Фоер Франклин

Как футбол объясняет мир

Франклин Фоер

Как футбол объясняет мир

Невероятная теория глобализации

«Ф. Фоер. Как футбол объясняет мир»: Олимп–Бизнес; Москва; 2006

ISBN 5–9693–0065–9

Scan, Formatting, OCR, Formatting Doc - Babulkin, 2010

Глава 1

Как футбол объясняет бандитский рай

I

Белградская «Црвена звезда» — самая любимая и процветающая футбольная команда в Сербии. Как почти у каждого клуба в Европе и Латинской Америке, у нее множество необузданных болельщиков, способных на самые жестокие выходки. Но в «Црвене звезде» эти молодчики пользуются большим почетом. Они встречаются с администрацией клуба и разрабатывают с ней программу действий для своих банд. Предводители получают жалованье и вхожи в офис команды, расположенный в Топсидере, районе, где живут представители верхушки среднего класса.

Благодаря устрашающей репутации банды обладают значительным влиянием. За несколько месяцев до того как я приехал в Белград, чтобы выяснить роль клуба в Балканских войнах 1990‑х годов, болельщики «Црвены звезды», вооруженные палками и железными прутьями, ворвались на стадион во время тренировки и избили троих игроков любимой команды. Обычно они не стесняются афишировать свои «подвиги». В данном случае хулиганы открыто заявили репортерам, что «нельзя было больше терпеть халтуру на поле». Потребовался всего лишь один телефонный звонок для организации интервью с ними в зале собраний болельщиков в офисе «Црвены звезды».

«Црвена звезда» окружена в Белграде зловещим ореолом. На крыше стадиона обитает огромная стая ворон. Когда забивается очередной гол и толпа взрывается криками, птицы взмывают ввысь и летят над городом. Исход игры можно определить по числу пернатых в небе. На противоположной от стадиона стороне улицы высится выстроенный в традиционном для нуворишей стиле уродливый дворец с башенками и пилонами. Здесь живет семья пресловутого Аркана, самого известного бандита и военного преступника в сербской истории. Когда я несколько раз, не спеша, прошелся вдоль особняка, внезапно появился крупный мужчина в кожаной куртке и осведомился, что мне здесь нужно. Памятуя о совершенных людьми Аркана зверствах, я представился заблудившимся туристом, спросил, как мне попасть туда–то и туда–то, после чего спешно ретировался. В тот вечер небо над Белградом было затянуто свинцово–серыми тучами.

Мой переводчик организовал для меня встречу с Дразой, главой клуба болельщиков «Црвены звезды», носящего название «Ultra Bad Boys» («Ультраплохие мальчики»). Переводчик клятвенно заверил его в том, что это интервью прославит клуб и познакомит мир с достижениями болельщиков «Црвены звезды». Драза явился в компании шестерых словоохотливых коллег. На первый взгляд, «плохие мальчики» совершенно не оправдывали первую часть своего названия и полностью оправдывали вторую. Если не принимать во внимание большие красные татуировки на лодыжках с названием их банды, они выглядели как вполне приличные молодые люди. На Дразе были модные брюки–чинос и шерстяной пиджак. Длинноватые, но ухоженные волосы придавали ему сходство со студентом–первокурсником философского факультета. Как выяснилось, он действительно учился в колледже и сейчас готовился к экзаменам. Его товарищи тоже не внушали особых опасений. Один из них — круглолицый и упитанный, остриженный «под горшок», так и не снявший лыжную куртку, которая была ему велика, — и вовсе производил безобидное впечатление.

