытующе.

— Тут, значит, и живешь…

— Да, тут и живу.

Воцарилось мучительное, неловкое молчание. Он нервно закурил папиросу. Спичка щелкнула и золотым огоньком отскочила в сторону. Пальцы его дрожали.

— Не волнуйся, Алеша, — насмешливо сказала девушка и, опершись подбородком на руки, устремила на него глаза.

Он почувствовал, что под этим взглядом руки его дрожат еще сильнее.

— Ты сердишься, что я пришла?

— Нет, что ты…

— Я еду из госпиталя, проездом тут… И как-то захотелось посмотреть, что ты поделываешь, как живешь, как выглядишь. Давно мы не виделись.

— Да, — сказал он охрипшим голосом. Он не мог собрать мыслей. Как это случилось, что он забыл о ней тотчас после письма Торонина, словно никогда в его жизни она не играла никакой роли, словно никогда не существовала? А может, это потому, что она пришла с того, другого, берега, который ему велели оставить, с того берега, который казался ему таким далеким, как случайно услышанный рассказ о чужой судьбе?..

— Ты опять была ранена?

— Да, ничего страшного, я быстро поправилась.

— Ты всегда быстро поправлялась, Нина.

— Такая уж привычка, — рассеянно сказала она.

Он сел, внимательно сосчитал глазами нашивки на правой стороне груди, две желтые, две красные: четыре ранения. Которая же обозначала ранение, полученное, когда она выносила его, Алексея, из-под обстрела, полумертвого, истекающего кровью? Хрупкая девушка, сама раненая…

— Ужасно ты был тяжелый, — сказала она, словно читая его мысли.

Он вздрогнул, папироса потухла, спички ломались и гасли, прежде чем он успевал прикурить.

— А меня ты не угостишь?

— Прости, правда, ты ведь куришь?

По ее губам снова скользнула насмешливая улыбка. Алексей смутился. Вечно приходится натыкаться на одни и те же воспоминания. У него было ощущение, что девушка читает его мысли, трусливые, жалкие мысли. Тот окурок, последний окурок, который они курили вместе, лежа в глубоком снегу, осторожно, в рукав, под свист и кваканье разрывающихся мин.

— Мне хотелось посмотреть, как ты живешь, Алексей. Может, это глупо, я понимаю, что причинила тебе неприятность, но знаешь, так как-то потянуло.

Она внимательно рассматривала обстановку. Потом встала, подошла к комоду и взяла в руки фотографию.

— Это Ася?

— Да.

— Этот снимок лучше, чем тот, что был у тебя. И здесь она уже постарше.

— Это последний снимок, недавно один знакомый сделал.

Она кивнула головой и осторожно поставила рамку. Разгладила завернувшийся уголок вышитой салфетки.

— Работаешь?

— Нет, еще лечусь.

Снова воцарилось молчание.

— А ты обратно на фронт?

— Конечно.

Он старался не смотреть на нее и все же видел. На ней все те же керзовые солдатские сапоги, ремень плотно охватывает тоненькую фигурку, и воротник гимнастерки, потертый, вылинявший, окаймляет обветренное от мороза и непогод лицо. Маленькие руки — потрескавшиеся маленькие руки, прикосновение которых он помнил. Теперь он поймал себя на том, как реально и осязаемо помнил это прикосновение.

— Тебе нечего сказать, Алексей? — спросила она вдруг не своим голосом и не глядя на него.

Он с трудом проглотил слюну, в горле пересохло, во рту чувствовалась неприятная горечь.

— Ты мне ни разу не ответил.

— Я получил только одно письмо.

— Да? А я писала два или три раза.

— Очевидно, не дошли.

— Бывает…

Она вертела в руках погасшую папиросу. Длинные ресницы вздрагивали.

— Ты счастлив, Алексей?

Он не ответил. Не смотреть, не чувствовать. Зачем она пришла, чего от него хочет? В памяти внезапно всплывала ночь, красная от пламени, грохочущая, страшная ночь. И ее спокойное лицо над дулом автомата, ее спокойный голос. Снежные холмы, трескучий мороз, дикая, туманящая сознание боль и ее маленькие, огрубевшие руки, торопливо перевязывающие раны. «Спокойно, спокойно, Алексей, это ничего, это ничего!» Ее маленькие руки, такие уверенные и нежные, ее неустрашимые глаза, верные глаза, холодно устремленные в снежную даль. Ее неутомимые ноги, ее суровое непоколебимое упорство, ее упрямая, несокрушимая вера в победу.

— Большой путь прошли мы вместе, Алексей, — сказала она тихо, глядя в окно. Она задумалась. Маленький рот изогнулся в улыбке. — А теперь ты здесь, и все прошлое, наверно, кажется тебе далеким, немного страшным, но прекрасным сном. Правда, Алексей?

Он кивнул головой, не в силах ответить.

— Ты зря волнуешься, Алексей. И зря так испугался, когда я пришла.

— Я не испугался.

— Зачем ты врешь? Испугался. Я пришла не затем, чтобы устраивать тебе скандалы, чтобы упрекать тебя, я ведь понимаю, что все прежнее кончилось. То было хорошо тогда, а сейчас иное. Тогда я была счастлива и ни в чем не упрекаю тебя, я понимаю…

Да, да, она никогда не упрекала, Нина. Он не мог тогда сказать иначе: «Нет, нет, понимаешь, Коля, я не могу ее представить к награде, как-то неудобно, все же знают». Тогда, и еще второй раз… Ведь потому-то ее грудь и отмечена только ленточками ранений, потому на ней и нет ордена. Если бы она не была его подругой, он внес бы ее в список, — она, несомненно, заслужила. Но его это стесняло, и она понимала это и не упрекала.

— Просто хотелось увидеть, как ты живешь, чтобы иногда подумать о тебе, что ты и где ты. Ты ведь не обманывал меня, Алексей.

— Ты знала, что я женат, — шепнул он глухо.

— Знала… Ты не скрывал этого. Ну да.

Она забарабанила пальцами по столу. Как глупо, как бессмысленно все это вышло… Видимо, не следовало приходить. Но как он не понимает? Разумеется, она знала, что он женат, так же, как знаешь, что земля круглая и что на луне есть горы. Эта далекая жена была совершенно нереальной, ей не было места в военной лагерной жизни, Это она, Нина, перевязывала раны Алексея, шла рядом с ним в далеких маршах. Это она, Нина, украдкой от других чинила его носки и стирала белье, она заваривала для него чай, она помогала ему верить и держаться, когда отчаянье охватывало сердце.

А там где-то, неизвестно где, жила неведомая, незнакомая женщина, которую трудно было даже представить себе, отделенная тысячами километров, отделенная не только пространством, а всей военной вьюгой, массой событий, свистом пуль, грохотом взрывов, грубым сукном военной формы, которая меняла внешний облик людей и связывала их нерушимым братством крепче смерти и любовью сильнее смерти. Да, она, конечно, знала о существовании жены Алексея, но, кроме этого знания, была еще повседневная жизнь перед лицом смерти, глубокие снега, трескучий мороз, борьба, в которой чувствуешь себя связанной с другим человеком такими узами, каких не создадут и сто лет совместной тихой жизни. В то время казалось, что это-то и есть самое важное и этого никогда, никогда нельзя забыть. И вот теперь напротив нее сидит тот же Алексей в штатском костюме, руки у него дрожат от волнения, и он не смотрит в глаза. А ведь когда-то она вытащила этого Алексея, раненого, из-под немецкого обстрела, вырвала из когтей смерти, отдала жизни. Она перевязывала этому Алексею стертые ноги и успокаивала его, когда у него перебили всю роту и он безумствовал от отчаяния и ненависти. Где же теперь все это, куда девалось?..

Общая борьба, общий энтузиазм, и эта любовь, которая ведь была, была, наперекор смерти, наперекор пулям, наперекор бомбам, наперекор усталости, наперекор тяжким трудам войны…

И как смешно и глупо, что это была как раз первая в ее жизни любовь, сладостная, головокружительная, ошеломляющая. Первым в ее жизни был именно этот Алексей, хмурый, странный, грубоватый и неожиданно веселый, самый красивый из всех Алексей.

Надо бы встать и уйти, пусть перестанет нервничать. Здесь для нее нет места. Но, несмотря ни на что, тяжело было оторваться… Как это ни было трудно, хотелось еще и еще смотреть на его насупленные брови и на его глаза, воровато избегавшие ее взгляда, дышать одним воздухом с ним, Алексеем, и запечатлеть в памяти эту комнату, где он жил, работал, где жил с другой женщиной, своей настоящей женой.

— Помнишь, Алексей, тот Новый год? — спросила она неожиданно, и на лице ее мелькнула ясная, чуть печальная улыбка.

Он кивнул головой. Разумеется, он помнил. В самую полночь, в ночную тишь, в морозный холод, артиллерийский залп, громом прокатившийся по снежной равнине, грозный возглас в сторону неприятельских позиций, который точнее всех часов оповестил, что начинается новый год. В избе, содрогающейся от залпов собственной артиллерии, они пили за новый год, который должен быть годом победы, и Алексей почувствовал под столом крепкое пожатие маленькой руки, так глубоко верящей в этот новый год и в победу.

Словно забыв о существовании Алексея, Нина улыбалась своим далеким воспоминаниям, слегка покачиваясь всем телом, как бы в такт неслышного мотива. Снега, снега, белые снега, сколько вас было на дальних дорогах! Снега, громоздящиеся горами, через которые приходилось перетаскивать увязающие орудия. Снега, завалившие окна изб, дававших приют на одну ночь. Свирепые вихри, хлещущие в лицо ледяным дыханием, врывающиеся под полы полушубка, дрожащие верхушки деревьев, бьющие упрямыми крыльями в стены землянки. Скрипучие, искрящиеся морозы, железными клещами сжимающие щеки, кусающие пальцы, серебряным инеем оседающие на бровях и ресницах. Дальние дороги, родные дороги, политые кровью поля боев, заваленные обломками оружия. Танки, увязшие в снегу, танки, как жертвенный костер, пылающие на равнинах, друзья, схороненные в рыжей глине, в снежных сугробах, в черной, родимой земле.

Казалось, пройдет десять, двадцать лет, и ничто не изменится, ничто не сотрет пережитого. Ничто не сможет стать между людьми, испытавшими друг друга в пламени борьбы, в страшном походе, где отсеивалось все мелкое и слабое, где закалялось все великое…

И вот оказалось, что те дни миновали, бесповоротно прошли. Как это случилось, что она сидит против Алексея, а он малодушно избегает ее взгляда? Видно, просто порвалась нить, и он пошел иной дорогой.

— Как это странно, Алексей, — сказала она тихо, больше своим мыслям, чем ему. — Я пойду. Только… не сердись, Алексей, мне очень хочется увидеть твою настоящую жену.

— Настоящую жену? — повторил он машинально.

— Ну да. Я ведь была… Ты знаешь, как это называется. «Полевой, походной…» Для тебя походы и марши окончились, окончилась и я, я это понимаю… Нет, нет, Алексей, не думай, что я обижена на тебя, это уж, видно, так. Только мне хотелось бы ее увидеть… Не бойся, ведь я только так… Приехала знакомая, фронтовая знакомая, привезла привет от товарищей. Может, это глупо, но мне так хочется. Она придет?

— Она скоро должна быть.

— Работает?

— Да. На пункте по переливанию крови.

Нина улыбнулась. Кто знает, быть может, та кровь, которая сейчас вместе с собственной кровью течет в ее жилах, в свое время была взята, закупорена в стеклянную ампулку руками жены Алексея, незнакомой, настоящей жены Алексея, жены не на время военных походов, а той, с которой соединяешься на всю жизнь.

— Ее зовут Людмилой?

— Да, Людмила.

Нина как бы высчитывала что-то, как бы мучилась над каким-то сложным вопросом.

— Людмила, — повторила она глухо. — Она красива?

— Почему тебя это интересует?

— Не знаю… Мне хотелось бы… хотелось бы, чтоб она была красива.

Алексей опустил голову. О, эта тоже была спокойная, не плакала, не кричала, не устраивала сцен. Что же происходит в этой покрытой темными кудряшками голове, какие мысли мелькают в ней?

Дверь скрипнула, и Нина нервно вздрогнула.

«Видимо, она не так спокойна, как ей хочется и как мне казалось», — подумал Алексей.

— Познакомьтесь. Моя жена, приятельница по фронту.

Нина почувствовала пожатие руки Людмилы и в то же мгновение подумала о том, какие гладкие, теплые руки у той, у настоящей жены Алексея. Почти не глядя, она видела ее всю. Нет, она не молоденькая, жена Алексея. Седая прядка волос, но она ее в сущности не старит — наоборот, подчеркивает свежесть лица. Глаза — какие-то странные глаза, не то серые, не то голубые, в мелких крапинках. Да, они в самом деле в крапинках, эти глаза, так внимательно взглянувшие на Нину. В коричневых и желтых крапинках. И ресницы такие выгнутые.

Коротким взглядом Нина оценила все. Хороша? Она больше чем хороша, жена Алексея. Низкий голос и пушистые волосы. У Нины сжалось сердце. Она почувствовала себя маленькой, серенькой, жалкой. Та была высокая и ходила по комнате легкой походкой, не похожей на обычную женскую походку. Лоб высокий, ясный, немного светлее золотистой кожи лица. Она, несомненно, умна.

Ничто не ускользнуло от внимания девушки. Как хорошо сидело на ней простое шерстяное платье и этот белый воротничок, оттеняющий красивую белую шею. Крепкие стройные ноги и такие маленькие ступни. Нина впервые устыдилась того, что уже столько времени являлось ее гордостью. Тяжелые солдатские сапоги, протертые на коленях штаны, измятая, несмотря на все усилия, гимнастерка. Она почувствовала себя неуклюжей и неловкой. И все это на протяжении нескольких минут, когда она отвечала на вопросы и с улыбкой рассказывала что-то Алексею и Людмиле. С виду шел непринужденный разговор, далекий от того напряжения и ежеминутно воцаряющегося молчания, какой велся до прихода Людмилы. Словно существовали две Нины — одна курила папиросу, небрежно стряхивая пепел в стеклянную пепельницу, улыбалась, много и уверенно говорила, а вторая — внутренне ежилась, умирала от стыда и муки, проклинала минуту, когда ей пришло в голову войти в эту квартиру.

Людмила тоже присматривалась. Ее не обмануло непринужденное поведение, непринужденный тон гостьи. Шестым чувством, безошибочной интуицией любящей женщины она почувствовала, что это что-то большее, не просто товарищ по фронту. Она тоже смотрела внимательно и испытующе. Разметавшиеся кудряшки на круглой головке, карие глаза. Кого же напоминают эти глаза? Ну, разумеется, Катю, Катю в ее университетские времена, прежде чем она вышла замуж и растолстела в счастливом браке с доцентом, впоследствии профессором. «Какая молоденькая», — подумалось Людмиле, и она вдруг почувствовала себя утомленной и старой. Почти детские руки — маленькие, загрубевшие, потрескавшиеся. И рот почти детский, если бы не черточка воли и характера, придающая ему определенную, привлекательную форму. Нет, эта не была «фронтовая вертихвостка», о которых столько рассказывали друг другу офицерские жены там, за Уралом, — подозрительные, дрожащие за своих мужей. Глаза Людмилы невольно вновь и вновь возвращались к нашивкам на правой стороне груди. Две желтые, две красные. Четыре раза была ранена эта молоденькая маленькая девушка. И Людмила на минуту почувствовала стыд за свои туфли и этот белый вышитый воротничок. Как ей тяжело, должно быть, в таких больших сапогах. Как тяжело и неудобно, должно быть, в этой грубой гимнастерке.

«Кто ты, незнакомая девушка?» — настойчиво спрашивали ее глаза и искали ответа на лице Алексея. Кто же она? Фронтовое приключение или большая любовь? Минувшая любовь или продолжающееся чувство? Быть может, оно-то и ложится между нею, Людмилой, и Алексеем непреодолимой преградой, валом мелких неприятностей, недоразумений и обид? Где вы познакомились и как жили там, на путях войны? Что вас объединило? Зачем ты явилась, незнакомая девушка? Прийти и увидеть или же отнять его окончательно, безвозвратно, навсегда? Какие у тебя права?

Перед ней был огромный кусок жизни Алексея, трудной, суровой, жестокой, о которой она не знала ничего и в которой для девушки с карими глазами не было тайн. Как же это было? Что же там было — и что продолжается сейчас?.. Она внимательно всматривалась в мужа, но лицо Алексея было непроницаемо. Теперь, когда прошло первое напряжение, он увлекся разговором, смешными фронтовыми историями, которые рассказывала Нина. Да и Нина отдалась воспоминаниям и своей врожденной веселости. Она рассказывала о знакомых, подражала их жестам и голосу с искусством подлинной актрисы. И Людмила не могла не смеяться, хотя не знала, не видела никого из этих людей. Они смеялись все трое — им было весело, — не было мороза, снега, было только веселье, которым жизнь скрашивает даже самые тяжелые, самые страшные свои моменты. И никто, войдя в комнату, не мог бы догадаться, что под светлой поверхностью оживленного разговора мчится темное, горькое течение — мучительное беспокойство, неслышные рыданья и взрывы ревности, внезапные и ядовитые, как угар.

И Алексей забыл на мгновенье о гнетущей боли в сердце, о том, как странно, что вот здесь, в одной комнате, сидят две женщины, перед которыми он отчетливо, как никогда еще, чувствовал свою вину — постыдную, мучительную, непоправимую; что вот они сидят друг против друга — Людмила и Нина, две женщины, которые его любили, две женщины, вместе с которыми он пережил многие дни и часы, когда весь мир заслоняли глаза Людмилы, когда весь мир заслоняли золотые искорки в карих глазах Нины. Теперь он дышал тем воздухом, радостно окунался в волны воспоминаний, смеялся вместе с ними над смешными происшествиями, над забавными случаями. Перед ним вставала военная действительность, лишенная мрака И ужаса, страха и крови, пенящаяся золотым вином беззаботности, веселой почти детской игры, радости по поводу любого пустяка и любого забавного эпизода.

Только время от времени он ловил короткий испытующий взгляд Людмилы и покорный, умоляющий о чем-то взгляд Нины. Но веселый разговор продолжался, и опасный момент проходил, рассеивался.

А в Нине минутами нарастала злость. «Попробовала бы ты стирать грязные портянки, умываться ледяной водой из талого снега, до блеска начищать автомат… Узнала бы, что значит месяцами не иметь возможности вымыть голову, вычесывать каждое утро из волос сено и солому — не блестели бы, не вились бы так нежно, мягко твои локоны. Попробовала бы ты пройти километры, десятки километров по снегу, по осенней грязи, по летней пыли в тяжелых сапожищах, к которым липнет снег, пристает глина. Не ходила бы ты в них так легко и изящно. Где ты была, когда я на своей спине вытаскивала твоего Алексея из-под пуль? Где ты была, когда я по ночам стирала его белье, чтобы его не заели вши? Где ты была, когда я его, офицера, взрослого мужчину, принуждена была утешать, как маленького обиженного ребенка? Какие у тебя права на него и чем ты лучше меня? Я шла с ним под пули и снаряды, я была с ним в черные ночи и кровавые дни, почему же теперь должна быть с ним ты, а не я?»

Но волна злобы проходила и исчезала. Да, так было, так уж, видно, должно быть, что в его жизни была женщина, с которой, быть может, его связывало нечто большее, чем короткий фронтовой период. Как она может судить об этом, когда не знает их жизни, их прошлого? И, наконец, если б это была какая-нибудь сорока, размалеванная кукла, тыловая дама, — хотя, кто знает, может, тогда было бы легче. Можно было бы плюнуть и уйти, презирая этого Алексея, который избрал такую женщину и предпочел такую жизнь. Но это не раскрашенная кукла, это не заплывшая жиром от спокойной жизни гусыня. Это, видимо, человек, подлинный человек, эта настоящая жена Алексея.

Нет, хорошо, что она пришла, увидела, поняла. Жизнь должна быть такой, как есть, без искусственных украшений, без лжи самой себе. Впрочем, уже когда он не отвечал на письма, нужно было сказать себе, что это точка. Но хотелось хоть на время оттянуть правду, которая должна прийти, — что ты не была самой большой, самой глубокой, окончательной любовью Алексея, а лишь походной, полевой женой и что нужно примириться с судьбой таких жен, с ними бывает все покончено, как только прогремят последние выстрелы.

«Никогда тебе не узнать, — говорила она мысленно той, другой, — никогда не узнать, что это я спасла его тебе. Что это я ползла по снегу, когда немцы били сверху очередями, что это я пошла туда, куда не решились пойти санитары, и на глазах врагов на своей спине перетащила его в безопасное место. Тяжел был твой Алексей, тяжел, как мешок с цементом, и его голова перекатывалась из стороны в сторону, и его кровь заливала мне глаза, кровь твоего Алексея. Но я дотащила его, и сейчас он с тобой, твой Алексей, жив и невредим. Это я, я оказывала ему тысячи услуг, которых он, быть может, даже не замечал, я старалась своими слабыми силами сгладить, насколько это было возможно, острые углы жизни. Чтобы он остался таким, как был, чтобы прошел через ад — и не сгорел, чтобы прошел через потоп — и не утонул. И он был изрядным эгоистом, этот твой Алексей, который был также и моим Алексеем. И ведь это из-за твоего Алексея у меня только четыре нашивки и нет ордена. Потому что ему было неудобно, — разумеется, ему было неудобно, — чтобы кто-нибудь, боже упаси, не осмелился подумать, что он пристрастен и несправедлив, твой Алексей».

Людмила смеялась, Людмила улыбалась, а в ее сердце нарастала смутная тревога. Что будет, когда окончится этот веселый разговор? Вдруг эта девушка с карими глазами встанет и скажет: «Хватит этих глупостей, идем, Алексей…» И Алексей встанет и уйдет с ней! Или Алексей ударит кулаком по столу, его серые глаза потемнеют, и он охрипшим голосом скажет: «Перестаньте ломать комедию. Людмила, это девушка, которую я люблю, это моя жена, и между нами все кончено».

Быстро, пугливо билось сердце. Что же произойдет, что будет? Или, быть может, они ничего не скажут, но теперь уже она знает, как та выглядит. Алексей будет исчезать из дому, — он будет у той, она будет чувствовать прикосновение ее маленькой шершавой руки на руке Алексея, будет находить на его губах следы поцелуев тех губ — и детских и женских одновременно. Что будет, что произойдет, когда окончится этот веселый разговор?

Нина вдруг поглядела на часы и испуганно вскочила.

— Ну и засиделась я, через час уходит мой поезд, а мне еще нужно… До свиданья, Алексей, — сказала она беззаботно, не глядя ему в глаза. Она крепко сжала руку Людмилы, голубые и карие глаза надолго встретились. Людмила задержала руку девушки. Взгляд карих глаз был открыт, искренен и ясен и говорил больше, чем могли сказать уста. Теперь Людмила с полной уверенностью знала: да, это девушка, с которой Алексей жил на фронте. А теперь она уходит и уходит навсегда; теперь, если бы даже Алексей захотел, то нить, которую бесповоротно решили порвать эти маленькие потрескавшиеся от ветра и мороза руки, не завяжется снова, и Людмиле вдруг захотелось обнять девушку в солдатской форме и поцеловать сестринским, лишенным ревности, лишенным горечи поцелуем. Но она устыдилась, — это маленькая девушка выходила победительницей, и она имела право поцеловать Людмилу, а не наоборот. Минута была упущена, дверь захлопнулась, и тяжелые солдатские сапоги застучали по скрипучей деревянной лестнице.

«Какую же дверь захлопнула ты за собой?» — думалось Нине. Сердце отяжелело от слез, губы дрожали, и было горько, невыносимо, нестерпимо горько. Так тяжелы были солдатские сапоги, так сжимал шею воротник гимнастерки. Было трудно идти по этой скрипучей деревянной лестнице, которая вела не из квартиры Алексея на улицу, а из одной жизни в другую, из одного мира в другой, вела в неизвестное. Но теперь это неизвестное казалось горьким, как полынь, темным, как мрак, тяжелым, как скала.

Навстречу шаги. Быстрые детские шаги. На площадке лестничной клетки Нину окинул любопытный взгляд из-под зеленого капора. Глаза Алексея — серые с черными ресницами, на маленьком носике светлые пятнышки веснушек. Нина невольно улыбнулась незнакомой девочке, и та ответила ей улыбкой.

— Ты Ася?

— Да, — голосок был высок и звучен.

Нина быстро наклонилась и обняла дочку Алексея. Прильнула лицом к розовой щечке — боже мой, какие приятные, гладенькие щечки у детей! Взглянула пристально в серые, как у Алексея, глаза. Девочка вернула поцелуй, но потом остановилась в удивлении с застывшим на губах вопросом. Но Нина почувствовала, что ее душат слезы, и быстро побежала по лестнице. Девочка Алексея, похожая на отца и на мать, и как смешны, как трогательны эти веснушки на носике, как раз три, не больше. Зеленое пальтишко, зеленый капор. Ты их шила, настоящая жена Алексея? Да, да, ведь существует еще ребенок, дочка Алексея, которую родила ему та женщина. Как она могла хоть на минуту забыть о ребенке? Нельзя уйти от таких лучистых глаз, от такой улыбки, от этих трех веснушек на смешном маленьком носике даже ради военных воспоминаний. Такие маленькие ручки связывают, охватывают шею неразрывными путами — детские ручки. Она не думала об этом, а между тем Алексей там, на фронте, всегда носил при себе выцветшую уже, стершуюся фотографию дочки, и Нина не знала имени его жены, но знала имя Аси, маленькой девочки, о которой рассказывал Алексей, и тогда иная, особая улыбка освещала его лицо.

Ах, как тяжелы были сапоги, как жал воротник гимнастерки! «Никогда не будет у меня ребенка от тебя, Алексей, — твоего ребенка, которого ты любил бы и с фотографией которого не расставался бы». Она вдруг почувствовала, что идет по улице в мужской одежде, и волосы у нее коротко острижены, и лицо иссечено ветрами, и руки потрескались от мороза. И что в то время, как она скиталась по льду и снегам, по жаре, по болотам, другие женщины улыбались своим детям и рожали детей, маленьких, смешных, с головками, покрытыми пухом, как у цыплят, с крохотными ручками, с почти прозрачными пальчиками.

Какую дверь захлопнула ты за собой? О чем ты думаешь, сержант, четырежды раненный — два раза тяжело, два раза легче? Что ты расчувствовалась? Сколько раз с презрением говорила ты о тех, кто влюбляется, женится, разводится, в то время как пылает мир, земля становится дыбом, и место всех, всех, всех без исключения — на фронте, в строю, в сражении, в борьбе.

Но легко было призывать себя к порядку… А вот внезапно потускнел мир — и тут уже ничем не поможешь. Что-то безвозвратно кончилось, и с этим ничего не поделаешь. Сколько раз думалось: «Где ты теперь, Алексей? Что ты делаешь, о чем думаешь, Алексей?» Сколько раз, когда она без промаха била из автомата и видела, как падает на землю тень с широко раскинутыми руками, она с радостной улыбкой говорила: «За твое здоровье, Алексей!» И невозможно было представить себе, что где-то там, далеко, сидит дома, ходит в госпиталь, живет тыловой жизнью капитан Алексей Дорош в штатском костюме. Всегда, думая о нем, она видела его таким, каким он уезжал, когда после контузии начались эти дикие головные боли и его отправили в госпиталь. А больше он не вернулся. Правда, она забыла даже спросить, как с этими болями. Но, видимо, они прошли, от них не осталось и следа, как не осталось следа от их сумасшедшей, далекой, выдуманной, наверно, и никогда не существовавшей любви.

И вдруг она вспомнила, что ведь никогда, никогда, ни разу они не говорили о любви. Это было так само собой понятно, что не приходилось говорить. Словно обычные слова были неуместны там, под небом, на путях войны.

Она взяла оставленные у знакомых вещи и свернула к вокзалу. Скоро отойдет поезд, и она поедет обратно к своим, в свою часть. Куда они добрались за это время? Она знала только направление, но они, должно быть, теперь уже ушли далеко вперед. Что там у них, кто жив, кто погиб?

Но эти мысли не имели обычного смысла и значения. Все померкло, посерело. Не было Алексея. Они сидят теперь там вместе, в теплых стенах своей комнаты, с ними только что прибежавший, розовый от холода ребенок, который, быть может, рассказывает о незнакомой женщине в форме, поцеловавшей его на лестнице.

И голубые, необычные глаза с коричневыми, желтоватыми крапинками вопросительно смотрят на Алексея. Нина не сомневалась, что та прекрасно знает обо всем. Это сказал прощальный взгляд, умный, чуть-чуть грустный, нежный взгляд, прощающий и умоляющий о прощении. Да, она настоящая жена Алексея, такая, что на нее нельзя злиться, нельзя презирать ее, нельзя ненавидеть. Приходится чувствовать себя маленькой, покинутой и глубоко несчастной, о, какой ужасно несчастной!

На вокзале кричали, толпились, торопились люди. Серый цвет шинелей поглощал все. Стучали тяжелые сапоги, скрипели ремни, кто-то с протяжным зевком просыпался на скамье, кто-то засыпал прямо на полу, в уголке, положив под голову свой мешок. Теснились в дверях, звали, долго и вычурно ругали кого-то, волновались из-за какого-то поезда, который все не приходил. И Нина протискивалась сквозь толпу, ощущая знакомый запах кожи и сукна, и перестала думать о своих сапогах, потому что здесь все носили такие сапоги, и она перестала быть непрошенной гостьей бывшего офицера Алексея. Она стала одной из тысяч людей в форме, просто-напросто сержантом, возвращающимся из госпиталя на фронт, в родную часть.

На перроне, удаляясь куда-то в темноту, трое солдат, слегка покачиваясь, вполголоса напевали песенку, и Нина отчетливо различила слова:

Будет войне конец,

Гитлеру капут.

Фронтовые жены

Горько заревут…

Она бежала вдоль поезда в поисках вагона, где было бы меньше людей. И упорно, монотонно, как стук молоточков, как биение пульса, повторялись в ее мозгу идиотские слова и убогая мелодия:

Фронтовые жены

Горько заревут…

— Куда лезешь?

— Дальше, дальше, не видите, что тут полно?

— В окно, в окно…

— Вот черти, что у них тут за порядки?!

Ее подхватило, сжало, она с трудом ловила воздух. А в голове били, выстукивали упрямые, назойливые молоточки:

Фронтовые жены…

Но она уже не была фронтовой женой. Алексей ушел, будто его никогда и не было в ее жизни. Ушел к той, настоящей, Людмиле, с голубыми глазами в крапинках, с пушистыми, мягкими волосами, в которых виднелась уже седая прядка волос.

— Давай, давай!

Кто-то подтолкнул ее сзади, кто-то потянул вперед. Нина влезла на верхнюю полку, куда ее втащили чьи-то руки, отдышалась и поправила сбившуюся пилотку. Она увидела у своих ног рой голов, и вот она уже в вагоне — кругом шум, гам, толкотня. И тотчас заскрежетали, зазвенели вагоны, поезд двинулся, захлопали двери, снаружи орали, бежали, цепляясь за ступеньки, те, кому не удалось пробиться внутрь. И вот поезд идет, идет, набирает скорость, а на верхней полке, в клубах подымающейся снизу седой махорки, сидит, подобрав ноги, Нина.

Поезд несся вдаль, на запад, на фронт, на далекие, широкие дороги войны. И Нина вдруг почувствовала, как все, что она пережила лишь час назад, меркнет, бледнеет, становится далеким, как стершееся воспоминание. Только в сердце что-то щемило глухой болью, как старый шрам, потому что не было уже Алексея, не было и не будет никогда, никогда, никогда.

Она вздохнула так шумно, что с противоположной полки к ней наклонилось чье-то круглое лицо.

— Нет, нет, я так…

Город остался позади… Поезд шел все быстрее и быстрее на запад, к дорогам войны, к дорогам борьбы и победы и нес вместе с другими Нину Андреевну Пащук — сержанта и снайпера.

XI

Ася развернула газету, вынула апельсин и застыла с зажатым в руке золотистым плодом.

В комнате царил полумрак. Грязные, наполовину забитые фанерой и заткнутые тряпьем окна почти не пропускали света. Мутно мерцали бледные огоньки тонких, восковых свечек. Гнусавый мужской бас монотонно тянул:

— Пришел день гнева его, и кто может устоять…

Мрачные женские деревянные голоса подхватили:

— И задрожит земля, пристанище греха и разврата…

Ася прижалась к матери. Онемев от изумления, Людмила смотрела на происходящее. На вошедших никто не обратил внимания. На низком столе вытянулся мертвый Вовка. Руки сложены. Свечи отбрасывали на его худое, заострившееся лицо неверные тени. Он казался длинным, как взрослый мужчина. В стороне уже стоял прислоненный к стене гроб. Пахло воском и сосновыми досками. Мрачно и монотонно звучали многократно повторяемые хором женщин слова. Лица серые, морщинистые, лица с подпухшими глазами, лица с ястребиными носами, лица отечные и худые, с ввалившимися щеками, все разные и все же чем-то похожие — горящие, беспокойно блуждающие глаза, хитрые и злые, как глаза притаившейся кошки.

Ася вцепилась в руку матери. Другой рукой она машинально терла апельсин, и Людмила почувствовала на мгновение свежий запах, заглушивший чад свечей и запах грязной одежды.

— Пойте, сестры мои, пойте, ибо предстает душа новопреставленного перед господом, идет на суд душа покойного… И страшен гнев господень, и содрогнутся горы, и реки выйдут из берегов, когда гнев господень поразит землю…

Старухи склонились, закачались словно уже подул вихрь этого гнева господня, и вновь зазвучало гнусавое монотонное пение. Людмила шевельнулась, но из-под бурого платка тотчас упал сердитый, призывающий к порядку взгляд, и она снова приросла к грязным доскам пола. Шуршали страницы. Усатый мужчина быстрыми пальцами искал в разбухшей от частого употребления, истрепанной книге знакомое место. Он поднял налитое кровью лицо мясника, и пение мгновенно умолкло. Мужчина читал. Звучали страшные и непонятные слова апокалипсиса, и женщины с тяжким вздохом склоняли головы, словно пригибаемые вихрем, идущим от неясных грозных пророчеств.

— Ибо…

На миг Людмиле показалось, что она видит все это во сне. Где они, куда они с Асей попали? Словно стертые чьей-то упрямой рукой, куда-то исчезли века, и в лицо пахнуло горячее дыхание пустыни, по которой шли изможденные фанатики, с горящими глазами, бичующие собственные, распаленные похотью и голодом тела, ранящие руки о тернии. Словно земля стала вращаться в обратную сторону, и вот по дорогам идут вереницы флагелянтов[2]. Монах в мрачном соборе читает пророчество об антихристе, и толпы падают ниц, царапая ногтями грудь.

Так и здесь, в этой грязной комнате, куда дневной свет едва пробивался сквозь муть стекол и тщетно соперничал с пламенем убогих свечек, упала на колени серая толпа старух и со стоном, с причитаниями, с почти звериным урчанием билась лбами о прогнившие доски пола. Над этими склоненными, как колосья на ветру, женскими головами Людмила видела налитое кровью, вполне земное, бычачье лицо мужчины и его маленькие зоркие, черные, как ягодки можжевельника, глаза, то и дело отрывавшиеся от страниц книги и обводившие припавшую к земле паству. Изумление постепенно проходило и начал нарастать гнев. Она шагнула вперед, чувствуя сжимающую горло ярость и готовность броситься на этого заправилу, выхватить у него из рук рваную, засаленную книжку, разогнать банду, собравшуюся вокруг тела умершего мальчика, как собирается вокруг добычи стая воющих шакалов. Но вдруг почувствовала в своей ладони маленькую, вспотевшую ручонку Аси. Ведь с ней ребенок, а кто знает, на что способны опьяненные фанатизмом, распаленные апокалипсисом бабы и этот мясник, ведущий на их страстях какую-то вполне практичную и выгодную для себя игру.

Ася заметила вчерашнюю тетку. Старуха стояла на коленях, била себя в грудь, ее ввалившиеся губы что-то беззвучно бормотали, и Ася невольно подумала, что за ее грязной, бесцветной кофтой спрятано кольцо с прозрачным камнем, в котором таился отблеск чистого неба.

Вдруг дверь с шумом распахнулась. На пороге, слегка покачиваясь, стоял высокий мужчина.

— Это отец, — шепотом объяснила Ася.

Женщины поднялись, все лица обернулись к вошедшему. Пахнуло холодным воздухом, пламя свечей заколебалось, заморгало. Читавший евангелие мужчина оборвал фразу. Тетка гневно дернула кофту на груди.

— Тиии-ше!..

Но человек на пороге наклонил голову, как нападающий буйвол. Мощная рука сжалась в кулак.

— Что за тише? Я у себя дома!.. А ну-ка, убирайтесь отсюда вон. Слышите? Вон, говорю!..

Черноусый поспешно захлопнул книжку. Тетка вскочила на ноги.

— Молчи, старый пьяница, не вводи людей в грех! Не видишь, что панихиду служим?

— К чертям вашу панихиду! — заорал тот. — Ну, ты чего дожидаешься, бычище?.. Чтоб я тебе все кости пересчитал?.. Убирайся-ка со своими бабами и чтоб ноги вашей тут не было.

Женщины беспокойно задвигались.

— Да вы что? Что на пьяницу смотреть! — крикнула тетка.

— Я тебе покажу пьяницу. Сама сколько мне водки таскала, чтоб я не мешал тебе в твоих делишках, старая ведьма! Хватит! Парня в гроб вогнала, хватит! Убирайтесь! — крикнул он так грозно, что женщины стали бочком пробираться к двери. Мужчина с книжкой в руке стоял в нерешительности.

— А ну, марш, не то милицию позову!

— Смотрите на него, какой скорый! Давай зови, зови свою милицию, — сорванным, охрипшим от гнева голосом заорала тетка. — Увидим, кому от этого не поздоровится!..

Но апокалипсический «лектор» уже быстро удалялся, пытаясь сохранить достоинство, а перед ним и за ним, торопливо выскальзывали женщины, бросая на разъяренную старуху сочувственные взгляды. Мигали и снова разгорались колеблемые струей воздуха огоньки свечей. Лишь теперь пришедший заметил Асю и Людмилу.

— Это вы приходили к Вове?.. Узнаю, узнаю…

— Я ему апельсин принесла, — прошептала девочка.

Тот тяжело опустился на стул.

— Апельсин… Теперь уж ему никакие апельсины не нужны, моему мальчику… никакие апельсины. Уж не есть их ему, девочка, не есть…

Он уронил голову на грудь. Он был явно пьян, мысль его работала тяжело, с трудом преодолевая водочные пары.

— Извели парня. А такой был способный, такой способный мальчонка…

— Такой же лодырь, как ты! — прошипела забившаяся в угол между столом и окном тетка.

— А ты молчи, баба! Сама больше всех виновата…

— Я? Это я-то? А ты что? Бандита вырастил…

— Молчи, баба! Как не стыдно! Еще похоронить не успели…

— Ну и что ж! Все помрем, — проворчала она угрюмо. — Конец света наступает, антихрист вышел из адских вод, чтобы править миром…

— Хватит! — крикнул он, стукнув мощным кулаком по столу. — Не суйся со своим антихристом, сама ты антихрист вместе со своей шайкой. И хватит этого, пошла вон. Ступай к своему «брату», к своим «сестрам», чтобы глаза мои тебя больше не видели.

— А что ж ты думаешь? И уйду… Уйду… — прерывающимся голосом сказала старуха.

— Ступай, ступай! Увидим, как тебя там примут, когда ты не будешь им все из дому таскать, а у них просить придется. Увидим…

— Не беспокойся, не пропаду, — проворчала она мрачно.

— Что ж, увидим… Посмотрите, на что это похоже, — обратился он к Людмиле, выразительным жестом показывая на комнату. — А ведь было все, как у людей. Все утащила — коврик, подушки, одеяло… Тарелки были, ножи — все забрала, тому быку отнесла.

— Молчи, не смей!

— Как так — не смей! А я вот смею. Не знаю, что ли?.. Нашел себе жулик работу — глупых баб дурачить. И живет, жиром обрастает да посмеивается над ними в кулак. Вы же видели, какая морда — чуть кожа не лопается. Подумал бы кто, что набожный, — обратился он к Людмиле. — Бабы с этой войной совсем одурели, вот он и тянет с них…

— Самогонщик, — просипела, давясь от злости, старуха.

— Ну что ж, иди, иди, доноси! Самогонщик так самогонщик… Давно уж и быльем поросло, я при немцах самогон гнал: надо же было жить, — пояснил он, обращаясь к Людмиле. — Но этому уже давно конец, — добавил он.

— Только ли при немцах? — язвительно заметила женщина.

— Да ты меня не попрекай — когда да когда! Кончено, говорю. Ну и убирайся, чего стоишь?

— Выгоняешь?

— Выгоняю… Вот связался… — пожаловался он Людмиле. — А жена, покойница, мать этого бедняги… Эх, женщина была!.. Умерла… Вот и связался, как дурак… И мне жизнь испортила и парня загубила…

— Ну, уж что до сыночка, хороший был фрукт, нечего и губить-то было…

— Да? А как он учился до войны? А? Директор сказал: «Товарищ Черемов, если только парень остепенится, выйдет из него человек…» Так и сказал…

— Вот и остепенился, бандит стал, — просипела с ненавистью старуха.

— Небось когда домой приносил что, так ты брала, верно? Хотя знала, откуда, прекрасно знала! Но твоему «брату» все равно откуда, лишь бы было… Ворованное, не ворованное — лишь бы пожрать да выпить.

— Ну, уж кому бы говорить о выпивке, да не тебе…

— Верно, пьяница, что греха таить… А из-за чего? Из-за тебя, из-за своей жизни загубленной, что ни за грош пропала…

— А вы кто по профессии? — тихо спросила Людмила.

— По профессии? Слесарем был, неплохим слесарем… А потом так уж жизнь пошла… Навязалась эта баба, немцы пришли… И спился, правду сказать, спился. Червяка заливал… А его сколько ни заливай — он все точит, душу высасывает. Эх, горе мое…

Старуха, видимо, решив, что гроза миновала, перестала копаться в своих вещах, присела на табуретку и стащила с головы платок.

— А ты чего? Расселась, как квочка… Сказал — убирайся, и убирайся… Хватит… Похороню парня — и крышка: и тебе, и водке, и всему… До самой печенки допекла… За работу возьмусь…

— Как раз дадут тебе работу!

— Не беспокойся, дадут… Слесарь Черемов еще себя покажет. Еще не все косточки во мне перегрызли. Я еще свое сделаю, верно? — спросил он Людмилу, и в его мутных глазах вдруг засветился разумный огонек.

— Верно, я думаю…

Старуха бросила на нее враждебный взгляд. Она связывала в узелок какое-то тряпье и, видимо, собралась, наконец, уходить.

— Ну, я иду.

— Иди, иди!..

— Да больше уже не приду. Плакать будешь, на коленях просить — не приду…

— Ох, уже бегу, уже несусь за тобой, слезы так из глаз и катятся! Заруби себе на носу — это не шутки. Позабудь и дорогу в этот дом, позабудь, как здесь дверь открывается! Чтоб и ноги твоей здесь не было!..

— Не беспокойся, не приду. Подыхать будешь, некому тебе будет стакан воды подать — и то не приду…

— И слава богу! Ну и вредная баба… — махнул он рукой, когда дверь захлопнулась за старухой. Теперь он совершенно протрезвел. Улыбнулся Асе.

— Вот и вы пришли… А Вовка не дождался. Мало хорошего видел в своей жизни Вовка, мало…

Он подошел к умершему и осторожно, неловко погладил темные волосы.

— Почему вы не позвали доктора? — сурово спросила Людмила.

— Доктора… Да надо бы, конечно, надо бы… Только сперва думали, может и так выкарабкается, а позвать доктора, сейчас все всем будет известно и уже ничего доброго из этого не получится… А потом, утром, сразу стало видно, что и доктор не поможет, что это уже конец… Винтовочная пуля…

— А сами они стреляли? — тихо спросила Людмила.

— А как же, стреляли, первыми стреляли… Вова-то — нет, он только так, подручным был… А те, как патруль подошел, сразу начали… Так парень и пропал ни за что. И моя вина, конечно, моя вина… Как немцы пришли, я на село ушел, за этот, — ну, ведь сказано, — за самогон взялся… А он со старухой остался. Какой тут присмотр!.. Ну, он уж и при немцах… Завертелся, закружился, ведьма еще подстрекала, так и пошло… Вкривь и вкось… а она еще радовалась, зарабатывала на парне. Ей — лишь бы антихрист, а на остальное наплевать. А когда наши пришли, с ним уже сладу не было. В школу, говорит, не пойду, чтобы мной там командовали, учиться, говорит, не буду, лучше ремеслу обучусь… Сапожнику вроде помогал, но что это за учеба. Родственник он нам, сапожник-то, вот и держал, но все это больше для виду. А занимался своими делишками, я и не знал какими, вот оно и всплыло. Пуля в грудь… Слесаря Черемова, пьяницы, сын — бандит… А мать хорошая была женщина, тихая такая, и все, бывало, говорила: «Вот Вова ученым станет, большим человеком будет…» И не вышло…

— А вы вправду хотите на работу?

— А как же! Хватит… Пора браться… Всегда ведь можно взять себя в руки, не так ли? А я ведь еще в гражданскую войну… Нет, надо браться…

— Зайдите к нам, мой муж инженер, может помочь. Слесари всегда нужны.

— Еще бы! А слесарь Черемов, он еще покажет… Вон рука у меня какая!.. Рабочая рука. Только вот как-то все вкривь и вкось пошло… Так я приду, обязательно приду…

— Мы живем там, где сапожник, на третьем этаже.

— Знаю, Вовка говорил… Как он просил, чтобы барышня пришла… Вот и апельсин принесла…

Ася осторожно подошла ближе и вопросительно посмотрела на мать. Людмила кивнула головой. Девочка положила у ног умершего апельсин, золотистый, горящий шар, перед которым меркли бледные огоньки свечей.

— Так мы уж пойдем…

— Да, да, душно здесь, — сказал он, мрачно глядя в заострившееся, синее лицо сына. — Эх!..

Будто из черной пропасти распахнулась дверь в морозный вечер, еще розовеющий от заходящего солнца. Людмила глубоко вдохнула в легкие воздух и снова подумала, что это было легкомыслие, тащить за собой девочку в эту грязную нору. Но Ася серьезно шагала подле нее и лишь минуту спустя подняла на мать прозрачные, светлые глаза.

— Мама, они — сек… сек… так… Ну, как же это называется?

— Сектанты.

— Да, да, сектанты, правда?

— Да, дочурка.

— А почему?

Людмила растерялась. Она не знала, что на это можно ответить.

— Как это — почему?

Но Ася уже сама нашла ответ.

— Это, верно, из-за войны. Он ведь так сказал: с ума посходили бабы из-за этой войны, правда?

— Да, доченька, вероятно, из-за войны.

— Но раньше, давно, таких было много, правда?

— Много, доченька.

— Я знаю, мы читали об этой ин-кви-зи-ции… Правда, как хорошо, что уже нет инквизиции?

Она на мгновенье умолкла. Под ногами весело поскрипывал снег. Пахло холодом, свежим ветром, который, несмотря на морозец, не был неприятен, еле-еле обвевал щеки.

— А Вова умер… — вдруг сказала Ася, и ее губки скривились, будто она собиралась заплакать. Видимо, молящиеся женщины и стычка в темной комнате потрясли ее сильней, чем зрелище мертвого мальчика, и она лишь сейчас осознала эту смерть.

— Это тоже из-за войны и из-за фашистов, правда, мама?

— Да, да, доченька, — машинально подтвердила Людмила.

У нее было тяжело на душе. Какие темные бездны человеческого горя, несчастья, безумия таятся рядом, где-то совсем близко, а ты ничего о них не знаешь, и вдруг они открываются изумленному взору. Сколько опустошений принесла рука войны, сколько нанесла ран, которые придется лечить годами. Раны тела, во сто крат легче заживающие, и раны души, гниющие, гноящиеся, стыдливо скрываемые под лохмотьями приличий.

— Хорошо, что ты пошла со мной, — сказала Ася. — Одной мне было бы немного… страшно.

— Да, доченька.

— А скажи, мама, тебе не было тоже немножечко страшно?

— Даже очень.

— Вот видишь. А ты же взрослая. Но он придет к папе, его отец, правда?

— Думаю, что придет.

— И папа посоветует ему, куда пойти работать, правда? И он исправится, правда? Я думаю, что он наверное исправится. И ведь потом все исправятся, правда?

— Как это — все? — не поняла Людмила.

— Так, что уже не будет никаких плохих людей, правда?

— Да, доченька.

— И ведь плохих людей гораздо, гораздо меньше, чем хороших, правда? Фашисты и еще там какие-то, а так ведь хороших больше, правда?

— Конечно.

— Потому что, например, у нас в школе… Все говорят, что Левка нехороший мальчик, а он вовсе не такой уж, а так только любит дразнить, зато он помогает своей маме, я видела, как он носит воду из колодца, и у него есть такая маленькая сестричка, так он ходит с ней гулять, потому что доктор сказал, что она рахи… рахитик, и нужно, чтобы она гуляла. И ведь Вовка… Как ты думаешь, мама, ведь он не был уж таким совсем скверным, правда?

— Конечно, нет.

— Вот видишь, и ведь тот, его отец, сказал, как было до войны. Значит, если бы не война… А как ты думаешь, мама, если бы ты поговорила раньше, ну, до того, с Вовкой, может быть, он бы исправился? А?

— Может быть… — тихо сказала Людмила и, будто ребенок обвинял ее в чем-то, тотчас добавила: — Только, видишь ли, я же не знала.

— Да… А если бы знать… Если бы всегда знать, можно бы помочь, правда?

— Да… Если бы всегда знать…

— И, знаешь, мама, я думаю, может, Фекла Андреевна тоже не такая уж плохая, а только так, из-за того, что было в Ленинграде.

— Она просто больная, ненормальная, понимаешь?

— Да…

Снег весело похрустывал под ногами. Людмиле упорно думалось, что где-то в чем-то она ошиблась, что нужно было иначе подойти и к Алексею. И почему, что бы ни случилось, о чем бы ни думалось, приходилось все вновь и вновь возвращаться к этому единственному вопросу? Шла война, земля содрогалась в лихорадочных судорогах, сотни проблем ожидали своего разрешения, а между тем сколько места занимают личные дела! Да, гораздо, гораздо больше, чем раньше. И не только у нее. Куда ни глянь, всюду то же. Война, вместо того чтобы лишить значения отдельные человеческие переживания, требовала для них места и внимания. В то время как мир напрягался в титанической борьбе, в этом мире упорно, настойчиво требовало себе места маленькое человеческое сердце, и хотелось, непреодолимо хотелось чуточку счастья, чуточку тепла, пожатия близкой руки, внутреннего покоя, веры в это обыденное маленькое счастье, тысячью нитей связанное с великими свершениями, неотделимое от них, являющееся их составной частью, их внутренним, скрытым от зрения, но все же самым существенным содержанием. И как хорошо, что можно вот так идти теперь по заснеженной улице города, чувствуя в руке маленькую ручку девочки с ясными глазами. Ей вспомнилось мрачное, жуткое пение, слова о надвигавшейся на землю гибели, о мраке, который охватит мир, поглотит и затопит его. Нет, нет, эта гибель была уже миновавшей угрозой — волной, отхлынувшей перед светлой, несокрушимой силой верующего человека. Верующего не в апокалипсическое чудовище, а в золотое, яркое, теплое, животворящее солнце. К этому солнцу шагали маленькие ножки Аси, серьезно смотревшей чистыми ясными глазами в сгущающийся над белой улицей мрак. К этому солнцу должна, должна идти и она, Людмила, как шла всю свою жизнь.

Горячей волной нахлынула любовь к этому городу, изуродованному рукой врага, к этой земле, которую год назад попирали ноги врага, к необъятной, свободной, родной, прекраснейшей земле. И Алексей — Алексей непременно найдет свой путь, тот путь, по которому шел всю жизнь. Исчезнет грусть в его глазах, в серых глазах Алексея, и все будет, как прежде. Нет, нет, еще прекраснее, еще совершеннее, ведь они уже смотрели в лицо смерти и видели высоко вздымающуюся черную волну, которая могла поглотить, разрушить, и они знали теперь цену жизни, цену смерти, цену свободы, цену солнца и цену любви. «Быть может, это потому, что я уже не так молода?» — подумалось Людмиле. Но нет, это все же именно потому, что воспринимавшееся раньше, как должное, теперь становилось драгоценным сокровищем.

— Здесь красиво, правда, мама? — спросила тихо Ася.

Людмила очнулась от задумчивости и пожала ручку девочки, тепло и уютно угнездившуюся в ее руке. Да, белые деревья в снегу, заснеженный бульвар. Блуждали тени спускавшихся сумерек, но кое-где в воздухе невидимо трепетал розоватый отблеск, последний след заката, и снег окутывал город торжественной кроткой тишиной. Даже контуры разрушенных домов казались мягче, сливаясь с темнеющим небом.

— А весной здесь будут строить, правда, мама?

— Да, да, доченька, будут…

— И отстроят совершенно такие же дома, правда?

— Такие же… А может быть, нет, может быть, еще красивее. Архитекторы сделают планы, а потом придут рабочие, инженеры, мастера и будут строить, строить еще красивее.

Да, да, наверное еще красивее. Потому что теперь они знали цену крови и цену кирпича, скрепленного цементом, и цену жизни в большом, солнечном доме. Насколько же лучше, насколько точнее, насколько глубже, чем раньше!..

В сердце затеплился огонек внезапной радости. Что значат все мелкие трудности, неприятности, заботы, когда ведь скоро, уже совсем скоро… Что же принесет этот приближающийся мир? И Людмила чувствовала, что в ее сердце хранится частица того, что принесет мир, который уже приближается, уже возвещает о себе победным возгласом, уже звучит в простых словах сводки, который уже так близок, что его теплое дыхание чувствуется на лице.

— Папы еще, наверное, нет дома, — сказала Ася.

Лицо Людмилы померкло. Ну да, Алексей… Мучительно затрепетало сердце. Опять мелкие уколы, опять его хмурое лицо, опять его обиды… Ведь обязательно начнется — зачем ты водила ребенка в эту нору? И действительно, она сделала глупость, но уже ничего нельзя было исправить.

Вдруг ей вспомнилось — не умом, не мыслью, а каким-то чисто физическим чувством: «Ты родишь мне сыночка, Люда, мне страшно хочется иметь еще и сына».

Как давно это было, — да, да, они хотели иметь сына. И теперь, идя с Асей, она почувствовала в себе внезапную, неудержимую тоску по ребенку. Маленькому, беспомощному, нуждающемуся в ее непрестанных заботах. Ася росла. У нее уже была своя особая жизнь, свои мысли, свои желания, свой собственный путь. Она идет по этому пути, и мать с каждым днем становится ей все менее нужна. Подумать только, что они с нетерпением ожидали, когда же маленькая головка достанет до стола. Маленькому человечку так страшно хотелось посмотреть, что там, на столе. Не так, чтобы ее подняли и показали. А самой, как взрослые, посмотреть, что там стоит. И Алексей смеялся над усилиями крошки, которая поднимала на отца потемневшие глаза и жалобно говорила:

— Не мозет…

А теперь она идет серьезная, и сколько уже видели эти ясные глаза! Тревогу эвакуации, трескучие морозы, валящий с ног тиф, отчаяние людей, потерявших своих близких. Вместе со всеми крохотное создание переживало волнения и надежды, горе и отчаяние. И Ася росла скорее, чем росла бы в других условиях. Она щебетала, была спокойна и весела, но на дне ясных глаз таилось недетское понимание, что жизнь — это трудное и серьезное дело. Да, да, Ася росла и заключала в себе целый мир, в котором не все было доступно Людмиле, — иной, новый, собственный мир. Она уже знала, что находится на столе, и знала намного больше. И если прежде хотелось, чтобы она росла, чтобы она ходила, говорила, поступила в школу, чтобы с ней можно было разговаривать, как с равной, то теперь рождалось сожаление, что ее нельзя уже взять на руки, спеть ей колыбельную, укрыть в объятьях. Она уже шла в жизнь, жизнь поднимала ее на все более высокие волны, и все меньше становилось участие Людмилы.

А ей так хотелось маленьких ручек, беспомощных и бессильных. Мутного взгляда, едва-едва различающего предметы, смешной, беспредельно доверчивой улыбки.

Как же так, Алексей? Неужели ты забыл уже о наших разговорах, о маленьком сыночке, ведь были даже споры об имени этого еще не зачатого ребенка.

«Война», — сказала себе Людмила, но это неправда, это неправда, это не успокаивало. Война подходила к концу, и как раз теперь она видела вокруг, как, словно желая наверстать бесплодные годы, все женщины захотели детей. Беременна была женщина-врач, руководительница пункта по переливанию крови, беременна была уборщица в лаборатории и жена дворника в доме напротив. Они не думали о том, что муж, приехавший в короткий отпуск, неожиданно проездом попавший домой, быть может, никогда больше не вернется. Они не думали о том, что будет трудно, что каждая пеленка становилась проблемой, что нелегко было достать молоко, мыло и даже тальк для присыпки. Они хотели рожать. А между тем среди них были женщины слабее здоровьем, чем Людмила, и старше ее — и все же все они хотели рожать. Они радовались своей беременности, как будто природа, требуя возмещения страшных потерь, вызванных войной, громче заговорила в них инстинктом материнства. А с ней ведь был муж, она зарабатывала, у них была крыша над головой. И ведь Алексей так хотел когда-то иметь сына!

Она крепче сжала ручку Аси, словно чувствуя какую-то вину перед ней. Но нет, нет, Ася росла, Ася была уже большая, а в сердце, в теле, в мозгу жила тоска по маленькому ребенку, по младенцу, ведь она так давно не прижимала к груди, не чувствовала прикосновения смешных ручонок, похожих на розовые цветы. И, наконец, разве она не имеет права на ребенка, на любовь, на нормальную жизнь, какой живут другие люди! Алексей не погиб, Алексей с нею, — она вытянула в жизненной лотерее счастливый номер, самый большой выигрыш, — но что из этого? Горький осадок, злые слова, отчужденность — и больше ничего.

Она почувствовала острую обиду на мужа. Какое право имел он портить свою и ее жизнь? Какое право имеет жить так, как он живет? Во имя чего она должна выносить его хмурое лицо, его капризы, его истерические выходки?

Но словно другая Людмила, спокойная и мудрая, смотрела со стороны и иронически улыбалась. Не притворяйся, Люда, совершенно ясно, ты влюблена, ты так же, а быть может, еще больше влюблена, чем когда выходила за Алексея, когда рожала ему ребенка, когда вы говорили о сыне.

Да, да, так оно и есть: пройдя через смерть, люди еще лучше узнали цену жизни, цену любви. Не глупо ли, что нужно было прожить столько лет, чтобы понять это? Только теперь знаешь, что жизнь была свыше меры прекрасна и богата. Учеба, работа на коллективизации, Алексей, труд — полная, бьющая через край, шумящая жизнь. И это принималось, как должное.

А что теперь? Неудовлетворенность и обида. Ася? Да, Ася. Но ведь хотелось еще самой любить, жить собственной жизнью, а не довольствоваться только тем, чтобы по мере сил помогать и следить, как растет, развивается и уходит все дальше другой человек, пусть даже этот человек родное дитя.

И снова кольнула тоска по тому, по маленькому. И Людмила почувствовала себя словно пойманная на месте преступления, когда вечером пришел Алексей и тяжело опустился на стул.

— Видимо, погода меняется. Будто кто гвозди в голову вбивает…

Она засуетилась.

— Я сделаю тебе компресс.

Она клала ему на голову компресс и старалась избегать его взгляда, чтобы он не прочел в нем давешних мыслей — о сыночке, о маленьком сыночке. Алексей заметил ее смущение, и его мысли сразу покатились по темному пути подозрений.

— У тебя руки дрожат.

— Нет, нет, это так…

Он откинулся на спинку потертого кресла и, будто совершенно поглощенный борьбой с головной болью, следил за ней из-под опушенных век. Какая она красивая, Людмила! Притворно безразличным тоном он небрежно бросил:

— Что ты сегодня делала?

Людмила удивилась. Он давно не интересовался тем, что она делала, давно перестал спрашивать, куда она идет, когда вернется, что с ней. Она подняла брови. Алексей крепко стиснул пальцы. Да, она ищет слов, ищет в мыслях, что сказать, как солгать. У кого она могла быть, с кем она могла быть? Есть, наконец, кто-то другой или нет? Узнать теперь же, сразу, и пусть уже все кончится. Он подумал, что она может бросить ему в лицо прямо без оговорок: да, была там-то и там-то, а ты мне чужой — и все кончено. И он ужаснулся. Нет, пусть будет что угодно, пусть только она молчит, пусть пощадит его, пусть хоть раз изменит своей правдивости. Ах, как болит голова, сейчас невозможно ни о чем думать, невозможно вынести никакой удар.

Но Людмила, видимо, не намерена была наносить удары. Она села поодаль. Почему так далеко? Ему хотелось, чтобы она была близко, почувствовать тепло ее рук, ее дыхания, запах ее волос. Так, как она сиживала раньше, рука в руку, когда его всего пронизывало счастьем сознание, что она здесь, своя и близкая. Но нельзя же ей сказать: «Сядь возле меня». Она высоко подымет брови с выражением удивления, промолчит о том, что хотела сказать, и будет сидеть, отделенная от него столом, спокойная, корректная, далекая.

Голова невыносимо болела. Теперь эти боли, которые сначала доводили его до безумия, появлялись все реже, но все же возвращались время от времени, и Алексей чувствовал себя тогда бессильным, беспомощным, как покинутый ребенок. Да, да, она меняла компрессы, заваривала крепкий чай, давала порошки, но ей не приходило в голову, что, быть может, ему больше помогло бы, если бы она просто положила ему на лоб прохладные сильные руки.

— Почему ты ничего не говоришь? — спросил он хриплым голосом.

— А это тебя не утомляет?

— Нет, нет, наоборот.

Она рассказала ему о Вовке. Осторожно выбирая слова, внимательно следя за выражением его лица. Ей так не хотелось сейчас упреков, насмешек, резких замечаний. В сердце еще тлели огоньком те мысли; и белый снежный вечер оставил в душе чистый, светлый след чего-то странно торжественного. И мысли — нет, не мысли, — тоска по ребенку, которую она вдруг почувствовала с такой силой, как будто сильнее связала ее с Алексеем. И казалось, что разговор был не со своими мыслями, а с Алексеем о том, о давно забытом, заброшенном в прошлое, о маленьком сынке Алексея и ее, прелестном, розовом, улыбающемся сынке.

Но упреков не было. Алексей слушал. Да, да, это правда, — она ходила не к любовнику, она не встречалась с другим мужчиной, она была с Асей, все было так, как она говорит. И Алексей почувствовал облегчение и стыд за свои подозрения. Отвратительная, подлая ревность, она унижает человека, терзает его, омрачает сердце, а между тем ничего нельзя было поделать. И, может быть, в самом деле теперь он мыслит трезво — никого, кроме него, у нее нет, все это вздор, нет, никто больше не вошел в жизнь Людмилы. А если так, то, значит, ничто еще не потеряно, все еще может быть, как было.

— Да, да…

Она удивилась. Он поддакивал, кивал головой, но сам словно отсутствовал. О чем он думает, рассеянными глазами глядя куда-то в пространство? Что вдруг так заняло его, что он позабыл об упреках, не сделал язвительных замечаний насчет воспитания?

— Хорошо, что ты пошла, — сказал он вдруг.

Ах, как хорошо, что это было именно так — что она была там, а не где-нибудь в другом месте, что именно это ее так волновало, а не что-нибудь другое.

Голова переставала болеть. Алексей снял компресс.

— Сейчас переменю.

— Нет, не нужно. Мне уже хорошо.

— Так быстро? — удивилась она.

— Да, спасибо, Людмила.

Он сделал движение, чтобы взять ее руку. Но она не поняла, и рука Алексея упала.

XII

— Вы утомились, Алексей Михайлович? Я сейчас, сейчас, еще только несколько штрихов.

Профессор Демченко отступил на полшага — больше не было места в тесной комнате — и прищуренными глазами всмотрелся в набросок.

— И как назло я к старости стал дальнозорок… Хорошо, что хоть рисунки небольшие. А то один мой ученик, так тот выходит во двор, чтобы посмотреть на свою работу… С четвертого этажа вниз, потому что нет места посмотреть, как следует. Ну, ничего, война кончится, и тогда…

Алексей действительно чувствовал себя немного усталым. Он уже второй раз позировал старому художнику, который уверял, что ему нужна голова Алексея. Неизвестно почему это неподвижное сидение на месте утомляло больше, чем работа; как раз среди этой тишины и покоя невозможно было не думать о всех неприятностях. Но он вежливо возразил:

— Утомился? Нет, нет, что вы!

Старик покачал головой.

— Я вижу, я же вижу. У вас очень изменчивое лицо, Алексей Михайлович, и это сразу видно… Ну с меня хватит, это только набросок.

Алексей без особого интереса взглянул на рисунок. Он показался себе совершенно непохожим. Но старик, видимо, был доволен.

— Как-нибудь я еще разочек попрошу вас. Но это уж потом, потом. А теперь я покажу вам еще несколько рисунков. Пока светло, можно поглядеть.

Открыв большой кованый сундук, он стал вытаскивать из него рисунки. Алексей обратил внимание на свернутую в трубку картину.

— А это что?

Профессор вдруг словно смутился.

— Да это… Старая, старая работа… Одна копия. Еще в Петербурге медаль за нее получил. Сколько же это лет? Лет пятьдесят, а то и больше. На заре туманной юности, как говорится… Спрятал вот, на память.

Он не торопился показывать, но Алексей настаивал:

— Покажите, Андрей Федорович…

— Ну, что ж…

Он вынул коричневую трубку и не спеша, осторожно разворачивал ее длинными, прозрачными пальцами. Наконец, разложил на столе, придерживая руками упрямо загибающиеся края.

С темного фона смотрели глаза, прозрачно-зеленые, как вода в тени нависших деревьев, из-под черного кружева выбивались рыжие волосы. Соблазнительная улыбка дрожала на розовых губах.

— Это неизвестного автора, итальянская школа. «Дама с розой».

Стоя рядом, они смотрели в зеленые глаза, на чарующую улыбку незнакомой. Седая голова склонилась, и на устах старого человека появилась детская улыбка.

— Забавно мне сейчас поглядеть, Алексей Михайлович. Будучи студентом, я был влюблен в эту даму, вы можете смеяться, по-настоящему был влюблен… В Петербурге, в галерее…

Алексей молчал. Да, это была она, «Дама с розой».

— Понравилась работа? Это я писал влюбленный, понимаете? Вот и лежит у меня здесь пятьдесят лет.

— Хорошая копия, — слегка охрипшим голосом сказал Алексей.

Художник обрадовался.

— А вы разве знаете оригинал?

— Да, видел в музее, тоже в студенческие времена.

— И запомнили!

— Запомнил.

Да и можно ли было не запомнить? Алексей поймал себя на том, что смотрит на портрет с улыбкой, похожей на улыбку старого художника, растроганную и снисходительную. Побледнел, рассеялся аромат тогдашнего чувства. «Дама с розой» была хорошо знакомой и вместе с тем далекой, как найденная в старом сундуке старая детская игрушка. От портрета уже не веяло тревогой — наоборот, взгляд зеленых глаз успокаивал тихой лаской.

Профессор придавил край полотна книжкой и стал осторожно свертывать из розовой бумажки папиросу, доставая из деревянной коробки махорку.

— И вот я уже старая развалина, а она все та же, что и тогда, — сказал он с улыбкой и провел языком по краю бумажки. — И будет все та же и через сто и через двести лет… Если не погибла во время войны. Искусство, Алексей Михайлович, искусство. Ну, завернем ее теперь.

Зеленые глаза напомнили о далекой — ох, какой же далекой — молодости. Каким он был тогда, он, Алексей Дорош, собиравшийся покорить мир, вечно голодный студент с пустым желудком и ненасытным сердцем? Куда вела его та дорога, по которой он так торопился, так лихорадочно спешил и верил, что она ведет его в волшебную страну счастья?

Но, вопреки ожиданию, эти мысли не навевали печали. Алексею даже без всяких оснований и причин вдруг показалось, что с ним еще случится что-то хорошее. Что это может быть? Что собственно хорошего могло с ним случиться? И какая тут была связь с портретом и с обольстительной улыбкой, увековеченной на полотне?.. И все же в нем крепла уверенность, что это именно так — что его еще ждет хорошее.

Профессор сворачивал полотно, оно сухо шуршало в его осторожных руках.

— Да, это собственно начало моей художественной деятельности… А закончить я хотел бы тем, о чем вам рассказывал… Чтобы годы спустя люди взглянули и почувствовали то, что мы чувствуем теперь, веяние величия, величия нашего времени. Этим я хотел бы закончить.

— Вы напишете еще много картин, Андрей Федорович.

— Много? Нет, нет. Я хочу написать только одно большое полотно. На большее жизни не хватит, да и не нужно. Одно такое полотно оставить после себя, чтобы оно по-настоящему осталось. О наших людях. Вот как только будет мастерская, — а теперь уже, может быть, скоро. Я ходил, меня очень хорошо приняли, обещали при первой возможности…

Алексей рассмеялся.

— Сколько раз вам уже обещали, Андрей Федорович?

Старик рассердился.

— Обещали, обещали… Это не так-то легко, я же понимаю, что не легко. А я пока делаю наброски, обдумываю, подготавливаю. Работаешь ведь не только в мастерской или дома, даже и не замечаешь, как оно растет, зреет, рождается. Я вот на скрипке играю, а оно между тем…

В дверь постучали, и вошла Людмила. Алексей встал.

— Здесь нет Аси?

— Нет. Заходите, заходите, Людмила Алексеевна. Они с Дуней куда-то побежали — наверно, щенка гулять повели. Заходите, — приглашал художник.

Алексей протянул руку.

— Ну, мне уже пора. Спасибо вам, Андрей Федорович.

— Приходите, приходите, я еще кое-что найду, посмотрим, поболтаем, — приглашал старик.

Людмила стояла в нерешительности.

Она не знала, пойти ли ей с ним, или оставаться, но художник уже провожал Алексея в коридор.

— Так я пойду, — сказала она смущенно.

Но профессор засуетился, подавая ей стул.

— Садитесь, я покажу вам набросок, только что кончил. Мне хочется, чтобы вы посмотрели.

Это Алексей? Да, это, несомненно, Алексей.

— Ну как, похож?

— Похож, разумеется… Только…

— Что только?

— Тут как будто не его выражение.

Художник опять свернул тоненькую папиросу из розовой бумажки. Он не смотрел на Людмилу.

— Не его выражение?

Да, это был Алексей. Глаза смотрели вдаль, и что-то горькое было в выражении губ, что-то мягкое, почти детское, и в то же время суровое в правильных мужских чертах. Разве он такой?

— А вы присмотритесь, Людмила Алексеевна, а вы присмотритесь. По-моему, набросок удачен. Дело ведь не в том, чтоб передать фотографическое сходство. Сходство заключается в другом. Если бы не это, достаточно было бы фотографии. Да даже и фотография… Нужно уловить существенное, в данный ли момент, или вообще…

Она подозрительно взглянула на него. Он говорил медленно, тягуче, словно думал о чем-то другом, что, однако, было тесно связано с предметом разговора. Он взглянул на нее, и она улыбнулась, но он не ответил ей улыбкой. Она заметила суровость в его обычно добродушных глазах и внутренне насторожилась. Что ему нужно? О чем они говорили здесь с Алексеем?

— Что именно вы считаете не свойственным ему выражением? — спросил он вдруг, откладывая папиросу в надтреснутую глиняную пепельницу.

— Не знаю… Мне трудно сказать…

— Не находите ли вы, Людмила Алексеевна, что Алексей Михайлович плохо выглядит? — вдруг перескочил он как будто на другую тему.

— Плохо выглядит?

Людмила удивилась, она как-то не думала об этом.

— Сначала его очень мучили головные боли. Сейчас ему лучше.

Он махнул рукой.

— Головные боли… Нет, я не об этом… Вы когда-нибудь присматриваетесь к нему, к Алексею Михайловичу?

Людмила нахмурилась.

— Нет, нет, не сердитесь. Я старый человек и, вы знаете, всегда вам рад. Мне уж много раз хотелось поговорить. Алексей Михайлович часто заходит ко мне. Вот я и подумал: присматриваетесь ли вы к нему не так, как тогда, когда разговариваешь, а так, со стороны, неожиданно — как бы вам это сказать? — когда человек наедине с собой, когда он не думает о том, что на него смотрят?

— Я не понимаю…

— Не понимаете? Подумайте. Когда вы разговариваете с ребенком, с ним, со мной, вы, сознательно или бессознательно, всякий раз другая, правда? Вы присмотритесь, хотя бы на улице, понаблюдайте. Я иногда сижу в парке, летом на солнышке… И вот кто-нибудь идет, идет совершенно обыкновенно. Приближается — и вот он уже совсем иной, потому что на скамейке сидит старый незнакомый человек, уже нужно иначе пройти, иначе ставить ноги, иначе махать рукой, иначе держать голову… Обратите внимание, это очень интересно. Я вот сижу и смотрю — мало кто пройдет как ни в чем не бывало. Один старается выглядеть лучше, легче ступать, выше держать голову, а другой наоборот: ему кажется, что на него смотрят, что его критикуют, и у него ноги путаются, он горбится, ему хочется как можно скорее пройти. Это очень интересно для художника, но, по-моему, и для всякого.

— Я вижу Алексея ежедневно.

— Ежедневно… Этим сказано и много и мало. Вы простите, но мне бы хотелось, чтобы вы взглянули на Алексея Михайловича не так, как ежедневно, а внимательно, по-человечески.

Она почувствовала, что у нее сохнет в горле. Обида и гнев зажгли в ее глазах быстрые огоньки.

— Не понимаю, Андрей Федорович. Вам есть в чем упрекнуть меня по отношению к Алексею?

— Не нужно сердиться, дитя мое.

— Я не сержусь.

— А я вижу, что вы сердитесь. Разумеется, старый хрыч сует нос не в свое дело, можно обидеться и точка. Но я знаю вас столько лет, и мне бы хотелось…

— Нет, нет, Андрей Федорович. Только, видите ли, мне нелегко… Алексей вернулся такой… — она долго искала нужное выражение, — чужой. Что ж я могу с этим поделать? Военные годы…

— Военные годы, — повторил он и протянул руку за папиросой, голубой струйкой дымящейся в пепельнице.

— Я понимаю, и все же… Все как-то не ладится, — прерывающимся голосом бормотала она, почувствовав на глазах опасную влагу.

Ей ведь не с кем было даже поговорить, некому пожаловаться, и ей вдруг захотелось выплакаться перед этим старым добрым человеком, пожаловаться на свою судьбу, на жизнь, которая никак не налаживается, на Алексея, который так груб и раздражителен.

— Я… — начала она, но художник поднял руку.

— Мне его жаль, Людмила Алексеевна, мне его очень жаль.

— Алексея?

— Да, Алексея Михайловича.

Она вспыхнула.

— Так значит, это я? Значит, я виновата?

— Я не знаю, кто виноват, я не судья, Людмила Алексеевна, но ему нужно помочь, непременно нужно помочь. А вы говорите — это не его выражение. Когда он приходит сюда, у него такое выражение… Значит, если вы… Я думаю, что именно это и есть его настоящее выражение, а не то, которое он принимает перед сидящим на скамейке зрителем.

— Это я-то зритель?

— Нет, нет, не нужно волноваться!.. Видите ли, те, что были там, на фронте… ни на минуту не могут забыть, что они пережили…

— Мы тоже немало пережили, — ответила она порывисто.

Он положил ей руку на плечо.

— Мы? — улыбнулся он. — Да, да, но можно ли это сравнить? Нет, мы не должны сравнивать… Что ж, одни пережили хуже, другие лучше, но все же это не то, Людмила Алексеевна. Я тут недавно разговаривал с одним молодым человеком, мой прежний ученик…

— Он рассказывал вам?

— Дело не в том, рассказывал или не рассказывал. Что ж тут можно рассказать? Не верьте, что это можно рассказать. Это нужно понять. Ничего не поделаешь, Людмила Алексеевна, нужно понимать, много понимать. И не забывать… Подумайте немного об этом, хорошо?

— Подумаю, — ответила она сухо и торопливо распрощалась.

Она шла по лестнице с неприятным осадком и обидой в душе. Да, да, Алексей ходил туда, разговаривал, видимо, чувствовал себя там лучше, чем дома, и старик счел Алексея жертвой ее, Людмилы. А она уже чуть не заплакала перед ним, готова была рассказать о своем горе, услышать доброе, сочувственное слово. Вот как легко люди судят. Ему, этому старику, и в голову не пришло подумать, как живет она, что думает и чувствует она; все Алексей и Алексей… А ей казалось, что художник так хорошо относится к ней и к Асе. Там, в эвакуации, они жили некоторое время дверь в дверь, и художник казался таким сочувствующим и все понимающим. А здесь он думает лишь об Алексее, словно это она виновата, что Алексей раздражен, зол, что между ними рвутся все нити. Она почувствовала себя еще несчастнее. Зачем собственно он показывал ей набросок головы Алексея? Выражение… Основным выражением Алексея была гримаса скуки и раздражения. А если художнику угодно доискаться…

Дверь ей открыла Ася.

— А за папой пришел один товарищ, и папа ушел.

— Какой товарищ?

— Не знаю, только папа сейчас же надел пальто и пошел.

— Ничего не сказал?

— Сказал, что не знает, когда вернется.

— Ну хорошо, — ответила она и, бросив взгляд на часы, убедилась, что пора на работу.

Но ни по дороге, ни в амбулатории ее не покидало чувство обиды. Все, все было против нее, и никто не хотел и не мог понять, что она тоже заслуживает сочувствия и она не виновата в том, что сейчас происходит. Несмотря на все трудности, все препятствия, она создала все-таки какой-то дом, в котором Алексей мог жить, старалась, чтобы он поменьше ощущал военные нехватки. Вечно работала, чтоб дома было чисто и тепло. Что же она еще может сделать? — взвинчивала Людмила сама себя. — Чего еще от нее хотят? Она не устраивает скандалов, не ссорится с мужем, хотя причин для ссор вполне достаточно. Она следит, чтобы он в определенные дни ходил к врачу и на эти свои электризации, потому что сам он часто забывает об этом. Кто мог упрекнуть ее, что она не была такой женой, какой должна быть? Это Алексей изменился. Алексей стал таким, что с ним трудно выдержать. Болен? Разумеется, он нездоров, но в конце концов всему причины нервы, и он мог бы немного взять себя в руки. Теперь у всех истрепаны нервы, даже и без контузии. Все это тянется так долго, и совсем незаметно, чтобы Алексей по-настоящему желал вылечиться. Его приходится постоянно уговаривать ходить на процедуры, вдобавок от него несколько раз пахло водкой, не говоря уже о том, что он раза два приходил совершенно пьяный, хотя сам прекрасно знает, как это ему вредно. Если бы он, как тяжелобольной, лежал в постели, было бы легче сказать себе: ничего не поделаешь, приходится приспособить к этой болезни всю жизнь. Но теперь, когда человек ничем не отличается от других и даже перестал волочить ногу, трудно непрерывно помнить о том, что он болен. В конце концов никогда не знаешь, где кончаются последствия контузии и где начинается простой эгоизм и нежелание считаться с другими. Сестрой милосердия можно быть в больнице, вечно быть ею дома — на это не хватает сил.

Записывая очередного донора, она машинально бросила взгляд на помеченное вверху вчерашнее число. Перо повисло в воздухе. «Что это за число?» — вспоминала она, пытаясь понять, почему этот черный значок привел ее в такое смущение. Ну, конечно, вчера же был день рождения Алексея. Вспомнил ли он об этом? Раньше они оба так хорошо помнили дни рождения друг друга. Но на этот раз она совершенно забыла. Вероятно, и он не обратил внимания. Что ж, в конце концов в этом возрасте дни рождения перестают быть радостными праздниками. Да и настроение у них сейчас не такое, чтобы устраивать семейные праздники, так что ничего особенного в этом нет, — успокаивала она себя, но неприятный осадок оставался где-то на душе, хотя за работой она уже как будто забыла о том, что его вызвало. С этим осадком она шла вечером домой, мечтая о том, чтобы Алексея еще не было. То, что Ася уже спала и в комнате было темно, она восприняла, как облегчение.

— Это ты, папочка? — спросил сонный голосок.

— Нет, доченька, это я, спи.

— Я сплю, я так только.

Людмила медленно раздевалась, борясь с гнетущим ощущением пережитой недавно неприятности. Она вынула из волос шпильки и, положив их перед зеркалом, бросила взгляд на гладкую поверхность. И застыла, всматриваясь в это неожиданно чужое лицо. Это было суровое, холодное лицо, и Людмиле невольно вспомнилась немного жалобная, грустная улыбка, с какой смотрел Алексей с наброска Демченко. Но тут же она заметила, что прядка седых волос становится все шире.

Да, седых волос становилось все больше. Она откинула их с чувством, весьма похожим на удовлетворение. Что ж, художник может плакаться над Алексеем, но эта седая прядь была верным доказательством, какова у нее, Людмилы, жизнь. Ведь ей еще совсем не время седеть. Алексей соблаговолил это заметить только через месяц после приезда. И так он это спокойно сказал, без удивления, без сожаления: «У тебя уже седые волосы, Людмила». Ему наверняка не пришло в голову задуматься, почему появились эти седые волосы, откуда они взялись и что следовало бы сделать, чтобы их не становилось все больше. А их становилось больше, и она и не думала их вырывать. Пусть бы она даже стала совсем седой, с мстительной радостью думалось ей, словно это было наказанием Алексею за его поведение. Она потушила лампу и пыталась заснуть, убеждая себя, что очень хорошо, что Алексея еще нет и не придется вести с ним перед сном какие-нибудь наверняка неприятные разговоры.

* * *

Алексей между тем сидел в кабинете секретаря обкома. Глубокая морщина перерезала его лоб. Он кусал губы.

— Вам нужно хорошенько все осмотреть, — говорил секретарь, шагая по комнате, заложив руку за спину. — Прежде всего нужно решить, можно ли это сделать. Пока мнения расходятся. Нам уже предлагали выбрать место и начинать сызнова. Но вы сами понимаете, что значит в этих условиях начинать сызнова. Здесь, может быть, кое-что удастся спасти. Впрочем, при теперешнем состоянии объекта трудно даже сообразить, что есть, а чего нет. Пять тонн тола — пять тони. Они свое сделали.

Алексей не слышал, что ему говорят. Вернее, слышал, но упорно думал о другом.

— А я-то думал…

— Что?

— Что я все-таки вернусь еще на фронт.

Признали, что он уже может работать. Но если он может работать, то тем более может ехать в часть, к своим. Лежавшие на столе бумаги внушали ему ужас. Они показались ему цепями, в которые его хотят заковать. Взяться за это дело — это значит остаться на гражданской работе. Это значит примириться со своей судьбой. А там, далеко, звучали шаги по дорогам, гремели песни, крылатым вихрем неслась вперед и вперед победа. Неужели он уж до такой степени никуда не годится, что должен сидеть в эти великие дни здесь и рыться в каких-то развалинах?

Секретарь остановился.

— Алексей Михайлович, вопрос же был поставлен ясно. Мы не затем добивались вас, чтобы отпускать. Тем более теперь.

— Почему тем более?

— Видите ли, дело не так просто. Вы когда-то работали на электростанции.!.

— Ну и что?

— У нас мало специалистов. Да, кроме того… Я уже разговаривал с несколькими. Боятся! Работа не менее трудная и ответственная, чем на фронте.

Алексей усмехнулся.

— Не улыбайтесь. Это не преувеличение. Это именно так. Не один я так полагаю, — лучшее доказательство, что вас позволили оставить в тылу!

Алексей мрачно смотрел в пол.

— Подумайте хорошенько. Отпустить мы вас все равно не отпустим. Так что, если не это, найдем другую работу. Жаль только, что время уходит, а работа стоит. Я думал, что вы не испугаетесь. Но вы ведь еще не знаете, в чем дело…

— Я не боюсь. Но…

— А вы попробуйте без «но». Я полагаю, что эта работа вам подходит.

Алексея охватил гнев. Для него настоящая работа была там, на западе.

— Ваша кандидатура не всем нравится, — спокойно продолжал секретарь обкома, — а я думаю, что сыграет роль не столько опыт, но и решимость, упорство… Я-то вас знаю с давних лет и полагал, что вы как раз подойдете.

Алексей стал прислушиваться.

— Жаль, если вы не согласитесь. Я не думал… Уже несколько человек подвело. А работа стоит.

Алексей неохотно наклонился к столу и придвинул к себе план. Было странно после стольких лет снова увидеть линии и черточки, квадраты и прямоугольники, о которых он столько времени не думал. На него повеяло воспоминаниями прежних дней, и он даже удивился, что не забыл язык черных значков, испещряющих листы. Как сказал секретарь? «Испугались». Что ж, надо посмотреть, что здесь наводит такой страх.

Секретарь снова мерными шагами заходил по комнате.

— Если мы не пустим электростанцию, город прямо-таки замрет. Немцы знали, куда ударить, метко ударили.

Алексей, словно не слыша, водил карандашом по плану. Вдруг он поднял голову.

— Как котлы?

— Пока неизвестно.

— Турбины?

— Сомнительно. А вернее — не годятся. Средний корпус пострадал больше всего. Стена рухнула; что внутри — неизвестно. Нужно осмотреть на месте. Вот ознакомьтесь с этим, а потом разберетесь подробнее в отчете комиссии. Все это выглядит довольно безнадежно, надо сознаться.

Алексей сосредоточенно соображал:

— По-моему, тут что-то уж очень осторожный подход. На мой взгляд, можно бы и посмелее действовать.

— Мы на это и рассчитываем, Алексей Михайлович, как раз на это. Тут нужен смельчак, разумный смельчак. Последнее слово будет за вами; если вы возьметесь, мы попытаемся.

— Так… — начал Алексей как бы колеблясь, но секретарь прервал его:

— Но потом уж все на вашей ответственности, Алексей Михайлович. Фантазиями не увлекайтесь. Если нет возможности, лучше сразу отказаться.

Секретарь с минуту молчал, заглядывая через плечо Алексея в планы. Потом Алексей почувствовал на плече его руку.

— Ну, как Алексей Михайлович?

Голос был мягкий, дружеский.

— Я не требую, чтобы вы сразу решили. Осмотритесь, обдумайте, может, в самом деле нет никаких возможностей и весь наш разговор напрасен.

— По-моему, возможности есть. Разумеется, мне нужно посмотреть на месте и подробнее ознакомиться с докладной запиской.

— Конечно. Сколько дней вам понадобится?

Он обдумывал предложение. Чем он собственно рискует? Ведь пойти посмотреть, сказать мнение еще не означает согласиться. Ибо согласие — это отказ от всего, что непреодолимо тянуло его к себе. Нет, нет, от этого он не мог отказаться. Но пойти, заняться пока этим делом… Отчего же, он может еще показать, что не боится серьезного дела… А если он не согласится, то не потому, что боится, а лишь потому, что способен на нечто большее, на нечто действительно стоящее жизни и крови.

Секретарь заглянул в настольный календарь.

— Через неделю, во вторник, заседание плановой комиссии. Успеете за неделю? Разумеется, речь идет лишь о заключении — восстанавливать или строить сызнова.

— Успею.

— Ну, в таком случае жду. И позвоните, если понадобятся дополнительные разъяснения или если вы сами составите об этом какое-нибудь мнение. Всего хорошего.

Алексей вышел в тьму. Ветер кидал в лицо крупинки мелкого мокрого снега. Отсюда было близко до дому, но Алексей повернул в противоположную сторону. Он наклонил голову и поднял воротник, защищая от режущего снега лицо. Ветер раздувал полы шинели; жалобно скрипели деревья. Глаза с трудом осваивались с темнотой спящего города. Напротив возникла какая-то фигура; прохожий, заметив Алексея, робко замедлил шаг. Алексей усмехнулся. Незнакомец далеко обошел его, сойдя на мостовую.

Улица спускалась вниз, тянулась вдоль разрушенных заборов, вдоль каких-то запущенных скверов, где вырисовывались полузасыпанные снегом кусты, и Алексей подумал, что с его стороны глупо тащиться сейчас на далекую окраину. Но он не мог вернуться домой. После разговора с секретарем обкома осталось возбуждение, требующее движения, воздуха. И непреодолимо, непонятно зачем, тянуло к тому месту, которое он только что видел на планах, хотя и знал, что в темноте ничего не увидит.

Улица опять свернула в сторону. Где же это, наконец?

Но он тотчас же увидел тянущийся длинной линией высокий забор. Алексей перешел на другую сторону улицы и задрал голову. Во мраке за забором вырисовывались смутные контуры, словно рваные очертания скал. Алексей прислонился к стене незнакомого дома и смотрел. Там, за забором, темной ночью дремали развалины электростанции, мертвые, черные, занесенные снегом.

Он помнил это место с довоенного времени. Гудели машины, суетились люди, вертелись колеса, со скрежетом сыпался уголь, неслись по рельсам вагонетки. Отсюда, из этого места, подымалось над освещенным городом золотисто-розовое зарево, окрашивая ночное городское небо. А теперь…

Но теперь в сущности ничего не было видно. Как окутанная туманом горная цепь, слабо вырисовывались далекие призрачные контуры. А может быть, и совсем ничего не было — глаза обманывала ночная вьюга. Быть может, там, за забором, дремлет голый пустырь, занесенный снегом, мертвый пустырь, над которым гуляет ветер? Быть может, там зияет черная яма, страшный кратер, в который безвозвратно провалилось то, что некогда воздвигали, вызвали из небытия человеческие руки? Все поглощено таинственным лоном земли, и теперь там колеблется черное озеро, смолистое, бесшумное, таящее на дне неведомые звезды. Запертая на семь замков тайна скрывалась за высоким забором. Клубящаяся темнота отгораживалась светлой стеной нового соснового забора от человеческой судьбы, от человеческой жизни, холодная и далекая.

Стремительно рванул ветер и швырнул в лицо снег. Алексей задохнулся и закашлялся. Глаза заслезились. Захрустели шаги, блеснул фонарь.

— Ваши документы?

Мокрыми руками он доставал из кармана паспорт. Бойцы долго рассматривали его, читая вполголоса. Наконец, вернули.

— Не лучше ли пойти домой? — попытался его уговорить молодой солдат.

Алексей усмехнулся:

— Я не пьян, товарищ, совершенно не пьян.

— Так с чего же это вам вздумалось гулять ночью? — спросил другой, как бы невзначай осветив фонарем фигуру Алексея.

И Алексею вдруг захотелось рассказать этим людям все. Ведь до сих пор не с кем было поговорить, никто еще ничего не знал.

— Тут напротив электростанция, — начал он.

Собравшиеся уже уходить солдаты остановились.

— Ну, и что из этого? — резко спросил старший. — Это известно, что электростанция.

— Я ее буду отстраивать, — неожиданно для себя заявил Алексей.

Солдат пожал плечами.

— Это еще не причина, чтобы стоять здесь ночью. Советую вам, гражданин, идите домой. Давно пора.

— И в самом деле, — согласился Алексей. Он еще раз бросил взгляд на темный контур, вздымающийся к небу за забором, и двинулся в обратный путь.

«Зачем я сказал это?» — пришло ему вдруг в голову. Он ничего еще не решил, ничего не продумал… и в сущности ничего не знал.