Вероятно, для пущей солидности «плохих мальчиков» сопровождал седой человек по имени Крле в черной поношенной куртке в стиле «Сан Антонио Сперс». Судя по могучему телосложению, все свободное время он висел на турнике. Годы нелегкой жизни хулигана состарили его раньше срока. (Когда я поинтересовался его возрастом и родом занятий, он тут же перевел разговор на другую тему.) В отличие от восторженных ребят, тепло приветствовавших меня, Крле демонстрировал полное безразличие. Он сказал переводчику, что согласился принять участие в интервью только по настоянию Дразы. Единственное проявление дружелюбия с его стороны заключалось в том, что он постоянно подливал мне теплое сербское пиво из пластиковой бутылки. По вкусу этого пива вряд ли можно было догадаться о дружеских чувствах Крле. Но под прицелом его колючих серых глаз я не нашел в себе смелости отказаться и пил стакан за стаканом.

Крле выполнял функции старшего советника группы, наставника начинающих хулиганов. Если не принимать во внимание пристальный взгляд и некоторую бесцеремонность, я был рад его присутствию. Меня интересовали 1990‑е годы, период процветания подобных головорезов, когда клубы болельщиков превратились в очаги возрождения сербского национализма. В основе его лежит идея, будто сербы — вечные жертвы истории и должны сражаться за сохранение своего достоинства. Драза охотно принялся рассказывать о тех временах. К сожалению, его монолог длился недолго. Крле, пользуясь своим авторитетом, начал перебивать его, бросая на нас при этом весьма красноречивые взгляды, и в скором времени уже полностью контролировал ход беседы. Его ответы отличались лаконизмом и безапелляционностью.

— Кого вы ненавидите больше всего?

Пауза в несколько секунд.

— Хорватов и полицейских — они стоят друг друга. Я бы их всех поубивал.

— Что вы обычно применяете в драке?

— Металлические прутья, особый удар исподтишка, от которого у противника ломается нога.

Он хорошо отработанным движением резко стукнул ногой о пол.

Поскольку пиво закончилось, я решил перейти к главному предмету, ради которого приехал в Белград.

— Я заметил, вы называете Аркана «команданте»? Не могли бы вы рассказать мне, как он организовал болельщиков?

По лицу Крле было видно, что он аж вскипел от ярости. Еще до того как последовал перевод, его ответ не оставлял сомнений.

— Зря я отвечаю на ваши вопросы. Вы американец, и ваши самолеты бомбили нас. Вы убили много сербов.

Пришлось сменить тему. После интервью переводчик рассказал мне, что Крле заявил ему: «Если бы я встретил эту американскую задницу на улице, то вышиб бы из нее все дерьмо».

Крле утратил всякий интерес к беседе. Вначале он нетерпеливо расхаживал в другом конце комнаты, затем плюхнулся на стул, откинулся назад и принялся раскачиваться на нем. Вскоре это ему тоже надоело, и он вновь поднялся на ноги.

Тем временем его питомцы продолжали с упоением описывать свои боевые будни. Они поведали мне об излюбленной тактике — использовании атрибутики противников. Это позволяло им входить к ним в доверие, заманивать в автомобили, отвозить в уединенные места и там избивать. Они хвастались превосходством над болельщиками «Партизана», их главного белградского соперника. Драза с особым удовольствием рассказывал о матче «Црвены звезды» с «Партизаном» в прошлом сезоне. За полчаса до начала игры «Ultra Bad Boys» собрали на одном конце стадиона, в небольшой рощице, тридцать самых крутых ребят. Все они были вооружены металлическими прутьями и деревянными палками. Они построились «свиньей» и двинулись вокруг стадиона, круша все на своем пути. Вначале досталось болельщикам «Партизана», а затем и полицейским. Ни те, ни другие не успели отреагировать на нападение. «Плохие мальчики» оставляли за собой лежавших на земле раненых, словно ряды скошенной газонокосилкой травы. «Мы обошли стадион за пять минут, — говорил Драза, — это была фантастика».