Только одно: там, в снежной дымке, — тайна, и эта тайна со странной силой влечет его к себе. Нет, это не чертежи на столе секретаря обкома. Линии и черточки были мертвы, а сюда его звал какой-то голос, что-то обещал, повелевал. Что это за голос?

Ветер толкал, подгонял, он дул теперь в спину и помогал идти. Улица тянулась как темный, черный туннель, тьма окутывала лицо, она была здесь гуще, чем на открытом пространстве, назойливая, непреодолимая.

— Здесь больше не будет темно, — сказал он вдруг этой глухой, мрачной улице. Голос прозвучал неожиданно громко, ударился эхом о стены, будто они отвечали.

На мгновенье он вспомнил, что ведь это означало окончательно отказаться от возвращения на фронт…

Но там лежало спящее чудовище, которое могло ожить, иначе его окончательно покроет снег, размоет дождь, развеет ветер. И это зависело от Алексея.

«Почти безнадежно», — сказали ему. А если не безнадежно? Если именно он докажет, что не безнадежно?

Он дошел до своего подъезда, но долго не стучался, стоял, глядя во мрак. В густой тьме спал, словно вымерший, город, и только ветер гулял по темным улицам, и скрипели, стонали почти человеческим голосом ветви невидимых деревьев.

XIII

Звонка не было. В сумраке серого зимнего дня Алексей долго стоял, колотя озябшими руками в дощатую калитку. Наконец, внутри что-то зашевелилось, заскрипели доски.

— Кто там?

— Свой, свой, откройте.

— Свой… Все свои… — бормотал за забором недовольный голос. Заскрежетав ржавым железом, загремели засовы, и калитка медленно открылась. В калитке показался человек в тулупе.

— Чего надо?

— Мне нужно осмотреть электростанцию, я инженер, моя фамилия Дорош.

Старик украдкой рассматривал его из-под лохматой шапки, сливавшейся с косматыми бровями, почти одинакового с ней серого цвета…

— Электростанцию… Пропуск есть?

— Пропуск? Разумеется, есть, — вспомнил Алексей, вытаскивая из кармана бумажку. Старик внимательно читал, стоя в калитке, потом еще раз всмотрелся в пришельца.

— Ну так как же? — вышел из терпения Алексей.

— Что ж, можно. Только что с того? Ходят, ходят, смотрят, смотрят — и ни с места. От осмотров она не воскреснет.

— А все-таки мы еще раз посмотрим. Вы можете меня проводить?

— Отчего нет? Можно и проводить. Вот только калитку запру.

Алексей осматривался. Здесь, за забором, дело выглядело хуже, чем он мог представить себе ночью. Здание, вырисовывавшееся ночью на фоне неба, теперь оказалось кучей развалин. Тонкий слой снега не мог прикрыть стальных прутьев, торчавших как ребра скелета, разбитых рам, целого склада наваленного грудами железного лома и кирпича.

— Что ж, начнем с главного корпуса?

— Пусть будет с главного.

— Вот сюда. Только осторожно, здесь везде ямы.

Он пошел вперед, огромный и неуклюжий, как медведь, в своем тулупе, что-то сердито бормоча себе под нос, и Алексею захотелось поднять его настроение.

— А вы сами кто?

— Я-то кто? Сторож, сторожу тут.

— Давно работаете?

Он оглянулся через плечо на Алексея и с минуту молчал, вразвалку шагая вперед.

— Давно ли, недавно ли, это как кому… Я здесь с первых дней.

— После прихода наших?

— Какого прихода?

— Как какого? — удивился Алексей.

— Ах, это-то… когда… когда немцев прогнали? Нет, я тут раньше, я был еще, когда ее строили.

— Электростанцию?

— Ее.

— А потом?

— И потом… Все время.

— А при немцах?

Из-под серых бровей неприязненно глянули глаза. Он не ответил.

— Вот здесь главный корпус. Котлы.

— Котлы? Где же они?

Сторож пожал плечами:

— А кто ж их знает? Было три котла. А что теперь — я не рентген, чтобы насквозь увидеть.

Алексей внимательно всматривался. Старик оперся на палку и тоже смотрел.

— Вон там, где эти балки, — первый. И потом направо — еще два, один за другим.

— Можно подойти туда ближе, посмотреть?

— Чего? Можно, только там ничего не видно. Я уж ходил, сколько раз ходил. Цемент и цемент, железо и железо, а что внизу — неизвестно.

Они обошли кругом то, что было когда-то зданием. Высокая в несколько этажей стена казалась сдвинутой с места, проемы выбитых окон зияли мертвым взглядом.

— Эту вот как погнуло, а другая и совсем грохнулась, — объяснил сторож, но Алексей сам прекрасно видел. Погнулись железобетонные колонны, толстые стальные балки были сведены, точно судорогой: из разбитого бетона, как растопыренные пальцы, торчали стальные прутья. За накренившейся стеной, которая лишь чудом держалась, перед их глазами открылась огромная пирамида, в ней трудно было что-нибудь различить.

— А там турбины, — объяснял сторож. Одна из турбин лежала, повалившись набок, и Алексей, осторожно ступая, прошел по кучам щебня. Он положил руку на тело машины и почувствовал пронизывающий холод.

Седые брови задвигались.

— Осматривали ее, говорят — ничего не выйдет… Уж не знаю. Инженеры, ученые люди осматривали. Вот сюда подложили тол — видите, как взорвало?

Огромные воронки зияли в земле, и все вокруг было истерзано, будто на всем этом пространстве свирепствовали бешеные волки, хватая острыми клыками, разрывая, бросая в стороны и снова терзая хищной пастью все, что подвернется. Вывороченные из-под земли бетонные плиты торчали, как гигантские обломки скал. Рядом, в глубоком провале, громоздились разбитые вагоны, до того помятые, словно они были из мягкого пластилина.

— Вот сюда подвозили уголь. И отсюда наверх.

Но теперь не было ни верха, ни низа. Алексей умолк, не расспрашивая больше. Сторож останавливался, опираясь на палку, потом снова шел вперед, жестом обращал внимание Алексея на неожиданно появившиеся провалы, изредка давал скупые объяснения.

— Главный цех там, где вот этот провал. Здесь — трансформаторная. Снаружи будто ничего, ну, а в середке… Здесь была контора.

Он вытер с усов осевшую на них сырость и нерешительно сказал:

— Здесь бы можно войти внутрь. Я положил доски.

— Пойдем, — охотно согласился Алексей.

— Только… там может еще обвалиться.

— А вы ходили?

— Отчего нет… я каждый день хожу.

Алексей пожал плечами.

— Сюда?

— Сюда, сюда. По этой доске.

Они прошли по узким мосткам, переброшенным через провал. Во втором этаже почти сохранился один зал. Внутри было пусто, и лишь у огромной дыры в стене что-то лежало, поблескивая металлом.

— Деталь какая-то… Ее вырвало из того здания, пробило ею стену и грохнуло сюда.

Старик стукнул палкой по темной металлической поверхности. Она зазвучала глухо и протяжно. Алексей обошел кругом, пытаясь рассмотреть сквозь зиявшие раны в стене то место, откуда принес ее могучий вихрь взрыва, дьявольская сила белых, скользких, как мыло, кирпичей тола. Сторож, словно угадав его мысли, прервал молчание:

— Изуродовали красавицу, какой свет не видел… за два дня до прихода наших, за два дня…

— А все время работала?

— Работала… — неохотно протянул сторож. — Наши-то, когда уходили, так… лишь бы, лишь бы, чтоб скорей можно было исправить. А эти — пять тонн! И знали ведь куда подложить…

— Вы в то время тоже были сторожем?

— Сторожем? Почему сторожем?

— Ведь вы же работали…

— Кто это сказал, что я работал? Нет. Я здесь так был, смотрел, что и как. Что ж она, бедная, могла сделать? Заставили работать, она и работала…

— Кто? — не понял Алексей.

— Как кто? — удивился сторож. — Электростанция, а то кто же? Так вот, надо было следить за немцами, известно ведь было, что они собираются бежать, а вот не уберегли. Взрывы были, будто весь город взрывают. Не уберегли красавицу, — бормотал он и вдруг остановился, обращаясь к Алексею: — Ну как, будем еще смотреть?

— Разумеется, будем…

— Ну тогда сюда, — он прошел вперед через заваленное кирпичами и цементом пространство.

— Это двор?

— Двор… Здесь росли цветы, деревья. Потому что я и садовник немножко, случалось работать… Так я здесь клумбы устроил, все-таки красивее. Петунии там и еще разные… Липы принялись. И вот… — он махнул палкой на покрытый обломками длинный прямоугольник. — Вот здесь вода проходила. Для охлаждения.

— Подойдем поближе.

Старик еще раз пристально вгляделся в Алексея, как бы что-то соображая.

— А вы, товарищ инженер, разрешите спросить, работали когда-нибудь на электростанции?

— Приходилось работать и на электростанции…

— Это где же?

Алексей назвал город. Сторож пренебрежительно поморщился.

— Знаю, знаю… Ну, какая там электростанция… Только что большая, а так… Вот наша красавица была на всю страну… А теперь ходят, ходят, а толку…

— Так много ходят?

— А то как же? Один придет, другой придет, посмотрит — и только их и видели. А там не пройдет и трех дней, другие… Не в обиду вам будь сказано, тут ведь уж и такие инженеры были, прости господи, курятники бы им строить, а не сюда соваться…

— Вы думаете? — улыбнулся Алексей.

— Да что я, вчера родился? Приходилось видать кое-что. А уж что касаемо инженеров… Но тут не только инженеры. Приходят такие, что и совсем без понятия… Ты ему про котел, а он разинет рот и слушает, как про белую ворону… Ну, вообще без понятия… А таскаются, и черт их знает, зачем таскаются? Делать им нечего, что ли?

— Нужно же осмотреть.

— Здесь не кино и не театр, чтобы смотреть. Хочешь работать, так работай, а нет, так обойдется и без осматривания.

— Как же без осматривания? — рассмеялся Алексей.

Старик засопел.

— Я ничего не говорю… А только зачем зря таскаться? Придет, уйдет, а тут опять все снегом засыпает, только и всего.

Он раздраженно дернул плечами и двинулся вперед. Алексей шел за ним, скользя по покрытым снегом обломкам. Они вскарабкались на пригорок, который, видимо, когда-то был зданием, а теперь казался крутым курганом невдалеке от комплекса основных развалин. Алексей остановился передохнуть. Отсюда он мог охватить взглядом все пространство. Фантастические руины, слегка запушенные снегом, черные расщелины, безмерный хаос, в котором даже его глаз специалиста различал лишь немногое. Кусок стены, уцелевший от взрыва, торчал на заднем плане, высокий, узкий, как восклицательный знак. От каменной пустыни веяло холодом и каким-то суровым упреком. Алексей смотрел. Что же можно сделать из этих развалин? Не мертва ли она навеки, эта «красавица», поверженная силой пяти тонн взрывчатки? С чего начинать, и есть ли вообще смысл и возможность начинать?

Старик стоял позади и глядел на хорошо знакомый пейзаж.

— Когда начинали строить… пришли это мы на площадь, пустая была площадь. Я первую лопату земли выкопал под фундамент.

— Так вы тогда не были сторожем?

— Нет… Я фундамент копал, потом стены строил. Чем я только не был! А это уж на старости лет сторожем. А то и у котла стоял и в слесарной… Сам-то я, надо сказать, по специальности слесарь. Но приходилось и кой-чем другим заниматься. Вон с того конца мы начинали, там, направо. Тут глина была, лопата шла, как в тесто.

Он кивал головой в лохматой шапке, серые глаза слезились от пронзительного ветра, который внезапными порывами стремительно кружил сыпкий снег и затихал, словно теряясь и путаясь в грудах развалин и железного лома.

Алексей засунул озябшие руки в карманы пальто и задумался. Ему вспомнилось, как он стоял ночью там, напротив, и видел словно какой-то заколдованный скалистый мир. Но здесь, за забором, оказалось кладбище.

— Когда первый котел ставили — тогда, давно, — брата моего убило… взрывом… Опыта не было, специалистов мало. Тут он и погиб. Жена осталась, детей пятеро, — тихим, глухим голосом говорил старик.

Алексей невольно прислушивался, оценивая глазами опустошения. Да, это выглядело еще хуже, чем ему говорили, и те, кто полагал, что здесь ничего невозможно сделать, пожалуй, не впадали в излишний пессимизм.

— Здесь я и женился, она из деревни пришла, уборщицей поступила. Хорошая была девушка, вот мы и поженились, — продолжал старик.

В глубине главного корпуса с развалин сорвался кусок бетона и с глухим стуком упал вниз. Раздалось слабое эхо.

— Падает, все еще падает… Когда мы строили, вдруг стена осела, придавило меня, но вытащили — и ничего… Только немного поцарапало.

Алексей вдруг увидел в разбитой оконной раме одного из зданий осколок стекла. Непонятно, каким образом он держался, странный и непостижимый среди этих опустошений. Сторож заметил взгляд гостя.

— Здесь за десять кварталов ни кусочка стекла не осталось, а этот держится… Вот когда мы строили, со стеклом очень трудно было. Все уже готово, а окна пустые, даже смотреть страшно. А потом, когда вставили, дни как раз были теплые, весна… Как засветилось солнышко и в стеклах, эх, по всему свету такой красоты не найдешь! Хорошее стекло тогда привезли, чистенькое, прямо радостно было в окошко посмотреть.

Он сгорбился, глядя прямо перед собой. Казалось, он мог часами стоять так, неподвижно глядя на мрачный пейзаж, на засыпанные снегом развалины, на зияющие в земле провалы.

— Пройдем еще с той стороны, — сказал Алексей.

Старик как будто чему-то обрадовался.

— С той? Можно и с той, там уголь возили, только теперь и полотна нет, все взорвано. Но поглядеть можно, отчего же не поглядеть.

Земляная насыпь обрывалась зияющим глубоким провалом. Обломки рельсов торчали в воздухе, как два копья, с немой угрозой направленные в небо. Снег здесь был темный, перемешанный с остатками угольной пыли. Алексей заметил, что всюду видны следы ног, уже занесенные, наполовину занесенные и почти свежие.

— Что это, недавно осматривали?

— Здесь? Нет, здесь никого не было. Куда уж… там, по главным местам походят, походят, а в эти дыры никому неохота. Да и зачем? Так только, чтобы сказать, что, мол, видели. А сюда далеко по этим доскам, да и кирпичи сыплются.

— Но тут же кто-то ходил.

Сторож встревожился.

— Кто ходил? Где?

— Да везде. Что вы, не видите следов?

Старик взглянул и пожал плечами.

— Это же мои следы, вон видите — валенки.

— Это вы так все время и обходите территорию?

— А как же не обходить? Такая уж моя работа. Я и хожу. Нужно же посмотреть, где и что. В сторожке скучно, вот я и хожу и гляжу на красавицу. Эх!

— Далеко ей до красавицы, — заметил Алексей.

Старик глянул на него быстрыми глазами из-под нависших бровей.

— То ли далеко, то ли недалеко, как знать… Может, далеко, а может, и близко. Я неученый, не знаю, на то есть инженеры, специалисты, те знают. А по-моему, по-неученому, так этот второй котел, вот что посередке, должен бы быть еще ничего, — неожиданно заключил он.

— В середке? — удивился Алексей. — Там же все обрушилось.

— Как раз потому. Там сыпало сверху. А он, может, и стоит как следует. Кто его знает.

— Турбинам, кажется, крышка.

— Может, и крышка, не знаю. Которые тут приходили, тоже говорили, что крышка. Только они еще засыпаны, как это можно знать?

Алексей подумал с минуту.

— А вы как думаете, можно восстановить?

— Турбины?

— Нет, нет, электростанцию, целиком, понимаете?

— Что ж тут я? Я неученый… Специалисты, инженеры ходили, это уж они…

— Но сами-то вы что думаете?

— Меня на комиссию не звали… я простой человек.

Алексей вышел из терпения.

— Ладно, ладно, но что-то вы об этом думаете, правда?

— Это о чем?

— Да об электростанции.

— Как не думать об электростанции. Всю свою жизнь, можно сказать, здесь. И жена моя здесь работала, она при немцах померла. И сын, что в армии, тоже здесь…

— Ну, как же? Можно восстановить или нет?

Старик поднял косматые брови. Проницательные серые глаза на мгновенье заглянули в зрачки Алексея, но тотчас же вернулись к развалинам.

— А зачем вам нужно знать, что я думаю? Вы вот пришли и уйдете. А тут опять снег будет на нее сыпаться, а там ведь еще машины лежат. Придет весна, дожди — все пропадет. Хозяева тоже.

— А если я не уйду! Если я приду еще и еще? И не только я, а инженеры, рабочие, много народу?

— Опять обследовать?

— Не обследовать, а работать.

— Значит, восстанавливать?

Старик крепче оперся на палку, но молчал.

— Ну и упрямый же вы человек! — сказал Алексей. — А мне бы хотелось знать, что вы думаете, именно вы. Ведь вы ее знаете.

— Вы меня всерьез спрашиваете?

— Да всерьез же, всерьез.

— А на что вам?

Алексей рассердился.

— Не знаю на что. Просто мне хочется знать, как вы думаете.

Так оно и было. Ему показалось, что это важно, чрезвычайно важно, что скажет этот дед-мороз, каково его мнение.

Хотя старик выводил его из терпения своими переспросами и притворной придурковатостью, Алексей решил добиться ответа.

— Ну, если уж так, так что ж… По-моему, что ж, я человек простой, неученый… Но, по-моему, вылечить можно. Вот хоть и котел, по-моему, должен быть цел, да и турбины… Тут вот говорили, что не годятся, а как знать? Вы только спросите таких мастеров, которые всю жизнь у турбин, они скажут. Инженеры, оно конечно, но бывает, что и инженер ошибется. По-моему, и стену можно выпрямить и провода еще целы. Если так поверху смотреть, оно, конечно… Но я ее знаю, она крепкая. Тут еще и многое найдется, когда этот мусор уберут.

— Так что, если бы от вас зависело, вы бы взялись восстанавливать?

— Что ж… хотят на другом, на голом месте начинать. Ну, только другого такого не найдут. Нет. Уж тогда хорошо выбрали, когда мы строили ее. И сызнова будет трудно. А тут она ведь уже есть, нужно только тут откопать, там взорвать до конца, тут подпереть, там выпрямить, залечить — все-таки не то, что сызнова начинать. По-моему, нужно восстанавливать и поскорее восстанавливать.

— Что ж, попробуем, — сказал Алексей.

Старик выпрямился.

— Это как же?

— Попробуем восстановить. Не боги горшки обжигают. Правда, нужно еще посмотреть планы, сделать расчеты, обдумать, как будет выгоднее.

— Уж она всегда будет выгоднее, не бойтесь. Другой такой на свете не было… Уж она свое покажет, я ее знаю.

Алексей стряхнул с пальто и шапки снег.

— А вы уже уходите? — сказал старик с испугом.

— Да что ж, пора. Завтра опять приду. Посмотрю чертежи и приду с планами.

— С планами? Что ж, можно. Ходили и с планами…

— Вы мне еще кое-что покажете, как с котлом, и этот проход.

— Можно. Отчего ж, можно и на планах. Так вы завтра с утра придете?

— Приду в то же время, что и сегодня.

— Что ж, — старик шел теперь за ним, волоча за собой дребезжащую по камням палку, — может, и придете, а может, нет…

— Я приду, — заверил Алексей и еще раз, уже стоя в калитке, оглянулся на электростанцию. Ему стало холодно. Мрачные серые развалины торчали над лежащим кое-где тонким слоем снега. Зияли тьмой бреши в стенах, похожие на дыры беззубого старческого рта.

Вздохнув, он вышел на улицу. Калитка заскрипела. Старик стоял, опираясь на палку, и долго смотрел ему вслед. Только когда силуэт Алексея исчез в перспективе улицы, он повернулся и медленно закрыл за собой еще пахнувшие свежей сосной ворота. У него замерзли ноги, но он не пошел в свою сторожку, а снова побрел к разрушенным корпусам. Долго стоял он там в молчании, теперь еще более похожий на деда-мороза, и седая голова его в лохматой шапке слегка покачивалась.

— Что же теперь будет? — сказал он вдруг громко, и от развороченной бетонной стены донесся отзвук — не то эхо, не то вздох.

Прямо отсюда Алексей пошел смотреть чертежи. На больших листах бумаги перед ним возникла электростанция такой, какой она была когда-то, «красавица» старого сторожа Евдокима Галактионовича. Высились стены, врастали в землю фундаменты, устремлялись вверх трубы. Так было когда-то. О том, какова она теперь, говорили лишь отчеты с вопросительными знаками в скобках через каждые две-три строки. Но красноречивее, чем отчеты, говорило то, что он сам видел: груда развалин.

Из другой комнаты вышел инженер, один из членов комиссии, и заглянул через плечо Алексея.

— Смотрите? А на место когда собираетесь?

— Я уже был там, — неохотно пробормотал Алексей.

— Уже? — удивился тот. — Ну как?

— Пока ничего не знаю.

— Там, в зеленой папке, есть заключение Городовенко. По-моему, самое конкретное.

— Видел, — нехотя сказал Алексей. У него не было желания продолжать разговор. Он познакомился с этим заключением, действительно самым конкретным: «Строить электростанцию на новом месте: из развалин ничего спасти невозможно, вложения не окупятся».

— Ну и как?

— Не знаю, посмотрю.

— Завтра, послезавтра будет этот, из Киева, — сказал инженер.

Алексей поднял голову.

— Из Киева? Кто?

— Ну, этот, как его… Вадов!

— А он чего?

— Его же просили приехать. Вероятно, хотят ему поручить эту работу.

Алексей почувствовал, что у него похолодели пальцы.

— Да, я что-то слышал, — сказал он немного хриплым голосом и углубился в разложенные перед ним чертежи. Инженер постоял еще минуту, но, видя, что Алексей не намерен поддерживать разговор, вернулся к себе.

Алексей тщательно взвешивал все. Возможно ли это? Ведь его вызывали лишь вчера, ни о каком Вадове речи не было. Ему было сказано: решайте, осмотритесь и решайте. Так как же? За кого ему решать: за себя или за Вадова! Это, конечно, недоразумение! Не может быть, ведь ему, Алексею, предложено представить комиссии свое заключение.

Он углубился в колонки цифр, в паутину перепутанных линий. Да, возможно, что старик прав, похоже на то, что основной котел мог сохраниться под развалинами. Фундамент под турбинами тоже мог остаться неповрежденным, а впрочем, это все будет видно потом. Нужно для начала убрать эти кубометры камня и железного лома.

Он не пошел домой обедать, и, когда явился вечером, Людмила, не говоря ни слова, что было хуже упреков, поставила перед ним тарелки. Но теперь Алексей не обращал на это внимания. Он ел, погруженный в свои мысли; она посматривала на него со стороны, думая, что он еще неприветливее, чем обычно. Будто ее и нет в комнате. Он не проявил раздражения, когда скрипнула дверь в коридоре и в щели показалась черная кружевная косынка Феклы Андреевны и ее острый, разнюхивающий носик.

— Можно, Людмила Алексеевна? Я пришла спросить, не можешь ли ты мне, душечка, одолжить черных ниток?

Фекла Андреевна вздыхала, зорко следя, как Людмила открывает картонную коробку.

— О, у тебя, я вижу, и пуговицы есть… А я искала, не могла нигде найти. Оторвалась пуговица от вязанки, а на лестнице у нас так темно, искала, искала, не нашла… А эти как раз такие, как у меня…

— Одну?

— Одну, одну, душечка, как раз у ворота оторвалась. Я слышала, как она упала, шарила, шарила, — нет, как сквозь землю провалилась.

В дверь постучали. Людмила открыла.

— Алексей, к тебе кто-то, — крикнула она не оборачиваясь.

Алексей встал из-за стола и с удивлением увидел на пороге рваный тулуп, взъерошенные усы, бороду и брови под лохматой шапкой. Не было только палки.

— Евдоким Галактионович? — с трудом вспомнил он, как зовут сторожа.

— Да, это я. Извините, товарищ инженер, я было хотел…

Фекла Андреевна с назойливым любопытством глядела на вошедшего. Алексей схватил его за плечо.

— Заходите, заходите.

Старик смущенно осматривался.

— Валенки мокрые, натопчу в комнате…

— Ничего, ничего, пройдите сюда.

Он увлек его в комнату и, тщательно заперев дверь, пододвинул старику стул.

— Как это вы нашли меня?

— Да в конторе… адрес дали. А то мне завтра утром надо пойти справку одну отнести. Вот я и подумал… Вы завтра придете?

— Конечно, приду, как договорились.

— Вот я и подумал, если меня не будет, так я буду рядом, там на углу. А то вы придете, а я…

— Ничего, ничего, если вас не будет, я подожду.

— Ну ладно, я только так, а то вдруг вы меня не застанете.

Он встал, шаркая валенками. Под стулом действительно темнели два мокрых пятна. Старик пошел к двери, путаясь в полах тулупа.

— Я буду ровно в девять, — успокаивал его Алексей.

— В девять… Ну, тогда я успею, наверняка успею. Простите, что я вам помешал, но мне…

— Ничего, ничего, до завтра.

Алексей проводил его до лестницы, преследуемый пронзительным взглядом старухи, которая уже уселась на табуретку у теплой еще печки, и немного удивленным взглядом Людмилы.

Он не сомневался, что старик солгал, ему некуда было идти, не нужно было относить никакой справки, он просто хотел убедиться, придет ли Алексей, не раздумал ли он, ознакомившись еще раз с чертежами.

Он не мог дожидаться утра, — он должен был немедленно тотчас убедиться, можно ли надеяться, или нет. И Алексей вдруг почувствовал себя связанным с этим старым человеком какими-то внезапно возникшими, но крепкими узами.

И когда он вошел в кабинет секретаря обкома, чтобы сообщить, что согласен принять дела, ему казалось, что на него устремлены глаза старика. До такой степени, что, только выйдя, он вдруг осознал, что произошло. На мгновенье он заколебался, словно желая вернуться, отказаться от того, что было им сейчас сказано, но он еще чувствовал теплое пожатие руки, еще видел теплый взгляд человека, который доверял ему. Нельзя же каждые пять минут менять решение. Он взрослый человек, и — какого черта! — ведь не загипнотизировал же его этот Евдоким, ведь знает же он, что делает!

В нем боролись два желания, он с изумлением открыл, что теперь уже два. Ведь в конце концов это была огромная, великолепная работа. От него зависело, будет ли спящий за забором гигант жить, или же его окончательно засыплет снегом, размоет дождем. «Почти безнадежно…» Нет, он может доказать, что не безнадежно, что это можно сделать… Слишком молод… К черту! Какое значение имеет здесь возраст? Необязательно нужно дожить до седых волос, чтобы чему-нибудь научиться.

Он вспомнил свои предчувствия там, перед портретом «Дамы с розой», что с ним случится что-то хорошее. Неужели это и есть то хорошее? Кто знает, что скрывается за забором? Быть может, нечто большее, чем сталь и цемент, чем корпуса и стены.

Он возвращался домой. Людмила, наверное, сидит и ждет, чтобы с ледяным выражением, тоном примерной жены предложить ему чаю. Нет, незачем говорить обо всем этом Людмиле. Он с трудом нащупал дверь. Внутри было темно, и Алексей внезапно почувствовал глубокое разочарование. Обе уже спят, ну, разумеется, ведь давно за полночь.

Он снял в кухне сапоги, разделся впотьмах и тихо лег в постель. Сразу ожили звуки ночной жизни дома. Кто-то спотыкался на лестнице, громко ругаясь. С мяуканьем промчались кошки. Монотонно капала вода; кран опять был испорчен. Но Алексей с изумлением заметил, что это не раздражает его, как обычно. Напрасно искал он в себе прежние ощущения, угнетающее, мучительное состояние, когда эти ночные звуки доводили его до бешенства. «Что же случилось?» — подумал он.

Людмила — что ж, ничего не поделаешь. Нет, он ей ничего не расскажет, только Асе, — усмехнулся он впотьмах. Такая огромная работа и такая маленькая девочка, — нет, только ей и можно сказать, она поймет.

«И художнику», — подумал он, уже засыпая, но твердо помня, что завтра надо пораньше встать и тщательно осмотреть электростанцию с чертежами и расчетами в руках.

XIV

— Там заседание, — сказала секретарша, приподнимаясь со стула. — Он занят.

Алексей вышел, но уже из подъезда вернулся и зашел в комнату машинисток.

— Можно позвонить?

— Звоните, звоните, — разрешила знакомая светловолосая девушка.

— Я хотел с вами поговорить, — сказал Алексей в телефонную трубку, стараясь говорить спокойно.

— Отлично, только, видите ли, сейчас я очень занят. У вас там уже все подготовлено?

— Да, уже почти все.

— Так, может, мы поговорим уже прямо на комиссии, а?

Алексея словно холодной водой окатили.

— На комиссии… Я думал, что прежде…

— Да вот, видите, обстоятельства сложились так, что не выходит.

— Тогда в пятницу?

— Да, если мне не придется уехать на несколько дней.

Алексей медленно положил трубку. Куда девался тот радостный подъем, с которым он шел сюда? Что же в сущности произошло? Почему это все так? Ну, разумеется, для этого человека электростанция была лишь частицей огромного хозяйства, могла отнимать у него лишь часть времени и мыслей. Но Алексей почувствовал себя вдруг выбитым из колеи. Он тяжело спускался по лестнице.

У подъезда остановилась машина. Маленькая зеленая машина, поблескивающая свежим лаком. Из нее выскочил высокий мужчина в шубе и белых бурках.

— Вадов, — сказал кто-то позади.

Высокий мужчина, перескакивая через две ступеньки, побежал наверх. Алексей заметил его розовые от мороза щеки и черные брови, гораздо темнее выбивавшихся из-под меховой шапки каштановых волос.

Значит, вот как. Приехал Вадов. Это его ждали там, в кабинете, и потому для Алексея не оказалось времени. Он остановился, тупо глядя на машину. У него была машина, у этого Вадова, он сам вел — должно быть, собственная. И шуба. Алексей машинально потер подбородок о шершавый воротник шинели. Но не это важно. Где же был этот Вадов, когда Алексей скитался по темным лесам, когда Алексей продирался сквозь железные заслоны врага, тащился через непроходимые топи? Где же тогда был розовощекий, изысканно одетый инженер Вадов?

Алексей сжал кулаки. Ему казалось, что он ненавидит этого человека больше, чем кого бы то ни было в жизни. Он шел, тяжело ступая сапогами по снегу. Злоба разрядилась, и Алексею стало немного легче. Прежде всего, ничего еще неизвестно. Вадова вызвали раньше, а теперь скажут, что не нужно. Может ведь и так быть… Ведь Алексею ясно сказали, чтобы он осмотрелся и решил.

Во дворе его остановил живущий во флигеле милиционер:

— Алексей Михайлович…

— Что случилось?

— Ничего, ничего. Я хотел посоветоваться. Такое дело…

— Идемте, зайдемте ко мне.

— Нет, нет. Я здесь, мне только минуточку.

Алексей угостил его папиросой и, закурив сам, ждал. Но тот разгребал носком сапога снег и, казалось, высматривал, не появится ли что-нибудь из-под снега. Видимо, ему трудно было говорить. По двору с криком пробежали дети в дырявых, обвязанных тряпками валенках. Милиционер отвернулся и подождал, пока они исчезли в подъезде.

— У меня, знаете, такое дело, что уж и сам не знаю… Я и подумал, может, вы мне что посоветуете.

Алексей почувствовал скуку. Что он может посоветовать? С какой стати? Почему люди сами не решают свои дела? А к кому ему обратиться. Вот хотя бы и с этим Вадовым?

— Дело такое… Я вот женился, у нее сын, а теперь у нас родилась дочка. Вот уже три года, малыш привык, да и я, ничего не скажешь, привык к нему. Жена у меня ничего, и хозяйка и так вообще… И вдруг…

— Поссорились?

— Нет… Из-за чего ссориться? Мы люди смирные, ссориться нам не из-за чего. А вот только муж у нее нашелся.

— Ее муж?

— Да, вот… Он пропал еще в самом начале, а теперь пришло сообщение, что был в плену.

— Приехал?

— Нет, еще не приехал. Но приедет, а тогда что же? Ведь и до несчастья недалеко.

— Вы должны с ним поговорить по-разумному, прийти к какому-то соглашению.

— По-разумному… Редко выходит по-разумному. Мало ли теперь бывает? Чаще револьвером кончается, чем разговором.

— Что же я могу вам сказать?

— Да, я только так. Вы человек интеллигентный, Алексей Михайлович, сами на войне были. Вот я и подумал, а то и посоветоваться не с кем.

— Тут трудно посоветовать. А жена ваша как?

— Да что ж, известно, женщина… Плачет — и все. Прямо истаяла от этой мороки. Не знаю, что и делать.

— А что же она? — нерешительно начал Алексей.

— Это за кем она больше? Да ведь как сказать… Мы уж так привыкли — погиб и погиб, а тут — на тебе!

— Не знаю, что вам посоветовать. А что он за человек?

— Человек как человек. Жили они неплохо. А тут еще сын. Мальчик зовет меня папой, маленький еще, вот и привык, а теперь как?

— Подождите, вот он приедет, поговорите с ним и вы и жена, как-нибудь решите.

— Если бы… Не кончится это добром, — проворчал милиционер, продолжая разгребать носком сапога снег. Алексей не знал, что еще сказать, и молча сжимал зубами папиросу.

— Моя хотела было зайти к Людмиле Алексеевне, спросить…

— Да, да, — обрадовался Алексей, словно это снимало с него ответственность.

— Женщине с женщиной все-таки легче. Только, может, Людмила Алексеевна занята?

— Нет, нет, она наверняка найдет время, — успокоил его Алексей, подумав при этом, что он ведь даже не знает, когда у Людмилы дежурство.

— Так она зайдет.

— Хорошо, — закончил разговор Алексей и протянул ему руку. На него взглянули утомленные, слегка покрасневшие глаза. — А вы плохо выглядите.

Милиционер пожал плечами.

— Да ведь как же. И служба и это все…

— Работа тяжелая?

— Ну, а как же! Нас теперь мало, а в городе, известно, что делается. Вот прошлой ночью задержал я одного, узел тащит, говорю: показывай, что в узле; он наклоняется, будто узел развязывать, а я гляжу, он руку за голенище, а за голенищем финка. Не спохватись я сразу, он бы и выпустил из меня кишки.

— Да, да, — уже не слушая, поддакивал Алексей. Ему снова вспомнился Вадов. Он соображал с минуту: не пойти ли ему на электростанцию, но там пока делать было нечего. И он решил, ни на что не глядя, взяться за работу и подготовить все к пятнице. Вадов, не Вадов, а он свое сделает.

Алексей разложил на столе бумаги и не отрывался от работы ни тогда, когда пришла Людмила, ни потом, когда в дверь постучали и пришла жена милиционера. Людмила тщательно закрыла дверь в комнату, и из кухни доносились лишь неясные отзвуки тихого разговора.

Это была еще совсем молодая женщина, черные глаза придавали ее смуглому лицу горячее южное обаяние. Вертя в руках платок, она шепотом рассказывала Людмиле свою историю.

— Что же теперь будет? Я тут с мужем, и ребенок уже есть, а первый муж жив и приедет. Что же теперь делать? — Она беспомощно подняла на Людмилу глаза.

— А вы… вы этого, нового, теперешнего мужа любите?

Женщина покраснела.

— Ну, а как же, ведь я вышла за него не почему-нибудь, а понравился он мне. Добрый человек… И ничего не скажешь: детей — что моего, что своего — одинаково любит, словно оба его.

— Ну что ж, объясните тому, первому мужу, что так жизнь сложилась…

Женщина заплакала.

— Как же так? Степан столько лет страдал на чужой земле в плену, а теперь приедет, и я ему, как чужая? Может, он болен или ранен был, как же можно?

— Ну, в таком случае, скажите тому, с которым сейчас живете, что возвращаетесь к первому мужу.

— Аркадию-то? А он плачет и плачет: бросишь ты меня, говорит, одного меня оставишь… Он добрый человек, такой тихий, даже смотреть жалко, как мучается. Да и девочка ведь у нас…

— Нужно же как-нибудь решить.

— А… По закону как?

— По закону? — Людмила подумала. — Не знаю. Хотя, постойте, по закону, наверно, остается в силе первый брак, развода ведь не было.

— Какой там развод? Пропал и пропал…

— Извещения о смерти вы не получали?

— Нет… Вот только что без вести пропал… Мало ли их тогда пропало, в самом начале? Он еще в киевском окружении… Вот и считалось, что погиб. По закону, значит, вот как. Только как же Аркашу оставить?

Людмила потеряла терпение.

— Надо кого-то выбрать. Что ж, вы обоих любите, что ли?

Та задумалась, глядя куда-то в угол за печкой.

— Обоих? Может, и обоих… Потому что я как подумаю, что Степан, ну и опять же Аркаша… Нет, нет, как это можно выбрать? Ведь и тот муж и этот муж… и дети…

— Не можете же вы все вместе жить? Как же другие-то? Ведь и с другими случалось, не одни вы.

— Конечно, не мы одни. Это уж как у кого. Вот у нас на фабрике одна замуж вышла. А муж вернулся и того застрелил… А сам в тюрьму пошел… Теперь — ни одного, ни другого… А она — с ребенком и еще беременна от того, второго, которого застрелили.

— Ну, не обязательно же все решать убийством, — заметила Людмила.

— Конечно, не обязательно… Бывает и иначе. Пришел, увидел, плюнул и пошел… А другой вот случай, тоже у нас на фабрике: того, второго, бросила, хоть он куда лучше, а тот, первый-то, пьяница и лодырь, а ведь за ним пошла.

— Вот видите, можно же как-то решить.

— Да… Вот только как? Аркаша у меня такой добрый. А опять же Степан… Кто его знает, какой он придет оттуда? Без малого четыре года. А раньше-то был такой, знаете, деликатный, заботливый.

— А вы подождите, пока он приедет. Тогда вам легче будет что-нибудь решить.

— Когда приедет? Может, и так. А вдруг они начнут стрелять? Степан-то хоть и деликатный, ну тоже, как рассердится, не подходи! Аркаша скандалов не любит, да ведь кто его знает, как оно выйдет.

— Это уж ваше дело смотреть, чтобы не довести до несчастья.

— Да, да… Только… И Степан… И Аркадий…

Она комкала в руках платок. Слезы лились из ее глаз тихо, без всхлипываний, без рыданий, как два ручейка, оседали на длинных черных ресницах и склеивали их в лучистые стрелки.

Обе забыли, что Алексей может их слышать, и давно перешли от шепота к разговору вслух. Он оторвался от своих чертежей и хотел было крикнуть, чтоб они говорили потише. Но его вдруг заинтересовали доносящиеся из-за двери слова. В голосе женщины было столько детской беспомощности, такие кроткие, мягкие интонации, что он стал внимательно слушать. Что же ответит Людмила? Нет, это не то, что нужно. Он забыл, что сам не смог ничего посоветовать милиционеру, и будто почувствовал обиду на Людмилу, что и она не находит ответа. Чего он собственно хочет от нее? Ах, пусть бы она хоть заплакала с той, хоть бы посочувствовала, пожалела о ее судьбе. А в ее голосе слышалось только нетерпение и больше ничего.

Людмила смотрела на заплаканную женщину, и в ней просыпалось возмущение. Эту сидящую здесь женщину любили оба — и тот, который нашелся после трех лет отсутствия и тотчас дал ей знать, что жив и приедет, и этот, другой, который полюбил ее ребенка, как своего, и теперь приходил в отчаяние от того, что, быть может, придется расстаться. «Попробовала бы ты, как я, — думала она, глядя прямо в заплаканные черные глаза. — Попробовала бы ты, как я, ждать и дождаться того, что у любимого человека не нашлось для тебя ничего, ничего — ни чувства, ни слова, ни дружбы, чтобы он ходил по дому, как чужой, злой и раздраженный. Попробовала бы ты, как я…» — И собственное горе казалось ей гораздо больше, чем чье бы то ни было. Что это за беда? Обоих любит эта черноглазая женщина, — разве это любовь? Ни один из них не заполнил целиком ее сердца, ее мыслей, она не могла решиться, кого из них бросить. Что же это за любовь? И лишь теперь Людмиле впервые подумалось не как о нормальной, обычной вещи, а как о своего рода заслуге, что ведь Алексей был единственный в ее жизни, и его никогда не только не заслонило ничье лицо, ничьи слова, ничьи чувства, но все остальные просто не существовали для нее, хотя она встречала людей и красивее и лучше его. Но ему все равно, ему до этого нет дела, он не думает об этом, все это в его жизни ничего не значит. Вот и теперь он сидит там, за дверьми, и наверняка злится, что к ней кто-то пришел. Она бессознательно снова перешла на шепот, и жена милиционера, которая сказала уже все, что хотела сказать, слушала, тупо глядя куда-то в угол за печкой.

Алексей напрасно прислушивался к голосу жены — слов не было слышно. Он снова наклонился над своими вычислениями, но ему мешали мысли о Вадове. Перед глазами возникло его покрасневшее от мороза лицо и серебристый иней, осевший на воротнике шубы. Предчувствие чего-то дурного назойливо кололо в сердце. Он гнал от себя эти мысли, но они упорно возвращались.

На другой вечер в кухню молчком пробрался Евдоким. Он исподлобья смотрел на Алексея и снова стал упираться, когда инженер почти насильно потащил его в комнату.

— Садитесь, садитесь, Евдоким Галактионович.

Старик тяжело опустился на стул и толстыми пальцами рылся в коробке табака, которым угостил его Алексей. Он медленно сворачивал папиросу и закуривал ее, не глядя на хозяина. Алексей снова почувствовал какое-то опасение, и нечто вроде страха удержало его от вопроса, который он уже хотел задать. Неловкое молчание затягивалось. Наконец, старик отвел глаза от седых колец дыма в воздухе, и серые глаза взглянули из-под взъерошенных бровей на Алексея.

— А сегодня опять были…

— Кто был?

— Да вот все они… И какой-то новый — специалист, говорили.

— В шубе?

— В шубе, в шубе… А вы его знаете, Алексей Михайлович?

— Нет, так только видел, — пробормотал Алексей. Он отложил папироску, заметив, что пальцы его дрожат. — Так были, значит? Ну и что же?

— Да что ж, обыкновенно… Походили, походили, поговорили и ушли.

— Вот как…

Он смотрел на стол, где лежали заметки и листы чертежей, но ничего не видел. Что же это такое? Что это означает?

— Вот я и хотел спросить… А то как начнут опять лазить, смотреть… Опять ничего не выйдет, что ли? Весенних дождей будут ждать или еще чего?

Алексей пытался ответить, но во рту у него пересохло, и он лишь неловко кашлянул.

— Как же это так? Вы говорили, что будут восстанавливать, а теперь опять все сначала?

— Ничего неизвестно… — глухим голосом пробормотал Алексей. — В пятницу комиссия, вот мне и приказали приготовить все, а там… не знаю.

— В пятницу? Значит, в пятницу они уже что-то решат?

— Так обещали.

— Ага. А этот новый откуда же?

— Из Киева.

— Из Киева? Инженер?

— Инженер.

Старик докурил папиросу и, тщательно потушив ее в пепельнице, снова поднял глаза на Алексея.

— Как же будет, Алексей Михайлович?

— Надо подождать до пятницы.

— До пятницы? Что ж, пусть будет до пятницы, только как бы опять чего не вышло.

— Чему же выйти? Комиссия решит, и примемся за работу.

Но в его голосе уже не было убежденности, и, когда старик вышел, он с трудом заставил себя взяться за работу. Ему вдруг все опротивело.

«До пятницы, — успокаивал он себя. — Ведь это недолго. А к пятнице нужно подготовиться, нужно суметь ответить на все вопросы, защищать свою позицию, что бы ни говорил Вадов». Неизвестно почему, он сразу вообразил, что Вадов будет против, что он поддержит тех, кто считал восстановление невозможным.

Нет, работать он не мог. Он оделся и вышел. Ноги сами понесли его в ту сторону. Место, мимо которого он еще несколько дней назад проходил равнодушно, теперь стало родным и близким. Там, под тонким слоем снега, лежат развалины, которые могут перестать быть развалинами. Там, под грудами камня и щебня, таится жизнь, которую можно вызвать наружу, заставить развиваться, расти, расцветать.

Он думал об электростанции не как о неодушевленном предмете, а как о живом существе, одаренном силой роста, силой развития, силой, скованной в этих руинах, страдающей сейчас не меньше, чем страдает он, Алексей. Там была теперь и его жизнь.

Он забыл о Вадове… Мечтая, он крупными шагами ходил взад и вперед. Гудели моторы, красным заревом пылали топки, и уже шли, бежали люди, обслуживавшие мощные машины, и на всем пространстве, изрытом взрывами, кипела жизнь.

Он очнулся, когда смеркалось, и двинулся обратно. Теперь ему работалось лучше — на белых листах бумаги вырастала электростанция, поднималась вверх из-под развалин. Не отрываясь от работы, обжигаясь, он выпил чаю. Вопросительных взглядов Людмилы, устремленных на его чертежи, он не заметил и только махнул рукой, когда она спросила, не пора ли ему ложиться. Почти до утра сидел он над заметками и, когда, наконец, встал, почувствовал боль в позвоночнике, усталость в руках и ногах, но вместе с тем весь мир показался ему вдруг иным, новым и радостным. Утром он побежал по знакомым улицам и, слыша за собой шаркающие шаги старого сторожа, еще раз обошел всю площадку, останавливаясь и касаясь иногда рукой стальных балок, холодного цемента стен, шершавой поверхности высовывающихся из-под снега кирпичей.

Так прошло время до пятницы. Когда от сидения за чертежами начинала болеть поясница, он вскакивал и бежал за высокий забор. Электростанция звала его, манила, хотя иногда он приходил в отчаяние, натыкаясь на какое-нибудь, казалось, непреодолимое препятствие, на новое повреждение, новую трудность. И потом дома боролся с сомнениями, преодолевал их точными вычислениями, жестким упорством. Он вытаскивал книжки и до утра занимался при тусклом свете керосиновой лампочки, еще раз пытаясь проникнуть в тайны бетона и стали.

Он и оглянуться не успел, как наступила пятница. Накануне вечером он как будто совсем не думал об этом. Но рано утром проснулся, словно от толчка в грудь. Было еще темно, но фосфоресцирующие стрелки часов показывали утренний час. Он встал, тихонько оделся и побежал на электростанцию. В это раннее время в обкоме еще никого не было и надо было чем-то заполнить эти несколько утренних часов.

Он ходил взад и вперед, ему не хотелось разговаривать со сторожем, слишком велико было лихорадочное возбуждение. Ему становилось то холодно, то жарко, он расстегивал шинель, потому что его бросало в жар, но спустя мгновенье холод пронизывал до костей, и он одеревеневшими пальцами с трудом нащупывал петли.

Наконец, можно было позвонить. Он пошел к телефону в аптеку. Долго не мог дозвониться. Попал в какую-то квартиру, где его обругали. Он забыл извиниться и позвонил еще раз. Нет, еще никого нет.

Через полчаса.

Эти полчаса тянулись, как год. Он доходил до угла и возвращался обратно. Часы упорно отмечали, что эта прогулка отнимает не больше трех минут. Он замедлял шаги, останавливался несчетное число раз, не понимая ни слова, перечитывал афиши на заборе. Да, теперь уже полчаса прошло. Нужно выждать еще несколько минут. Он прошелся раз, другой, миновал аптеку, снова остановился перед афишей, но нетерпение подгоняло все сильней.

— Да, пришел, — услышал Алексей и почувствовал, что его пальцы, сжимающие трубку, похолодели.

— В котором часу?

Издали донесся ответ:

— Сегодня не будет. Я заехал только на один день и должен опять уехать. Придется немного обождать, я сообщу вам.

Он вышел, забыв поблагодарить, забыв хотя бы кивнуть девушке за прилавком. Остановившись перед аптекой, он застегивал давно застегнутую шинель. Пальцы беспомощно блуждали по холодному металлу пуговиц. Что же теперь? Что будет теперь?

Алексей не отступился. Вечером он звонил опять. И на следующий день. Ответы были неопределенные, неясные. Неизвестно когда, ему дадут знать, надо подождать…

Снова вернулись мысли недавних дней. Плюнуть на все, добиваться, требовать, чтобы направили обратно в армию! Ощутить на лице ветер далеких земель, увидеть вокруг себя лица солдат, выполнять и отдавать приказы, говорить языком, на котором «сегодня» — значит сегодня и «завтра» — значит завтра.

Но эти мысли имели уже иную окраску, чем еще так недавно. Потому что там, за забором… Да ведь и здесь можно было бороться и побеждать! Звали темные руины, влекли прелестью опасности, риска, предчувствием иных, отличных, но таких же больших переживаний.

Ах, эта противная крыса в приемной!.. Любопытно, как бы он выглядел в момент атаки, когда из глотки вырываются дикие вопли, когда широко раскрытые глаза застилает красный туман ярости, а за спиной вырастают крылья и человек охвачен одним-единственным порывом? Он ненавидел трусов, которые не знали огня и дыма, которые притаились и пережили период грозы, заботливо оберегая свое паршивое гнездышко. Вадов — тщательно выбритый, подстриженный, вымытый бычище, который мог бы своими руками вытаскивать пушки из болота. Завитые наманикюренные машинистки, бегающие по коридору мелкими шажками вертихвостки! Лицо его белело от ненависти, от гнева и презрения. Нет, не здесь — настоящее дело было там, где еще гремели выстрелы и лилась кровь. Нет, не здесь, там были настоящие люди — мужчины, женщины, идущие на смерть, отдающие жизнь, не знающие мелких интриг, бюрократических формул, сидения на стульях до мозолей. Нет, не здесь — там была настоящая жизнь.

Можно было, собственно говоря, махнуть рукой и ждать, либо плюнуть на все. Но непонятное упорство, как бы жажда самоунижения, желание испить до дна свою долю горечи толкала его все время туда, в приемную, где неизменно была закрыта дверь кабинета и деревянный, сухой голос отвечал все одно и то же.

Над длинным носом секретаря недоброжелательно поднимались на него водянистые глаза.

— Я же говорил вам, не сегодня и не завтра. Приходите через… четыре дня.

— Через четыре, и снова через четыре, и снова через четыре?

Маленький человечек пожал плечами и вышел из-за стола, чтобы сложить бумаги в стоявшем в углу шкафу. Алексей заметил, что длинноносый волочит за собой ногу, подпрыгивая на ней, словно подбитая палкой ворона, и, неизвестно почему, это наполнило его еще больше гневом. Что ж, у этого была еще дополнительная причина, чтобы отделаться от фронта, — отвратительный уродец!

На следующий день ему уже в коридоре сказали, что никого нет. Светловолосая девушка, видимо, торопилась — она бросила ему это сообщение на ходу.

— А тот… колченогий, ведь здесь?

Она окинула его колючим взглядом.

— Какой это колченогий?

— Ну, тот… там, — Алексей махнул рукой в сторону приемной.

— Вы бы могли повежливей говорить об инвалидах отечественной войны.

— О каких инвалидах?

— Геннадий Архипович был ранен под Курском, — сказала сухо девушка.

Алексей стоял, как оглушенный.

— А вы тоже были под Курском? — спросил он с иронией, глядя на ее тщательно завитые локоны.

— Нет, я была в отряде Ковпака, — ответила она и скрылась за дверью машинописного бюро.

Алексей чувствовал себя, словно его кипятком окатили. Он медленно шел по улице вниз, и его терзала не находящая себе выхода ярость. Длинноносый оказался инвалидом из-под Курска. Завитая кукла — бойцом из партизанского отряда. Что ж, тем хуже, раз даже и они так обюрократились.

Алексею казалось, что, если бы не это непонятное промедление, там, за забором, уже гудели бы котлы, неслись вагоны, загорались синим распределительные доски. Обитые темной клеенкой двери в кабинет, так давно не открывавшиеся перед ним, были не только дверями в кабинет — они были воротами в иную, настоящую жизнь, запертыми наглухо, крепко, упорно. Его охватывали приступы внезапно вспыхивавшего и так же внезапно угасавшего гнева. После этих вспышек оставалось смятение, слабость во всем теле, ощущение горечи во рту. Возобновились головные боли, и Алексей иногда часами катался по постели, впивался зубами в подушку, чтобы не кричать. Опять ворвался в его жизнь пропитанный водою дом, звуки кашля, кряхтение, возня котов на лестнице, шлепанье туфель Феклы Андреевны, нестерпимый, вечно один и тот же ритм жизни этого дома, знакомый до мельчайших подробностей и осточертевший до последней степени. Его раздражало каждое движение Людмилы, каждый ее шаг. Да, да, у нее своя работа, свои дела, круг своих людей, какие-то там приятельницы, которые старательно избегали встречи с Алексеем. Видно, здорово она его там расписала! Он готов был разразиться проклятием, когда в приоткрывшихся дверях показывалось женское лицо и, получив ответ, что Людмилы нет дома, моментально исчезало. Не хотелось заходить даже к Демченко — спокойные, детские глаза старого художника казались глупыми, до отвращения наивными. Даже Ася — нет, нет, одна лишь Ася была, как всегда, смешной и трогательной со своими веснушками на носике. Но и Ася, и Ася перейдет в конце концов в их лагерь — ко всем этим равнодушным, бумажным, бездушным людям.

Он перестал ходить на площадку электростанции. Ему было стыдно смотреть в глаза сторожу: он не знал, что ему сказать, как объяснить. И опять как избавление, как счастье, как осуществление мечты вырастал перед ним фронт.

Но мимолетная надежда рассеялась, как дым. В военкомате ему ответили:

— Ничего не можем сделать, обратитесь в обком. Вы им нужны.

Алексей подавил в себе гнев. Он прекрасно понимал, что, если заговорит сейчас, произойдет что-то непоправимое, у него вырвутся слова, о которых впоследствии придется жалеть.

Чтобы успокоиться, он не пошел домой. По спускающимся вниз улицам он отправился за город.

Пронзительный ветер рвал ветви обнаженных деревьев, бросал в лицо горсти мелкого снега. Ноги вязли в снегу, но Алексей брел к реке.

В ледяном, занесенном снегом панцире она тянулась вдаль, как белая долина. Ветер вздымал и снова бросал вниз мелкий сухой снег. Алексей шел куда глаза глядят, подставляя лицо морозному ветру.

Он нужен, но для чего здесь нужен? Для того, чтобы просиживать в приемных, висеть на вечно портящихся и плохо соединяющих телефонах, выслушивать сообщения, что не сегодня и не завтра, что — нет, не может принять, занят, уехал, только что вышел… Для чего же он здесь нужен? Чтобы кланяться, просить, умолять — о чем? О работе, о работе, которую он хотел и мог, — он верил в это! — мог выполнить. О работе, которая была нужна, необходима, которая была кровь для жил мертвого города. О работе — ведь ничего же больше он не хотел. Казалось, вот-вот можно будет приступить к ней, и снова проходили бесплодные дни, мертвые утра, глухие ночи — и не происходило ничего. И все дальше, дальше отодвигался срок, теряясь в неизвестности. И, собственно говоря, почему так? Почему ему прямо не сказали: мы отдаем это другому, а ты поищи другую работу? Почему не разрешили ему быть там, в кабинете, когда приехал Вадов? Может, проект восстановления уже вообще отвергнут? Но и в этом случае — почему его не выслушали? Почему не дали возможности отстаивать, аргументировать, показать свои планы? Почему никому нет дела до того, что с ним происходит, почему никого не волнует, что он близок к безумию? Мертвые слова, мертвые бумажки, мертвые формулы, когда перед ними живой человек, мечущийся в неизвестности?

И ведь они сами предложили ему. Сами уговаривали. Он не хотел. А когда сжился с мыслью, что будет там работать, когда перед ним выросли большие планы, когда он почувствовал силу в руках и стремительный порыв в сердце, когда увидел, что вдруг открылся выход в жизни, перед ним захлопнули дверь, как перед докучливым просителем.

Дует порывистый ветер, свистящий в ветках, сыплется снег, бьющий в лицо острыми, как осколки стекла, снежинками.

Далеко-далеко, за сотни и тысячи километров, гремят орудия. За сотни и тысячи километров свои сидят в землянках, идут по засыпанным снегом дорогам. А здесь, за спиной, тихий город, за высоким забором из пахнущих еще смолой досок снег заносит развалины электростанции, покашливает в своей будке Евдоким Галактионович и молчат наглухо закрытые, обитые темной клеенкой двери кабинета.

Алексей остановился. Дул ветер, волнами несся снег, мелкий, как мука, он колебался белой завесой, редел, волнами ложился на землю, потом его снова вдруг подхватывал ветер, перебрасывал с места на место, сталкивал вниз, где белой дорогой извивалась замерзшая река. Алексей почувствовал смертельную усталость от этой, казалось, вечной тишины, которую никогда ничто не нарушало и не нарушит…

Вдруг он споткнулся, зацепившись сапогом за торчавшую из мерзлой земли кость. Он наклонился и различил человеческую голень, высунувшуюся из твердой скорлупы земли. Кто он был, павший здесь, — свой или враг? Ни следа могилы, ни следа гроба. Осенние дожди размыли землю, обнажили человеческую кость, белую и гладкую.

Алексей глубоко задумался, глядя на эти останки человека. Не о них, а о чем-то своем, мучительном и болезненном, о крике собственной души в беспредельном одиночестве, в снежной пустыне, в мертвом молчании пасмурного зимнего дня, казавшегося более мертвым, чем останки человека, выглядывавшие из-под мерзлой земли.

Глухое молчание нависло над равниной, бесшумно неслись столбы снега, бессильно приникая к земле и вновь вздымаясь в воздух, — белые и призрачные.

XV

Зал был переполнен. Офицеры, рабочие, какие-то сомнительные субъекты в ватниках, старые и молодые женщины. Шепот утихал, когда раздавался вопрос, и возобновлялся, когда слышался ответ.

Судили целую шайку. Алексей равнодушно слушал, как поочередно вызывали обвиняемых. Наконец, раздалась знакомая фамилия. Петька небрежно поднялся, и Алексей увидел его острый профиль, сбившиеся волосы надо лбом, сгорбленную спину.

— Холост.

— Как холост? Никогда не были женаты?

— Никогда не был женат, — медленно, отчетливо повторил Петька, глядя прямо в лицо судьи.

— Вы когда-то жили в Полтаве?

— Да.

— И утверждаете, что не были женаты?

— Да.

— А ведь… а ведь… — судья рылся в бумагах. — У нас здесь есть документы, показания: Полтава… улица… дом номер… Петр Обод, женат.

— Я никогда не был женат.

— А не знаете ли вы некую Тамару Степановну Торчук?

Худые плечи поднялись еще выше. Голос внезапно охрип. Но обвиняемый тем же тоном повторил:

— Не знаю я никакой Тамары Степановны. Не понимаю, в чем дело. Чего вы пристали ко мне? Я никогда не был женат.

— Выражайтесь повежливей. Никто к вам не пристает. А дело в том, что вы скрываете, что были женаты. Вы были женаты на Тамаре Степановне Торчук, которая во время оккупации жила с гитлеровскими офицерами и с одним из них бежала, когда приближались наши войска.

— Ничего я об этом не знаю. У меня никогда не было жены.

— Интересно, — обратился судья к коллеге тоном, отнюдь не выражавшим заинтересованности. И сразу перешел к другим вопросам.

— Когда вы дезертировали из армии?

Кто-то за спиной Алексея глубоко вздохнул. Закутанная в платок старуха тихо, беззвучно плакала, тыльной стороной руки отирая красные глаза. И вдруг Алексей понял, что в зале сидят не только зеваки, которых привлекла сенсация. Некоторые из этих людей были так или иначе связаны с сидевшими на скамье подсудимых. Может быть, тут были матери, жены, сестры, любовницы, может быть — тайные сообщники, которым пока удалось избежать судьбы арестованных, вместе с которыми они вершили свои темные дела, совершали ночные налеты, — сообщники, с руками липкими от крови, как и руки семерки, оказавшейся за тюремной решеткой. Алексей пытался узнать среди подсудимых того, второго, с кем он столкнулся тогда в темноте. «Раз знакомый, нужно его сплавить…» — прозвучали у него в ушах слова, сказанные тогда, в пустынной уличке. Нет, он мог бы узнать его разве только по голосу. Это мог быть и тот высокий молодой парень, и усатый с перевязанной рукой, и тот рыжий, с лицом морской свинки. Впрочем, это было неважно. А что ж важно, что собственно важно? — мучительно думал Алексей и жалел, что пришел сюда, хотя, когда он узнал о суде, словно какой-то непреложный приказ толкнул его: надо пойти.

Выступали свидетели. Ограбленные на улице, терроризированные на квартире, понесшие материальный и физический ущерб. Тихим, срывающимся голосом давала показания жена человека, убитого налетчиками во время грабежа. Давала показания какая-то старушка, у которой жил на квартире один из преступников. Наконец, выступил коренастый мужчина, и Алексей долго мучился, вспоминая, откуда он знает это лицо. Но его фамилия ничего ему не сказала.

— Слесарь я, слесарь…

Ну, конечно же, это тот человек, которого он по просьбе Людмилы устроил на работу. Отец Вовки.

— Дело было так…

Слесарь долго и путано рассказывал историю своего сына, убитого месяц назад, но в сущности это не дало следствию ничего нового.

Очевидно, судья хотел установить, было ли ограбление «Гастронома» делом той же банды, тех из ее членов, которые еще оставались на свободе, или же следовало отнести его за счет другой шайки.

Но слесарь знал немногое или знал больше, чем хотел сказать. Он сбивался, покашливал, часто возвращался к уже рассказанным деталям.

Петька заметил Алексея и глумливо глянул на него злыми волчьими глазами. Узкие губы бандита искривила усмешка. Алексей понял, что означает эта усмешка. Тот издевался над ним, капитаном Дорошем, бывшим своим командиром, товарищем по борьбе и скитаниям. Смеялся над ним, над его мирной жизнью приличного гражданина. «Ну что же, пожалуйся и ты, расскажи, как поднимал ручки вверх в темном переулке, как тебе светили в глаза фонариком, а ты даже не мог полезть в карман, потому что в нем не было револьвера», — говорил взгляд Петьки.

Алексей отвел глаза. Как живые, всплыли в памяти лесные опушки, грохот выстрелов, скитания по болотам, насмешливая, дерзкая усмешка Петьки, с которой он встречал опасность, его не знавшая колебаний отвага, его отчаянное мужество.

Нет. Он не хотел видеть того Петьку, который сидел на скамье подсудимых. Он думал о тех давних, отошедших в далекое прошлое временах, о далеких дорогах, о снежных вьюгах, о ранах, которых уже никто не помнил, об ужасе, который уже не существовал. Он думал о том Петьке, который пробивался сквозь кольцо врагов, стрелял без промаха, затыкал свою рану мохом, шел без устали, делился с товарищами последним куском хлеба и последней крошкой табака.

Глаза Алексея вновь устремились к Петьке. Нет, на лице того не было усмешки. Оно дышало злобой, ненавистью, поразившими Алексея. Тот смотрел на него, как на смертельного врага. Мускулы щек напряглись, сжались, глаза будто ввалились еще глубже, и сейчас волчьи черты проступили явственно, неодолимо напоминая треугольную звериную голову.

Один за другим говорили свидетели. И Алексей стал внимательно вслушиваться. Из этих показаний вырастал мрачный, кровожадный образ грабителя, бандита, изверга. Все больше крови налипало на худощавые, узкие пальцы с ярко выраженным утолщением суставов. Все больше обвинений ложилось на его сгорбленную спину. Это он организовал, он уговаривал, он руководил дерзкими налетами. Те дни, в лесах и трясинах, послужили лишь практикой для бандитизма в городе, среди своих.

И одновременно Алексей все думал о той, о Тамаре. Фамилия была другая — ну, ясно, она переменила фамилию, чтобы укрыться от мужа, да и не только от мужа. Так это правда, что она жила с гитлеровцами. Только судья ошибся — не удалось ей бежать, ее бросили где-то по пути бегства, как бросали таких «жен». Знал ли Петька? Несомненно знал. Ведь потому, видимо, он так упорно и отрицает, что был женат. Так, значит… Да, это бесспорно была его жена. Даже если бы не карточка, которую Алексей видел у нее, он был бы уверен, что человек, о котором рассказывала Тамара, и Петька — одно и то же лицо.

Выступали еще свидетели. Сгорбленная старушка, и молодой паренек, которого уговаривали, чтобы он вступил в банду, и директор «Гастронома», во время налета на который застрелили Вовку Черемова. А Обод слушал и насмешливо улыбался. Он смотрел на свидетелей, поддакивал кивками головы, и похоже было, что он смотрит на какое-то зрелище, которое вовсе его не касается. А ведь ни для кого не подлежало сомнению, что уже давно, уже с самого начала, в этом зале притаилась смерть и что для большинства из сидящей на скамье подсудимых семерки отсюда будет только один выход — неизбежный, не отменяемый. И Петька должен был чувствовать, должен был знать это лучше остальных. И все же насмешливая улыбка не сходила с его губ. Лишь когда глаза его случайно встречались с глазами Алексея, улыбка исчезала и волчье лицо дышало ненавистью.

Из слов свидетелей возникал, вставал перед глазами мрачный мир, дышащий кровью и убийством. Где-то в темных переулках, в руинах домов, в загородных оврагах таилась, подкарауливала коварная смерть, гнилой черный туман, о котором ничего не знала нормальная, проходящая при дневном свете жизнь. Здесь господствовали свои законы. Не братство, а страх объединял этих семерых, которые сидели сейчас рядом на виду у всех.

Алексей слушал. Да, это был Петька. Такой же наглый и неустрашимый здесь, как и там, перед лицом врага. В показаниях разных, совершенно отличных друг от друга людей Алексей узнавал меткие удары Петьки, коварно задуманные планы, дерзкую беззаботность — все как и там. Ведь Петька честно сражался в те мрачные дни! А может — лишь упивался большим приключением? Мужество вело его на борьбу или же извращенное наслаждение опасной игрой?

Свидетели все говорили. Петька улыбался. Алексей смотрел на остальную шестерку. Ясно, что атаманом был Петька. Те вели себя иначе. На их лицах виднелись и страх, и усталость, и тупое безразличие. Только один, казавшийся самым молодым, по временам обменивался с Петькой взглядом, и как бы отражение улыбки того, слабый отблеск ее освещал тогда запавшие щеки подростка. Да, Петька был его вожаком, и этот худой паренек готов был идти за ним повсюду.

И где же была здесь Тамара, какое место занимала Тамара в жизни этого человека? Он вычеркнул ее, вычеркнул ту, которая жила с гитлеровцами. Что побудило его отречься от нее: оскорбленное чувство обманутого мужчины или же ненависть, та, сжимавшая горло ненависть к врагу, которой они научились там, в лесах окружения? А когда он узнал — не было ли и это еще одним толчком на путь преступлений и убийств? Алексей с досадой подумал, как он расчувствовался тогда, как Тамара показалась ему беззащитным, отчаявшимся ребенком. А ведь она жила с гитлеровцами. Нет, нет, пусть прощает, кто хочет, пусть забывает, но он видел изнасилованных и потом убитых девушек, почти детей. Не могло быть ни прощения, ни оправдания. Алексей с отвращением подумал, что разговаривал с ней, сидел рядом, гладил ее по голове.

Объявили перерыв. Алексей вышел на улицу подышать свежим воздухом.

Лучше всего было бы пойти домой. Но неодолимо тянуло досидеть до конца, узнать, каков будет конец этого Петьки, с которым так недавно и так бесконечно давно свела его судьба в дни борьбы и грозы. Хотя ведь заранее было известно, что результат может быть только один.

Он заметил, что народ постепенно возвращается в здание суда, и пошел вслед за всеми. Зал гудел от разговоров, ведущихся полушепотом, но как только показались судьи, стало тихо. Еще раньше Алексей заметил взгляд, который Петька бросил куда-то в толпу. Взгляд, отыскивающий и что-то приказывающий, многозначительный взгляд. Да, еще не все сидели на скамье подсудимых. Еще кто-то был на свободе, отважился прийти сюда, где решалась судьба сообщников. И внезапно Алексею показалось, что лицо и фигура Петьки теряют свой волчий вид. Нет, то не был скалящий зубы волк. Паук, страшный и внушающий отвращение, который втайне плел свои сети. Липкие, цепкие нити тянулись к полуразрушенным подвалам под руинами домов, проходили сквозь толпу, ежедневно собиравшуюся на толкучках всех рынков города, сворачивали в кабаки и пивнушки, взбирались на чердаки, добирались, как оказывалось из свидетельских показаний, и дальше и выше, до трех и четырехкомнатных квартир, связывали наиболее неожиданных людей — инвалидов, пострадавших на войне, старых сектанток, жен служащих, жаждущих чулок и нарядов, молодых парней и девушек, которым скучно было в родительских домах, где, предоставленные самим себе, они начинали с катания на отцовских машинах и распивания доставляемых из магазинов водок и вин, а кончали знакомством и сообщничеством с таким вот Петькой. Паук попался. Но еще тянулись по городу липкие нити, посев войны, горький и душный, отравляющий сердца, калечащий души.

Война собирала свой урожай не только там, на полях сражений. Она собирала его и здесь, в зале суда, где Алексей ясно, до боли ощущал, что кровью обагрены руки не только тех, чьи фамилии были названы сегодня вслух. Рядом с ним, позади него слушали с обыденными, с виду равнодушными лицами люди, для которых то, что происходило, было не показательным публичным процессом, а делом, глубоко, болезненно затрагивающим их, делом, от которого зависела и их жизнь. Кто из них? Может, эта старуха, закутанная в платок, может, этот молодой курносый парень, может, этот неопределенного вида франт в узкой куртке? Смотрели, слушали. Сегодня — те, завтра — они. Подвернется нога, поскользнется в крови, неожиданно выдаст небрежно брошенный клочок бумаги, пестрый шарфик, платочек с меткой, пряжка пояса. А то и сообщник струсит, захочет спасти свою голову. Или не выдержит, испугается вида крови, содрогнется от крика жертвы, сдаст бандитская наглость, проснется человеческое чувство, — и делу конец. Алексей кожей чувствовал, что где-то здесь, в зале, за скамьей подсудимых дышит притаившийся страх, дрожат напряженные нервы, трясутся руки в ожидании удара, который вот-вот обрушится и на них. «Черная змея». Голова была отрублена, но змея еще жила, еще извивалась, готовая ползать во мраке улиц, прятаться в норах, в закоулках города.

Защитник говорил сухо и монотонно. Да в сущности и трудно было что-либо сказать. Шепот становился все громче. Никто не слушал защитника. Липкая скука охватила зал.

— Слово предоставляется обвиняемому Ободу.

Петька поднялся небрежно, тяжело, словно ему не хотелось утруждать себя, словно не стоило затрудняться. Оглянулся по сторонам.

— Слово — а что говорить? Я ни о чем не жалею, пожил и хватит.

В зале загудело.

— Спокойно! — крикнул судья. — В противном случае я прикажу освободить зал.

Все утихли. Снова объявили перерыв. Но никто не уходил. Все ждали минуты, когда вернутся судьи, чтобы объявить приговор.

— Идут!..

Слушали в глухой тишине, в напряжении. Судья читал медленно, отчетливо.

— Правильно! — крикнул кто-то.

Люди расходились, громко комментируя дело. Щупленькая, дрожащая старушка вытирала мокрые глаза грязным платочком.

— Расстреляют… И что? Мало, мало, — повесить их надо!..

Алексей вышел из зала суда как бы внутренне опустошенный. Нет, он не жалел Петьку. Только что-то тенью и мрачной, мучительной тяжестью легло на душу.

— Быстро справились, — сказал кто-то за его спиной, и Алексей вздрогнул. Он узнал этот голос. Он запал ему в память, запечатлелся в мозгу раз и навсегда. Алексей замедлил шаг. Да, это был тот, сообщник, который тогда хотел застрелить его. Он остался на свободе. Они опередили Алексея. Их было двое, и они не обратили на него внимания. Алексей не мог ошибиться, ведь еще там, в зале, он был уверен, что узнал бы голос. И он узнал его — «черная змея» еще не была мертва. Она еще жила, еще будет ползать по темному городу…

«По темному городу… А ведь могло бы быть не темно… могло бы быть не темно…»

Несмотря на сгущающиеся сумерки, Алексей пошел к электростанции, где уже давно не был. Пустота, тишина, снег. И все же, и все же… Опершись о доски забора, он тупо смотрел в пространство. Не хотелось думать, не хотелось ничего чувствовать. Он очнулся, лишь когда у него начали коченеть ноги. «Домой», — подумал он. Да, ведь у него есть дом — и Ася. Как-то вышло, что он не видел ее два дня. А теперь она уже, вероятно, спит.

Но Ася не спала. Как раз, когда она взглянула на часы и решила, что пора ложиться спать, послышался стук в дверь.

Она вскочила из-за стола, за которым готовила уроки. Только открыв дверь, она вспомнила, что ей следовало, как наказывала мама, раньше спросить, кто там. Но было уже поздно. Высокий человек в пальто с меховым воротником стоял на пороге.

— Здесь живет Алексей Дорош?

— Здесь. Но папы нет.

— Ага, так ты его дочка?

— Да, вам, товарищ, нужен папа?

— Да. Не знаешь, когда он будет?

— Не знаю… Может, сейчас, а может, поздно… С папой никогда нельзя знать. Вы, может, присядете? Мама должна скоро прийти.

— Мама работает?

— Конечно, мама — она био… биолог, но теперь она работает на пункте переливания крови, теперь ведь война, вот и приходится, правда?

— Конечно, — усмехнулся пришедший и расстегнул пальто. Его взгляд упал на разложенные на столе тетради.

— Уроки готовишь?

— Да. А может, вы чаю выпьете? А то холодно. А вода как раз горячая, и печка топится, так я заварю.

— А ты и чай заваривать умеешь?

Ася обиделась.

— Разумеется, умею. Я вовсе не такая маленькая, до войны я была маленькая, а теперь уже нет. И заварить чай не так уж трудно, правда?

— Может быть… А вот, представь себе, мне никогда не удается. Всегда выходит жидкий и без запаха.

— Это потому, что сперва надо согреть чайник. И воды сначала наливать только чуточку-чуточку, а потом долить. Меня мама научила. Только вот сахару нет, вы будете пить без сахара?

— Да, да, я пью и без сахара.

— Да? А я люблю только с сахаром. Но теперь война, можно и без сахара, правда? А после войны опять будем с сахаром.

Он улыбнулся.

— После войны? Конечно, конечно.

— И уголь будет и все, правда? Страшно неудобно топить дровами. Их столько выходит. А уголь раз положишь — он и греет. Вы любите, когда тепло?

— Наверно, все любят, когда тепло.

— Все? Нет. У нас есть одна девочка в школе, так она говорит, что жара — это хуже, чем самый большой мороз. А вы где работаете?

— Я? В обкоме партии.

— Ах… Я знаю, это по дороге в школу. Так это вы из обкома к папе… Где же это папа? — встревожилась она и стала прислушиваться.

На лестнице послышались чьи-то шаги.

— Может, это папа идет? — спросил он, грея пальцы о стакан с чаем.

— Нет… У папы совсем другая походка. Я сразу узнаю.

— Очень темно у вас на лестнице.

— Ну, еще бы… Раньше ставили лампочку, такую коптилку. Но ее все время крали, так что теперь нет. А можно бы уже дать свет, правда? А то ничего не видно, и вы заметили, как у нас на лестнице грязно? Это потому, что ничего не видно и везде кошки шныряют. А если б было светло, этого бы не было.

— Можно и без света прибрать, днем, когда светло.

— Там никогда не бывает светло. Да и какая уборка? У нас перед самым домом, вы видели, целые кучи глины, и все ее притаскивают на ботинках. Теперь еще ничего, а осенью, когда были дожди, утонуть можно. Почему этих ям не засыплют? Вы вот работаете в обкоме и могли бы сказать. И перед самым обкомом на тротуаре тоже такие ямы… У нас в школе один мальчик чуть ногу себе не сломал.

— Война, маленькая…

— Война? Я знаю, что война, но разве поэтому уж нельзя эти ямы засыпать или сделать что-нибудь с мусором? Я думаю, можно, правда?

— Хм…

— Я вам налью еще чаю.

— Не нужно, хватит, спасибо.

— А папа всегда пьет два стакана. Взрослые вообще любят чай, правда? А до войны я пила какао. Иногда с пенками. Я очень люблю с пенками.

Он осматривался кругом.

— Отчего это такие пятна на стене?

— Это у нас трубы лопаются, все время лопаются, и вода льется. Вон там, в углу, совсем зеленая стена. А в кухне еще хуже. Неприятно, когда трубы лопаются, правда? Эти трубы тоже нельзя починить?

— Как только закончится война…

— Ах, как только закончится… А вот тут был слесарь и сказал, что если еще будет так лить, то дому крышка… Ведь жалко, правда? Это не очень красивый дом, но если б починить и убрать… Здесь ведь живет очень много людей, а теперь столько домов разрушено, ведь жаль, что он портится, правда? И построить новый дом дороже, правда?

— Конечно.

— Ну, вот видите. Вот вы бы и сказали в этом обкоме. А у вас там тоже трубы лопаются?

— Нет…

— Вот видите… Значит, можно починить.

— Там были новые трубы.

— Ага… Но я видела, в том доме, на углу, что бомбой разбило, он тоже, видно, был новый, там есть трубы, и они так валяются и в конце концов испортятся, а их можно было бы взять и поставить где-нибудь в другом месте, правда?

— На углу?

— Да, сразу же как от нас выйти, направо, — Ася вертела руками, неуверенно определяя направление. — О, вот идет Фекла Андреевна, я ее всегда узнаю, она так смешно шаркает ногами.

— Кто это Фекла Андреевна?

— Она тут над нами живет, знаете? И у нее все, все до одного умерли на войне. И теперь она немножечко не… неном…

— Ненормальная?

— Вот, вот. Но раз все умерли, то можно стать ненормальной, правда?

— Да, да. А откуда ты взяла эти три веснушки на носике?

Она обиделась.

— Ниоткуда не взяла… всегда были. Да ведь их всего только три. А летом, когда я загорю, их почти и не видно, самую чуточку.

— Да нет, это очень красиво, таких три пятнышка.

— Конечно! Вы надо мной смеетесь? А у нас в школе есть одна такая Мура, так она вся в веснушках — веснушка на веснушке… Это ведь еще хуже, правда? Но она очень славная и вовсе не огорчается из-за этих веснушек.

— А ты огорчаешься?

— Иногда, немножко… Потому что мальчишки надо мной смеются. А это ведь неприятно?

— А как в школе?

— В школе? Вот если б только топили. Мне-то тепло, у меня валенки, вон стоят. Хорошие валенки, правда? Но у кого нет валенок, ужасно ноги зябнут, и у всех насморк, и это, знаете, страшно неприятно, когда все шмыгают носами!

— Дров нет…

— Нет?! А я видела, мы осенью ходили на экскурсию, так в лесу масса дров, остались от артиллерии, нам сказали.

— Видишь ли, малышка, транспорта нет.

— Транспорта? А у нас в школе есть одна девочка, так ее папа директор, и у него столько дров, что они продавали. Правда, это несправедливо? У них всегда жарко, как в бане. Я там, в эвакуации, всегда ходила с мамой в баню. И они еще спекулируют углем, это же несправедливо, правда? Уж лучше бы этот уголь отдать в школу, чем этому директору, правда?

— Конечно.

— Ну вот. Так вы же могли бы в этом обкоме сказать, чтобы распределили справедливо, правда? Для того ведь и сидят люди, чтобы следить, чтобы все было в порядке, правда? А у нас тут тоже живет одна, так она получает столько консервов, что тоже спекулирует…

— Откуда же ты знаешь?

— Как откуда я знаю? Ведь приезжает машина и привозит ей, я же вижу. А она потом идет на базар и продает. Это тоже несправедливо, правда? Потому что консервов ведь тоже мало, и нужно бы делить справедливо, правда?

— Конечно…

— Ну, вот видите… О, теперь вот папа идет.

— Я ничего не слышу.

— А я слышу. Он сейчас в подъезде. Маму и папу я издали слышу, гораздо раньше, чем других. Это смешно, правда? О, теперь он на лестнице. Папа всегда через две ступеньки, — только он не бежит, а просто так шагает через две ступеньки, так что сразу можно узнать. А вы знаете папу?

— Да, знаю.

— Это хорошо. Ну, я пойду открою дверь.

Она побежала в кухню и, приоткрыв дверь в темноту, стала ждать.

— Что ж ты выскакиваешь на лестницу? Простудишься, — встревожился Алексей.

— Нет, нет, я ведь только так, на пороге.

Она приложила палец к губам.

— Там один товарищ из обкома ждет тебя, — сообщила она шепотом.

— Из обкома?

— Да… Сидит и дожидается.

Сердце заколотилось. Алексей, не снимая пальто, бросился в комнату.

— Вы давно пришли?

— Давно? — секретарь взглянул на часы. — Представьте себе, мне казалось, что несколько минут, а уже больше получаса. Телефона у вас нет, а я проезжал мимо и думаю: чем ждать до утра, забегу. Разговаривал вот с вашей дочкой. Занятная девочка.

— Садитесь, садитесь, — смущенно приглашал Алексей.

Секретарь рассмеялся.

— Я же сижу. Ну, Алексей Михайлович, надо браться за работу.

— За работу?

— Что ж вы так удивляетесь? Вы что, раздумали?

— Нет, нет, я только… я думал…

— Столько разных дел навалилось, что никак не мог раньше. Только сегодня вернулся из командировки. А откладывать больше нельзя. Завтра созываю комиссию, надо решать. И даже не решать, а решить, как браться за дело. Вы и раньше жили в этой квартире?

— Нет… Та разрушена.

— Тесновато тут у вас.

— Ничего, ничего, — бормотал ошеломленный Алексей.

— Ну, значит, завтра в одиннадцать. Возьмите все ваши заметки, подготовьтесь, придется немного расшевелить наших зубров. Боятся, трепещут, а бояться тут нечего. Взять быка за рога — и точка.

— А… Вадов?

— Что Вадов?

— Он… не берется?

— Вадов? За что ему браться? Он приехал сюда по другому делу. Между прочим, я показал ему и электростанцию. Он тоже считает, что можно ремонтировать. Но независимо от него…

Алексей вдруг почувствовал изумительную легкость в сердце и вместе с тем подозрительную влагу в глазах. Ему захотелось сесть и заплакать счастливыми детскими слезами.

— А то столько времени прошло, я уж думал, что ничего не выйдет…

— Столько времени? — удивился секретарь. — Всего несколько дней… хотя действительно вы правы: каждый день имеет значение. Но теперь мы это наверстаем — правда, Алексей Михайлович?

— Да, да, — сказал он с горячностью и едва подавил внезапный порыв, бросивший его к этому почти незнакомому человеку. Хотелось обнять его, сказать какие-то глупые, растроганные слова.

Но он сдержал себя и только крепко пожал руку гостю.

— Ну, значит, завтра жду. И знаете что, приходите, пожалуйста, в десять, ладно? Поговорим сначала вдвоем. У вас все готово?

— Все, все, давно уже…

— Ну хорошо, приносите. У меня тоже есть одна мысль, — не знаю, как она вам покажется… Так что посмотрим вместе, прежде чем начнется совещание. Против вас будет сильная оппозиция, надо держаться.

— Да, да.

Дверь захлопнулась. Ася со вздохом облегчения поднялась со стула, на котором все время просидела тихо, как мышка, наблюдая отца и гостя и тщетно пытаясь догадаться, в чем дело.

— Ну, теперь ты, может, выпьешь, наконец, чаю.

— Нет, нет, доченька, мне надо работать.

— Ты работай, работай, а я тебе поставлю стакан. И ты еще не ужинал, и целый день тебя нет.

Он схватил ее на руки и подбросил вверх.

— Ого, какая тяжелая!

— Еще бы! А когда я была маленькая, ты часто меня так подбрасывал, правда? Я помню.

— До самого потолка! А теперь ты взрослая, до потолка не подбросишь…

— И не надо. Папочка, ты ужасно давно не был такой веселый, правда?

— Правда! Эх, клоп, и работа же сейчас начнется, огромная работа, слышишь?

— Какая работа?

— Э, нет, сегодня я тебе ничего не скажу. Это тайна. Вот увидишь, это будет, как сказка…

— Какая сказка?

— Ну, разумеется, это будет последняя сказка о Шехеразаде, помнишь?

— А ты сказал, что не помнишь сказки о Шехеразаде?

— А вот теперь вспомнил, это будет последняя сказка Шехеразады, которую я собирался рассказать тебе тогда, давно…

— До войны?

— До войны.

Она захлопала в ладоши.

— Ах, папочка, как хорошо! Правда, расскажешь? Когда расскажешь?

— Через некоторое время. А теперь — ты уже приготовила уроки? Ну, собирай все со стола, мне нужно место.

Она сложила тетради и книги, искоса поглядывая на бумаги, которые он раскладывал на столе.

— Это и есть твоя сказка?

— Это только будет сказка, девочка.

— А когда?

— Когда? Когда? — он не ответил, уже забыв о ребенке.

Ася на цыпочках вышла и принялась мыть в кухне посуду. Алексей взял карандаш. Он еще раз просматривал цифры, записи. Но оказалось, что он знал их наизусть. Все было уже сделано. Он мысленно произносил слова, которые завтра нужно будет сказать, но это было больше похоже на мечту, чем на дискуссию. Высоким полетом стен, ослепительным светом, шумом и гармонией работающих машин возникала перед ним воскресшая, обновленная, еще более прекрасная «красавица» старого Евдокима Галактионовича. И лицо Алексея просияло новой улыбкой, радостной, мягкой, зажегшей глубокий, яркий свет в глазах.

XVI

— Завтра придется сходить по поводу ордера на дрова. У меня в это время дежурство, так что ты уж устрой это.

— Завтра? Когда?

Это был как раз тот день, когда Алексею сказали: «Позвоните завтра от двенадцати до двух. Возможно, он приедет с утренним поездом».

— Я не могу. Я буду занят в это время.

Людмила закусила губы и исподлобья посмотрела на мужа. Да, вот теперь ему даже и этим неохота заниматься. Чем это он так занят? Но пусть его, она попросит кого-нибудь из приятельниц… Занят, тоже…

Разумеется, она знала, что Алексей не виноват в этом сидении без работы. Мнение врачей было непреложно — лечиться и ждать. Она сочувствовала ему, жалела его сначала, а затем понемногу привыкла, что он здесь, что он сидит, не зная, к чему приложить руки. Она привыкла просить его о всяких мелочах, которые раньше делала сама, — продовольственные карточки, счета, поиски слесаря. Должно же быть какое-то разделение труда. И она чувствовала себя обиженной, оттого что он это делает неохотно, с раздражением. Алексей действительно не хотел сдаваться, не хотел искать оправдание своего существования в этой беготне, в устройстве мелких повседневных дел, а Людмила не могла этого понять. Постепенно в ней нарастало легкое презрение к этому безработному, находящемуся на ее иждивении. Почему — безразлично. Факт оставался фактом — Алексей не работал, а она бегала на дежурство, дежурила за других, чтобы подработать, хваталась за любую работу, а Алексей даже не знал об этом. За последнее время он все чаще подолгу пропадал из дому, — видимо, нашел себе какую-то компанию, в которой чувствовал себя лучше, чем дома. Она еще раз подумала, не следует ли, ни на что не глядя, поговорить о разводе. Ведь все это довольно бессмысленно. Разумеется, Ася… Но в конце концов что дает Асе мрачное молчание, воцарившееся в семье, или непрестанные мелкие уколы, которых она не может не заметить. Впрочем, Людмила даже самой себе не хотела признаться, что она далеко не уверена в себе. Еще неизвестно, что бы ответила Ася, если бы ее спросили, с кем из родителей она хочет остаться. Ведь она обожает отца, — относительно этого Людмила не питала никаких иллюзий. Быть может, именно потому она все чаще возвращалась к мысли о разводе, чтобы ребенок был ее, только ее. А девочка с нетерпением ожидала появления отца, ее личико сияло при виде его, и она так доверчиво поднимала на него ясные глазки, что Людмилу иногда охватывал гнев. Разумеется, это лучше, чем если бы в ребенке пробудилась неприязнь к отцу, чем если бы ее мучила участь матери. Все это так, но все это диктовалось разумом. А чувством она предпочитала бы захватить дочь для себя, только для себя, независимо от того, будет ли от этого хуже или лучше. Почти три года они провели вдвоем — это были не легкие годы, о нет, — но достаточно было появиться Алексею, чтобы Людмила сразу лишилась своего преимущества. Словно были забыты те дни в степном городишке, где она в буквальном значении этого слова каждый день боролась за жизнь ребенка и за свою жизнь. Да, Ася была с ней мила, нежна, и все же в ее отношении к отцу была особенная ласка, наполнявшая Людмилу ревностью. «Может, мне только кажется», — утешала она себя иногда, но она прекрасно знала, что ей не кажется. Эта ласка была во взгляде Аси, в мягкой интонации ее щебета, в наивном движении ручки, которой она обнимала Алексея. Тем более, тем более следовало покончить с этим, прежде чем у Аси откроются глаза, прежде чем наступит горькое разочарование, прежде чем она поймет, как обстоит дело. Разумеется, Алексей любит ребенка. Да, он может часами разговаривать с девочкой, но если нужно достать дрова, то он занят. «Занят», — разъярила она себя этим словом, слишком шумно захлопнув за собой дверь.

А Алексей был действительно занят все больше и больше.

Исчезали горы развалин. Открылись проходы, площадки, вырастали груды очищенного, годного к употреблению кирпича. А главное, поднималась и выпрямлялась накренившаяся стена. Постепенно, сантиметр за сантиметром, стена вновь выравнивалась. Еще напор, еще усилие, и она примет прежнее положение, и приборы оповестят о победе человека над материей.

Дни стояли холодные, насыщенные лазурью, и на последних уцелевших деревцах Евдокима Галактионовича держался пушистый, бархатный, как цветы в майском саду, иней. В те минуты, когда Алексей открывал калитку в высоком заборе, его охватывал словно иной, новый воздух, бодрящий и живительный. За ним, поднимая снежную пыль полами тулупа, семенил старик сторож и торопливо докладывал обо всем, что произошло в отсутствие Алексея.

— Я все слушал, спать не мог, не трещит ли? И ни-ни. Только рассвело, иду туда, она стоит, как стояла. Еще только чуточку-чуточку, и она опять будет, как была… Там есть маленькая трещина в правом углу, вы видели, Алексей Михайлович?

— Видел. Но это не теперь, это и раньше было.

— Конечно, не теперь, а все-таки залечить надо будет.

— Залечим, залечим, — весело отвечал Алексей.

Навстречу шла группа работниц.

— Как живете, девушки?

— Ничего, понемножку, — ответили они хором, и идущая впереди с красным от холода, круглым, как полная луна, лицом, рассмеялась, показав ослепительные зубы.

Таковы были его рабочие. Девушки, домашние хозяйки, жены красноармейцев, жены офицеров, мобилизованные на эту работу. В слишком просторных валенках, в куртках, видимо, с мужских плеч, в коротких полушубках, крест-накрест перевязанные платками, с синими от мороза руками, они с увлечением работали на развалинах. Лишь изредка мелькал среди них мужчина, квалифицированный рабочий или мастер. В первый день, когда Алексею показали его «армию», как он потом называл ее в шутку, он испугался. Бабы, девчонки? Но вдруг в одной из них он заметил отдаленное сходство с Ниной. Это показалось ему словно каким-то ответом.

— Ну как, отстроим? — спросил он у них еще неуверенным голосом. И они весело, переступая с ноги на ногу, похлопывая красными руками, хором ответили:

— А как же, отстроим, еще бы не отстроить!

Для начала он взобрался на кучу щебня и сказал короткую речь. Они слушали внимательно, но не слишком серьезно, переглядываясь между собой. И он понял, что тут не о чем говорить. Они были готовы работать.