«Ultra Bad Boys» никогда не сквернословят. Они считают себя морально выше соперников: не применяют огнестрельное оружие, не бьют противников, потерявших сознание. Драза пояснил: «Однажды фанаты "Партизана" убили пятнадцатилетнего болельщика "Црвены Звезды". Парень просто сидел на стадионе, а они выстрелили ему в грудь из ракетницы. Это звери, они не соблюдают никаких правил». «Ultra Bad Boys» говорили до тех пор, пока у меня не иссякли вопросы. Когда я убирал ручку и блокнот, к нам подошел Крле и продемонстрировал мне фигуру из трех пальцев: знак мира плюс большой палец — приветствие сербских националистов. Оно символизирует Святую Троицу и веру сербов в то, что они — истинные представители Святой Троицы на земле. «А теперь вы», — обратился он ко мне по–английски. Пришлось подчиниться. Прежде чем я ушел, Крле заставил меня еще четыре раза повторить этот жест. Когда впоследствии я сообщил об этом эпизоде одному активисту движения за права человека, много лет прожившему в Белграде, тот рассказал мне, что во время войны боевики, перед тем как изнасиловать или убить мусульман и хорватов, принуждали их делать этот знак.

Крле был болельщиком «Црвены звезды» в самый славный период истории клуба. В 1991 году команда завоевала Кубок европейских чемпионов — самый престижный ежегодный приз клубных соревнований. Эта команда была символом начинавшей разваливаться Югославии. Несмотря на то что «Црвена звезда» была орудием сербского национализма, в ее состав входили игроки из всех областей страны, даже воинственные хорватские сепаратисты. В каждой республике бывшей Югославии существовали общепринятые этнические стереотипы, переносимые спортивными комментаторами на игроков. Словенцы были великолепными защитниками, неустанно преследовавшими форвардов противника. Хорваты овладели немецким умением реализовывать голевые моменты. Сербы и боснийцы славились искусством дриблинга и точного паса, но иногда им недоставало тактического мастерства. «Црвена звезда» объединила все эти качества и победила суперклубы Западной Европы.

Это великое достижение должно было породить хотя бы слабую надежду на спасение многонациональной Югославии. Но в то же самое время именно в штаб–квартире «Црвены звезды» и на ее стадионе планировалось разрушение страны. В недрах клуба возникли вооруженные формирования из хулиганов. В этой армии служил и Крле, получивший пулю в ногу. Из болельщиков «Црвены звезды» были созданы карательные отряды Милошевича. Они активнее всех участвовали в этнических чистках и актах геноцида. Трудно себе представить, что «Ultra Bad Boys» — типичное явление. Они кажутся порождением раздираемой войной страны и ее больной идеологии. Но все не так просто. Еще в 1980‑х годах футбольных хулиганов начали рассматривать как главных врагов Запада. «Позор цивилизованного общества», — назвала их однажды Маргарет Тэтчер. Если исходить из статистических данных (100 смертельных случаев в течение 1980‑х годов), Англия являлась главным производителем психически неуравновешенных болельщиков, но англичане были далеко не одиноки. В Европе, Латинской Америке и Африке насилие стало неотъемлемой частью футбольной культуры. Там, где футбол уже давно сопровождался насилием, оно получило еще большее распространение и стало еще разрушительнее в 1980 – 1990‑х годах. Сербские болельщики были просто немного лучше организованы и гораздо лучше вооружены, чем где бы то ни было.

Сюзен Фалуди и группа социологов нашли объяснение этому феномену. Они писали об обездоленных людях, чьи рабочие места переместились в страны третьего мира. Лишенные привычной работы и выбитые из патриархального жизненного уклада, эти люди отчаянно стремились вновь утвердиться в своей мужественности. Эту возможность им и предоставлял футбол. Они прониклись идеями расизма и национализма, отражавшими, как им казалось, их собственную жизнь. Народы и расы, к которым принадлежали эти новоявленные футбольные болельщики, были такими же изгоями, как и они сами.