И вот теперь стена, накренившаяся при взрыве, выровнялась. Недостает еще несколько сантиметров — и она примет прежнее положение. По узким рельсам толкали груженные обломками вагонетки, и из-под груд кирпича и камня постепенно появлялись повалившиеся набок турбины. Изменился пейзаж развалин. Корпуса уже не покрывал ленивый снег, уже суетились повсюду люди, горы обломков выросли в сторонке, и из-под развалин появились определенные формы. Если бы побольше квалифицированных сильных мужчин! Но казалось, что весь мир был населен исключительно женщинами. Однако вскоре он научился уважать их упорный труд, их веселую беззаботность, их улыбку, их красные от мороза руки. Но это усердие все-таки не уменьшало острой потребности в квалифицированной рабочей силе, и Алексей хватался за голову, думая о предстоящей сложной, трудной работе.

— Ничего страшного, Алексей Михайлович, вы покажете нашим бабам, потом мастера их немного подучат, и они поймут, поймут… Бабы у нас ничего.

— Я знаю, что ничего… Но одно дело таскать кирпичи, копать землю, а другое…

— Они и другое смогут. Да ведь дадут же и квалифицированных, обещали — и дадут.

С момента, когда началась работа, Евдоким Галактионович стал необыкновенным оптимистом. Для него словно перестали существовать трудности.

— Ничего, ничего, она не такая, она ведь знает. Это только сперва так кажется, а ты подойди к ней, и она сама поможет…

Алексей уже привык, что сторож говорит об электростанции, как о живом, наделенном умом и магической силой существе. И сам в разговорах с ним применялся к его тону.

— Так-то оно так, только не выкинет ли она какую-нибудь штуку?

Старик негодовал.

— Какую штуку? Ей не до штук. Не знаю я ее, что ли? За столько-то лет! Да в ней куда больше жизни, чем в ином человеке.

Работа шла. Но в глубине души еще жила тревога о том, что будет дальше. Что появится из груды развалин, там, где должны быть котлы, что окажется, когда выглянет на свет мощное тело турбины, и не треснет ли в конце концов даже эта стена, которая так покорно шла вверх, поднималась, выпрямлялась, не треснет ли и она, не обрушится ли в последний момент?

— А ну еще!

— Помаленьку, помаленьку…

— Стоп, минуточку…

— Давай, давай…

Трещали балки, скрипели тросы, и вот с высоты, сверху донесся громкий крик:

— Хватит! Готово!

Алексей побежал по доскам и балкам, он уже натренировался в этой акробатике. Проверил отвесом, — стена была точно на своем месте.

— Ну, бабы, ура! — охрипшим дискантом скомандовал Евдоким, и женский крик взвился в голубое небо:

— Ур-ра-а!

Стена стояла. Прямая, высокая, первая стена, единственная стена огромного котельного цеха. Уцелевшая, спасенная. Прочная и крепкая.

Алексей присел на обломки цемента, ноги у него подогнулись от радостной дрожи. Началось, теперь только по-настоящему началось. А ведь как раз об этой стене было столько разговоров там, в кабинете. Как они кричали, как убеждали, что ничего не поделаешь, что нужно взорвать ее!

Он кинулся в сторожку звонить по телефону.

— Николай Ярославович, готово, стена стоит.

— Поздравляю, — прозвучал в трубке теплый голос. — Оказывается, вы были правы, а? Ну, теперь, значит, можно приниматься за котлы?

— Да, немедленно, — сказал Алексей и пошел обратно.

А что, если там, под массой щебня, под грудами обломков уже ничего нет, одни осколки, ни на что не годный лом? Неизвестное таилось в развалинах, наглухо запертая тайна. Ведь если котлы уничтожены, где же их теперь взять, откуда достать? Опять придется все отложить.

— Котлы наверняка в порядке, Алексей Михайлович… — говорил сторож. — Тот, что в середине, наверняка! А что ж, нам пока можно и на один котел пустить. Конечно, это не то, но все же свет дадим. Пока что хватит. Пока не так уж много и фабрик или там новых домов построили. А до войны-то сколько их было! Теперь меньше, мы пока и с одним котлом обойдемся! А второй, может, отремонтируем. Теперь, значит, будем котел освобождать, а?

— И турбины.

— Ну, конечно, и турбины.

— Сейчас я распределю людей, — сказал инженер Розанов.

Алексей кивнул ему головой. Он любил этого тихого, спокойного парня, который работал всегда спокойно, организованно, упорно. Он приходил на стройку раньше рабочих и уходил последним. Свои предложения, которые он, видимо, обдумывал по ночам, он представлял Алексею даже слегка боязливо, но умел упорно защищать их. Алексей был счастлив, что получил именно такого заместителя. Эти два человека, Розанов и старик сторож, внушали ему бодрость и уверенность, хотя Розанов и не позволял себе предаваться излишнему оптимизму.

Оптимизму… А все же стена стояла. Ровная, прямая. А ведь и об этой стене говорили, что это оптимизм, когда Алексей убеждал, что ее можно выровнять.

— Это не глина, а железобетон, вы забываете об этом, товарищ, — сказал тогда почтенный, седой и толстый архитектор Соломянко. Однако оказалось, что и железобетон тоже можно согнуть и выпрямить, что и с ним можно справиться.

Но Алексей прекрасно отдавал себе отчет в том, что выпрямление стены — это пустяки по сравнению с тем, что предстоит дальше. Что будет, если подведут турбины, котлы — сердце и нервы станции, жилы, по которым бежит ее светлая, красная кровь? Утешало лишь то, что, если бы начали строить новую электростанцию, опять понадобились бы новые турбины и новые котлы. Но это было слабое утешение, скорее для самолюбия, чем по существу. Алексей знал, что ни о новых турбинах, ни о новых котлах сейчас не может быть и речи. Значит: или — или.

Девушки уже сваливали на тачки и носилки осколки цемента, уже грузили их в вагонетки.

— Осторожно там, не пораньтесь стеклом, — бросил он им мимоходом.

— А мы осторожно, — серьезно сказала пожилая женщина, с трудом разгибая спину.

У большинства из них не было подходящей одежды для этой работы. Они обувались в рваные ботинки, руки обертывали тряпьем, из которого вылезали пальцы; более закаленные беззаботно хватали мерзлые камни голыми руками, потемневшими от холода, потрескавшимися до крови. И все же они работали, работали не хуже мужчин — прилежно, добросовестно, упорно. Они не отлынивали, не роптали. А работа была нелегкая. И это была та работа, которую они выполняли за других — за тех, кто еще дрался далеко на западе или уже лежал в земле.

Алексей полюбил свою бабью армию, стал быстро различать лица, многих уже знал по именам, помнил, где какая стоит и что делает. Он предпочитал их мрачному мастеру Фабюку, который ходил по развалинам с потухшей трубкой в зубах и презрительно сплевывал, словно все это было ему глубоко безразлично. Но и его приходилось уважать за работу. «Золотые руки, — вздыхал Евдоким, — золотые руки. Видели, Алексей Михайлович, как он взялся?»

— Эх, нам бы еще хоть с десяток таких…

— Ничего, ничего и без десятка работа двигается… За наших баб не беспокойтесь, Алексей Михайлович, и месяца не пройдет, вроде инженеров станут… Тут есть одна такая, уж я к ней присмотрелся, ловкая девка, ух, какая ловкая! Я ей показываю кое-что, и, вот увидите, скоро вы ее за мастера поставите.

— Вы скажете!

— Вот увидите, тогда согласитесь. Золото девка!

— Что-то уж очень она вам понравилась, Евдоким Галактионович, как бы свадьбой не кончилось дело? — пошутил Алексей.

Старик обиделся.

— А вы, Алексей Михайлович, не смейтесь над стариком… Мне не до свадьбы. Это уж не по мне. А я только насчет того, что понятливая…

— Ах, вы насчет понятливости? — усмехнулся Алексей.

— А как же… А о чем другом уже не время теперь думать. Было время, да прошло. Так я уж теперь только и смотрю, которая камни носить да вагонетки толкать может, а которая и на что-нибудь большее пригодится. Тем более что, если сами не найдем, нам никто не пришлет…

— Правильно, — согласился Алексей.

— Так вот я понемногу и присматриваюсь и список составляю. Пусть потом еще немного времени пройдет, они попрактикуются, поработают, — тогда увидите, Алексей Михайлович…

Старик кашлянул и искоса посмотрел на Алексея.

— А я еще думаю, Алексей Михайлович, как вы насчет знамени?

— Знамени?

— А как же… Есть лучшая бригада… Стало быть, если б знамя, она бы еще лучше работала… Это уж так, работа работой, а когда видишь, что тебя оцепили, признали, оно и веселее. И другие бы подтянулись… Вот вы бы и сказали там, в горкоме: что же это, на других строительствах дают знамена, а мы чем хуже, и нашим девкам полагалось бы…

— Правильно, — согласился Алексей, — я как-то и не подумал об этом.

— До всего и не додумаешься. А я вот хожу и думаю, хорошо бы поставить знамя там, где у котла работают.

На дорожке, раньше засыпанной обломками, чернело отверстие.

— А это что?

Старик неохотно оглянулся.

— Это — такой проход… надо завалить, а то тут и в город можно выйти, там, в одном саду… А то еще найдет кто и пролезет на территорию… И не усмотришь!

— Я вижу, вы знаете этот проход.

— Знаю, как же не знать. Здесь ведь раньше была стена и проход был закрыт решеткой. Но решетка поднималась, и если кто знал, то можно было пройти.

— Когда?

— А вот… при немцах, — неохотно пробормотал старик.

Алексей вдруг припомнил что-то.

— Подождите-ка, подождите… А вы тут бывали при немцах? Ведь вы же не работали.

— Конечно, не работал. А бывать бывал.

— По этому проходу? — догадался Алексей.

— А то как же? Ночью лучше всего. Пролезу потихоньку — и сюда. Часовые стояли, только они не здесь, а с той стороны. А я похожу, посмотрю…

— Ну и что?

— Да что ж? Работала, бедняжка, как же ей не работать? Наши уходили, так только взорвали, чтобы через три месяца починить… а фрицы и пустили машину… Так что ж ей, бедняжке, было делать? Посмотрю я так издалека — до самого неба свет бьет, выдержать трудно… Я — сюда. Эх, как машины работают!.. Та-та-та-та, ровно, ровнехонько, будто сердце бьется… Я потом снова назад…

— И вас ни разу не поймали?

— Если бы поймали, так меня бы уж не было… Как же, ведь территория электростанции под военной охраной была. Сколько раз думал: вот увидели, сейчас стрелять будут. Риск, конечно, но тянуло, уж как тянуло, хоть поглядеть… И вот не усмотрели, не спасли бедняжку… Ну, да что там говорить, когда работа уже идет, Алексей Михайлович. Теперь только бы до котлов докопаться.

— До котлов… Что-то они нам скажут, эти котлы?

— А что им сказать? Тот, с краю, ну он, может, и побит, но в середке…

Этот котел сидел в мозгу, как гвоздь. Хотя минутами охватывала радость, что первый шаг уже сделан, что первый пункт плана уже выполнен, — стена стоит… прямая, невредимая, и только поблескивает сбоку белизной свежего цемента трещина, оказавшаяся незначительной и неопасной.

Но Людмила ничего не знала ни о стене, ни о котле. Она знала одно: Алексея никогда нет дома. Дом для него не существует. И все яснее вырисовывалось решение поговорить о разводе. Ведь не могло же служить объяснением небрежно, мимоходом брошенное: «Я получил работу».

Она не допытывалась, что это за работа. Очевидно, это не было ничем значительным, если после стольких стараний, нервничания, ожидания он теперь так сообщил ей об этом. И где-то в глубине души таилось подозрение, что Алексей вообще не очень может и не очень хочет работать. Не слишком убедило ее и то, что деньги, которые он принес, составляли сравнительно приличную сумму. Это мог быть и какой-нибудь старый и теперь возвращенный ему долг. Нет, это не работа поглощала все его время, это не могла быть работа. Быть может, он и получил где-то там какую-нибудь работенку, но то, что его так поглощало, что уже полностью отдалило от дома, была, наверное, женщина. Вымышленная или даже настоящая работа была лишь предлогом.

Да, видимо, все шло к концу. В жизни Алексея кто-то появился, и это была уже не Нина — далекая, фронтовая история. Здесь, в этом же городе, была женщина, которой Алексей посвящал свое время.

Мучительно, напряженно старалась она представить себе ту, другую. Разумеется, она была молода, моложе Людмилы.

Она стала замечать у себя морщинки у глаз, обветренные губы, седые волосы. Она старела, это не подлежало сомнению. Почему старела — другой вопрос. Трудно, плохо было жить нелюбимой; и становились ненужными и блеск глаз, и шелковистость волос, и нежность улыбки. Но позади были эвакуация, сибирские морозы, степные вьюги, тиф, вечный страх за здоровье Аси, вечная тревога о завтрашнем дне, замирание сердца при каждой сводке, при каждой сплетне, молниеносно распространявшейся по городу. И даже раньше, разве это была такая уж легкая жизнь? За нее приходилось бороться с детских лет, — и Людмила, пожалуй, любила эту борьбу и выбирала не самые легкие пути. Но раньше был Алексей, и потому можно было так радостно и победно идти вперед. А теперь Алексей, видимо, забыл обо всем. Для него не имели значения те дни, которые связали их не только любовью, но и братской дружбой, не имели значения ни ее заботы и тревоги, ни ее верность и ожидание. Да, несомненно, та, другая, должна быть молодой и веселой. Быть может, такой, какой была когда-то Катя? Улыбающаяся, щебечущая, легкомысленная девочка, думала Людмила, и в ней нарастала ненависть к этой неизвестной, воображаемой женщине. Она мысленно осыпала ее ругательствами. Та, незнакомая, была воровкой, она крала у нее мужа, крала у Аси отца. Она отнимала Алексея, и — боже мой! — как это унизительно для Алексея, что он пошел на то, чтобы искать молодую в это тяжкое время, которое ложилось бременем на плечи, время, когда самые молодые старели от забот и страданий за год, за месяц, за неделю. Неужели уж нет в человеке других сокровищ, кроме этого, ни от кого не зависящего, ничем не заслуженного природного дара — молодости?

Минутами она прямо-таки стыдилась собственных мыслей. Но, по-видимому, такой, именно такой — вульгарной, отталкивающей, грубой — была жизнь. Эта сырая квартира, это простаивание в очередях, этот невыпеченный хлеб, о котором громко говорили в городе, что в него вместо украденной муки подливают воду, и, наконец, этот несносный, злой, равнодушный Алексей. Это не она была такой, — это неумолимая жизнь толкала в серость, в грубость.

Казалось, что в конце концов все как-то перемелется, изменится, наладится, а пока она наблюдала из-под опущенных ресниц его лицо, ища на нем следы поцелуев другой. В интонациях голоса Алексея она искала чужие интонации, перенятые от женщины, с которой он живет.

Но, кроме подозрений, кроме внутренней уверенности, ничего не было. Уверенность — это и много и вместе с тем так мало! Ни одного доказательства, кроме этих постоянных уходов. Когда же он теперь бывает дома? Видимо, это новое чувство поглощало его целиком, непреодолимо вытесняло все мысли, занимало каждую минуту. И почему он не скажет, почему не поставит вопрос честно: «Я нашел себе другую, моложе и красивее, и ухожу к ней»? Но нет, он молчит, терзает ее, заставляет догадываться, долго и мучительно подозревать, вместо того чтобы сразу разрезать нарыв. Но если у него не хватает смелости, она возьмет это на себя.

Решение было принято, но легче решить, чем выполнить. Напрасно ждала она подходящего момента. Возможно, она сама оттягивала его, из страха, что Алексей согласится, что все кончится, и, таким образом, она сама ускорит катастрофу. Конечно, эта катастрофа рано или поздно разразится, — и Людмиле даже как будто хотелось этого, чтобы уже скорей, но вместе с тем было страшно, что тогда не останется ни надежды, ни сомнения.

Наконец, подходящий случай представился.

— Не знаю, вернусь ли я сегодня ночевать, — сказал однажды Алексей, уходя из дому. — У меня срочная работа.

Людмила молча выслушала его слова. Он действительно не вернулся к ночи. Не явился и на следующий день и на следующую ночь.

Там, за забором, заканчивали фундамент под турбину, и Алексей боялся отойти хоть на минуту. Он подремал несколько раз в сторожке Евдокима, готовый каждый момент вскочить и бежать на место.

Он появился лишь на третий день утром. Людмила была еще дома и с ледяным, замкнутым лицом открыла ему дверь.

— Пожалуйста, дай мне воды, я хочу умыться. И завтрак, — мне нужно бежать обратно.

Она молча налила воды и разожгла примус, поставила на стол чай, нарезала хлеб. Алексей торопливо ел, не глядя на нее. С застывшим лицом она рассматривала тени на его щеках, пульсирующие на висках жилки. Несколько раз она открывала рот, но слова замирали на губах. И только увидев, как Алексей спокойно намазывает хлеб маслом, как он подливает себе чаю, она не выдержала. Его поведение показалось ей верхом цинизма.

Алексей пил чай и думал о котле. И вдруг его снова охватила радость, — стена стоит, прямая, высокая, как знак, что все пойдет хорошо. И эта радость пробудила в нем неожиданную нежность к Людмиле. Какие у нее круги под глазами, как она плохо выглядит, неужели больна?

В этот момент Людмила подняла на него глаза. Коричневые крапинки на голубом фоне, — он в сотый раз заметил их, как нечто давно знакомое и вместе с тем совершенно неожиданное.

— Алексей, мне нужно с тобой поговорить.

— Поговорить, о чем?

Она разминала на скатерти хлебную крошку.

— О чем? О том, о чем давно следовало поговорить… Ты не думаешь, Алексей, что все это не имеет смысла?

— Что все? — не понял он. Мысли его были рассеянны: работа и этот внезапный прилив нежности.

— Все. Ведь мы же чужие друг другу люди, — тихо, с усилием проговорила она. Но когда первые слова были сказаны, стало сразу легче. На помощь пришли все невысказанные до сих пор обиды, и она уже не могла удержать слов. — Ты, видимо, уже устроился иначе… Я, конечно, не намерена… но зачем нам мучиться? Нужно поставить вопрос ясно. Если людей ничто не связывает, смешно думать, что их объединит общая квартира и общие дрова. Тем более что это становится не связью, а тюрьмой… И тем более что ты…

— Что я?

— Что ты, видимо, нашел уже более соответствующего тебе человека…

— Ты с ума сошла?

Он был так далек от всякой мысли о какой-нибудь другой женщине, что прямо-таки остолбенел, глядя на нее с открытым ртом, и забыл даже поставить на блюдечко обжигающий ему пальцы стакан чаю.

— Я не сошла с ума, наоборот, мне кажется, что я проявляю сейчас больше здравого рассудка, чем когда бы то ни было.

— О чем ты собственно говоришь?

— Мне казалось, что я говорю совершенно ясно. О разводе.

— О разводе?

Ему вдруг неудержимо захотелось смеяться. Она сидела против него, с вертикальной морщинкой между красивыми бровями и серьезным, глухим голосом говорила вздор. Все это показалось ему какой-то глупой шуткой. Если бы этот разговор произошел раньше, когда он чувствовал себя раздавленным, несчастным, никому не нужным, он, вероятно, ответил бы иначе.

Но теперь на территории электростанции работали люди и стояла стена, после стольких дней неуверенности, опасений, страхов она стояла, высокая, гордо выпрямившаяся. Жизнь улыбалась горячей, полной обещаний улыбкой, а тут, напротив него, сидит Людмила, его жена, близкая, знакомая до каждого волоска на голове, и говорит невероятные глупости. Он не выдержал и рассмеялся своим прежним беззаботным смехом. Она гневно вскочила. Он поставил стакан и, чтобы подавить этот внезапный, оскорбительный, как он чувствовал, смех, вынул папиросу. Спичка хрустнула, и головка ее отлетела. Вторая зажглась голубым огоньком и потухла. Он взял третью.

— Перестань! — крикнула, не владея собой, Людмила и вырвала из его рук коробку. Красные пятна выступили у нее на лбу, губы дрожали. Такой он ее еще никогда не видел. Это был приступ бешенства.

— Что ты выделываешь? — спросил он без гнева, испытывая скорее желание опять рассмеяться.

— Что я выделываю? А что ты выделываешь? Ты не изволишь даже отвечать, не изволишь обратить внимание на то, что я говорю, и смеешься, как дурак. Что тут смешного? — в бешенстве она уже не видела Алексея. Глаза застилал туман. Она знала — эти приступы гнева унаследованы от отца, с ней уже это случалось раза два-три в жизни, и она сама боялась их. Ей казалось, что в эти моменты она теряет сознание и может убить, не понимая, что делает.

— Да это и в самом деле смешно, — сказал Алексей, и туман рассеялся.

Она увидела его как бы наплывающим издали. Алексей спокойно сидел, немного склонив голову и постукивая по столу незажженной папиросой.

— Что смешно?

— Все, что ты сказала.

— Это смешно? — прошептала она, отшатнувшись.

— Разумеется. Выпей воды и посиди минут пять, подумай, сама увидишь, что смешно.

Она стиснула пальцы. Он встал и взял пальто.

— Ты хочешь уйти?

— Я должен идти. Я не могу опаздывать. Да и тебе уже, наверно, пора идти.

— Обо мне не беспокойся… Куда это тебя понесло? Я требую, слышишь, требую, чтобы ты остался и довел этот разговор до конца.

— Какой разговор?

— О разводе.

Он спокойно застегивал пальто и взял шапку.

— Я вообще не намерен об этом разговаривать.

— А я и не хочу, чтоб ты разговаривал. Мы должны разойтись, слышишь?

— Сию минуту? — пошутил он, сердясь на самого себя, но не в силах преодолеть легкомысленное, школьническое настроение.

— Сейчас, немедленно! — крикнула она с таким гневом, что и он вдруг разозлился.

Он нахлобучил шапку.

— Ты дура, — сказал он грубо и вышел. Его шаги загрохотали по лестнице. Она, остолбенев, стояла у стола, прислушиваясь к удаляющимся шагам.

Морозный воздух охватил Алексея, и он только сейчас осознал, что произошло. Он было сделал движение вернуться, но нет, нельзя опоздать, как раз сегодня должны привезти еще один подъемный кран, какое-то чудо техники, а ведь его могут повредить при разгрузке. Ничего не поделаешь. Он выскочил, как дурак; но ведь надо же понять, что бывают вещи поважнее семейных ссор, рассердился Алексей, словно Людмила могла знать о подъемном кране, когда она даже не знала, что он отстраивает электростанцию. Он вдруг осознал, что совершенно забыл о Людмиле. Да, забыл о ее существовании. Раньше он думал о ней, терзался, ссорился с ней. Но с момента, когда его поглотила работа на электростанции, жена словно перестала существовать. Она перестала раздражать его, и оказалось, что раздражала не она, а безделье, раздражало бессмысленное ожидание, невыясненное положение. Он пытался, но не мог вспомнить, о чем разговаривал с ней в течение этого последнего месяца. Они просто не разговаривали, обмениваясь лишь словами о повседневных делах. Как же это случилось? Он раздумывал об этом, но вместе с тем знал, что все совершенно ясно. Ведь он же ничего не рассказывал ей о своей работе. Почему? На этот вопрос он не мог ответить. А потом уже все пошло само собой — рабочие, стена, котел, каждая минута, каждая мысль были заняты этим, и больше ни для чего не оставалось места. Ему стало стыдно. И, видимо, это не случайность, что она заговорила о разводе не тогда, когда они ссорились, когда взаимно ранили друг друга, а как раз теперь, после того как в продолжение многих дней между ними не произошло ни одного серьезного столкновения, но и ни одного разговора. Развод? В сущности они ведь и жили, как разведенные. Но вместе с тем он не мог представить себе, что будет, если Людмила в самом деле исчезнет из его жизни. Ему казалось, что она была, всегда была… Утром он слышал, как она встает, одевается, видел ее против себя за чаем, слышал ночью ее дыхание. Ведь последнее время все было хорошо. Нет, не хорошо. У него есть работа? Да, но она даже не знает, какая. Он переживает огромные волнения, надежды, торжество и тревогу, — да, но ведь все это заперто от нее на семь замков.

— Я форменный идиот, — проговорил он почти вслух так, что какой-то прохожий подозрительно оглянулся.

Он ускорил шаги. Уже издали он заметил у ворот машину с длинной рукой крана и моментально забыл обо всем. Он почти бежал, хотя уже знал, что успеет, что, пока они въедут, пока примутся, он уже будет на месте, распорядится, чтобы снимали осторожнее, как следует.

А Людмила чувствовала себя такой разбитой, что не могла работать. Она боялась перепутать этикетки, пробирки. Почему он смеялся, неужели это просто нервы? Что за нелепая реакция на серьезный разговор? Он не нашел ничего лучшего, как назвать ее дурой; слезы обиды защипали ей глаза. Кажется, она ошиблась. Надо проверить. Нельзя думать ни о чем постороннем, потому что по ее вине может умереть человек. Огромным усилием воли она пыталась подавить раздражение, внимательно наклеивая этикетки на пробирки. Через некоторое время она почувствовала себя спокойнее.

— Людмила, ты видела сегодняшнюю газету?

— Нет, а что?

— Ты, значит, и мужа не видела?

— Какого мужа?

— Твоего, какого же еще. Вот смотри.

Страницы газеты зашелестели в руках. Да, это был Алексей. Развалины, обломки, стена с провалами пустых окон, а у стены Алексей и еще какие-то люди. Только теперь глаза пробежали заголовок: «Электростанция воскресает…»

Ничего не понимая, она пробегала глазами статью: «Как утверждает инженер Дорош…» Что за инженер Дорош? Ах, да, разумеется, Алексей. Оттиск неясный, но это его наклон головы; конечно, это он… Значит, вот как? И первая мысль: значит, это не женщина? Да, такая работа могла поглощать, должна была поглощать все время и все мысли. Внезапная радость, за которую она тотчас сурово одернула себя. Что же из этого? Ведь это еще хуже. Он уже месяц работает, к нему ходят журналисты, пишут о нем, он им говорит о своих планах, надеждах. Около него масса людей, с ними он тоже разговаривает, разрабатывает планы, лишь она одна не знает ничего, ничего. Черным по белому написано: огромная, ответственная работа. Да, да, Алексей хочет дать городу свет, но об этом знают все, кроме нее. На мгновенье она почувствовала что-то вроде угрызений совести. Вот почему он так смеялся. Она подозревала его в каких-то изменах, а он в это время торопился на стройку. Да, это звучало, как слова Алексея прежних дней: мы дадим городу свет. А она глупо, по-мещански выскочила со своими подозрениями. Но какое право он имел смеяться, раз он не сказал ей ни слова, раз он сам скрывал от нее это? Она его не спрашивала? Может, и не спрашивала, но, пожалуй, было бы и не слишком деликатно ежедневно спрашивать мучающегося бездеятельностью мужа, есть ли уже у него работа, и интересоваться, что это за работа, тогда как он сообщил о ней так, сквозь зубы, неохотно, словно продолжал дуться на людей и на жизнь. Значит, нечему было и смеяться. Но какой глупой и мелочной она должна была ему показаться в этот момент, хотя виноват был он и только он.

— Ты ничего не говорила нам, что твой муж восстанавливает электростанцию, — сказала женщина-врач, наклоняясь над микроскопом.

Людмила покраснела.

— Да, все это так тянулось, ничего не было известно… — бормотала она, чувствуя, что у нее краснеют уши.

— Да, пора, пора… — сказала та. — Помереть можно от этих ламп. Хотя бы керосин был как керосин, а то какое-то масло, только коптит.

Позвонил телефон, и, к великому облегчению Людмилы, врача вызвали к начальству. Она старательно сложила газету, еще раз рассмотрев снимок. Да, а вечером Алексей придет с работы — как тогда быть? Возобновить утренний разговор? Сказать ему, как отвратительно он к ней относится, если даже не намекнул ей о своей работе? Молчать в ответ на этот неуместный смех, на это явное издевательство над ней? И ведь то, что у него нет другой, ничего не меняет. Если он может так жить, то с нее хватит этой жизни.

Людмила старательно разрезала бумагу на ровные полоски. «Мы дадим городу свет» — как это патетически звучит. Но тут же одернула себя, — это снова были плоские, мелкие мысли. Алексей может быть каким угодно по отношению к ней, но работать он умеет, это-то она знает. И если он сказал: «Мы дадим городу свет», то, видимо, он даст его во что бы то ни стало. И вдруг ее охватила тоска по этому Алексею, гордому, близкому, любимому Алексею. Но ведь именно этот Алексей весь был в словах, которые она только что прочла и которые врезались ей в память, — дерзкий, готовый на все, кипящий огромными планами.

Что же делать? Ведь нельзя же продолжить утренний разговор с того места, на котором он оборвался. Нужно как-то иначе. И тогда придется начать с признания, что она была неправа, что она оказалась сварливой, ревнивой бабой, всюду подозревающей соперниц, которых не было. Не возвращаться к этой теме вообще? Нет, невозможно. Надо же как-то покончить с этим, хватит трусливо прятать голову под крыло, тем более что теперь силы равны, — у него есть работа, интересная, ответственная, и ей никогда не придется упрекать себя, что она покинула Алексея в тяжелый момент его жизни. Силы равны.

Она вдруг почувствовала себя маленькой, слабой и глубоко обиженной. Ей захотелось плакать, броситься в объятия этого злого Алексея и выплакаться, выплакаться за все. Она смертельно устала. Но нет, нельзя рисковать, ведь он опять начнет смеяться, громко, глупо хохотать. «Негде даже поплакать», — подумала Людмила, слыша мелкие шажки женщины-врача, возвращающейся к своему микроскопу.

«Нет, я не стану начинать сама, пусть теперь он начинает, — решила она. — Я буду молчать, как будто ничего не случилось, будто этого разговора вовсе не было».

XVII

У Алексея вздулись жилы на лбу. Он впился глазами в маленького человечка, который сидел по другую сторону стола и беззаботно дымил папироской, внимательно глядя на двойную струйку голубоватого дыма.

— Разве это цемент? Что я стану делать с тем, что вы мне прислали? Недели беготни, просьб, ожидания, и, наконец, присылают черт знает что. У меня работа стоит, вы понимаете?

Волчин пожал плечами.

— Что ж я поделаю? Какой получаю, такой и даю.

— Это, по-вашему, цемент?

— Ну, если придираться… Разумеется, цемент не первый сорт. Но использовать можно.

— Интересно, на что? Чтобы у меня стены начали рушиться еще прежде, чем каменщики уйдут с постройки?

— Ну, уж сейчас и рушиться… А впрочем, может, и так.

— Да разве один цемент? Сталь вы прислали, половина никуда. Лом — и больше ничего.

— Что ж я могу поделать? Что есть, то и даю. А вы напрасно так расстраиваетесь, Алексей Михайлович. Я понимаю вас, но на нет и суда нет.

— Нет ли? Нет, я вас спрашиваю: скажите, положа руку на сердце, действительно нет?

— Да что ж… Странный вы человек, Алексей Михайлович. Нет ли?.. Может, и нашлось бы, я тут знаю одного человека, он бы мог… Разумеется, бывает цемент и немного получше, только надо достать.

— Вот и доставайте!

— Я? Каким же образом? Вот если бы вы, Алексей Михайлович, захотели…

— Да я не только хочу, я добиваюсь, кричу, умоляю…

— Ну, зачем же так? Тут криком ничего не сделаешь. Наоборот, добрым словом — ты мне, я тебе, как водится между людьми… Работу вы ведете большую, Алексей Михайлович, а так нельзя, как вы хотите… С людьми нужно по-хорошему, тогда кое-что и найдется. А так, на одних приказах да нарядах, далеко не уедете…

— В чем же собственно дело?

— Ну и трудно же с вами! — заерзал маленький человечек за столом. — Ну вот я, например… сам живу и другим жить даю. Не велика мудрость, а дело идет.

Алексей начинал понимать, в чем дело, но не хотел еще признаться себе, что понимает.

— Ну хорошо, но что же это имеет общего с цементом?

— С цементом… Ну вот, например, у вас есть грузовики, правда?

— Да, у меня есть грузовики.

— Ну вот, видите. И бензин вам дают, а это еще важнее. Тут есть один такой человечек, он мог бы достать цемент, хороший цемент. Только надо бы… Видите ли, у него там разные дела, так если бы вы дали ему грузовики, человек сразу бы иначе заговорил.

Алексей сжал кулаки.

— Это не мои грузовики и не мой бензин.

— Кто же говорит, что ваш? Кабы ваш, так никто и просить бы не стал… Что свое, то свое. А так у вас и цемент будет и человеку поможете.

— Да ведь это, товарищ Волчин, называется просто злоупотреблением.

— Ну, уж сейчас и злоупотребление! Все так делают, иначе ничего бы сейчас и не вышло, надо же как-то устраиваться. А у вас чем дальше, тем хуже будет… Пока вы только мусор убираете, а когда начнется настоящая работа, вы с материалом совсем зашьетесь.

— Вы, ваша контора обязаны доставлять мне материал.

Волчин выпятил губы, выпустив целую тучу дыма.

— Ну, разумеется… Контора обязана доставлять все, все, что у нее есть. А что у нас есть? Ничего… Вот такой цемент, как вы видели. А кирпич, а железо, а доски, а потом еще, когда дело дойдет до всяких там рам, красок, лаков… Ничего же нет! Вы забываете о том, что война…

— Так что же вы за контора? И зачем здесь сидят десятки работников?

— Контора как контора, и работники — по штату. Только, видите ли, все зависит от того, как подойти — официально или по-человечески.

— Вы это называете по-человечески?

— Да вы напрасно волнуетесь, Алексей Михайлович, никто же вас ни к чему не принуждает. Ну, я вам расскажу, например, такую историю: инженер тут один, вы его даже, наверно, знаете. И тоже с материалом были затруднения. А тут как раз ремонтировали один такой особняк, ну там-то материал был, да еще какой материал! Вот инженер, значит, и послал своих людей туда на работу, вот ему и с материалом было легче.

— Как на работу?

— Да ведь у него там целая куча рабочих. Утром они пришли, прораб проверил, а потом пошли в другое место. И все довольны. И особняк быстро отремонтировали, и инженер дефицитный материал получил.

— И прораб на даровой рабочей силе заработал, правда?

— Всякому жить надо, Алексей Михайлович.

— И вы не боитесь?

Волчин взглянул на него прищуренными глазами.

— Чего же мне бояться? Я свое делаю, красть не краду… Тут уж многие на меня жаловались… А куда они пойдут? К моему начальнику. А мой начальник — мы с ним знакомы двадцать лет — послушает, послушает, а потом при встрече и смеется: опять были, Степа, опять мне на тебя в жилетку плакались. Вот и все. А я вам даю хороший совет, Алексей Михайлович. Сейчас по первоначалу еще ничего, а потом вы совсем зашьетесь… Так уж лучше сразу завязать отношения с людьми, чтоб всякий был заинтересован, вы сами понимаете… На зарплату прожить невозможно, надо ж как-то устраиваться. Да и вам самим было бы легче.

— Ну, я такой легкости не ищу.

— Как угодно, как угодно… Я ведь только советую.

— Это бандитизм!

Волчин встал.

— Я вас попрошу не оскорблять меня, Алексей Михайлович, убедительно прошу. Я старый, опытный работник и, кроме благодарности за свою работу, ничего до сих пор не видел. Вы горячитесь, это ваше дело, но я вас попрошу относиться ко мне, как полагается. Я нахожусь при исполнении обязанностей и оскорблять себя не позволю.

Алексей вышел, кипя гневом. Хуже всего то, что не пройдет и двух дней, как снова придется звонить или ходить к этому Волчину. Опять не будет досок, цемента, гвоздей, опять придется бегать, умолять, теряя драгоценное время на выпрашивание того, что ему полагалось по закону, что было нужно, наконец, не ему лично, а электростанции.

Мастер Фабюк с неизменной трубкой в зубах зашел в маленькую, наскоро сколоченную из досок контору, которую Алексей выстроил себе около сторожки, узнать о результатах.

— Так как же с цементом? Ждать или брать этот?

— На какого черта брать? Чтобы все обвалилось?

— Конечно, обвалится, — согласился Фабюк. — А другой будет?

— Должен быть, я на голову стану, а будет!

— А Волчин что говорит?

— Волчин — это бандит, — возразил Алексей.

Фабюк передвинул трубку в другой угол рта и молчал.

— Вы его знаете? — спросил Алексей.

— Кто его не знает… Он в этой конторе уже пятнадцать лет сидит. Разумеется, знаю.

— Пятнадцать лет сидит, а больше сидеть не будет.

Фабюк подошел ближе.

— Товарищ инженер, он сидел и будет сидеть. Ничего вы ему не сделаете.

— Почему это?

— Да так, знакомства у него, он разным людям услуги оказывает… Нет, его-то не тронут.

— Что ж, вы хотите убедить меня, что уж и порядочных людей нет?

— Кто ж это говорит? Только ведь теперь так… И не всегда разберешь, что в порядке, а что не в порядке. Вот я сам работал, квартира одна ремонтировалась… И все было — и алебастр, и цемент, и известь, и краска. Работа кипела. Кажется, все в порядке? Ну, а в случае чего, Волчин и напомнит, как он эту квартиру ремонтировал, как хлопотал, бегал. А если бы не он, так и сейчас бы еще не кончили, потому, и краски нет, и клею нет, и алебастр в дефиците. А Волчин умеет похлопотать, достать, угодить. А человеку потом уж и неудобно в это дело впутываться… Строительная контора сейчас — это ого!

— Так что же? Тоже красть? — рассердился Алексей.

Фабюк огляделся, куда сплюнуть, но свежие доски сверкали такой чистотой, что он раздумал.

— Он и не крадет. Только лучше уж вы с ним не воюйте. А то еще съедят вас, товарищ инженер!

— Как съедят?

— Ну, постараются, чтоб на ваше место другой сел, у которого рука полегче. Всякому хочется заработать, а здесь такая огромная работа, столько народу при ней прокормиться может. Вот они и посадят кого-нибудь своего.

— А вы тоже так устраиваетесь?

Фабюк вынул изо рта трубку.

— Я? А мне на что? Я специалист, я всегда могу подработать, сколько нужно. Не всякий ждет, пока ему жилкооп отремонтирует, вот и идут ко мне. У меня столько работы, что только бы дня хватило. Меня-то эти шахер-махеры не интересуют.

— Ну и я не намерен ими интересоваться.

— Вы — другое дело. Я что? Мастер. Сделал свое и ушел. А вы руководитель работ. В случае чего, кого будут привлекать к ответственности? Фабюка? Нет. Инженера Дороша спросят, почему работа не двигается. Так уж вы лучше не задирайте его, товарищ инженер, а то трудно будет. На приказах вы далеко не уедете, — бессознательно повторил он слова Волчина.

Алексей пожал плечами.

— Я уж его обругал бандитом, так что все равно Он ничего не захочет делать.

— Он не такой обидчивый, — мало ли его ругают? Человек он спокойный, не злопамятный. Ну, так как же с цементом-то будет?

— Подождем еще до завтра, я сегодня постараюсь что-нибудь сделать.

Фабюк, тяжело ступая, вышел. Алексей придвинул к себе телефон и принялся дозваниваться. Его посылали из учреждения в учреждение, но он решил, что добьется своего.

Работа распалась теперь на две части: одна — это была настоящая работа. Грохотал бросаемый в железные вагонетки щебень, скрипели подъемные краны, по всей территории, как муравьи, сновали женщины. И это было ясно, просто, убедительно.

Но были еще и звонки, беготня, ожидание в приемных, переговоры с учреждениями, с заводами, был, наконец, Волчин и десятки ему подобных, и это пожирало массу времени и нервов, поглощало энергию и вместе с тем казалось бессмысленным и глупым. Хотя Алексей скоро разобрался, что главное заключалось как раз в том — в этой бесцельной, унизительной беготне по учреждениям, в которых засели комбинаторы, и что ему уже до конца придется вести с ними войну, дающую весьма умеренные результаты, потому что трудно разорвать липкую паутину дружеских связей, одолжений, общих интересов. Он старался спихивать эти хлопоты на Розанова, но это не всегда давало хороший результат: молодой человек не умел ссориться, не умел стучать кулаком по столу.

Но, словно вопреки всему и несмотря ни на что, работа подвигалась. Была проложена вторая линия узкоколейки, пришли новые отряды женщин. Из обкома прислали бригаду молодых техников-комсомольцев, и на строительстве кипела жизнь, белыми султанами вздымались мелкие взрывы, скрипели подъемные краны, со всех сторон бежали вагонетки со щебнем, с шумом высыпая свое содержимое в глубокие воронки, оставшиеся от взрывов.

Но и здесь возникали осложнения. Под холмами щебня наткнулись на плотные, твердые, как застывшая лава, слои бетона. Их не брал ни лом, ни кирка. Приходилось взрывать понемногу, осторожно, потому что ведь как раз там, под ними, мог быть котел, до которого они добирались, и взрыв мог повредить его. Алексей сам наблюдал за работой саперов, бегал, нервничал и, прежде чем успевала осесть пыль от взрыва, спешил проверить, не проникли ли чересчур глубоко. И снова росли груды обломков. Казалось, это никогда не кончится, это была какая-то бездонная пропасть, заполненная попеременно то мелкими осколками, то монолитными плитами бетона.

Изо дня в день копошились толпы работниц под прямой, спасенной стеной, как бы ища в развалинах драгоценное сокровище. И это сокровище могло быть — а может, его и не было.

Когда все заканчивали работу, Алексей еще оставался на территории электростанции. Ему не хотелось уходить. Его одолевало лихорадочное беспокойство. С неотступным Евдокимом, присутствия которого он уже не замечал, как не замечают собственной тени, он проходил по шатким доскам и садился на корточки над зияющей ямой, загадочной, как кратер вулкана. Там, внизу, по-прежнему торчали те же обломки бетона, кирпича, свернутые железные прутья, разбитое стекло.

«Где же ты? И есть ли ты? Будь, будь, будь!» — заклинал Алексей темный предмет, который, быть может, завтра или послезавтра, вынырнет из-под развалин. Он звал, как зовут любимую женщину. Нет, это не котел лежал там внизу, там лежало бьющееся сердце, живое сердце города. Алексею казалось, что если бы он соскочил вниз и принялся сам выбрасывать обломки, он сделал бы больше, чем до сих пор в течение почти месяца сделали все рабочие. Мускулы напрягались, он чувствовал в себе моментами дикую силу, хищную и стремительную. Броситься, рвать ногтями, выбрасывать фонтаном камни, почувствовать под руками теплые, гладкие формы. Но почему собственно теплые? Ведь котел лежит холодный и мертвый, и только Алексею предстоит оживить, согреть его. Алексею предстоит заставить его запылать горячим победным пламенем.

— Ох, и ждет он, бедняжка, ждет! — вздохнул Евдоким, опираясь на свою палку. Алексей уже не спрашивал — кто. Он знал, что они думают об одном и с каждым днем думают все более одинаково. Как на врага, смотрели они на разбитые, ненужные уже груды бетона, преграждающие путь, на горы осколков, на стальные балки, которые тормозили, мешали быстро отбрасывать обломки. Здесь, на развалинах разрушенной электростанции, он находил прежнего Алексея, свою молодость, в дерзком порыве рвущуюся вперед. И снова поднималась в душе тревога: а что, если там ничего нет — только щебень, осколки и лом?

Но сторож словно читал в его мыслях.

— Вот глядите, Алексей Михайлович, видите, как эта стена упала, — не иначе, как он там лежит себе да ждет.

Алексей осторожно спускался по развалинам. В другом конце, среди балок и лесов, шла работа по откапыванию первой турбины. Значительная часть серого туловища уже обнажилась, и были видны вмятины, шрамы — раны, нанесенные взрывом. Их размеры можно будет определить лишь тогда, когда турбина будет поставлена в нормальное положение. Но Алексей уже чувствовал, что с турбиной что-то неладно. Он и торопился и рад был оттянуть момент, когда он прочтет на металле неотвратимый приговор. Он погладил чугун, обжегший холодом его пальцы. Старик молча семенил за ним. Относительно турбины и он не питал особых надежд. Ее повалило на бок, вырвало из фундамента, придавило стальными балками — он боялся не меньше, чем Алексей, и поэтому вокруг турбины они ходили в молчании, как вокруг тяжелобольного: знаешь, что он должен умереть, но еще не хочется облечь в слова мрачную мысль о неизбежности.

Алексей быстро шел домой по хрустящему, таинственно поблескивающему снегу, отражающему свет почти невидимого, подернутого седым туманом месяца. Небо было почти белое, и перспектива улиц казалась бесконечной в мягком, кротком полусвете. У самого подъезда он встретил Людмилу с Асей.

— А вы куда?

— Мы с прогулки. Правда, папочка, какая хорошая погода? Мне всегда казалось, что я не люблю зимы, но ты только посмотри, как красиво, правда? Может быть, даже красивее, чем летом. Хотя нет, летом красивее.

Со двора доносилась музыка, — играли на гармошке.

— А у них опять играют, — сказала Ася.

— У кого?

— У милиционера. У них теперь все время играют и приходят гости и пьют. Ты разве не знаешь?

— Нет.

— Там ведь приехал муж этой тетеньки, — знаешь, он погиб, а потом оказалось, что не погиб, а у нее уже другой муж, и теперь он приехал, и вот они все пьют и танцуют, а потом плачут.

— Кто плачет?

— Ах, какой ты, ну не гости же, а они… Милиционер и милиционерша, ну и этот муж…

— А у тебя откуда такие сведения?

— Как откуда? Все знают… И мне говорила дворничихина Леся, а она уж знает, правда? А у них такая маленькая девочка, и я иногда с ней играю. Ты любишь маленьких детей? Этот новый, нет, тот, старый, который приехал, все носит ее на руках, она, очевидно, ему очень нравится. И она, вправду, очень красивая. Как ты думаешь, мама, у Фроси теперь будет два мужа?