Тем не менее, одними лишь экономическими проблемами можно объяснить далеко не все. «Ultra Bad Boys» имеют возможность учиться в колледже, как Драза, что открывает перед ними вполне приличные перспективы. Среди болельщиков «Челси», слывущих самыми отъявленными головорезами среди английских футбольных хулиганов, есть биржевые брокеры и представители среднего класса — искатели острых ощущений. Кроме того, история человечества знает мало примеров, когда бедняки объединялись в группы исключительно ради того, чтобы калечить друг друга.

Сегодня ситуация изменилась. Романтика бандитизма, пропагандируемая кинематографом, музыкой и модой, завоевала мир. Фанаты «Црвены звезды» во всем стараются подражать иностранцам, которыми они восхищаются, особенно западноевропейским хулиганам. Название «Ultra Bad Boys» было позаимствовано у одного из итальянских клубов болельщиков. Другой клуб болельщиков, «Red Devils» («Красные дьяволы»), взял себе прозвище игроков британской футбольной команды «Манчестер Юнайтед». В конце 1980 — начале 1990‑х годов фанаты «Црвены звезды» приходили в Британский культурный центр в Белграде, чтобы прочесть в газетах свежие статьи об английских футбольных хулиганах. Сербские болельщики следовали моде своих собратьев из туманного Альбиона: спортивные костюмы «Adidas», золотые цепочки и белые кожаные туфли. Разумеется, эта эстетика уходит корнями отнюдь не в британскую почву. Она в значительной мере позаимствована у представителей афроамериканского гангстерского рэпа, любимого музыкального стиля сербской молодежи, и у русских мафиози. Произошел процесс глобализации бандитизма и связанного с ним нигилистического насилия. И именно на Балканах эта субкультура стала культурой и получила свое логическое завершение.

II

В истории хулиганских войн не было более впечатляющей битвы. За год до завоевания Кубка европейских чемпионов «Црвена звезда» отправилась в Хорватию на матч с давним соперником, загребским «Динамо». В Загребе можно было наблюдать все признаки того, что многонациональная Югославия доживает последние дни. Двумя неделями ранее хорваты избрали своим руководителем ультранационалиста Франьо Туджмана, бывшего генерала и бывшего президента белградского футбольного клуба «Партизан». Он возродил символику усташей — хорватских фашистов, сотрудничавших во время Второй мировой войны с нацистами и уничтоживших сотни тысяч сербов, — и это пробудило в хорватском обществе националистические чувства. На протяжении тридцати пяти лет Югославией правил коммунистический лидер, маршал Тито, обладавший сильной харизмой. Он объявил национализм вне закона и подавлял любое проявление межнациональной вражды, связанной с событиями Второй мировой войны. Однако жители Югославии не могли забыть о том, что два ее самых крупных народа некогда безжалостно истребляли друг друга. Теперь, с крушением коммунизма, старые раны открылись вновь. Сербы и хорваты начали обвинять друг друга в военных преступлениях и требовать соответствующей компенсации. На прилавки книжных магазинов хлынул поток ревизионистской литературы, посвященной «тайной истории» Второй мировой войны. По этим книгам снимались документальные телевизионные фильмы, суть которых сводилась к политическим лозунгам с откровенно националистическим подтекстом. Одним из первых указов Туджман «исключил» сербов из хорватской конституции. Эта новая или, скорее, хорошо забытая старая вражда особенно отчетливо проявлялась на стадионах. Во время матчей между сербскими и хорватскими командами болельщики пели песни о преступлениях противника.