— Ну что ты болтаешь? Нельзя ведь иметь двух мужей…

— Ну, так как же? Она же думала, что его убили… Так что же теперь будет?

— Не знаю, дочурка… Останется либо с одним, либо с другим.

— Да? Но ведь жалко…

— Кого жалко?

— Милиционера… И того, второго…

Людмила зажигала лампу; Алексей с улыбкой смотрел на Асю. Но девочка уже позабыла о милиционере. Она заметила на столе клочок бумаги в клеточку.

— Папочка, сыграй со мной в «морской бой», пока тебе мама подогревает обед… Я тебя очень прошу!

— Ну давай, что ж с тобой поделаешь.

Людмила смотрела из кухни на две склонившиеся над столом головы. На темную голову Алексея и светлую — Аси. Сердце болезненно сжималось. Все как будто было в порядке, — они не возвращались к тому разговору, и Алексей был теперь другой, гораздо веселее и приятнее. Она чувствовала себя как бы исключенной из семейного круга, которым свет висячей лампы очертил две головы, светлую и темную, склонившиеся над столом.

Сюда тоже доносились снизу чуть слышные звуки гармошки. Людмила вспомнила, что она уже несколько раз столкнулась во дворе с женой милиционера, но та проходила сторонкой, не глядя ей в глаза, словно желая избежать разговора. Занятая своими делами, Людмила не обратила на это внимания, но теперь вспомнила и высокого худого человека, стоящего на пороге флигеля с завернутым в платок ребенком на руках.

А во флигеле охрипшим голосом скрипела гармонь, и Фрося, спотыкаясь о ноги сидящих, танцевала с мужем-милиционером. Степан, прежний муж, сидел на кровати и играл, склонив голову на плечо, и не отрывал глаз от своей и не своей теперь жены.

— Что же, выпьем, — остановился милиционер и налил водки в толстые, зеленого стекла стопки. Дворничиха выпила, шумно глотнув и по-деревенски выплеснув последние капли. Теснящиеся в углу девушки хихикали.

— Выпей, Степан, — угощал милиционер, и тот, отложив гармонь, мрачно опрокинул стопку.

— Эх, — вздохнул он.

Милиционер присел рядом и обнял его за плечи.

— А ты не вздыхай, не вздыхай… Что ж теперь?

— И охота язык распускать, — резко вмешалась Фрося. — Танцевать так танцевать… а то…

— Что правда, то правда! Давай, Степан, вальс, знаешь, тот, что вчера.

Степан играл вальс, Фрося танцевала с усатым слесарем из дома напротив, а милиционер резал толстыми кружками колбасу. Дворничиха встала.

— Куда же это, рано еще!

— Рано не рано, а мне пора.

— Завтра заходите, Лариса Семеновна, непременно заходите.

— Что ж, зайду, обязательно зайду.

Выйдя из комнаты, дворничиха пожала плечами. У своих дверей она столкнулась с Людмилой.

— Я хотела вас просить, Лариса Семеновна, одолжить мне на вечер корыто, надо кое-что простирнуть.

— Что же, берите, мне сегодня не нужно.

Она достала из темного угла корыто, выбросив из него какое-то тряпье. Сюда звуки гармошки доносились явственнее.

— Ишь, веселятся, — сказала дворничиха, сделав движение в сторону флигеля.

— Где это?

— Да где же? У милиционера… Первый муж вернулся!..

— Ну и как?

— Да ничего. Она с детьми перешла в кухню, а те вдвоем спят на одной кровати, и как только он со службы, сейчас же гармонь… А потом сидят и плачут все трое… Смех да и только…

— Да, трудно им…

— Чего там трудно? Что уж ее так припекло, сейчас же мужика искать? Подождать-то не могла? Нет, только тот пропал, сейчас и новый мужик, и еще ребенок, а вот теперь… Отлупил бы он ее как следует, лучше бы было, а то… «Фросенька» да «Фросенька» — и один и другой перед ней на задних лапках ходят… Потеха! Я вот двадцать лет без мужика живу — и ничего. А она — ишь, тут недолго и беде случиться.

Людмила невольно окинула глазами сгорбленную спину старухи, ее морщинистое лицо.

— Что же, молодая…

— Что с того, что молодая? И все были молодыми, а за двумя никто не бегал… А бывает, что пожилая-то и больше нравится, чем молодая! Потому она и степеннее и свой вкус имеет, а молодая — глупая, только беды наделает.

Людмиле не хотелось продолжать этот разговор. Она взяла корыто и вышла.

Напротив открыли дверь, и из нее вырывались клубы пара, слабо освещенные горящей в комнате лампой. По двору ковыляла в ту сторону, путаясь в длинной юбке, Фекла Андреевна.

— Кто там? — забеспокоилась Фрося.

— Это я, душечка, пришла спросить, нет ли у тебя немножко керосина, а то я было хотела чайку на примусе, а керосина-то и нет… Мне показалось, что в бутылочке еще осталось, а там уж ни капли… А то у тебя подогрею, печка-то еще топится, так я принесу чайник…

— Дай керосину, Фрося, он там за печкой стоит.

Фрося, хмуро поглядев на старуху, стала переливать керосин в маленькую бутылочку.

— Да ты не хлопочи, душечка, я лучше присяду, обогреюсь, а он тут на печке живо закипит.

— Нет, нет, у нас тесно.

— Я немного места займу… Вот здесь, в уголке, сяду…

— Вот вам керосин и идите своей дорогой. — Фрося сунула ей в руки бутылку.

— Что ж ты так, Фрося, — заступился Степан, но старуха испугалась и уже засеменила к выходу.

— А что? Что ей тут делать? — возмутилась Фрося. — Что она здесь сидит и высматривает? Чужой смерти дожидается, старая ворона. Уж я ее знаю, от нее ничего хорошего не жди…

— Какой смерти?

— Покойников ищет: очень уж она покойников любит, — серьезно пояснила толстая жена слесаря. — Какие бы ни были похороны, дождь не дождь, мороз не мороз — помчится… А видно, как похорон-то нет, так ей и тошно…

— Тьфу!

— Тоже еще — развели!.. Налей, Фрося, налей…

— Правильно, Аркаша, давай выпьем.

— Вот за это люблю я тебя, Степан, — выпить так выпить…

Они сели вдвоем, обнявшись, на кровати и любовались насупленной Ефросинией, которая хозяйничала в комнате.

— Эх, красавица, а, Степан?

— Что красавица, то красавица…

— Брови-то какие…

— Эх, брови… Как ласточки, верно, Аркаша?

Фекла Андреевна тихонько закрыла дверь и пошла обратно наверх. Но домой ей идти не хотелось. У двери Дорошей она остановилась.

— Прости, душечка, я вижу, что у вас еще свет, вот и зашла… Скажи-ка, нет ли у тебя огарочка свечки? Последний кончился, а еще совсем рано, ни спать ложиться, ни впотьмах сидеть. Разреши, я зайду на минуточку, а то лестница такая крутая, запыхалась я.

Людмила, подняв голову от корыта, неприязненно взглянула на нее.

— Садитесь, садитесь, только свечки, кажется, нет.

— А ты стираешь? Разве сегодня мыло давали?

— Давали.

— Беда с этим мылом! Как ни экономь, как ни береги, все равно не хватает… Сырое?

— Не очень.

— А то в прошлом месяце такое было сырое, что никуда.

— Можно подсушить.

— Подсушить, это если запас есть, а так…

Она вздохнула.

— Ну, у вас ведь не так уж много стирки.

Людмила усиленно оттирала рубашку Алексея и злилась. Дня не пройдет, чтоб не притащилась…

— А я случайно зашла к Фросе. Что только на свете делается! Один муж и другой муж, пьют, танцуют, откуда только у них деньги на все это?

— Наверно, тот привез.

— Первый-то? Ну, а все же, как же так? Все вместе, будто ничего не случилось, и песни, как на свадьбе.

Людмила рассердилась. Воротничок был грязный, и узкая темная полоска не отстирывалась.

— А что же им делать? Перестрелять друг друга, что ли?

Старуха замахала руками.

— Что ты, что ты, душечка! Но надо же как-то по-божески.

— Сейчас в бога не верят.

— Я знаю… И что, легче от этого? Не легче. Так уж пусть всякий по-своему…

— Вот именно, — резко оборвала Людмила. Ее раздражало это ворчанье, ей хотелось слышать, о чем говорят Ася с Алексеем. Вернее, о чем говорит Алексей с Асей.

Фекла Андреевна заметила ее взгляд.

— Алексей Михайлович дома, я вижу…

— Дома, конечно.

— Да, да, душечка. С дочкой сидит, просто посмотреть приятно.

Людмила невольно бросила взгляд в комнату. В светлом кругу от лампы две головы, светлая и темная. Ася что-то со смехом доказывала, смеялся и Алексей.

— Хорошая у вас девочка, Людмила Алексеевна. Только… — она запнулась. Людмила подняла на нее глаза. — Зачем она ходит к этим милиционерам? Я сама видела, как она играет с девчонкой.

— Ну и пусть ее играет.

— Конечно, я ничего не говорю, душечка, только хорошо ли это? Все же такая семья…

Людмила не ответила. Вода остыла, она подошла к печке и долила из котла кипятку.

— А то теперь куда попало ходят, с кем попало водятся, а ничего хорошего из этого не выходит. Раньше, бывало…

— Раньше было раньше, это прошло и не вернется, Фекла Андреевна, а нынче по-другому.

— Я знаю, душечка, я знаю, — вздохнула старуха. — Я ведь ничего и не говорю, а так только… Вы уже поужинали?

— Ужинали.

— Надо и мне пойти что-нибудь приготовить… Хотя я на ночь-то не очень… Так как же со свечкой?

Свечка была, Людмила прекрасно помнила, что она лежит в комоде, но она не могла больше выносить этого попрошайничанья. Тем более что у старухи наверняка стоит ящик свечей — не меньше чем ящик.

— Нет у меня, мы зажигаем лампу, зачем мне свечка?

— Ни огарочка?

— Ни огарочка, — сказала она, глядя в глаза старухе и удивляясь собственной смелости.

Фекла Андреевна вздохнула и тяжело поднялась, обтягивая на себе черную кофту.

— Так я уж пойду, привет Алексею Михайловичу.

Людмила что-то пробормотала и с облегчением закрыла за ней дверь.

Мгновенье она еще чувствовала едва уловимый, неприятный запах старья, нафталина, какой-то затхлости, который всегда оставляла после себя Фекла Андреевна. Она открыла форточку и с наслаждением вдохнула чистый морозный воздух.

— Мама, дует, дует в ноги. И ты обязательно простудишься, ты стояла у корыта, а теперь открываешь форточку!

— Сейчас, сейчас закрою.

Она всмотрелась в обращенное к ней лицо Аси. Губы были в тени, освещенный сверху маленький носик казался еще более вздернутым. Косички смешно торчали по сторонам, но светлая головка уже снова склонилась к столу, и Ася торжествующе крикнула:

— А-шесть!

— Попало, — грустно сказал Алексей.

— Ура! Нащупала, нащупала, нашла! А что ты скажешь, папочка, если я тебе скажу: Е-два?

— Скажу, что промахнулась! А как у тебя Б-шесть?

Людмила намыливала платочки. Вот они сидят, играют в смешную детскую игру, и Алексей совсем не скучает. Он забыл обо всем на свете и играет, как мальчишка. Словно он не отец, а ровесник своей дочери. На мгновенье она позавидовала им, — они сидят там вместе, они так хорошо понимают друг друга, а она здесь, у корыта. Но она ведь даже не умеет играть в «морской бой». Разговаривать с Асей она всегда могла, но ее никогда не интересовали детские игры, которые девочка так любила. А он загорался, входил в азарт, злился, когда проигрывал. Алексей сидит, как мальчуган, и ставит точки на клетчатой бумаге, — тот самый Алексей, который сказал: «Мы дадим городу свет».

От света лампы на темных волнистых волосах зажигались блики. Минутами Алексей в задумчивости насвистывал сквозь зубы. Его правильный профиль то появлялся в светлом кругу, то снова гас в такт его покачиванию на стуле.

Людмила вышла в коридор за холодной водой, и, когда возвратилась, темная, сырая, плохонькая квартира поразила ее неожиданным уютом. От печки веяло теплом, и те двое под широким абажуром висячей лампы сидели так уютно. Да, Ася уже большая. До войны Алексей мог играть с ней только в прятки или в жмурки, а теперь они сидели, как равные.

— Иди, Людмила, сыграй с нами, кончай уже эту стирку, — неожиданно позвал Алексей, и Людмила вздрогнула, словно пойманная с поличным. Ведь не подлежит сомнению, она любит этого Алексея, с его посвистыванием сквозь зубы, с небрежным покачиванием на стуле, Алексея, который ломает голову над какими-то клеточками детской игры. Медленно, осторожно, словно выполняя ответственную работу, она стирала рукой мыло с пальцев другой руки и внимательно следила за мутными пузырями, лопающимися на поверхности воды. Да, трудно было придумать другое объяснение: она просто любит этого Алексея. А он сидит в светлом кругу лампы — он и Ася, и для нее там нет места, хоть он и зовет ее. Она почувствовала себя неуклюжей и намного-намного старше не только Аси, но и Алексея. Нет, она не могла бы с таким увлечением погрузиться в игру, поглощавшую тех двоих — светлую и темную головы, обе головы, которые она любила.

XVIII

Котел словно поднимался над землей, постепенно рос. Алексей уже ни минуты не сидел в конторе у ворот. Теперь каждое движение кирки, лома, лопаты приходилось делать осторожно, безошибочно определять, где можно ударить посильней, а где надо осторожно отстранить землю рукой. Людям вспоминалось, как они откапывали из-под развалин разрушенных домов своих близких — осторожно, чтобы не поранить, не вызвать обвала кирпичей и щебня, которые каждую минуту могли вторично похоронить людей, на этот раз уже безвозвратно.

Откапывали медленно, отказавшись от спешки, с которой работали до сих пор, словно имели дело не с мертвым предметом, не с котлом, погребенным под обрушившимся корпусом, а с живым близким существом.

Алексей сам взялся за лопату. Его пожирала лихорадка ожидания и опасение, что они изуродуют, испортят, что к ранам, нанесенным взрывом, прибавят новые. Евдоким Галактионович был прав. Котел был цел. Он сохранился, притаился, пережидал под корой цемента, под решеткой стальных рельсов и прутьев, под грудами кирпича, под битым стеклом. Как тело допотопного мамонта, он покоился в земле, и его осторожно, постепенно обнажали, как обнажает экспедиция в далекой тундре пожелтевшие кости, стараясь не повредить их окаменевшие формы. Котел цел. Его не поранило взрывом, он сохранился под развалинами, как в футляре. Мелким и незначительным показался теперь Алексею его первый триумф — выпрямление стены. Новую стену поставить было легче, и спасение старой было мелочью по сравнению с тем, что получала электростанция теперь.

На груде выброшенного из ямы щебня было водружено красное знамя. Его приняла бригадир — круглолицая веселая девушка, любимица Евдокима — и сама вкопала древко крепко и надежно.

Как яркий огонек, оно было видно теперь с любого пункта территории. Оно трепетало на ветру, на сером фоне развалин.

Алексей всегда еще издали приветствовал его глазами. Не то ли это знамение, не тот ли призыв, который он чувствовал, когда сквозь огонь и воду, сквозь леса и болота, сквозь кольцо врага проносил знамя своей дивизии, свернутое на груди под шинелью? Между тем боевым знаменем и этим флажком была связь, цепь крепких, навеки спаянных звеньев. Дорога была ясна, и они стояли на ней, как путеводители, — и то знамя, большое, вышитое золотом, и это — маленькое, простое и скромное. Алексей вспомнил то знамя и свой тогдашний обет. В сердце уже не было рвущей тоски. Мечта осуществлялась здесь, в суровой борьбе с развалинами, в ожесточенной схватке с трудностями, в этой кипучей жизни, которая открывалась перед ним за высоким дощатым забором.

Покончив с котлом, Алексей с усиленной энергией взялся за турбины. Сначала за одну. С нее сбросили накиданные сверху глыбы и плиты и теперь подкапывались под повалившиеся набок корпуса. Люди, как кроты, рыли мерзлую землю, звенящую под ударами ломов. Подпирали балками, готовили тросы и канаты, подводили подъемный кран. И тут-то произошло несчастье. Алексею казалось, что он все рассчитал, проверил, все предусмотрел. Но, видимо, одна из петель была накинута слишком близко к краю. Канат соскользнул, и, уже поднятая одним углом вверх, оторвавшаяся от земли машина со скрежетом рухнула вниз. Застонала земля. На грохот осыпающихся развалин ответил пронзительный человеческий крик.

Людмила в это время была у себя на работе. Теперь бывали дни, когда война становилась чем-то далеким, почти нереальным. Где-то там еще продолжалась борьба, гремели выстрелы, но здесь, за тысячи километров — да, теперь это были уже тысячи километров — от фронта, люди почти не чувствовали ее. Названия местностей, упоминаемых в сводках, даже выговорить было трудно, и они не приобретали реальных форм, ускорявших биение сердца, вызывавших слезы, как раньше, когда войска, освобождая родную землю, отбивали у врага города и деревни, которые человек знал, любил, которые были окрашены воспоминаниями об определенных людях, домах, связаны с лицами знакомых и близких.

Минутами Людмила изумлялась, как быстро люди привыкли к победе. Они врастали в нее, считали ее само собой разумеющимся событием. Впрочем, это были люди, у которых никого не было на фронте. Но и другие тоже — и на них отражалось это настроение уверенности. Даже на донорах: реже стали появляться новые.

Но сама Людмила, все время работая в институте по переливанию крови, осязательно, наглядно знала, что война продолжается и что цена победы нелегка. Бывали как бы полосы затишья, когда работы было меньше, когда бои, по-видимому, шли с меньшим напряжением, и волны усиленного подъема, когда от института требовали все больше и больше.

А как раз теперь поднималась нарастающая волна. Видно, не легко было продвигаться вперед и вперед там, на немецкой земле. Настойчиво, непрерывно поступали требования: больше крови, больше, еще больше. Перевязывая руку донора, сливая кровь в ампулы, она не могла не думать о том, что это лишь ничтожная часть той крови, которая там, под Берлином, льется потоками, впитывается в землю, просачивается сквозь повязки, хлещет на руки санитарок и хирургов. Всех сотрудников нагрузили дополнительными часами работы, искали новых доноров. С утра до ночи кипела работа, проходили вереницы людей, наполнялись ампулы, непрерывным стремительным потоком шла кровь. А там было все мало, все мало, словно нужно было заполнить озеро, вода из которого непрерывно уходит сквозь сорванную плотину и ничем ее не задержишь. Остро, как никогда, почувствовала Людмила войну. Как раз сейчас, когда она чуть не забыла о войне, война подошла близко во всей своей жестокости, — все вновь и вновь раздавалось настойчивое требование: больше! скорее! еще больше!

Она работала теперь с утра до вечера. Когда она закрывала глаза, перед ней мелькали красные струйки, наполняющаяся стеклянная посуда, белые повязки. Как некогда, когда ребенком в родной деревне она, бывало, с утра до ночи собирала землянику, пока не наполнялась корзинка. А потом, вечером, когда закрывала глаза, под веками возникало зеленое пространство, испещренное красными ягодками, утомляло, не давало спать. Только теперь то были не ягоды — это была кровь, которую посылали под Берлин. Да, это все еще война, — и сейчас, когда люди хотели думать лишь о победе, когда они ныли по поводу крупы, выданной вместо жиров, по поводу неподвезенного топлива. А там струями лилась кровь, море крови, и облик войны возникал перед Людмилой, реальный, почти осязаемый.

В эти тяжкие дни, когда в голове шумело от напряженной работы и ноги по вечерам дрожали от усталости, отошли на второй план все личные огорчения. Она снова была прежней Людмилой, снова боролась не за свою, а за чужую жизнь, и не было времени размышлять, пережевывать настоящие и выдуманные беды. Все чувства притупились, кроме одного-единственного: необходимо ответить на это настойчивое требование, необходимо помочь, спасти, дать больше, больше, больше!

…Она услышала об этом несчастье на улице, когда в обеденный перерыв шла домой. Сперва это не дошло до сознания. И она уже отошла на несколько шагов, когда ее вдруг поразили только что услышанные слова, сказанные женщиной в платочке.

— Вот несчастье, такое несчастье!

— Где? — спросила она.

— Да на электростанции. Машина обвалилась, говорят, подавило людей, инженера какого-то, говорят. Иду я только что, а там полно народу, обвалилась, говорят.

Людмила кинулась бегом, ботинки скользили по обмерзшей мостовой, платок с головы свалился, она не заметила, не наклонилась, чтобы поднять его, хотя кто-то кричал ей вслед:

— Эй, гражданка, платочек, платочек потеряли!

Пальто расстегнулось, волосы распустились. На нее оглядывались, но она никого и ничего не видела. Она бежала, с трудом переводя дыхание, и, уже издали увидев толпу перед воротами, бросилась в нее, проталкиваясь, как безумная.

— Да куда вы лезете? — крикнул на нее кто-то.

— Смотрите, какая… Куда это так срочно?

— Это жена инженера, пустите ее, — отозвалась какая-то женщина, и толпа расступилась. Ворота были открыты, машина скорой помощи стояла во дворе. Людмила никого и ничего не видела. Она бросилась прямо туда, где виднелась опрокинутая турбина и толпились рабочие. И тут она услышала голос Алексея:

— Осторожно, осторожно!

Кого-то укладывали на носилки, белели повязки, шли санитары с новыми носилками. Алексей распоряжался, он был без шапки, сам помогал укладывать, сам поддерживал чью-то голову. Молодая девушка, лежавшая на носилках, протяжно стонала, и Алексей узнал в ней ту, которая в первый день улыбнулась ему двумя рядами ослепительно белых зубов, ту, что принимала знамя бригады. Но теперь лицо у нее было серое, землистое и глаза ввалились.

Алексей наклонился, чтобы поднять носилки, но кто-то из рабочих грубовато отстранил его. Выпрямившись, Алексей увидел Людмилу. Она стояла, прислонившись к стене. Волосы растрепались, пальто расстегнулось, полуоткрытые губы словно застыли в беззвучном крике. Он не удивился, откуда она здесь взялась, и снова склонился над кем-то, лежавшим на земле, а затем, забыв о ней, ушел с инспектором по охране труда в контору.

Один убитый, трое раненых — турбина давалась нелегко. Он содрогнулся, ступив на красное пятно в снегу. И лишь присев на скамью в своей наспех сколоченной конторе, почувствовал смертельную усталость. Охрипшим голосом он стал диктовать показания для протокола.

— Что ж, Алексей Михайлович, всегда может случиться несчастье… У вас еще пока было благополучно, в этих условиях могло быть и хуже, — сказал инспектор. Но Алексей, хотя и кивнул головой, почти не слушал его. — Да в конце концов вам ведь не впервой, — заметил тот, и Алексей снова кивнул головой, как бы соглашаясь. Но это было не так. Та смерть, те раны — фронтовые, военные, — то было совсем другое. Там не было времени проливать слезы, думать о них. Они были естественным делом, чем-то неизбежным, обусловленным самой сущностью войны и воспринимались иначе, чем смерть человека в мирное время. А здесь совсем другое.

Землистое лицо раненой девушки преследовало Алексея, как молчаливый упрек, хотя он не был виноват. Это могло случиться и раньше, могла обрушиться стена, которую они выравнивали, могли рухнуть нависшие глыбы цемента, когда откапывали котлы. Работа шла не сызнова, на открытом пространстве, а в развалинах, на изрытой ямами почве, среди засыпанных подвалов, обрушившихся стен, коварных развалин. И никто не был виноват. И все же факт оставался фактом: один убитый, трое раненых.

Евдоким, закутанный в тулуп, вернулся от ворот, где разгонял любопытных, еще обсуждавших происшествие, хотя карета скорой помощи давно уехала. Он покашливал, вертелся в конторе, искоса поглядывая на Алексея. Инженер сидел за столом, тупо глядя в пространство.

— Вы бы, Алексей Михайлович, домой пошли, отдохнули немного, что ли. Смеркается, работы сегодня все равно не будет.

— Домой? — отсутствующими глазами взглянул на него Алексей. — Нет, нет, я сейчас.

Он вышел, и сторож засеменил за ним; в угасающем дневном свете темной глыбой высилась опрокинутая турбина. Десятки ног истоптали снег, и лишь в одном месте на белой поверхности осталось небольшое, ужасающе яркое, не похожее на кровь пятно. Сторож коснулся рукой турбины.

— Вот теперь видно. Здорово ее изуродовало.

Да, турбина давалась нелегко, она заставила платить кровью за одно то, что люди убедились в ее непригодности.

— Ничего из нее не выйдет, — глухо сказал Алексей. В его ушах все еще стоял ужасающий треск сорвавшейся тяжести, ломающей по пути цемент.

— Как знать, — тихо ответил Евдоким. — Пока ее совсем не вытащишь, пока ее не выстукаешь, не выслушаешь, как знать? Сейчас как будто и вправду… Ну, да ведь это только одна сторона. А как там, снизу, как с другой стороны? Ничего неизвестно, она еще может показать — ого, еще как может!

Алексей молчал, засунув руки в карманы пальто. Последние рабочие выходили через скрипучую калитку ворот.

Да, да! Инспектор труда мог говорить что угодно, Евдоким мог сколько угодно успокаивать его, но Алексей понял, почему ему не дали нести носилки. Лица рабочих были мрачны, и они молчаливо избегали его взгляда, — что бы и почему бы ни случалось, он отвечал за жизнь и здоровье этих людей, и, хотя он, быть может, не виноват, вина падает на него. Да, так в конце концов и должно быть: должен же кто-нибудь отвечать и за хорошее и за дурное.

Быстро спускались сумерки, окутывая разбитые стены, сгущаясь внизу, оседая под ногами, как темная плесень.

— Короткие дни, — заметил Евдоким.

— Надо будет поставить динамо, лампы, работать и по ночам, — решил Алексей.

— Да, да, конечно. Раньше-то, когда мы ее собирали, мы круглые сутки работали. Тогда моего брата придавило…

Алексей вспомнил. Несколько лет назад здесь, на этом самом месте, так же гибли люди.

— У нас-то еще ничего, — словно читая у него в мыслях, сказал старик. — Тогда хуже было… Тогда, как стена рухнула, десятерых на месте убило. Что ж, работа есть работа… Это уж так… А вы, Алексей Михайлович, не расстраивайтесь… Вот девушку жаль, если не выкарабкается, — хороший бригадир и работу любит. Да кто знает — может, и выкарабкается… Крепкая девушка, из села. Такая, как и моя была, — тогда, давно, когда мы строили…

— Так я, пожалуй, действительно пойду, — решил Алексей, чувствуя, что его вновь охватывает непреодолимая усталость.

Евдоким засуетился.

— А конечно, идти надо. Холодно становится, пойду и я, дров у себя в печку подброшу.

Только по дороге домой Алексей вдруг осознал, что Людмила в момент происшествия была на территории электростанции. Он тщательно припоминал. Нет, не в момент происшествия, ведь он заметил ее, когда раненых уже сносили к карете. И он снова мысленно увидел ее с растрепавшимися волосами, со смертельно бледным лицом, с неподвижными глазами и полуоткрытым, словно застывшим в беззвучном крике ртом. Она возникла перед ним отчетливо, отчетливее, чем когда он ее увидел. «Она любит меня», — подумал он вдруг. Там, у кареты, он не думал, откуда она взялась, и вообще будто не заметил ее. Но теперь до мельчайших подробностей увидел ее лицо в тот момент. «Она любит меня», — сказал он еще раз почти вслух. Да, в этом лице было все: и ужас, и радость, и глубокая, глубочайшая близость. Быть может, потому он и не удивился, откуда она взялась, — было совершенно естественно и понятно, что, раз случилось несчастье, она должна быть тут. Вернее, он неожиданно для себя воспринял это, как нечто естественное и понятное. Все так странно складывалось с момента его приезда. Он вспомнил, что начатый ею разговор о разводе не был доведен до конца. Ни она не возвращалась к этому разговору, ни он не упоминал о нем. Жизнь шла, будто все было решено, и последние дни шла даже гладко. И все же они оставались чужими друг другу. Сердце его вдруг сжалось. Ведь Людмила была не только товарищем, не только матерью его ребенка. Она была и женщиной — теплой, своей, близкой. Он почувствовал давно забытую тоску по ее объятьям, по запаху ее волос, по ее поцелуям.

Перед подъездом, прижавшись к стене, стояла Фрося. Он посветил фонарем, чтобы обойти предательские ямы, зияющие перед входом, и тут увидел, что закутанное в платок лицо молодой женщины мокро от слез и глаза смотрят куда-то в пространство.

— Что случилось, Фрося? — спросил он.

— Ничего, — сказала она глухо, не меняя позы. Она дрожала от холода, сжимая посиневшими руками платок.

— Зачем вы здесь стоите? Ветер, холодно, идите домой.

— Домой?

Она взглянула на него и сама без вопроса, как бы против воли сказала полушепотом, как бы доверяя ему тайну:

— Степан уехал…

— Уехал? — Алексей не сразу сообразил, о ком она говорит. Лишь мгновение спустя он вспомнил, что милиционера зовут как-то иначе. Значит, это тот, первый.

— Вот как… — пробормотал он неуверенно. — Куда же это?

— К себе, в деревню. Там его старики.

— И надолго?

Слезы обсохли. Суровым, безразличным голосом она бросила:

— Навсегда.

— А сын?

— Саша со мной. Дети должны быть с матерью, — твердо заявила она.

— Да, да, правильно. Только зачем вы здесь стоите? Простудитесь, вон вы и валенок не надели, в туфлях.

— А что мне… До самой смерти ничего не будет. Я живучая.

— Ну, это все так говорят, а домой идти надо, нечего тут стоять. Муж-то дома?

— Дома, где же ему быть? Весь день дежурил.

— Ну вот, видите.

Он осторожно подтолкнул ее к подъезду. Она двинулась неохотно, тяжелой, медлительной походкой.

— До свиданья, Фрося. Идите домой, все будет хорошо. Хорошо, что вы, наконец, решились.

— Решилась?..

Она ушла в сторону флигеля. Алексей пожал плечами и позабыл о ней еще прежде, чем затихли ее шаги. С назойливой реальностью ему вспомнилась теплая рука Людмилы и ее нежная щека со светлым завитком волос. Но теперь ведь ее нет дома. Вернется, вероятно, поздно, она всегда теперь поздно возвращается. Ася уже спала и, только сонным голоском спросив: «Это ты, папочка?» — снова закуталась по самый носик в одеяло. Алексей осмотрелся в квартире. В нем дрожало беспокойство, его охватывало утомление, ежеминутно сменяющееся нервным возбуждением. Тишина пустой комнаты невыносимо тяготила. Хотелось разговаривать с кем-нибудь, все равно с кем, кого-нибудь слушать, все равно кого, только бы не эта тишина, не это молчание. Хотелось видеть людей, движение, жизнь, пока не придет Людмила. Трудно было думать, мысли путались, и Алексей понял, что никакие планы тут невозможны. Нужно сидеть и ждать, пока распахнется дверь и в ее темном прямоугольнике появится светлая голова в вязаном платке. Тогда все само станет ясно. Но Людмила еще там, на работе, и придет не скоро. Куда пойти, что делать? Уже вечер, и никто не обрадуется позднему гостю. Тем более что единственный человек, к которому можно пойти, это Демченко. Но старый художник ложился с курами и теперь уже наверняка седьмой сон видит.

Неожиданный стук в дверь он воспринял как облегчение. Все равно кто, во всяком случае он хоть услышит человеческий голос.

— Людмила Алексеевна уже пришла? — боязливо спросила Тамара.

Алексей отшатнулся, меньше всего он хотел сейчас видеть именно ее. Ни сейчас, ни потом. Алексей совершенно забыл о ней, он так давно ее не видел, или, быть может, просто не замечал, поглощенный котлом, турбиной, электростанцией, и вот она пришла — та, которая жила с немцами. Она прикрыла за собой дверь с явным намерением остаться в комнате.

— Жены нет, — сухо сказал он, не здороваясь. «Подать руку? — этого только не хватало». Он чувствовал к ней отвращение.

— Так, может, я подожду? — сказала она и, не ожидая приглашения, как-то боком присела на стул, неловко поставив носками внутрь поношенные лакированные туфельки.

— Давно я вас не видела, Алексей Михайлович, — начала она, кокетливым движением спуская с плеч шаль.

Алексей искоса поглядел на нее. Нос ее покраснел от холода, и одна щека была нарумянена сильней, чем другая. Она показалась ему отталкивающей.

— Работаю с утра до ночи, — буркнул он, обдумывая, за что бы приняться, чтобы дать ей понять, что он занят и что ей следует уйти.

Но Тамара не обратила внимания на его нелюбезный тон.

— Да, я знаю, читала в газете — электростанция.

— Ах, вы и газеты читаете? — спросил он насмешливо.

Она обиделась.

— Что ж вы воображаете? Почему мне не читать? Разумеется, читаю… Впрочем, не всегда, — трудно получить. Мне Фекла Андреевна иногда дает.

— Вот как!

— Ага…

«Знает или не знает?» — думал Алексей, внимательно глядя на нее. Она выглядела старше, чем когда он был у нее. Плохо окрашенные, посекшиеся от постоянных завивок волосы у корней темнели, концы вылиняли. Губы были густо накрашены вульгарной, яркой помадой. Знает или не знает? Газеты она иногда читает, как сама сказала. Пожалуй, знает… От носа вниз, к уголкам губ, легкие, но уже заметные морщины. Неуверенно блуждающие глаза. Странно, что тогда, ночью, она почти понравилась ему. В ней есть что-то вульгарное, чего он тогда не заметил. Знает или не знает? Пожалуй, знает…

— Вы все работаете в своей артели?

— Да… Очень много работы. Я хотела бы перейти, — может, нашлось бы что-нибудь получше.

— А что вы можете делать?

— Что я могу? Вот одна моя подруга — она тоже у нас работала — теперь поступила секретарем. Очень неплохо живет, да и не так скучно, как у нас. Только вот знакомств у меня никаких.

— В самом деле? А эти знакомые с фронта?

— Какие знакомые? — удивилась она. — Ах, правда, я вам тогда говорила. Да что ж, это не такие знакомства. Еще посылку прислать или забежать, когда приедет… Но в таком деле они помочь не могут. Тут нужны знакомства с местными людьми, чтобы они подсказали, где надо подтолкнули. Я за это время даже уезжала: мне говорили, что есть одно подходящее место, но я опоздала, уже занято. Хотя не знаю, может, лучше остаться. Или уехать, — сама не знаю.

Она оперлась подбородком о сложенные на столе руки и говорила, словно сама с собой, устремив взгляд в пространство и не обращая внимания на Алексея.

— Хотя в конце концов все равно… Здесь ли, в другом месте: чему быть, того не миновать.

— Чему это быть?

— Я же вам говорила, Алексей Михайлович, — шепнула она и пугливо оглянулась на дверь, — тогда вечером, когда вы заходили… Только вы уж, наверно, не помните.

— Нет, помню, — глухо ответил Алексей. «Ничего она, видимо, не знает». — И вы все еще боитесь по-прежнему.

Она вздрогнула.

— Нет, нет, еще больше… Я уж сама не знаю, что делать. Иногда мне кажется, что с ума сойду. От этого можно сойти с ума, правда? Всю ночь не сплю, ни минуты, только когда рассветает, а потом на работу, днем выспаться некогда. Я уже так ослабла, что сама не знаю. И в поликлинику ходила… Нервы, говорят… Сама знаю, что нервы. Посоветовали отдохнуть, а как же отдохнуть? Весь день только об одном и думаю — что вот ночь придет. Сижу при свечке и жду, и жду…

Алексей встал и прошелся по комнате. Она повела за ним глазами, не подымая головы, на которой при свете лампы явственно виднелись черные корни крашеных волос.

— Так вы все-таки не читаете газет, Тамара Степановна.

— Газет? — удивилась она. — А при чем тут газеты?

— Ваш муж — Петька?.. Петр Обод?..

Она поднялась, смертельно побледнев.

— Мой муж?

— Да. А вы — Тамара Обод, ведь так?

— А вы откуда знаете?

— Так вот… Именно этот Петька был одним из главарей банды «черная змея», понимаете?

Она открыла рот и широко раскрытыми, безумными глазами уставилась на Алексея.

— Петька?

— Ну да, Петька… Вы знаете, что их арестовали?

— Кого?

— Его и еще нескольких.

Тамара встала и так вцепилась в край стола, что пальцы побелели.

— Петю?

— Да.

— Когда?

Его удивило звучание ее голоса. Голос был тихий, но в нем дрожал крик, готовый в любой момент сорваться с губ, от которых отхлынула вся кровь. Яркая помада грубым слоем лежала на этих бескровных губах.

— О, уже довольно давно… Месяца два будет…

— И он в тюрьме?

— Нет.

— Бежал?

Алексей подошел ближе. Как бы то ни было, трудно вдруг взять и бухнуть всю правду. Что-то удерживало его.

— Садитесь.

Глаза Тамары расширились, зрачки стали огромными и почти поглотили светлый ободок радужной оболочки. Она напряженно уставилась на него.

— Вы можете спать спокойно, он уже никогда не потревожит вас.

В его голосе звучала злость. Петьки нет, а эта продолжает слоняться по свету и красить губы отвратительной жирной помадой, носить шелковые чулочки да еще мечтает о протекции, чтобы получить место секретаря.

— Не потревожит?

— Ну да…

— Как это?

— Его нет в живых, — сказал Алексей.

— Кого нет в живых?

— Петьки.

Напряженное выражение вдруг исчезло с ее лица. Она села и спокойно сказала:

— Это неправда.

— Как — неправда?

— Я ж знаю. Он жив. И придет. Может — сегодня, может — завтра.

— Каким же образом?

— Я знаю, чувствую. Потому что, если бы было так… Нет, я знаю, он где-то здесь, близко, я чувствую. Днем еще ничего, а ночью чувствую… Если бы его не было, я бы так не боялась.

Дрожь пробежала по спине Алексея. Он вспомнил, что ведь когда она впервые рассказывала ему о своих страхах, она говорила то же: нет, он не погиб, он жив, я чувствую, что он где-то близко. И действительно он был тогда близко: в том же городе, на той же улице он остановил тогда Алексея…

Алексей отогнал эти мысли. Глупости, — ведь теперь совсем другое дело.

— И у ворожеи я была… И Фекла Андреевна гадала… Выпало: брюнет с дурными замыслами — вблизи и несчастье над головой…

Он подошел к полке и порылся в своих бумагах. Непонятно зачем, он сохранил маленькую газетную вырезку, короткую информацию, которая завершала эпопею ужаса, какой-то невероятно давний период его жизни, сейчас казавшейся ему чьей-то чужой жизнью.

— Вот прочтите…

Он положил на стол вырезку. Она читала, медленно, беззвучно шевеля губами, как малограмотная. Еще и еще раз. Водила по строчкам пальцем с запущенным маникюром — кровавый лак облупился на ногтях. Словно прочтение этих нескольких строк о вынесенном и приведенном в исполнение приговоре стоило ей невероятных усилий.

— О ком это? — спросила она громко и сурово.

— Как — о ком? Вы же прочитали…

— Петр Обод… Мало ли Петров Ободов?..

— Возможно. Но это — именно он.

— А вы откуда знаете?

— Я его видел.

Она снова встала.

— Где?

— Там, на суде.

— А откуда вы можете знать?..

— Вы ведь показывали мне фотографию. Нет, вам нечего больше беспокоиться, Тамара. Можете спать спокойно, его уже нет.

Она судорожно сжала в руке вырезку.

— Так это — правда? Я вас прошу, Алексей Михайлович, не лгите… Я вас прошу, скажите мне: это правда? Зачем вы пошли на этот суд?..

— Потому что я его тоже знал, — неохотно признался Алексей.

— Вы? Когда?

— Там… В окружении…

— Вы… с Петькой?..

— Да. Поэтому не может быть никаких сомнений. Кончились ваши страхи.

Только теперь он заметил, как она дрожит. Мелкая дрожь охватывала ее постепенно, начиная с ног, сотрясала мелкими, мучительными судорогами. Зубы застучали. Накинутый на плечи платок упал на землю. Она стиснула пальцы так, что кости хрустнули.

— Что же теперь будет?

Она невидящими, страшными глазами смотрела на Алексея.

Он пожал плечами.

— Что с вами делается? Успокойтесь, все будет хорошо. Вы выздоровеете, поправитесь, будете жить нормально, как все люди, без этого вечного страха.

— Как все люди? Как все люди? Значит, он никогда не придет, — сказала она вдруг сухим, безразличным тоном.

— Никогда, — подтвердил Алексей.

— Так как же я буду жить?

— Как это? — удивился он.

— Значит, он никогда, никогда не придет… Петька… Убили его… убили… убили… За что его убили? — крикнула она так, что Ася шевельнулась в своей кроватке и что-то забормотала сквозь сон.

— Как — за что? Вы же прочли, здесь написано…

— Что написано? Значит, так — можно прийти, взять человека, и его уже никогда больше не будет?..

Ничего не понимая, Алексей налил стакан воды.

— Успокойтесь, Тамара. Выпейте воды.

— Я не хочу успокаиваться. Не нужна мне ваша вода… И вы знали и ничего не сказали мне, ни слова, и пошли глазеть, как его судят?..

— Я не думал, что это зрелище будет вам приятно.

— Это уж мое дело, приятно или нет… Но это значит, что я его уже никогда не увижу…

— Тамара…

— Да! А он же сказал — приду. Что бы ни случилось, приду. И я верила ему, и ждала, ждала, а теперь оказывается, что кто угодно мог пойти туда и быть там, только не я… Как же это? Ведь он сказал: что бы ни случилось, приду…

— Тамара, вы ведь так боялись, что он вдруг придет…

— Это мое дело. Жалею, что сдуру сказала вам об этом…

Силы вдруг покинули ее. Она сгорбилась, угасла.

— Вы не сердитесь, Алексей Михайлович, я уж совсем с ума сошла.

— Теперь вы сможете прийти в себя, отдохнуть, — сказал Алексей.

— Как же это? Нет, нет, не может быть, что его так просто взяли и расстреляли… Это какая-то ошибка, какое-то страшное недоразумение.

— Но вы же знаете. Они убивали людей, грабили, устраивали налеты. Вы же не ребенок. Вы понимаете, что конец им должен был наступить.

Она склонила голову, но Алексей не сразу догадался, что она плачет. Крупные слезы капали на стол: одна за другой, все чаще и чаще.

— Не плачьте. Так ведь лучше, — сказал он с трудом.

— Лучше? Может, и так, может, и лучше…

Она отерла глаза тыльной стороной руки, как это делают плачущие дети, и вдруг успокоилась.

— Не сердитесь, Алексей Михайлович. Я так расстроена, это все нервы, конечно, нервы… Так я уж пойду; к Людмиле Алексеевне у меня ведь и дела-то нет, так только хотела посидеть минутку. Так я уж пойду… В самом деле будет лучше…

Он не задерживал ее. Она тихо закрыла за собой дверь. Он взял было книжку, стараясь вникнуть в смысл статьи, но недавнее посещение не давало ему покоя. Он ничего не мог понять.

Не прошло и десяти минут, как на лестнице загрохотали вверх и вниз шаги. Послышались громкие голоса, шум. Он бросился к дверям. На площадку выглядывали соседи, тяжелые шаги поднимались вверх по лестнице.

— Осторожно, осторожно на повороте.

— Повыше, повыше…

— Поднимите-ка с этой стороны…

Он увидел идущую задом дворничиху и шапку милиционера. Оба они и еще какие-то женщины с трудом тащили что-то по узкой лестнице.

— Что случилось?

— Эта, из двенадцатого номера, выбросилась из окна, — сказал милиционер.

— Тамара?

— Она. Осторожно, повыше, повыше.

— Разбилась?

— На месте.

Алексей посторонился, они прошли мимо него, открыли дверь в комнату. В лицо Алексею пахнуло духами и сквозняком из открытого настежь окна. Ноги в шелковых чулках обнажились выше колен, с откинутой головы свисали и тащились по полу длинные пряди волос, из которых выпали шпильки. Рот был широко открыт, словно в крике, и мазки яркой краски в неверном мелькающем блеске свечей сверкали, как капли еще незастывшей крови.

XIX

В дни, когда в воздухе уже пахло весной, мокрые от мимолетных дождей, но еще нагие и холодные, шел ремонт новой квартиры. Он двигался медленно, бывали дни, что рабочие совсем не приходили, — их посылали на другую работу, — или приходили и слонялись из угла в угол в ожидании материала. Алексей злился и ругался, но это мало помогало.

— Вот если б Волчин помог, — тягуче объяснял ему прораб, — было бы легче, он бы постарался, достал… А то откуда мне взять? Нет и нет, вот если бы Волчин…

— Оставьте меня в покое с вашим Волчиным!

— Я ведь ничего не говорю, Алексей Михайлович, а так только, что если бы вы, к примеру, попросили Волчина…

— Пусть уж лучше помедленнее, лишь бы без Волчина…

— Оно, конечно… Это уж как хотите, мне что?

Алексей пожимал плечами.

— Нет, я не могу, у меня терпение лопается. Два месяца, а можно было сделать за две недели. Люда, посмотри ты, что там делается, а то я еще набью кому-нибудь морду, и будет скандал. Лучше уж ты сама зайди посмотри.

И Людмила ходила. Она останавливалась на пороге, откуда были видны три светлые комнаты, которые без мебели казались меньше, чем были на самом деле. Пахло свежей известью, под ногами трещали куски штукатурки, лежали доски. Она любила помечтать, присев на этих досках. Вот они втроем — прежняя счастливая семья: она, Ася и Алексей, перебираются на новую квартиру. Как могло бы быть хорошо… Здесь можно и в самом деле начать новую жизнь. Неизвестно, кто здесь жил раньше, как проходила чья-то судьба, чьи глаза сквозь дымку слез всматривались в рисунок обоев на стене? Чьи руки нажимали ручку двери, чтобы застать дома печаль или горе? Все ручки ввинчены заново. И никто еще со страхом, надеждой, отчаянием не высматривал сквозь новые стекла окон кого-то на улице. Когда Людмила шла по светлой, широкой лестнице, перед ее глазами уже не стояла тень умершего Вовки. Но она тащила за собой из старой квартиры в эти веселые новые стены свою старую боль, старую заботу, сожаление о жизни, которая уходила, уступая место тому, что надвигалось, — преждевременной одинокой старости. Пусть Алексей всегда здесь, все равно это будет одиночество.