Именно в ходе матча между «Црвеной звездой» и «Динамо» впервые за пятьдесят лет произошло открытое столкновение югославских этнических групп. Поначалу ситуация казалась вполне управляемой в соответствии со стандартами европейского футбола. Фанаты «Црвены звезды» ломали рекламные щиты и кричали: «Мы убьем Туджмана!» Этими щитами они прикрывались, когда болельщики «Динамо» начали забрасывать их камнями. Заграждения, разделявшие враждующие стороны, загадочным образом исчезли. На трибунах стадиона воцарился хаос, и вскоре драка перекинулась на поле. Сражающихся можно было различить по цвету маек. Полиция не сумела справиться с ситуацией. Когда полицейский принялся колотить дубинкой болельщика «Динамо», игрок этой команды Звонимир Бобан нанес стражу порядка сокрушительный удар ногой в живот. На поле опустились вертолеты, чтобы эвакуировать сербских футболистов.

Всем, кто наблюдал эту картину, было ясно, что и сербы, и хорваты заранее готовились к бою. На стадионе еще до начала матча были аккуратно сложены камни. Хорватские фанаты запаслись кислотой, чтобы прожечь заграждения, отделявшие их от сербских болельщиков. Телохранителем тренера «Црвены звезды» был наемный убийца из тайной полиции Желько Ражнятович. За свою бандитскую карьеру он сделался настолько легендарной личностью, что проходил под примерно сорока разными прозвищами. По иронии судьбы, если учесть, сколько мусульман он впоследствии уничтожил, самым известным из них было турецкое имя Аркан.

Аркан вырос в спокойной и относительно благополучной Югославии Тито, где, как считалось, сербы и хорваты жили в согласии и дружбе. Его отец служил офицером в военно–воздушных силах Югославской народной армии и для воспитания сына вместо пособия доктора Спока пользовался сборником воинских уставов. Как и следовало ожидать, суровая дисциплина дала обратные результаты. В шестнадцать лет Аркан бросил военно–морское училище и уплыл «зайцем» в Италию. Позже, обосновавшись в Париже, он стал вести жизнь мелкого преступника. Довольно скоро его арестовали и приговорили к трем годам в колонии для несовершеннолетних. В отличие от других представителей югославского криминального мира, с которыми он водил компанию, Аркана не особенно привлекали традиционные атрибуты бандитской жизни. Один из его приятелей рассказал, что однажды в Милане они отмечали, с вином и девочками, удачное «дело», и Аркан отказался присоединиться к ним. Он заперся один в комнате, открыл окно, чтобы проветрить помещение от табачного дыма, и занялся гимнастикой.

Миф об Аркане связан в основном не столько с самими преступлениями, сколько с их последствиями. Ему поразительно везло с побегами. В 1974 году в Бельгии его посадили за вооруженный грабеж. Спустя три года он бежал в Голландию. Когда его задержала голландская полиция, ему вновь удалось ускользнуть из тюрьмы. В том же году он сбежал из тюремной больницы в Германии. Но настоящий шедевр — появление Аркана в шведском суде во время процесса над его партнером Карло Фабиани. Он ворвался в зал судебного заседания, держа в каждой руке по пистолету. Направив один из них на судью, второй он бросил Фабиани. Этот дерзкий побег из окна зала суда, по–видимому, был организован Джерри Брукхаймером.

После таких подвигов Западная Европа стала для Аркана не самым безопасным местом. Вернувшись в Белград, он помирился с отцом и воспользовался его связями в аппарате югославской службы безопасности. Задолго до возвращения Аркана полиция начала вербовать преступников для выполнения грязной работы, в основном для убийства высланных из страны диссидентов. По договоренности с правительством они могли нарушать законы за границей, а затем со спокойной совестью возвращаться в Югославию. Аркан стал настоящей звездой в этой системе и щеголял своим положением, разъезжая по Белграду в розовом «кадиллаке». Совершив убийство полицейского — крайне редкое преступление в коммунистическом обществе с жесткой структурой власти, — он избежал уголовной ответственности, воспользовавшись полномочиями, которыми его наделило министерство внутренних дел.