В том же доме наверху ремонтировалась квартира для профессора Демченко. Старик посмотрит на зеленые газоны, увидит расцветшие на июньском солнце белые акации. Ася с Дуней выбегут в сквер играть с черной собачкой, которая выросла и стала веселой дворнягой. Можно будет смотреть из окна, как смешно подпрыгивают их короткие белокурые косички. И как бы могло быть так радостно на душе, если бы не одно, если бы не это.

Иногда Людмила встречала здесь и Феклу Андреевну. Закутанная в черную шаль, старуха семенила мелкими шажками, останавливалась у открытых дверей первого этажа, хмуро смотрела и жевала беззубым ртом какие-то непонятные слова. Она не просила о новой квартире. Кто-то сам вспомнил о ней. Ей предназначали комнату с кухней, большую, светлую и уже почти готовую, потому что опустошения, произведенные артиллерийским снарядом, повредив верхние этажи, пощадили низ. Она стояла и смотрела, как красят в веселый кремовый цвет стены, как брызжет краска на стекла двух окон, и все упорнее жевала губами. Бескровные губы шевелились, лицо сжималось в кулачок, старуха стремительно отворачивалась и бежала к себе — в темную сырую комнатку на чердаке. Тут она запиралась на ключ и, сев за стол, покрытый плюшевой, съеденной молью скатертью, погружалась в мрачные размышления.

Нет, она никого не просила о новой квартире — ее дали без просьб. Фекла Андреевна осторожно открывала свои сундуки, приоткрывала дверцы шкафа, осматривала свои запасы. Все, что осенью было сухо, чисто, сохранено, не устояло перед разрушительным действием сырости, обнаруживало явные признаки разложения. Мука отсырела, и ее приходилось беспрестанно просушивать; как знать, не испортились ли консервы в жестянках? На новой квартире можно было бы разложить все это, очистить, просушить. Там было тепло и сухо. Можно бы проветрить, пересыпать, привести в порядок. Но между новой квартирой и Феклой Андреевной непреодолимой стеной вырастал сложный вопрос — вопрос, на который она не могла найти ответа. Как перенести все эти запасы? Как доставить туда все, что она натаскала украдкой, потихоньку, изо дня в день, что она приносила под платком, в мешке? И сколько раз пришлось бы ходить и перетаскивать все это, чтобы никто не заметил? Ведь это уже были не мешочки и пакетики. Нет, ей этого не перетащить. А нанять людей — тогда все узнают, увидят то, о чем никто и не догадывался. «Может, отберут? — думала она неуверенно, — а если не отберут, то эти же люди, носильщики или возчики, придут ночью, вынесут, ограбят, отнимут все богатства».

Она подходила к окну. Темный колодец двора уходил вниз. Сюда никто не мог забраться. А там? Окно первого этажа, улица. Достаточно приподняться на цыпочки, заглянуть. Можно ли там чувствовать себя в безопасности? Как ни завешивай окно, все же кто-нибудь может подойти, найти щелочку, увидеть, как она пересыпает муку, как вытирает заплесневевшее сало. Нет ничего легче, как вырезать стекло, вынуть окно из рамы…

Она запирала дверь на ключ, завешивала окно и при мерцающем свете свечи в сотый раз осматривала свои сокровища. Да, здесь они могут заплесневеть, прогоркнуть, сгнить, но там они будут в постоянной опасности. И, наконец, ведь нет же никакой возможности перенести их, никакой возможности!

Она тяжело опускалась на стул и рыдала хриплыми старческими рыданиями без слез над развязанным мешком муки, над жестянкой какао, над банкой топленого масла, уже покрывшегося сверху легкой зеленью. Что делать? Боже, сколько тут всего! Иногда она не верила себе, что ей удалось получить, собрать, захватить столько. Она забывала о том, что чай пропитался запахом мыла, что крупа стала затхлой, что колбаса становится жестче железа, — все это были сокровища, неоценимые сокровища. Залог жизни, тепло, сытость, глубочайшее, прочнейшее счастье!

Здесь, среди всех этих свертков, мешков, ящиков, коробок она чувствовала себя царицей, владычицей. И наряду с наслаждением, которое давала ей эта ощутимая, близкая, обильная пища, она испытывала презрение к людям, не обладавшим такими запасами, таким богатством.

Она никогда не прикасалась к связке колбасы, которую грызли черви и из которой сыпалась сухая белая пыль. Притворялась, что не видит. Дрожащими пальцами выбирала она из манной крупы шарики мучницы, обманывая себя, что это ничего, что это лишь слиплись мелкие зернышки. Минутами черной тучей нависало над ней сознание, что сокровища начинают портиться, что идет неизбежный, беспощадный процесс разрушения. В углу от протекавшей, проржавленной крыши расползлись огромные пятна сырости, от мокрого, прогнившего пола несло грибком, и сырость невидимо, упорно проникала в шкафы, сундуки, свертки, расползалась коварными щупальцами, как рак, пожирающий организм. Тщетно она проветривала, просушивала, старательно следила. Эта темная комната, куда никогда не заглядывало солнце, мокрая и мрачная, была врагом ее сокровищ, врагом ее счастья. Да, там была светлая, сухая квартира, но как, о господи, перенести туда все это? Она терзалась днями и ночами. Ей казалось, что она слышит работу, тихую, коварную, упорную. Во мраке щелкают крохотные, почти невидимые челюсти. Вьются черви, проникая вглубь мешков, прокапывают коридоры в белой пшеничной муке, в темной гречневой крупе. Звенят прозрачные крылышки мучной моли, невидимых, неведомых грабителей-паразитов, злоумышляющих против ее достояния. Она ворочалась с боку на бок, вставала, зажигала свечку, вытаскивала мешки, развязывала их, лихорадочно пересыпала. До изнеможения. Снова ложилась, но в комнате продолжался шелест, шорох, шепот, которого не уловило бы ничье ухо, но которые она слышала ясно. Шла разрушительная работа, и от этого не было никакого спасения, кроме одного, которое было недостижимо.

А там, на новой квартире, уже кончали красить стены. Девушки вымыли полы и окна. Веселое весеннее солнце светлыми дрожащими полосами играло на стенах, как волнующаяся вода. Коричневая каемка вверху, наивный рисунок птички на ветке с четырьмя симметричными листочками напоминали о чем-то милом, щебечущем. Наконец, слесарь вставил в двери замок, сменил дверцу у кухонной плиты, и все было готово.

Фекла Андреевна спокойно приняла это к сведению. Она ни с кем не поделилась новостью. Когда Людмила спросила ее, что с ремонтом, старуха пожала плечами:

— Ремонт… Что вы не знаете, как теперь работают? Ваша квартира тоже ведь не готова, а ведь ваш муж инженер, не то что я, никому не нужная старуха… Кто станет ради меня торопиться…

— У нас другое дело, там капитальный ремонт, а внизу только красили.

— Красили, красили… Кто его знает, когда они кончат.

Она ускорила шаги, чтобы избежать других вопросов. Она и себе не хотела признаться в самоочевидном факте, что квартира готова и что туда можно немедленно переселиться. У дворничихи, у соседок она ворчала на ремонт, на то, как затягивается работа, и, наконец, сама поверила, что квартира не готова. С маниакальным упорством повторяла она себе, что, быть может, что-нибудь изменится, решится само собой, без ее участия. И с удвоенным усердием бегала по городу, добывая новые продукты. Раз ей дали квартиру, — значит, о ней вспомнили. Нужно было использовать источники, до которых она еще не добралась или которые еще не совсем иссякли. С самого утра начинала она свои странствования. Пробивалась к директорам, к их заместителям, помощникам, заведующим складами. И каждому рассказывала свою печальную историю, свои несчастья, о которых тяжко было слушать. Со сдержанным вздохом, с достоинством, без слез и рыданий рассказывала она о смерти дочери, зятя, сына, внука. Она выпрашивала, вымаливала, выклянчивала пайки, записки, разрешения. Она не брезговала ничем. И ей давали. Давали из жалости, из отвращения, из сочувствия. Давали в память не только об ее умерших, но и обо всех умерших. И она брала. И, словно прилежный хомяк, все стаскивала в свою нору. Она худела, желтела от дневной беготни, от своих ночных терзаний, от ожидания переезда. Она потеряла даже непреодолимое желание пососать конфету, которое раньше с такой силой охватывало ее, ей уже не нравился выпрошенный чай. Она сохла, голова начинала дрожать непрестанной мелкой дрожью, последний торчащий до сих пор в бескровных деснах зуб выкрошился, желудок почти не принимал пищи. Но тем неудержимее овладевала ею жажда обладания, тем более опьяняли ее воображаемые пиры… Стоит ей только захотеть, стоит шевельнуть пальцем, открыть ту или иную жестянку, отрезать какой-нибудь кусочек, откупорить бутылку… Хотя как раз бутылку-то она откупорить решилась. После долгой, долгой борьбы с собой. Правда, это не была пища, а лишь водка, менее ценный продукт, годный разве что для обмена. Но она откупорила. Ее одурманил, потянул к себе крепкий запах. Налила кружку, выпила медленно, смакуя. По телу разлилось живое, быстрое тепло. Налила еще раз, опять выпила. Медленно, смакуя, чмокая губами.

И с того дня уже не могла удержаться. С отчаянием, почти со слезами она видела, как в конце концов мала бутылка. Едва вино разогрело, едва принесло ощущение силы, как в бутылке уже показалось дно. А бутылка приносила не только тепло. Она давала голубую дымку, сквозь которую не слышно было шуршания червей в мешках муки, капания воды в углу за шкафом. Она давала сон — глубокий. Словно таясь от самой себя, дрожащими руками вытаскивала она пробку. Глотая слюну, слушала булькание переливающейся в кружку жидкости. Пила, прищурившись. Старательно прятала бутылку в углу шкафа, за платьем. Но ее так и подмывало — снова взять, выпить. Пока бутылка не оказывалась пустой. Потом день-два она боролась с собой и открывала новую. Соблазн был сильнее скупости, и сопротивление все слабело. Теперь ей часто случалось спускаться по лестнице неуверенной, колеблющейся походкой, держась за перила, и дворничиха, выглядывая из-за двери каморки под лестницей, злорадно сообщала своей квартирантке, уборщице Дусе:

— Старуха снова напилась. Гляди, гляди!..

— А мне какое дело… На мои пьет, что ли?.. Пусть себе пьет.

— На твои! — презрительно пожимала плечами дворничиха. — Много бы она выпила на твои…

С отъездом Степана кончились даровые угощения на квартире милиционера, и дворничиху удручала нечуткость жильцов, не желавших догадаться, что и она бы не отказалась от рюмочки.

— Вот, говорят, равноправие… Где ты его видела, равноправие-то? Кабы мужик был дворником, нешто мало у него было бы случаев? А мне скажет когда кто: «Лариса Семеновна, может, выпьете стаканчик?» Нет… Чуть что — к Ларисе Семеновне, а чтоб угостить — не тут-то было… А был бы мужик, — небось не раз и не два выпил бы за неделю-то… Вот те и равноправие.

Дуся вздыхала и почесывала в растрепанной голове. Сама она не пила и не понимала, какой в этом вкус.

— А я мороженым так бы и объедалась. А водки не люблю. Горькая она, и голова сразу болит.

— Мороженое… Да что я, ребенок, что ли, мороженое есть… А водка — тут не во вкусе дело, вкус — чепуха. А вот греет, и настроение от нее хорошее, любое горе запьешь.

— Эх…

— А ты не чухайся, не чешись, как корова об угол, — на работу опоздаешь.

— Не опоздаю.

— Ну, ну, уж ты лучше ступай, — ворчала дворничиха. — Видишь, старуха уже понеслась, а ты еще в постели валяешься.

— Старая, ей и не спится.

— С раннего утра успела набраться… И что только нынче творится на свете, — вздыхала вдруг дворничиха, забывая в порыве внезапного благонравия о только что пропетой хвале водке.

А старуха пила. Это заметили уже все жильцы, заметила и Людмила, которая вначале склонна была приписать странный вид Феклы Андреевны болезни. Но красные прожилки на лице и носу и резкий запах алкоголя рассеяли все сомнения.

Управдомша, Евгения Трофимовна, недавно сменившая своего, сбежавшего от четвертой жены, предшественника, нервничала:

— Вон старуха теперь изо дня в день пьяная, еще скандал какой тут разыграется… Мало было хлопот с Тамарой, с другими… И квартира ее там уже, наверное, готова, а она не перебирается…

— Ремонт? Какой там ремонт, неизвестно, когда он и кончится, — защищалась от лобовой атаки управдомши Фекла Андреевна.

Но та не уступала. У нее были свои планы относительно комнаты старухи. Комнатенка жалкая, но не такое время, чтобы перебирать. Есть крыша над головой и ладно. Поэтому она решила сама проверить, как обстоит дело с ремонтом.

Ей объяснили, что квартира давно готова, кончают и остальные две — Дороша и Демченко, и она радостно помчалась обратно.

После долгого стука Фекла Андреевна решилась, наконец, высунуть голову в коридор.

— В чем дело?

— Впустите меня, Фекла Андреевна, у меня к вам дело.

Старуха переступила через порог и закрыла за собой дверь, боязливо придерживая ручку.

— Там у меня не прибрано.

— Ничего, ничего, я только…

— Нет, нет… Мы уж лучше здесь.

— Ну, если вам охота стоять в коридоре, пожалуйста. Мне все равно. Вот какое дело, Фекла Андреевна. Ваша квартира уже две недели как готова. Там сказали, что если вы не вселитесь на этой неделе, то ее отберут.

— Как отберут?

— Так и отберут, что ж вы думаете, две квартиры держать — и здесь и там? Не те времена! И у меня есть уже жилец, так что вы, пожалуйста, не тяните, а забирайте вещи — и айда!

— Вещи! Какие вещи? — испугалась старуха.

— Ну, мебель, что там у вас есть…

— Ничего у меня нет. Откуда? Ничего, решительно ничего. Поломанный столик да шкаф. А вещи? Какие у меня могут быть вещи?

— Ну, это уж не мое дело, есть или нет. А только до субботы освободите комнату, — сказала управдомша и с высоко поднятой головой стала спускаться по лестнице.

— А вы тут чего? — спросила она подозрительно, заметив на площадке Фросю в наброшенном на плечи цветном платке. После случая с Тамарой Евгения Трофимовна вечно опасалась какого-нибудь несчастья и в каждом жильце подозревала возможного самоубийцу.

Евфросинья сердито огрызнулась:

— Что мне, стоять не разрешается? С улицы я пришла, что ли?

Управдомша сдержалась.

— К Дорошу?

— К самой, — неохотно буркнула Фрося и, увидев снизу Людмилу, двинулась к ней.

— А я к вам… Хотя не знаю, может лучше не надо, может вы заняты…

— Заходите, заходите, — пригласила Людмила.

Фрося вошла и робко остановилась на пороге.

— Никого нет?

— Никого.

Она подозрительно осмотрелась и потащила удивленную хозяйку в угол к печке. Лишь теперь Людмила заметила ее обветренные, потрескавшиеся губы и синие круги под глазами.

— Что случилось, вы больны?

— Нет, зачем больна? А вот просьба у меня к вам… Только, может, вам трудно, так я…

— Я ж не знаю, в чем дело.

— Да я хотела у вас попросить, только если вы можете, Людмила Алексеевна. Вы ко мне всегда так хорошо относились… А тут так вышло, что мне обязательно нужно сто рублей… Я вам верну, через несколько дней верну…

— Сто рублей? Ну, разумеется, пожалуйста. Присядьте пока, Фрося.

— Ничего, я постою, — ответила она хмуро, плотнее закутываясь в платок, словно ей было холодно. Большие темные глаза, избегая взгляда Людмилы, смотрели в сторону.

Людмила отсчитывала потрепанные десятирублевки. Фрося, не глядя, дрожащими пальцами взяла деньги.

— Спасибо. Через несколько дней, ну самое большое — через неделю…

— Не срочно. Можете задержать и дольше.

— Дольше? Нет, зачем же… Я думаю, через неделю как раз успею.

Она повернулась и, не прощаясь, исчезла во тьме коридора. На мгновенье Людмила встревожилась. Фрося была какая-то странная. Хотя, быть может, просто больна, а может, неприятно было просить взаймы, ведь она обращалась к Людмиле впервые. Может, какие-нибудь новые осложнения с мужем.

Но вскоре она позабыла о своих наблюдениях: пришла Ася и наполнила квартиру щебетом. Потом явился Алексей, и пришлось подогревать ему обед.

Только на другой день утром вспомнила она о Фросе и снова забеспокоилась. Как бы узнать, что там происходит? И она решила пойти выяснить. Дверь открыл милиционер. Маленькая уютная квартирка зияла пустотой, на полу валялся мусор, на столе стояла груда немытых тарелок с остатками еды.

— Фроси нет? Я к ней на минутку.

Милиционер подал ей стул и исподлобья глянул на гостью воспаленными глазами.

— Нет… Уехала.

— Уехала? — удивилась Людмила. — Ведь она же была у меня вчера днем.

— Ну да, днем была, а вечером собралась и уехала. Прихожу ночью со службы, а ее уже нет… Только письмо оставила, что едет в деревню, к нему.

— К кому?

— Вы же знаете, Людмила Алексеевна, Степан в деревне, там его старики живут, колхозники… Вот и она туда.

— А дети?

— И детей забрала.

— И маленькую?

— И маленькую… Дети должны быть с матерью, пишет. Ну вот, забрала свое и ихнее тряпье, больше ничего не тронула. Деньги были дома — и те оставила… Уж не знаю, как она и уехала. Разве Степан ей прислал, да и то нет, они и не переписывались.

— Деньги она у меня заняла, — после некоторого колебания тихо сказала Людмила.

— У вас? Так вы знали?

— Да нет… Просто пришла, попросила одолжить на несколько дней…

— Так, значит… — как бы подтвердил милиционер и тупо уставился в пространство.

— Как же теперь будет? — неловко спросила Людмила, которую это напряженное молчание тяготило.

— Как будет? А вот так и будет… Пойдет человек на службу, придет со службы, тарелки супа некому будет подать, печку затопить. Ни поговорить с кем, ни с детьми поиграть… Вот тебе и жизнь!

— Дочка ведь ваша.

— Моя… А что с того? Я, что ли, ее родил, я ее кормил? Оно, конечно, без отца ребенку плохо, а без матери и того хуже… Что я ей тут дам? Будет одна дома сидеть. Меня по целым дням, а то и по ночам дома нет. Она вот написала, что дети должны быть с матерью. И правильно… А я как? — спросил он вдруг и взглянул на нее с такой болью в глазах, что ей стало не по себе.

— Вы же еще молодой человек, найдете себе жену, — неуклюже утешала она.

— Жену? Жену, конечно, можно… Только это будет не Фрося, уж так я к ней относиться не буду… Нет, я уж знаю. Как вспомню Фросю, так другой возле меня и житья не будет. Так уж лучше не надо, зачем человека мучить?

— Может, она вернется…

— Вернется? Тогда зачем уезжать? Нет, нет, уж я знаю. Сперва, когда Степан уехал, я думал, как-нибудь обойдется. Да, куда!.. Туча тучей ходила, и, как приду, вижу — плакала. При мне не плачет, а как приду, вижу — глаза опухли. И говорить ни о чем не хочет, — то, скажет, голова болела, то зубы. А зубы у нее, как стеклышко, ни пятнышка. Видел я, что дело неладно, что оно тем и кончится… Даже и не поговорила, уехала — и точка. Нет, не вернется. А хоть бы и вернулась, все равно ее туда будет тянуть. Он первый — что ж, видно, так оно и должно быть, первый имеет больше прав. И девочку жалко, ваша Ася с ней часто играла, умница такая… А теперь что ж…

Он тупо уставился в пол, где валялись какие-то лоскутки и тряпки, видимо брошенные при укладке вещей. Людмила молчала, не зная, что сказать. Наконец, милиционер поднял голову.

— Да, это уж так… Вот денег соберу немного, пошлю дочке, им там тоже небось нелегко. А вам я долг верну… Сколько она взяла?

— Нет, нет, — запротестовала Людмила. — Она одолжила у меня, она и пришлет, вы об этом не беспокойтесь…

— Как же, раз взяла, надо отдать.

— Это уж наше дело. Вы лучше пошлите дочке, если у вас будут.

— Дочке-то я пошлю. Вот ведь какая — и денег взять не захотела, а ведь есть, все деньги всегда у нее были… Оставила, ни копейки не взяла. Брошку ей подарил, когда девочка народилась, так и брошку оставила. А ведь я ей слова поперек никогда не сказал… Почему же нельзя было как-нибудь по-человечески, а вот этак, тишком, молчком, когда человек на службе?

— Ей ведь тоже трудно…

— Трудно! А мне легко? Письмо написала, а много ли напишешь в письме! Эх, Людмила Алексеевна! Хоть бы сказала: так, мол, и так.

— Она же написала.

— Написала… Написать легко! А я вот прихожу — темно, холодно, будто год здесь никого не было. И записочка на столе. Как собаке кость. А уж брошку оставила, так я даже и не знаю, как это можно… Что я — прокаженный, что ли, что все, что от меня, — вон, долой, не нужно?!

Он вдруг заметил, что почти не одет.

— Вы простите, Людмила Алексеевна, так я от этого всего расстроился… Как пришел со службы, спать было лег, да какой там сон!.. Вы уж простите!

— Ничего, ничего, пустяки, — успокаивала Людмила. — А вы ей напишите, — не обязательно ведь людям расходиться в ссоре. Ей там тоже нелегко. Вы подождите, поуспокойтесь и напишите.

— Вы думаете?

— Наверняка. Хорошее дело сделаете. Они там оба о вас думают, и им тоже невесело.

— Может, и так… Она женщина добрая, собаку бездомную и ту не обидит. И Степан хороший парень, товарищ… Конечно, им тоже…

— Ну, вот видите, — обрадовалась Людмила.

— Так вы советуете написать?

— Разумеется…

— Так, мол, и так, Фрося, обиды у меня на тебя нет, а деньги надо было взять. И об этой брошке…

— Можно и о брошке.

— Да, так и напишу. Конечно, нужно написать, чтобы она не подумала…

— Беспокоится о вас, наверно, как вы тут.

— Беспокоится? Может, и беспокоится. Три-то года небось не три дня… И никогда ни одного дурного слова… Конечно, Степан, он первый… Эх, девчонка-то моя… Хотя, быть может, в деревне ребенку лучше, а потом она, может, согласится отдать?

— Может быть. Да и вы туда ведь можете поехать к ребенку, посмотреть, как она живет.

— Нет, уж лучше не надо. А то опять начнется. Я уж знаю. Будет она со Степаном, будет обо мне плакать, сойдется со мной, так ее опять по Степану тоска возьмет… Пусть уж лучше так, все-таки он первый.

XX

На улицах было мокро. Весна наступила — неслась с теплым ветром, дышала в ночной темноте. В лужах отражалось чистое небо. Высоко-высоко, как едва уловимый торжественный напев, слышался клекот летящих с юга птиц. В квартире было еще более холодно и сыро, чем зимой; мороз оседал холодом на стенах, мокрыми пятнами на потолке, в углу за шкафом. Но стоило выйти из дому, как овевал другой, новый воздух. Ася решительно протестовала, когда ее заставляли надевать зимнее пальто, и часто, пользуясь рассеянностью Людмилы, выбегала во двор в одном платье.

Алексей заметил весну не по небу, не по налившимся почкам деревьев, не по птичьему щебету. Работницы на строительстве сбросили полушубки, оставили дома валенки. Исчез снег и иней, покрывавший развалины, резче выступили контуры руин, груды обломков.

Но вместе с тем яснее выступило и то, что было уже готово, что выросло из руин и среди руин: корпус главного зала, мощные фундаменты под машины, полотно узкоколейки, по которому пойдет уголь. Весеннее солнце словно обнаружило сделанную работу, ясно показало, что́ уже совершено. Дни стояли длинные, и работа шла веселей, словно наливались соками не только деревья, но и человеческие руки.

Теперь, когда турбину подняли, очистили, сняли с нее налет земли, пыли, цемента, отчетливо выступили повреждения, черные вмятины, дыры.

— Никуда… — заявил приглашенный на консультацию инженер.

Пришла комиссия. Люди долго ходили вокруг темной глыбы.

— Ну как, Алексей Михайлович? Что-то неважно она у нас выглядит. — Секретарь обкома покачал головой.

— Может, все-таки рискнуть? — предложил Алексей. — Пусть приедут с завода, более практически взглянут на дело.

— «Более практически», — язвительно процедил инженер-консультант. — Что тут может быть практического? Турбина разрушена, тут уж ничего не поделаешь.

— А все же…

— Во всяком случае я вызову, пусть приедут, чтоб уж совсем совесть была чиста, — решил секретарь, и Алексей облегченно вздохнул. Он цеплялся за тень надежды, соблазнительную и невероятную, полагая, что люди, которые годами имеют дело с турбинами, скорее заметят проблески жизни в том, что ему и другим казалось мертвым, смертельно раненным, безнадежным.

— Ясно, они уж посмотрят, постукают, окажут свое, — говорил Евдоким, осторожно ощупывая своей длинной палкой погнутые плоскости. — Инженеры инженерами, а пусть и рабочий народ посмотрит и свое скажет. Мало ли они их сделали и на свет выпустили?

— Вы думаете, что еще можно?

— Ничего я не думаю… А только раз стена выдержала и котел пригоден, то почему бы и турбинам? Они ведь знают, что без них все пропало. Такую штуку она с нами не сыграет.

И Алексей ждал людей с завода. А пока что продолжал воевать из-за материала, из-за рабочей силы. Волчин после первого скандала сухо выслушивал его, с равнодушным лицом выписывал наряды на то, что у него было, и не вдавался ни в какие разговоры. «Этого нет», — бросал он коротко и погружался в бумаги, в знак того что разговор окончен. Но Алексей знал, что материал есть, должен быть. До него стороной, через мастеров, через того же Евдокима, доходили слухи, что как раз такие балки, каких он не мог достать, лежат на складе и ожидают кого-то, более «человечного», чем Алексей. Что для кого-то другого нашлись и болты, которых он никак не мог достать. Мало того, для ремонта частных квартир находились и алебастр, и трубы, и огнеупорный кирпич, которых для него не было.

Минутами его охватывала слабость. Плюнуть на все, согласиться на грязные махинации Волчина, давать ему государственный бензин, которого он так добивался, одалживать грузовики для таинственных перевозок, согласиться подписать дутый счет, закрыть глаза на лживые цифры.

«Все ж так делают», — повторял он слова Волчина, но не мог поверить. И даже если некоторые так делают, то он не может. Мастер Фабюк философски наблюдал его борьбу с самим собой.

— Уж как хотите, Алексей Михайлович, трубы есть, это я вам говорю. А там, как хотите. Мне что? А вот работа остановится.

— Работа не остановится.

— Ну да?

— Не остановится, я вам говорю.

Мастер пожимал плечами.

— Тем лучше… И доски кончаются, Алексей Михайлович.

— Будут и доски.

— Гм…

Алексей рассердился.

— Вам что, тоже проценты платят?

— Проценты? Мне-то это на что? В тюрьму лезть? Нет, я еще своими руками могу заработать, что мне требуется.

— Сами тюрьмы боитесь, а мне советуете…

— Это другое дело. Вас в тюрьму не посадят. Волчин, уж с кем у него дружба, тому он поможет в случае чего… А я что, я человек маленький.

Алексей пробовал добиваться другими путями. Но всюду, как на скалу, неожиданно натыкался на Волчина.

— Так вы, товарищ, обратитесь к Волчину.

— Если будет распоряжение Волчина.

— Волчин мне ничего не говорил.

— Это зависит от Волчина.

Оказалось, что все нити сходятся в одних руках, как сходится к центру паутина, где сидит подстерегающий добычу паук. Почему-то этот маленький, лукаво щурящийся человечек вырастал в какую-то силу, которой не соответствовал ни занимаемый им пост, ни его личные достоинства. Алексею все труднее было переступать порог конторы строительных материалов, где очень редко можно было застать Волчина. Оказывалось, что он или вышел, или сейчас придет, или его вызвали, или он еще не явился, или на постройке, на какой — неизвестно. И еще сто причин, которые надменным, деревянным голосом приводила пухленькая секретарша. В приемной, в коридоре с философским спокойствием ожидали десятки людей. Они курили, дремали, разговаривали, протяжно зевали, ожидая этого неуловимого человека. У Алексея на такое ожидание не хватало выдержки. Он выскакивал и бежал дальше, а когда через два-три часа возвращался, рассчитывая, что на этот раз ему, быть может, повезет, видел в приемной те же скучающие, сонные лица, и лишь туман папиросного дыма был гуще и темней, да секретарша еще надменней бросала:

— Неизвестно. Его еще нет.

Вскоре Алексей заметил, что служащие, работающие в этой странной конторе, смотрят на него с насмешливой улыбочкой. Он видел, как они принимают других, а между тем то были люди, работающие на мелких стройках или вообще неизвестно чем занимающиеся. Однако секретарша по отношению к отдельным посетителям снисходила до того, что выносила в приемную стул, обещала, утешала, разъясняла, что «товарищ Волчин вот-вот придет», что «он только что вышел», что «если б вы, товарищ, на пять минут раньше…» Или: «Почему вы не позвонили, я бы тотчас устроила, он был, а теперь придется подождать…»

Розанов был терпеливее, но и он бунтовал: «Опять целый день потеряю. Его же никогда нет».

И все же Волчин, видимо, бывал. В его конторе, где, ковыряя в зубах, громко сплетничая, праздно сидели десятки людей, завязывались знакомства, пахло бензином, отрезами на мужские костюмы, отрезами на дамские пальто, махинациями с консервами, с водкой. Все это не имело ничего общего с официальными функциями конторы, но вместе с тем для Алексея было ясно, что как раз эта работа и является основным занятием многих людей и прежде всего самого Волчина.

— Какого черта, неужели с ним ничего нельзя поделать? — волновался он.

— Рука, рука у него, Алексей Михайлович, — вздыхал Розанов.

— Что за рука? Вы видели, знаете?

— Да ведь все говорят…

Говорили действительно все. Но прежде всего говорил сам Волчин. Ясно, открыто, не стесняясь. Он охотно рассказывал, как на него писали жалобы, но ничего не вышло, потому что Миша только посмеялся над этим. Он всех называл по имени: Миша, Степа, Саша, Сеня, редко когда по имени-отчеству. По фамилии же он называл лишь своих подчиненных или людей, которых считал ниже себя.

— Что тут поделаешь, вы же слышали, что он рассказывал вчера? — неохотно ворчал Розанов.

— Да, рассказывал, — подтвердил Алексей, и вдруг его осенила неожиданная мысль: а что, если он только рассказывает? Кто собственно проверял эти волчинские истории? Эту знаменитую «руку», протекции? Что, если его поддерживают и оберегают люди, ему подобные, — мелкая плотва, а остальное лишь выдумка, легенда, создаваемая им самим. Грязная вода, в мутных волнах которой ловит рыбку маленький хитрый Волчин.

Он написал длинное, аргументированное заявление обо всех своих трудностях, обо всех историях с конторой строительных материалов и послал секретарю обкома.

Но почти в тот же день он позабыл обо всем на свете. С завода приехали специалисты для осмотра изуродованных турбин. Они осматривали их медленно, тщательно, обмениваясь время от времени скупыми замечаниями, — усатый мастер, молодой высокий техник и коренастый, похожий на кузнеца инженер. Алексей дрожал от нетерпения, но не хотел мешать вопросами. Они заглядывали всюду, касались стальных деталей, как живого тела. Фабюк стоял в стороне и пристально смотрел на них. И Алексей заметил, что этот мастер, с виду так безразлично относящийся к работе, волнуется не меньше, чем старый Евдоким, который мелкими шажками непрерывно семенил по грязи, вертелся вокруг группы приезжих, разжигая то и дело гаснущую самокрутку огромной, как кружка, зажигалкой, и часто хрипло покашливал. Приезжие не торопились, приглядывались, совещались между собой. Наконец, инженер выпрямился.

— Что ж, можно попробовать.

Страшное волнение сжало горло Алексея.

— Значит, все-таки!..

— Работы масса, но можно, — подтвердил усатый мастер.

И судьба одной из турбин была решена. Но ремонтировать на месте было невозможно, ее нужно отправить на завод.

Евдоким встревожился.

— Как же так, Алексей Михайлович? Еще что-нибудь случится по дороге, нельзя ее забирать отсюда. Не лучше ли, чтобы они привезли сюда эти свои, как их там, и готово… Тут бы, на месте, спокойней было, а так…

— Невозможно, старик. Придется там, на заводе, сделать. Беспокоиться нечего, увезут и привезут, как новенькую.

— Кабы так… — вздыхал Евдоким. — Конечно, люди опытные, сразу видно по тому, как осматривали. А все лучше бы на месте. А вдруг они заберут и отдадут куда-нибудь? Кто их знает!

— Что вы, что вы! Турбина наша, никто ее не может забрать.

— Наша-то наша, да народ-то всякий бывает, кто их знает!

— Не ворчи, не ворчи, старик, все будет в порядке.

— Ну, разве что уж вы так считаете, Алексей Михайлович, — сказал Евдоким и пошел в сторожку.

Но в течение следующих дней Алексей не раз видел, как старик идет в угол, где оттиснулись в размокшей земле очертания турбины, как он, что-то ворча под нос, роется палкой в грязи. Каждые два-три дня он приходил в контору и, остановившись на пороге, тяжело вздыхал, опираясь на палку.

— Ну, что, Евдоким?

— Да вот, Алексей Михайлович, как там, ничего не слышно?

— Насчет чего?

— Да вот… насчет турбины.

— Подождите, подождите, рано еще.

— Как так рано? Когда же это ее взяли? Пожалуй, уж неделя, а то и восемь дней…

— Да вы посчитайте: пока доехала, пока сгрузили, пока приняли…

— Оно конечно. Они-то не торопятся… Им что?

— Не ворчите, не ворчите, Евдоким… Все будет в порядке.

Он с отвращением подумал, что придется опять идти к Волчину. Заказанные трубы не приходили и не приходили. Он протянул было руку к телефону, но тотчас опустил ее. Волчин не подходил к телефону, а у секретарши всегда был один стереотипный, неизменно повторяющийся ответ: «Нет его, неизвестно, когда будет». И он, нахлобучив шапку, пошел по улицам, по которым гулял ветер, гоняющий попеременно то теплый, то холодный воздух, бодрящий и веселый, как детский смех.

В приемной никого не было. Он изумился, увидев на месте пухлой дамочки молодого человека без левой руки.

— Товарищ Волчин здесь?

Тот внимательно посмотрел на него.

— Нет… Его нет.

— А когда будет?

Лишь теперь Алексей заметил испуганные взгляды, устремленные на него из приоткрытых в соседнюю комнату дверей. Там, против обыкновения, было тихо, лишь торопливо стучала машинка. Он сообразил, что что-то случилось.

— Я вас, кажется, русским языком спрашиваю, когда будет Волчин?

— А вы кто такой?

— Инженер Дорош, с электростанции.

— Ага, — молодой человек встал. — Садитесь, пожалуйста. Сейчас от Марченко выйдет посетитель, и он вас примет. Начальником конторы со вчерашнего дня назначен Марченко.

— А Волчин?

— Волчина посадили, — равнодушно ответил секретарь.

Алексей подпрыгнул на стуле.

— Посадили?

— Что вас удивляет?

— Нет, нет, совсем не удивляет, наоборот…

Оказалось, что сидит не только Волчин. Как падающий камень увлекает за собой лавину, так и он, слетев с места, потащил за собой других. Не помогли ни Миша, ни Степа, ни Сеня, которые, как оказалось, совершенно его не знали. Алексей торжествовал, — впрочем, вскоре он узнал, что в то время, как он писал свое письмо, следствие уже шло. Волчин, как оказалось, не был ни самым большим, ни самым маленьким колесиком в хитрой машине тайного воровства. Марченко был, по-видимому, человек честный, но все же где-то в сторонке, где-то неподалеку, как бы за туманной завесой и в дальнейшем обделывались дела, попахивающие бензином и водкой, шелками и шерстью. Алексей с изумлением заметил, что есть и порядочные на вид люди, которые тем не менее жалеют о Волчине: все-таки с ним было легче, можно было кое-что достать, он хлопотал, помогал. А теперь чего нет, того и нет. Правда, теперь всего было больше, но, несмотря на это, кое-кто искал иных путей, более легких, менее хлопотливых. И находил их.

— Да, да, Марченко человек порядочный, но какой-то такой, знаете… нежизненный, — говорили они. — Вот Волчин, тот, бывало, все найдет… Из-под земли достанет!

— Не для всех, — с возмущением огрызался Алексей.

— Разумеется, не для всех… Каждый добивается своей выгоды. Как же иначе жить?

— Зря вы волнуетесь, Алексей Михайлович, теперь везде так, — осторожно успокаивал его Розанов.

— Я не понимаю. Вы же вот не крадете, хотя могли бы. Почему же вы оправдываете других?

— Я не оправдываю, только что поделаешь, если это так!

— Вовсе не так. И хуже всего то, что люди к этому привыкли. Бандита, который кого-нибудь ограбит, расстреливают, а к человеку, систематически грабящему государство, относятся со снисходительной улыбкой. Нет, нет, это должно кончиться…

Когда из контор и учреждений Алексей возвращался на свою работу, ему дышалось легче. Женщины таскали кирпич, работали на прессе и кранах. Сновал взад и вперед Евдоким, влюбленными глазами глядя на свою красавицу, которая день от дня подымалась, росла, меняла облик. Тихо и организованно работал Розанов, и все такие же золотые руки были у мастера Фабюка. Еще прибавились молодые техники, которых дали в помощь. Они не думали о том, что их пальтишки подбиты ветром, что сапоги давно требуют подметок, не думали о пайках, о талонах — они думали только об электростанции. Таких людей он встречал ежедневно и на вокзале, где разгружали доски и стальные балки, и на заводах, выполнявших заказы на детали для электростанции, и на складах. Но Волчин все же существовал, несмотря на то, что сидел теперь в тюрьме. Весьма похожие на него субъекты мелькали, проникали повсюду, лезли кверху, устраивались на теплых местечках, обволакивали людей своими услугами, своей помощью, своим добродушием и организовали подпольную систему воровства и грабежа, хитро стирая границы между честным и нечестным, границы между своим и чужим.

От них приходилось отмахиваться, как от назойливо жужжащих мух. Они были липкие, они льнули. Минутами Алексею казалось, что он мог бы убивать, если б не верил, что это пройдет. Пройдет как война, как наводнение, как пожар. Рассеется, развеется с ветром под чистым, могучим дыханием жизни. Лопнет, как нарыв, не оставив на теле никаких следов.

— Знаешь, Люда, — начал он, очнувшись от задумчивости, когда Людмила однажды вечером поставила перед ним тарелку бульона. И тотчас же поймал себя на этом: «Ведь я говорю ей „Люда“, как раньше…»

Он замолк и поднял на нее глаза. Людмила смотрела вопросительно, в руках у нее была шумовка. Он заметил, что у нее круги под глазами и вся она какая-то маленькая, утомленная, постаревшая.

Он осторожно протянул руку.

— Положи эту ложку, присядь тут. Знаешь, Люда, я давно хотел… Ведь это же бессмысленно, ты знаешь.

— Что, Алексей?

Он смотрел в сторону. Свет лампы маленьким, круглым солнцем отражался в бульоне. Устремив глаза на эту колышущуюся точку, он тихо сказал:

— Все как-то не так вышло… И все это было так не нужно. Ты же знаешь…

— Что знаю?

Голос был глухой, сдавленный. Он неловко положил руку на ее ладонь. Рука дрогнула, она была холодна, совершенно холодна.

— …что я люблю тебя, Люда, что я всегда любил тебя.

Он не смел поднять глаз. Его ужаснуло ее молчание. Почему она ничего не отвечает, почему ничего не говорит. Что теперь будет? Быть может, он ошибся тогда — там, во дворе электростанции? Быть может, это вовсе не так? И вдруг почувствовал, что она положила лоб на его руки. Лоб был тоже холодный. Еще ничего не соображая, он увидел, что ее спина сотрясается от сдерживаемых рыданий, и на его руку капнула теплая влага. Впервые в жизни он видел ее плачущей, и это глубоко взволновало его.

— Люда, что ты?

Он обнял ее и даже удивился, какая она маленькая. Как девочка. Плечо было теплое, и, наклонив голову, он коснулся губами ее волос. Они пахли прежним, знакомым запахом, легким и неуловимым.

— Люда!

— Да, да, Алексей.

— Не плачь, не плачь…

— Это ничего, Алексей, ты не обращай внимания… Это ничего, ничего.

Она с усилием улыбнулась сквозь слезы. Он крепко обнял ее другой рукой, снизу на него взглянули голубые глаза с коричневыми крапинками.

— Видишь ли, Люда, я уже давно хотел… Надо поговорить.

— Нет, нет, Алексей, все уже хорошо, все хорошо, не надо ни о чем говорить, ничего не надо вспоминать… Считай, что ты только сегодня приехал, слышишь? Сегодня вернулся — и все хорошо. Алексей, ох, как хорошо…

— А как же с разводом? — плутовато улыбнулся он. Она положила ему пальцы на губы.

— Мы ведь условились, что ты приехал сегодня. Ничего еще не было, ничего не было. Зачем вспоминать? Так лучше.

— Ничего не было… Было очень многое, Люда.

— Но теперь мы будем говорить только о том, что было настоящее, что чего-то стоило, что останется, хорошо? Не будем, Алексей, вспоминать, — в конце концов все это было так глупо, и оба мы были виноваты, так зачем же?

— Хорошо, Люда, я приехал только сегодня. Ну-ка, покажись, как ты выглядишь, я уж так давно, так давно тебя не видел!

— Не стоит смотреть, Алексей! Теперь будет иначе. Тогда и посмотришь, ладно?

— Нет, любимая, ты все та же, ты всегда та же. Помнишь, как ты меня тогда отчитывала за Катю? Как назывались эти цветы?

— Где? — не поняла она.

— Ну там, в парке, на скамейке, такие красные?

— Ах да, канны…

— Ведь я уже тогда любил тебя, Люда.

— Ну, уж и тогда…

— Да, да, уже тогда, Люда… Да, канны, конечно… Тогда я подумал, что ты можешь быть чем-то очень важным в моей жизни. А оказалось больше: ты моя жизнь.

— Алексей!

— И вот мы снова вместе, моя любимая. Чего же ты опять плачешь?

— Ничего, Алексей… Так как-то…

— Не нужно… Ведь все уже хорошо, все хорошо, правда?

— Да, да, Алексей.

Ей хотелось еще и еще повторять его имя. Громко, отчетливо: Алексей, Алексей. Это имя касалось губ сладостным, давно забытым и все же вечно живущим в сердце поцелуем. Таков был Алексей. Она искала прежнее местечко на его плече, куда привыкла склонять голову, местечко, с которого можно было видеть черные ресницы Алексея. Знакомое пожатие руки, когда пальцы покоились в его сильной руке, переплетаясь с ее тонкими пальцами. Вот он и нашелся, вернулся — прежний Алексей: он был все тот же, до мельчайших подробностей, тот же, что и прежде, до тех дурных дней, которые неведомо откуда пришли, неведомо почему так долго длились.

— Мы были страшно глупы, Алексей, — сказала она вдруг с таким глубоким удивлением, что Алексей засмеялся.

Теперь, глядя на нее вблизи, он ясно видел меты, оставленные временем и трудными днями. В светлых густых волосах, пушистое обилие которых так восхищало его, — седая прядка; она шире, чем ему тогда показалось. И на лбу между бровями появилась прямая четкая морщинка — новая черта, которой раньше не было. И щеки потеряли прежнюю персиковую свежесть, прежний, девичий овал. Но как раз это и наполняло его новой, незнакомой нежностью и делало Людмилу еще более близкой, любимой и своей. Как знать, быть может, если бы эти годы прошли для нее бесследно, если бы она была такая же, как прежде, и цвела непобедимым здоровьем, буйной пышной молодостью, им было бы труднее найти друг друга. Он чувствовал, как беспокойно колотится у его плеча ее сердце. Оно билось громко, неровно и, по мере того как он гладил ее волосы, постепенно успокаивалось, затихало, переходило на ровный, правильный ритм.

— Мне нужно столько рассказать тебе, Люда.

— Да, да, Алексей.

Но сейчас разговаривать не хотелось. И Алексей вдруг понял, как далеко ушли те дни — сумрак лесов, мрак окружения. О чем же еще нужно рассказать Люде? У него в сущности слов и не было, которыми он мог бы рассказать об этом. Это осталось уже за какой-то навсегда захлопнувшейся дверью. В это мгновение Алексей воспринимал то, минувшее, как старую-старую историю. Она вклинилась в его жизнь, но ему ближе был Алексей довоенный, Алексей, только уходивший на фронт, чем тот, что слушал у костра рассказ узбека. О чем же еще нужно рассказать Люде? О прахе Тамерлана, о своей недавней тоске по фронтовой жизни? Нет, этого уже не было. Это уже поблекло и в сердце и в памяти. Потому, что тут же, рядом, стремительным течением неслась жизнь, делалось огромное дело. Еще одно усилие, еще одно напряжение — и в городе засияет свет. Нет, эта жизнь была не менее полной и бурной. Она была менее страшна, но не менее трудна, и если найти в ней свое место, то ощущался ее вкус, острый и прекрасный. Он вспомнил горькие минуты, пережитые, когда приезжал Торонин, вспомнил еще много-много горьких минут, но об этом уже незачем было рассказывать. Что же осталось, что надо было сказать сейчас, немедленно?

— Я люблю тебя, Люда, — медленно, как бы в глубоком раздумье сказал он.

Она улыбнулась. Да, да. Это и было то единственное, что нужно было сказать сейчас же, немедленно, чего нельзя было откладывать. Потому что достаточно было этого единственного слова, сказанного и выслушанного, чтобы вся жизнь преобразилась.

Людмила почувствовала в себе новую силу. Нет, неправда то, что ей часто казалось. Она еще не стара. Сердце не состарилось, и глаза сейчас заблестели новым блеском вернувшейся молодости, и даже эта прядка седых волос — какие пустяки! — не так уж видна. Нет, незачем было смотреться в зеркало, стоило лишь взглянуть в глаза Алексея, и оказалось, что она красива, и — что бы там ни было — еще молода.

Теперь хотелось скорей, как можно скорей отбросить все старое, все, все, что было связано с прежними днями. Даже эту синюю вязаную кофточку, которую она целый год носила на работе. Даже этот горшочек гибнущих без солнца примул, эту грязную лестницу, этот мрачный двор.

Этого хотелось и Людмиле и Алексею. И Алексей прямо-таки содрогнулся, когда, отправившись проверить, готова ли новая квартира, столкнулся на лестнице с Феклой Андреевной.

— А вы к кому? — невольно спросил он, хотя ему не хотелось вступать в разговор.

— А я так… квартирку мне здесь дали.

— Квартирку? — протянул Алексей, но старуха уже ушла своей неверной, семенящей походкой. Алексей помрачнел. Минуту назад там, наверху, он еще радостно подумал, что мрачный дом, дом, где он пережил тяжелые минуты — болезнь, недоразумение с Людмилой, ожидание работы, — целый период, который он охотно вычеркнул бы из своей жизни, что все это они оставляют позади. Ему казалось, что между этими двумя квартирами — старой и новой — пролегает огромная пропасть, течет глубокая река и оттуда, с того мрачного берега, ничего нельзя брать с собой в эти солнечные комнаты. Оказывается, и сюда тащится, как тень, эта старуха, и снова будет торчать у их дверей, снова начнет бочком присаживаться на кухне и шумно втягивать в себя чай, грея на стакане узловатые пальцы.

Но об этом не было времени думать. Белый клочок бумаги, телеграмма с двумя фразами, заставил позабыть обо всем. Ехала турбина. Отремонтированная, готовая. Ехала назад, чтобы быть водруженной на фундаменте, который трудолюбивые руки воздвигли на прежнем месте. Ехала, чтобы, как живое сердце, оживить мертвое здание. Иногда он просто боялся осознать, что это значит — месяцы труда, борьбы и сомнений — и вот, наконец, он приходит к решительному моменту, к моменту, когда уже не в будущем времени можно будет сказать: даем свет. Единственное, что он успел сделать в новой квартире, это ввернуть лампочки. Он еще не знал, когда будет свет. Но пусть будут лампочки — видимый, осязательный знак, что он верит в свою электростанцию. Они пока как стеклянные мыльные пузыри, пока они мертвы и ненужны, но скоро загорятся, должны загореться. Разумеется, можно ввернуть их и через неделю и через две, да как знать, быть может, и через месяц, но ему так хочется этого: пусть на столе еще коптит лампа или быстро тающая свечка. Но они пусть ждут. Провод, по которому, как радостная дрожь, пройдет ток. Холодная, неживая проволочка, которая накалится золотым светом. Стеклянный шарик, который засияет осуществленной мечтой.

— Переездом придется заняться тебе самой, Люда, — сказал он, и Людмила кивнула головой. Она знала о турбине, знала, что подошло время самой напряженной, лихорадочной работы. Да ей и самой хотелось устроить эту квартиру так, чтобы Алексей пришел на готовое, — чтобы на окнах висели тюлевые занавески, стоял накрытый стол, чтобы день, когда все будет готово, стал праздником.

Профессор Демченко наверху тоже готовился. Ревностно, почти благоговейно. В новой квартире были две комнаты, но была и третья, с окнами на две стороны, мастерская. Место где, наконец, можно будет натянуть большое полотно и написать самую главную картину в своей жизни — победу, песню победы.

Только Фекла Андреевна сидела, как в норе, в своей темной комнате, и даже бегать по городу перестала. Она притаилась, не желая привлекать к себе внимание. Но это не помогло. Управдомша потеряла терпение.

— Фекла Андреевна, Фекла Андреевна, откройте!

За дверью тишина. Но еще за минуту там шелестела бумага и шаркали тихие торопливые шаги. Поэтому управдомша не колебалась.

— Откройте, а то позову слесаря!

Шаги зашаркали к дверям. Фекла Андреевна повернула ключ, отодвинула засов и, держа дверь на цепочке, выглянула в щель.

— Фекла Андреевна, я дала вам срок до субботы. Уже не одна суббота прошла, а вы все здесь, — что вы себе думаете?

Старуха со скрежетом сняла цепочку и осторожно, боком вышла за порог.

— Я…

— Ну, что же вы? Я же вам сказала, две квартиры держать нельзя… Зачем же вы хлопотали о второй, если здесь сидите?

— Я не хлопотала, — боязливо пробормотала Фекла Андреевна.

— Ну конечно, так вам ни с того ни с сего и дали, — насмехалась та. — Теперь ведь ходят и просят: есть свободная квартира, не желает ли кто-нибудь занять…

— Нет, нет, я, правда, не хлопотала…

— Да что вы мне рассказываете! Дело-то не в этом, я вас спрашиваю, когда вы переедете?

Узловатые пальцы, вцепившиеся в ручку двери, лихорадочно задрожали. Дрожала и голова с пучком волос, заколотых на темени ржавой шпилькой.

— Может, вам помочь надо? Я пришлю дворничиху, она поможет собрать вещи.

— Вещи, какие вещи? — захрипела срывающимся голосом Фекла Андреевна. — Нет у меня никаких вещей, откуда у меня быть вещам?

— Ну, тогда, значит, извозчика позвать или тележку?

— Зачем тележку?

Этажом ниже открылась дверь. Выглянула Людмила.

— Фекла Андреевна, сегодня грузовик заберет наши вещи, мы можем захватить и ваши.

— Что, что?

— Вы же слышите, — возмутилась управдомша. — И вправду, товарищ Дорош, это будет самое лучшее, ведь это в одном доме.

Фекла Андреевна вытаращенными совиными глазами глянула на управдомшу. Бледные губы жевали.

— Ну, так как же?

— Грузовик будет через час! — крикнула снизу Людмила. — Может, вам пока помочь уложиться? Со своими вещами я уже покончила.

В круглых совиных глазах сверкнул огонек. Ах, вот как, — они сговорились. Обе они — крикливая управдомша и любезная Людмила Алексеевна — решили добраться до ее запасов! Ишь как хитро — грузовик, услуга, да еще и вещи сложить помогут. «Я тебе сложу! — злилась она. — Ясно, чего ты добиваешься, твоему Алексею и твоей Асе и в год бы не съесть того, что у меня лежит… Не дождетесь, не дождетесь, ни кусочка не увидите, ни крошки…»

— Нет, нет… я как раз думала…

— Что вы думали?

— Видите ли, Евгения Трофимовна, зачем мне переезжать? Что мне, старому грибу, нужно? Пусть уж там кто другой селится, а я здесь… Столько времени я тут жила, привязалась…

— Привязалась! — удивилась управдомша. — К чему вы привязались?

— Да что ж, жила… и двор… и соседи, а тут вдруг, как же так?

— Соседи тоже переезжают.

— Что ж делать… Одни переезжают, другие остаются… Лучше уж останусь. А то что ж… не стоит.

— Так как же? Остаетесь вы или нет?

— Я же вам говорю, что остаюсь.

— Ну, я сейчас же, сегодня же дам знать, что вы не берете той квартиры.

— Отчего же… надо дать знать, конечно, надо. А я уж тут.

Управдомша ушла, пожав плечами. На обратном пути она постучала к Дорошам.

— Видали, совсем спятила старуха. Чего ей здесь надо? Я смотрела ту квартиру — куда лучше этой.

— Чудачка — и все, — отмахнулась Людмила, увязывавшая последний узел.

Ася суетилась вокруг лежащих на полу тюков с постелью, вокруг ящиков с посудой и книгами. Суматоха переезда наполняла девочку лихорадочным, веселым беспокойством.

— А вы уже готовы?

— Уже, — сказала, выпрямляясь, Людмила и окинула глазами комнату. Ниша с узеньким окном, где спала Ася, теперь казалась такой маленькой, что трудно было представить себе, как могла там поместиться кровать девочки. Обнажились стены с осыпавшейся штукатуркой, с грязными пятнами, с дырами после старых, неизвестно когда и зачем вбитых гвоздей, все жалкое уродство этой квартиры, усиленно скрываемое, а теперь бесстыдно выпершее на свет. И все же что-то дрогнуло в ее сердце, когда она подумала, сколько дней и ночей прошло здесь. Дней и ночей, тяжелых, трудных, и, быть может, именно потому с ними так трудно было расстаться. Они оставались здесь, среди этих грязных, потрескавшихся стен, как нечто чужое, ненужное, что бросают и забывают, а между тем они стоили ей столько мук.

— Я еще пойду попрощаться с Толей, и, мамочка, я ему скажу, чтобы он приходил ко мне туда, на новую квартиру, правда? А то у них такая гадкая комната. И там мы сможем играть в скверике, правда?

— Скажи, милая, конечно, скажи.

— А то мне было бы грустно, если б он уж совсем со мной не играл, правда? Он очень милый, Толя, только немножко застенчивый, это потому он никогда не хочет с тобой разговаривать, но нам с Дуней какие он сказки рассказывает! Ты знаешь, он умеет очень хорошо рассказывать разные такие сказки, знаешь? Он не такие рассказывает, как папа рассказывал перед войной, а другие — о животных и всякие, но я такие тоже люблю. Так я пойду!

Маленькие ножки затопали по лестнице, и Фекла Андреевна вздрогнула наверху, оглянувшись на запертую на замок дверь. Но нет, это где-то ниже. Она положила дрожащую руку на груду плиток шоколада. Ей казалось, что она одержала какую-то огромную победу. Они хотели выжить ее отсюда, но она не далась. Не такая она дура, она сразу разгадала подвох!.. Без всяких просьб дали квартиру, и грузовик сразу же нашелся — ого, думали, что на дуру напали… Не так-то она глупа, кое-что понимает. Да, да, дадут грузовик да еще помогут уложиться! Увидят, пронюхают, что там, в мешках, в узелках, а потом… Трудно ли залезть ночью, ограбить, а потом делись, бери, сколько душа пожелает. Нет, нет, они ее не обманут…

Тихими, крадущимися шагами она подошла к шкафу, достала бутылку. Пила она прямо из горлышка, стараясь заглушить громкие глотки и бульканье жидкости. Медленно запрокидывала голову. На худой, желтой шее вздувались жилы, лицо наливалось кровью… В горло лилась жгучая струя, разогревала тело. Сегодня стоит выпить — она не далась в обман, не позволила выгнать себя отсюда, где каждый уголок, каждое местечко было завалено продуктами дороже золота… Она глотнула еще раз, подозрительно проверила уровень оставшейся в бутылке жидкости, тщательно закупорила ее и, спрятав водку, села к столу. С лихорадочным румянцем на щеках, тяжело дыша, она протянула вперед широко раскинутые руки и обняла разложенную на столе часть своего богатства.

Во дворе загрохотал грузовик, внизу открылись двери, зазвучали голоса на лестнице, сверху от Демченко тоже сносили вещи. Старуха слушала. Нет, они не успели захватить все сразу. Ася и Дуня с радостным писком носились по лестнице. Людмила, видимо, уехала с первой партией вещей. Прошло довольно много времени, прежде чем машина снова загрохотала во дворе. Старуха слушала. Люди уходили, люди уезжали, а она оставалась здесь, в этой комнате, в которую — боже мой! — уже так давно принесла первый сверток с продовольствием и спрятала в шкафу. Уезжают, исчезают, придут новые, которые ни о чем не догадываются, ничего не знают, и тогда можно будет жить спокойно. Здесь она хозяйка. И, бросив взгляд в окно, где над крышей напротив виднелся победный, золотистый диск солнца, она еще раз радостно осознала, что здесь слишком высоко, что сюда никто не проникнет, и все, что ее окружает, — ее, ее собственное и останется ее собственностью навсегда, навсегда. Внизу с грохотом захлопнулись ворота. Старуха уселась поудобнее, безвольно поддаваясь наплывающей дремоте. Закутанная в черную шаль, с обострившимся носом, она качалась над столом, как огромная черная птица, дремлющая над грудой падали.

XXI

Людмила остановилась у открытого окна. Казалось, внизу простирается беспредельное море — тихое, безмолвное. Город спал во мраке майской ночи. Пахло влагой мимолетных, частых дождей, горьковатым запахом поздно распускающихся в этом году каштановых листьев. Ни огонька, ни звука шагов. Тишина окутала землю, и лишь высоко, где-то там, в глубине бледного неба, неуверенно мерцала голубоватая звезда. Мгновенье спустя привыкшие к темноте глаза заметили, что этих огоньков много. Робкие весенние звезды, не похожие ни на ярко искрящиеся зимние, ни на пылающие блеском летние… От земли, от неба, от глубоко спящего города веяло невозмутимым покоем.

Но Людмила не была спокойна. Она перегнулась через подоконник, чувствуя на лице влажный ароматный воздух. Он обвевал горячие щеки, прохватывал холодком. Но холоден был не воздух. Пронизывающий дрожью холод шел изнутри.

Все назначенные сроки прошли, — сегодня был последний, окончательный. Алексея уже пять дней не было дома. Там, на территории электростанции, сегодня должны быть пущены машины, городские фонари впервые засияют светом.

Телефон молчал. Людмила боялась подойти к нему, позвонить. Вот уже и девять часов — фонари не загорелись. В десять она велела ложиться утомленной, огорченной Асе, которой на сегодня обещали последнюю сказку Шехеразады. Но прошло и одиннадцать и двенадцать, а город спал во мраке. Там, в главном цехе, волновался, приходил в отчаяние Алексей. Она знала, чего ему стоит это ожидание, как терзают его расспросами, с каким волнением он ждет телефонного звонка. Поэтому сама она старалась ни о чем не спрашивать. Она обращалась с ним осторожно, как с больным, ожидая дня, который должен же рано или поздно наступить. Но как назло, чем ближе был конец, тем становилось труднее. Подводили какие-то детали, припутывалось множество мелочей. И вот теперь Алексей назначил окончательный срок. Теперь он был уже совершенно уверен. Еще утром он позвонил и весело сказал Асе:

— Ну, маленькая, около девяти часов смотри в окно, увидишь сказку Шехеразады.

Беспомощно, равнодушно, упрямо передвигались стрелки часов. Половина первого.

Там, в потемках, волнуется, сходит с ума Алексей. Половина первого. Холодными огоньками мерцают высокие, голубоватые звезды. Густая тьма простирается над городом. Спят мертвые улицы.

Больше Людмила не могла выдержать. Она на цыпочках подошла к Асиной кровати. Девочка, видимо, спала. Людмила накинула пальто и потихоньку выскользнула из дому. Нужно пойти, нужно быть там, с ним, нужно сказать, что ведь если не сегодня, то завтра, что это ничего, что ведь ничего не поделаешь. Или даже ничего и не говорить, а только быть там, рядом с Алексеем, чтобы он чувствовал, что он не один.

Дверь едва слышно стукнула. Ася моментально привстала на постели. Да, мать ушла.

Девочка встала и босиком перебежала комнату. Окно было открыто, за ним была непроницаемая тьма. Вот тебе и сказка, — отец уже пять дней не приходит домой, а теперь и мать взяла и ушла в эту черную ночь, а ей велели спать, будто она еще совсем маленькая.

Торопливо, ощупью девочка одевалась. Взрослые всегда несправедливы, — ее заставляли спать, когда никто не спал, и мать пошла узнать, что слышно у отца, а ее оставили одну. Спать она, разумеется, не могла. Она знала, что просить, чтобы ее взяли с собой, бесполезно. Она пойдет одна, — подумаешь, найдет дорогу и в темноте, сколько раз она провожала отца, когда он после обеда возвращался на работу.

Осторожно, на цыпочках, держась за перила, Ася спустилась с лестницы. Дом спал. Только из дежурки дворника в приоткрытый подъезд падал слабый сонный свет. С замирающим сердцем проскользнула она мимо окошка, — дворник спал, покачиваясь на стуле. Вот уже и улица; как в глубокую воду, Ася нырнула в темноту.

И сразу стало как-то странно и страшно. Она ступала так легко, а эхо повторяло ее шаги, как будто ударами молота.

Улица была словно узкая расщелина между высокими скалами. Нигде ни огонька, и черные окна выделялись на темном фоне, как сгустки мрака, как страшные глаза неведомых огромных птиц. О, как громко раздавались шаги! И сердце билось, словно его мерный звук усиливался где-то извне.

Направо, конечно, направо. Как странно выглядит город! Сколько раз она проходила здесь, бегала с Дуней, играла с детьми, но теперь все было иное, непонятное и таинственное. Чужое, словно она никогда не видела этих улиц. Ася испугалась, что заблудится, она показалась себе такой маленькой и покинутой в этой огромной, глухой пустыне, где все спали. И матери не было видно, — должно быть, она шла быстро, и даже эхо ее шагов не отдавалось впереди. Ася пожалела, что вышла из дому. Можно было спокойно лежать в кровати, там было так тепло и уютно, и они все равно пришли бы, и она бы узнала, почему отец не сдержал слова.

Но нет, зачем возвращаться, — она прошла уже, наверно, половину пути, а дом был пуст, глух. Да если еще вдобавок дворник проснулся и запер подъезд? Быть может, он не захочет открыть ей, да и что ему сказать, почему она в такое время на улице? Нет, лучше уже идти вперед, до конца, там мать и отец.

Вдали раздался хриплый, сдавленный голос. Кто-то говорил. Лишь мгновенье спустя она сообразила, что это радио. Так поздно? — удивилась она. Но ведь сегодня все было такое странное и необычное. Слов она не различала, но от этих хрипящих звуков ей стало еще страшней. Она ускорила шаги.

Где-то хлопнула дверь. Это уже были не ее шаги, это не испуг ее сердца, — кто-то шел по улице. Она почти побежала от страха.

Но вдруг окутывающая город тишина разорвалась. Хлопнула еще одна дверь, потом еще и еще. Зазвучали шаги. За темными окнами туманными, красноватыми звездами то тут, то там вспыхивали огоньки свечей. Из переулка донеслись голоса. И все это было странно, таинственно, непостижимо: словно волшебная палочка пробудила город.

Выйдя из переулка на широкий бульвар, Ася увидела, что она уже не одна. С грохотом открывались двери, в темную ночь распахивались окна. Со всех сторон раздавались шаги. Издали доносились какие-то крики. Что происходит?

Справа, слева, со всех сторон шли люди. Они натыкались в темноте друг на друга, смеялись, кричали, перекликались. Редкие сперва прохожие теперь широкой лавиной шли по мостовой, заполняли тротуары. Хрипло и гулко говорил что-то репродуктор на площади, и оттуда доносились возгласы, как во время демонстрации. Охваченная страхом, Ася проталкивалась вперед. Что это за люди?

— Что ты тут делаешь, девочка? — удивленно спросил кто-то, наткнувшись на нее в темноте.

— Я ничего, — пробормотала она испуганно и кинулась в сторону. Теперь только еще вот этот переулок, а там уже улица, где электростанция, где отец и мать.

Она бежала изо всех сил. Только теперь она заметила, что потеряла берет. Косички расплелись, было жарко, и при каждом шаге что-то кололо в боку. Наконец-то высокий забор!..

Из последних сил она добежала до него и заколотила кулачком в калитку, забыв, что есть звонок. С другой стороны зашлепали знакомые шаги. Сторож открыл калитку и не заметил ее, глядя через ее голову в ожидании взрослого человека.

— Евдоким Галактионович, это я…

— Тьфу, а я испугался… Смотрите-ка, Людмила Алексеевна, какая у нас гостья!

Людмила ужаснулась.

— Ася, это ты? Что с тобой? Зачем ты встала?

— Я… я… не могла, мама, — пробормотала она и расплакалась. Она обняла мать и с чувством беспредельного счастья ощутила знакомый запах и мягкую руку на потном лобике.

— Эх, ты…

— Сегодня и ребенку не спится, — примирительно сказал Евдоким, и Ася успокоилась.

— Мамочка, а где папа?

— Папа там, у машин.

— А что делается, почему столько народу на улицах?

— Разве ты не знаешь, доченька?

— Нет… Когда я выходила, никого не было… А потом вдруг сделалась такая толпа, что идти невозможно.

— Война кончилась, моя крошка…

Ася стояла с открытым ртом.

— Война?

— Да, да.

— Так почему же ты плачешь, мама?

— Это ничего, ничего. — Людмила отерла глаза тыльной стороной руки.

— Такой уж нынче день, что люди плачут от радости, — сказал Евдоким. — Вот беда, нашему-то Алексею Михайловичу и порадоваться некогда.

— Может, пойти туда все же? — неуверенно спросила Людмила.

— Нет, нет, не надо… Там такое творится, такое творится! Лучше уж посидеть здесь на лавочке… Тепло, хорошо…

Людмила села и обняла Асю. Девочка устремила глаза на мрачный силуэт здания, где мерцали неверные мелкие огоньки.

Евдоким, опираясь на свою палку, смотрел туда же.

— Думали, еще в десять часов тронется… и опять сорвалось… На Алексея Михайловича аж смотреть жалко, как земля черный… Да уж, можно сказать, и все-то время было нелегко, а уж эти пять дней — откуда только у людей силы брались?.. Нашему инженеру порошки давали, он у нас вчера в обморок упал… Алексей Михайлович куда сильней! За всех бегает, суетится, но и ему досталось, ох, досталось!

— Что же будет? — глухим голосом спросила Людмила.

— Чему же быть? Пойдет она, красавица, не сегодня, так завтра, а все равно пойдет… Мало ли было мучений и тогда, в первый раз? Уж кажется, все в порядке, и вдруг заест — и ни с места… Она пойдет!

Людмила тоже знала, что пойдет. Но она понимала, что далеко не безразлично, когда пойдет. Срок уже прошел — четвертый срок, и раньше это доводило Алексея до отчаяния. А теперь война кончилась, и люди безумствуют от радости в темном, мрачном городе. Она понимала, как страшно хочется Алексею дать свет как раз сегодня, в эту ночь.

Издали слабо доносились возгласы, песни, шум. Но здесь царила тишина. Глухо, с перерывами начинало что-то гудеть в главном зале и снова умолкало. Маленький мотор, подающий свет для работы, сопел и пыхтел, ежеминутно угасая.

Но вот медленно, постепенно выровнялся пульс основного шума. Ровным, торопливым ритмом двинулись машины.

— Ого! Кажется, пошло, — дрожащим голосом сказал Евдоким, и Людмила сильно сжала руку Аси.

Внезапно, словно вспыхнуло пламя, застекленное здание осветилось резким белым светом.

— Мама, смотри! — крикнула Ася.

— Вижу, доченька, вижу, — с трудом прошептала Людмила.

Из бесчисленных высоких окон лился холодный голубоватый, искрящийся, как лед, свет. Как биение огромного сердца, слышалось гудение машин.

— Вот и засветилась красавица, как бриллиант горит, — растрогался Евдоким.

Действительно, здание пылало, как алмаз. Оно горело в темноте, и отвыкшие глаза с изумлением вновь открывали красоту света.

— Красавица моя… Как идет! Говорил я, что она свое покажет… Ишь как ровненько… Ну, молодец Алексей Михайлович, ничего не скажешь, молодец!

Вдруг острое пламя, словно окруженное дрожащей голубой пылью, устремилось вверх, за ним второе. Они скрестились, дрогнули, поднялись выше.

И вдруг из мрака выплыло знамя. Его развевал незаметный здесь, внизу, легкий весенний ветер. По ярко-красному полотнищу пошли, как в море, золотистые волны. Без конца, без конца набегали волны, словно дышало все небо, и свет вырывал из мрака лишь небольшой отрезок его. Высоко, торжественно пылало знамя над темным городом. Оно плыло, передвигалось, горело в бездне неба, как возглас счастья, вырывающийся из тысяч уст.

— Это сказка Шехеразады, правда, мама? — благоговейным шепотом спросила Ася.

— Да, да, доченька…

— А ты опять плачешь, какая ты плакса стала, мама, это ужас!

— А ты дай маме поплакать, это ничего, это от радости, — снова объяснил Евдоким и беспокойно затоптался на месте.

— Ишь как выдумал Алексей Михайлович… Вот и дали свет… А из-за этих прожекторов было столько беготни, столько разговоров, ну все-таки успели как раз сегодня. На улицы-то, может, и не пустят, подождут до завтра.

— Нет, нет, именно сегодня, — возразила Людмила. Она знала своего Алексея. Он не уступит, он добьется, чтобы город запылал огнями именно сегодня.

Кто-то прошел по освещенному льющимся светом двору.

— Мамочка, вот папа!

Людмила подалась вперед, но не могла двинуться с места. Вдруг вспыхнул фонарь около сторожки, и в его свете она увидела Алексея. Он шел, сгорбившись, глаза провалились, щеки впали. Он был какой-то другой, постаревший и в то же время помолодевший, как смертельно усталый юноша.

— Люда! Какой сюрприз! А я как раз хотел звонить домой.

— Я не могла выдержать…

До чего же просторны были объятия Алексея, обхватившие их обеих — и Людмилу и Асю. До чего же сильны были эти объятья, окутывающие полным покоем.

— Алексей, Алексей, какое счастье! И как раз сегодня, как раз сегодня ты…

— Да, да, Люда…

Он пошатнулся.

— Алексей!

— Ничего, это ничего, немножко закружилась голова. Пойдемте, присядем на минуту.

Он тяжело опустился на скамейку у сторожки. Прислонился головой к стене. В ушах гудело, звенело, ноги вдруг налились свинцом. Весь мир кружился в бешеном водовороте, но над всем этим плыли, мерцая, золотые волны.

— Ну что, маленькая, — спросил он со слабой улыбкой, — увидела сказку Шехеразады?

— Я видела, как загорелся свет.

— Ну вот… Посмотри, как он горит!

— Сказка Шехеразады? Ты же обещал…

— Вот, вот. Видишь, дело было так… Помнишь, я рассказывал тебе о Тамерлане?..

— Ох, опять о Тамерлане?

— Нет, нет, но начать нужно с Тамерлана.

Он умолк. Но девочка потянула его за рукав.

— Ну и что? Ну и что?

— Видишь ли, понесся по свету прах с гробницы Тамерлана, и во всем мире стало темно. Во мраке вылуплялись огромные ядовитые пауки и ткали свою сеть, густые липкие нити. Во мраке рождались волки, хищные и жестокие, с пастями, дышащими жаждой убийства, заводилась зеленая плесень, оседала на белых стенах домов, душила веселые, голубые и розовые краски в комнатах, где жили люди. Тьма тяжким бременем ложилась на человеческие сердца. Ибо Тамерлан ненавидел свет и сеял тьму. И свет стал исчезать, угасать, умирать, не в силах перевести дыхание. Он уже не горел высоким пламенем, а лишь тлел слабым, маленьким огоньком. Он прятался по уголкам, за затемненными окнами, дрожал от страха, что придет владыка тьмы и затопчет, задушит, погасит.

— И потом, что потом?

— А потом пришли люди и начали борьбу с мраком. И свет запылал, загорелся, как факел. Спрятались в темные норы испуганные пауки, скрылись в лесных чащах хищные звери, от людей ушла ночь, и всюду загорелся ясный, радостный свет.

Алексей умолк. Ася вздохнула.

— И это последняя сказка Шехеразады?

— Почти. А теперь я еще на минутку пойду в турбинный зал, а вы подождите, и мы вместе вернемся домой. Согласны?

— Вместе? Ах, чудесно, папочка!

— Ну, вот видишь! А ты знаешь, клоп, что уже два часа ночи? Скандал, чтобы дети в такое время не спали.

— Но ведь сегодня совсем особенный день, папочка, ты ведь сам не хотел бы, чтоб я спала, правда?

— Ах ты, умница… Конечно, не хотел бы! Теперь мы пойдем домой, и, знаешь, что сделаем?

— Не знаю.

— Зажжем свет, понимаешь?

— Какой свет?

— Электрический. Эле-ктри-ческий, самый настоящий свет, ты уже, наверно, забыла, как это делается? Поворачивают выключатель!..

— Ну вот, какой ты! Ты же прекрасно знаешь, что я помню. Я же видела, как ты устраивал выключатели.

— Смотрите, а я и не знал!

Он ушел. Гудело, пульсировало огромное сердце машины, алмазным блеском сияла электростанция, высоко вверху металось пламенное знамя.

Евдоким стоял, опершись на свою палку, молчал, и седая голова его покачивалась из стороны в сторону.

— Туда, туда смотрите!

Они обернулись. На улице в ветвях деревьев блеснул мутный красный огонек. Появился и погас, как придушенный. Мрак стал еще гуще, непроницаемее, казалось, он клубится, двигается, как туча. Но вот постепенно во мраке снова замерцал ряд красноватых мутных шаров, протянувшихся вдоль улицы.

— Это фонари? — едва слышно прошептала Ася.

— Да, да, смотри!

Мутные красноватые шары на глазах светлели. Свет усиливался, терял рыжий оттенок и вдруг, как по мановению волшебной палочки, ярко засиял.

— Ах!

Крики вдали усилились, стали доноситься звуки музыки.

— Люди радуются!

— Да, доченька, все радуются, сегодня все радуются.

Евдоким очнулся от молчаливого созерцания.

— Я позвоню в гараж, пусть пришлют машину, пора.

Но в этот момент подошел Алексей.

— Нет, нет, старик, не нужно. Я хочу пройтись по городу. Какие сегодня машины, правда, Люда? Пойдем пешком?

— Да, да, разумеется, только ты такой усталый…

Он взял ее под руку. Ася уцепилась с другой стороны.

— Я тоже, как мама, я тоже!

— Ну, попробуй!

Маленькая ручка скользила по рукаву отца, девочке приходилось приподниматься на цыпочки, но она не уступала. Сегодня, в эту необычную ночь, когда она не спала, как взрослая, ей хотелось идти под руку с отцом, тоже как взрослой.

На углу под фонарем они увидели толпу. Кто-то взлетал вверх и падал на подставленные руки.

— Качать лейтенанта, качать, ура!

Только теперь они поняли, как шумно в городе. Там, за забором, грохот машин заглушал все звуки. Но здесь, на улицах, все кипело и клокотало, как в светлый праздничный день. Видимо, никто не хотел оставаться один. Тянуло к людям, к общей, разделяемой всеми радости. Посреди мостовой, взявшись под руки, маршировали толпы мужчин и женщин, раздавались и перемешивались между собой песни. И как только где-нибудь показывалась военная форма, тотчас же находились сотни рук, подбрасывающих военного вверх, и сотни голосов кричали «ура». Из домика на углу вышел старик с бутылкой подмышкой и рюмкой в руке.

— Пейте, товарищи, пейте. Ну-ка, товарищ лейтенант, за мир, за победу!

Его окружила веселая толпа.

— Пейте, наливайте дополна, у меня там еще есть, сейчас вынесу.

Где-то нашлась гармонь, на маленькой площади уже танцевали пары, а из открытого окна огромного дома лились звуки рояля — кто-то, изо всех сил нажимая на педали, играл первые такты кавалерийского марша. Затрещали выстрелы.

— Почему стреляют? — испугалась Ася.

— Это ничего, доченька, это на радостях.

— От радости?

— Разумеется, салютуют.

Людмила почувствовала, что не она теперь опирается на руку Алексея, а он держится за нее, словно боясь упасть. Они тащились шаг за шагом. Алексей все замедлял шаги.

— Что, Алексей? Может, все же лучше бы машину?

— Нет, нет, это ничего.

Слабость разливалась по телу, в ушах шумело. Танцующая, марширующая, радующаяся толпа была видна, как в тумане, как сквозь мерцающую сетку желтых и черных пятен. «Ведь не упаду же я в обморок», — подумал он и даже улыбнулся этой глупой мысли. Но идти было все труднее. В центре города толпа с каждой минутой густела. Люди толпились, неслись стремительной волной. Никто не шел в определенном направлении, и медленно идущего Алексея и его спутниц разъединяли, отталкивали локтями.

Никто словно и внимания не обратил, что на темных до сих пор улицах горит свет. Все будто сочли это совершенно естественным. Раз кончилась война, как и прежде, загорелись фонари.

— Мама, ты думала, что в городе столько людей? — спросила Ася.

Действительно, казалось, что улицы полны до краев. Каждая площадь, каждый сквер, каждый переулок колыхались морем голов. Стало так тесно, что они решили остановиться под деревом, которое несколько защищало от давки. Алексей прикрыл глаза и сквозь опущенные ресницы глядел на движущуюся, кишащую толпу. У него было странное чувство, что он плывет по мягко вздымающейся и опадающей волне, словно он сам частица этой волны. И свет все же горит, хотя никто не обращает на это внимания. Свет горит.

Рядом с Людмилой вынырнул из толпы профессор Демченко. Он был без шляпы, и его седые волосы отливали серебром.

— Вот и дождались, профессор, — сказала Людмила, — теперь скоро и сын приедет.

Старый художник внимательно, как бы раздумывая, взглянул на нее. Детские голубые глаза припухли, веки были красные.

— Да… только он уж не приедет.

— Как это? — удивилась она.

— Я не хотел вам говорить, Людмила Алексеевна, у вас сегодня такой торжественный день, вы так ожидали… Может, и сейчас не надо бы, да так уж… Я как раз сегодня получил извещение о смерти сына.

Людмила вся похолодела.

— Что?

— Да. Он погиб там, в Берлине.

Она открыла рот, но не нашла слов. Охваченная внезапным порывом, она схватила руку старика и поднесла ее к губам.

— Что ты, дитя мое, не нужно, не нужно, — растроганно бормотал он, но не успела она ответить, сказать что-нибудь, как их разделила идущая во всю ширину улицы поющая группа молодежи. Она еще увидела, как блеснули его серебряные волосы под ближайшим фонарем.

— Что такое? — спросил Алексей, который лишь сейчас вынырнул из колеблющейся желтой волны и увидел ее омраченное лицо.

— Ничего, ничего…

Нет, нет, она не скажет. Пусть для Алексея этот великий день будет лишен печали. Ведь если даже старый художник ничего не сказал ей, хотя она в этот день виделась с ним несколько раз…

— Как ты себя чувствуешь, Алексей? — встревожилась она, заметив, что он снова закрывает глаза.

— Хорошо… Ах, Люда, какая ночь!

Лишь теперь Людмила сообразила, что ведь еще ночь. Бархатная, влажная, благоухающая майская ночь. Но, взглянув вверх, она заметила, что звезды начинают бледнеть. В свежем дуновении, в запахе молодых листьев, в запахе земли уже приближался рассвет. Яснее выделились контуры домов. Едва заметно меркли фонари. Наступал новый день. Он вставал среди песен и радостного шума проходящих по улицам толп, среди звуков музыки и топота танцующих ног, — первый день, который был днем мира. И она осязаемо, реально почувствовала: никто уже не гибнет на полях боев. Пули уже не рвут ничьих тел, уже не хлещет кровь из вскрытых артерий, не валятся с грохотом бомбы на идущие колонны.

На углу хрипло гремел репродуктор, и толпа в сотый раз слушала выученное уже наизусть сообщение и кричала «ура», потом снова начиналось пение, в десятый раз качали одних и тех же офицеров и солдат, запыхавшихся, потных, счастливых и усталых от непрестанных оваций.

Последние звезды медленно гасли в четкой лазури. Рассвет был холодный, влажный от росы, и люди вдруг с изумлением увидели свои лица в слабом еще свете дня. На востоке заалела узкая, едва заметная полоска. Повеяло прохладой.

— Ты озябнешь, крошка, пойдем домой.

— Нет, папочка, нет!

— Смотри, все уже начинают расходиться. А днем опять будет демонстрация, тебе надо выспаться.

Ася взглянула на мать и увидела, что ее лицо залито слезами.

— Ой, опять! Чего же ты плачешь, ведь война уже кончилась!

— Видишь, клоп, — объяснил Алексей, — взрослые такие чудаки, плачут, когда надо смеяться.

— Потому что ведь война кончилась.

— Да, да…

— И теперь уже всегда будет светло.

— Да, девочка. Видишь, теперь это уж в самом деле последняя сказка Шехеразады. Люди, любящие солнце, вышли против темных, прячущихся во мраке сил. Светлые люди победили тьму.

— Навсегда, правда?

— Навсегда, доченька, навсегда. И будет гореть свет, золотое солнце.

— Ох, папочка, — удивилась Ася. — На что ты похож? Посмотри, мама, как он выглядит!

Теперь, в утреннем свете, они разглядели лицо Алексея, желтое, осунувшееся. Пот склеил волосы надо лбом, веки были красны, щеки обросли щетиной.

— Как разбойник, а?

— Ой, что ты? Нет, нет! Только ты, правда, ужасно выглядишь.

— И потому нужно немедленно идти домой, — решила встревоженная Людмила. — Возьми меня крепко под руку, вот так!

— Какая ты сильная, Люда, — пробормотал он, как ребенок.

Она улыбнулась. Как радостно, что она может поддержать его, что она ведет его домой, своего большого мальчика, который качается, не держится на ногах, как пьяный.

Ася тоже притихла. Ею, видимо, лишь теперь овладела усталость от всей этой ночи. Не успели они войти в квартиру, как она уснула на стуле. Людмила раздела ее и уложила в постель. Она не проснулась и только пролепетала что-то, когда мать укрывала ее одеялом.

Людмила забыла даже, что они собирались, придя домой, зажечь свет, забыл и Алексей. Людмила подошла и повернула выключатель.

Загорелась лампочка. Было уже настолько светло, что свет ее показался бледным. Отчетливо виднелась раскаленная проволочка.

Алексей поднял усталые глаза на этот осязательный знак своей победы и улыбнулся. Таким маленьким, таким слабеньким был этот свет в сиянии стремительно врывающегося дня.

Но Людмила снова почувствовала на глазах слезы. Сколько времени это продолжалось? Окна, завешенные одеялами, окна, заклеенные бумагой, тщательно затемненные окна, а потом коптящая лампа, едва освещавшая мрак, оставлявшая в углах паутину тьмы, свеча, рождавшая на стенах мрачные, фантастические тени, — жизнь во мраке, задушенная, притихшая.

«Здравствуй, — говорила она маленькому огоньку, бессильному перед ярким светом утра. — Здравствуй, ты пришел вместе с доброй вестью вместе со счастьем, и ведь все это Алексей, мой Алексей…»

Алексей, не снимая пальто, сел у открытого окна. Он не мог шевельнуться и даже не понимал, каким образом еще минуту назад смог подняться по лестнице. Из тела словно исчезли мышцы и кости, голова казалась чужой, неведомо как прицепленной к телу. Черные и желтые пятна мелькали в глазах, которые жгло от бессонницы, но встать не хотелось. Не хотелось шевельнуться.

Утро наливалось светом. Едва, уловимая голубоватая мгла пропитывала воздух. Где-то высоко пробился первый луч солнца и осветил эту прозрачную мглу теплой, дрожащей позолотой. Внизу еще лежали тени, трава в сквере была серебристо-голубоватой от росы, словно покрытой инеем. Холодно поблескивали мокрые железные крыши домов напротив. И вдруг откуда-то сорвалась стая голубей. Они кругами понеслись вверх, подымались все выше, достигли границ тени, миновали ее и блеснули крыльями в невидимых еще снизу солнечных лучах. Голубиные крылья загорелись розовым, золотым блеском, как брошенные вверх, переплетшиеся в венок розы. Взгляд упал вниз, в росистую тень. Город еще не успокоился. Издали доносился смех, под самыми окнами раздавались быстрые шаги. Где-то далеко, отдаваясь эхом в стенах, звучала песня. Но уже возникли новые звуки, звуки утренней жизни. Грохотала по асфальту телега, женщины с бидонами молока и корзинами яиц шли на базар. Фонари потухли. Все выше поднималось победоносное солнце, и, наконец, его лучи упали на полный росы сквер и зажгли его мозаикой драгоценных камней, тысячами бриллиантов, дрожащих голубыми, пурпурными, зелеными огнями.

А выше — пышно и ярко расцвели знамена. У каждого подъезда, почти с каждого балкона, из окон мезонинов свешивались красные флаги. Их число увеличивалось с каждой минутой. Опоздавшие торопливо втыкали древко в металлические кольца, открывались окна просыпающихся квартир, и оттуда появлялись красные полотнища. Наконец, вся улица загорелась, запылала багрянцем, торжественной гаммой знамен.

Алексей смотрел. Это было оно, то самое знамя, вынесенное из бездны поражения, спасенное на груди, греющее под шинелью сердце в долгие холодные ночи на болотах, в долгие морозные ночи в лесной чаще. Это было то самое знамя, что взвилось над его электростанцией в блеске прожекторов, как победный возглас труда. Это было оно, то же самое, всегда то же, и оно развевалось в ясном небе, насыщенное солнцем, пылая кровью сердца.

«Кто ты, чьи это глаза смотрят издали? Скрипит кожаная куртка и горит красная звезда на шапке… Это ты, комиссар Дорош? Сколько времени прошло с тех дней? Между часом, когда тебя положили в сосновый гроб, и сегодняшним утром? И все же они связаны крепкими, неразрывными узами. Здравствуй, далекий отец, твое знамя пылает в свете дня, и руки сына подымают его вверх над молниями прожекторов!.. Как сошлись наши пути, суровый отец, со смерти которого началась моя история.

Матрос Максим — зелено-синяя птица с клювом, открытым для песен. Тебя задушили петлей, твое лицо истоптали сапогами, засыпали глиной, тяжелыми мокрыми глыбами. Но кто задушит, кто одолеет твою песню, матрос Максим? Твоя песня несется в день победы над миром, и ее слышат везде, до самых дальних концов земли, матрос Максим! Твоей песней пылает свет в родных городах, и твоей песней шумят знамена.

Маленькая хрупкая женщина, смело глядящая в разъяренные глаза белых, — мать моя, не ты ли была со мной в ночи ужаса, в лесах окружения, мужественнейшая из мужественных! Твоя жизнь ярким пламенем освещает мой путь!

Где ты, бурлак Артем? Твоя доля уплыла по широким рекам в далекие моря, но живет твое простое честное слово и твоя простая, честная, суровая вера. Не она ли была со мной — брошенное в сердце зерно, которое дало урожай и горит теперь новым светом, хотя тебя уже, вероятно, нет на шумящих реках?»

Появлялись лица давно забытых людей, лица людей, навсегда запомнившиеся, проходили, гасли, исчезали в прозрачном блеске, горящем за окном. Какова же она была, какова она была, жизнь?

— Ложись, Алексей, — беспокоилась Людмила, — ты как с креста снятый.

— Нет… Иди сюда, Люда.

Не хотелось шевелиться, невозможно было шевельнуться, но вместе с тем совсем не хотелось спать. Слишком прекрасен был этот день, и солнце, поднимающееся в багрянце знамен, и расцветающий красками город.

Она подошла. Он положил ей голову на плечо. Счастливая улыбка появилась на губах. Людмила опустила руку на темную голову.

Как странно все вышло: Алексей ожесточенно бился над своей электростанцией, а она не хотела загораться, дожидалась дня, часа, когда зазвенит победа. И праздник Алексея исчез, растаял в общем празднике. Никто, казалось, и не заметил, что на улице горит свет, — все приняли это, как нечто само собой разумеющееся. Она представляла себе это иначе. А между тем свет вошел в город, разогнал мрак, словно незамеченный, неоцененный. Если бы на два, на три дня раньше, какая была бы радость — по этому, только по этому поводу! На мгновенье она почувствовала легкую обиду, словно Алексей не получил того, что ему полагалось. Но, взглянув на его исхудавшее, обросшее щетиной лицо, она увидела своего Алексея, сияющего глубоким внутренним счастьем. Исчезли морщины на лбу, исчезло легкое искривление в правом углу рта — последний след контузии. Она крепче прижалась к нему. Теперь и она увидела пылающую знаменами улицу, красный возглас победы, радостный блеск солнца, зажигающий пурпурные искры над подъездами домов. Подул легкий, бодрящий ветерок. Задвигались, заколыхались знамена, праздничная улица лилась необычайной, праздничной, пылающей волной.

Алексей встал. Он почувствовал на лице это утреннее дуновение, как таинственный знак. Над красной от колыхающихся знамен, залитой солнцем улицей, обнимая любимую женщину, он вдруг с непреодолимой силой почувствовал свежий, острый вкус жизни, ее неописуемое, победное, торжествующее великолепие.

<1946>

__________

Редактор Е. Цинговатова

Художник А. Щербаков

Художественный редактор Г. Кудрявцев

Техничкский редактор М. Позднякова

Корректоры Е. Мезис.

Сдано в набор 30/VIII 1954 г. Подписано к печати 14/XII 1954 г. А08367

Бумага 84х108 1/32 — 30.75 печ. л. =25.2 усл. печ. л.

23.9 уч. — изд. л. Тираж 75000 экз. Заказ № 1723.

Цена 9 р. 50 к.

Гослитиздат, Москва, Ново-Басманная, 19.

Министерство культуры СССР. Главное управление

полигрофической промышленности. 4-я тип. им. Евг. Соколовой.

Ленинград, Измайловский пр., 29.

__________

Примечания

1

Эта глава переведена Я. А. Бодуэн, которая принимала участие и в переводах глав VII, XI, XV, XIX.

2

Средневековая религиозная секта, проповедовавшая публичное самобичевание.

Content

Ванда Василевская

― ПРОСТО ЛЮБОВЬ ―

― КОГДА ЗАГОРИТСЯ СВЕТ ―

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

Примечания