В конце 1980‑х годов он понял, что эра коммунизма близится к закату и в скором времени управлять процветающей экономикой Сербии будут бандиты и контрабандисты. А он был не просто обычным гангстером, одним из многих. Аркан помог Слободану Милошевичу, возглавившему в 1986 году сербских коммунистов, решить чрезвычайно сложную задачу. Милошевич приобрел широкую популярность, руководствуясь в своей политике принципами сербского национализма, подавлявшегося властями на протяжении десятилетий. Однако, будучи прагматиком, он понимал, что разбуженные им страсти могут очень быстро обратиться против него самого. Национализм требовал тщательного регулирования. Весьма опасным местом был белградский стадион клуба «Црвена звезда», чьи болельщики становились все более и более политизированными. Во время матчей они размахивали плакатами с изображениями сербских православных святых и ультранационалиста писателя Вука Драшковича, председателя Сербской партии обновления. Все чаще звучал лозунг: «Сербия, а не Югославия».

«Црвена звезда» с самого начала стала оплотом национализма. При коммунистическом правлении организация футбола в странах восточного блока строилась на одних и тех же принципах. Как правило, одну команду создавала и поддерживала армия, спонсором другой выступала полиция, остальные опекались профсоюзами и министерствами. В Белграде «Партизан» был подшефным клубом армии, а «Црвена звезда» — полиции. Для сербских националистов армия была врагом их дела. Югославская народная армия считала претензии сербов на национальную идентичность покушением на рабочую солидарность и этническую гармонию. Партизаны Тито, давшие название армейскому футбольному клубу, во время Второй мировой войны уничтожали, избивали и бросали в тюрьмы четников, сербских боевиков–националистов (некоторые называют их фашистами), тоже воевавших с нацистами. Кроме того, коммунисты подвергали гонениям Сербскую православную церковь. При таких одиозных оппонентах «Црвена звезда» стала домом для сербов, стремившихся к возрождению нации.

На протяжении всей истории «Црвены звезды» в состав ее правления всегда входили высшие полицейские чины. В 1989 году членом правления стал министр внутренних дел правительства Милошевича. Он понял, что «Црвена звезда», ставшая очагом посткоммунистического отчуждения, притягивает неконтролируемые банды ультранационалистического толка. Газеты пестрели статьями, в которых стадионы назывались символами «общего распада цивилизации». Полиция поручила Аркану, страстному поклоннику «Црвены звезды», навести порядок в среде болельщиков. Он добился заключения перемирия между враждующими группировками, объединил их и встал во главе организации. Болельщики «Црвены звезды» называли себя «цыгане», превратив презрительную кличку, которой их наделили противники, в почетное звание. Аркан переименовал их в «Делие». Это слово, как и его собственное имя, было турецким по происхождению. В переводе оно значит нечто близкое к понятию геройства, что соответствовало новому, воинственному духу клуба. Аркан немедленно ввел в организации такую же строгую дисциплину, какой сам следовал всю жизнь. Прекратились мелкие акты насилия. «Руководители "Црвены звезды" объявили его своим спасителем», — писал один из официальных журналов клуба. Крле, ставший солдатом «Делие», сказал мне во время интервью: «Нельзя не уважать такого человека, как он».

В то самое время, когда Аркан укрощал болельщиков, политическая ситуация изменилась. Националистическая риторика Милошевича убедила лидеров Хорватии и Словении в том, что они не смогут сохранить партнерские отношения с сербами. Во всяком случае, Милошевич дал им повод для разжигания собственного национализма. Хорватия и Словения встали на путь провозглашения независимости, а Сербия грозила им войной.

Средства массовой информации обрушились на хорватов с обвинениями в недопустимом обращении с сербским меньшинством, что сильно задевало душевные струны нации. Но сербские солдаты не особенно горели желанием выполнять грязную работу. Уклонение от воинской службы приобрело массовый характер. Мой переводчик рассказывал мне, как он симулировал сумасшествие и вызвал нагноение на лице, чтобы его комиссовали через пятьдесят два дня после начала службы. Молодые люди ночевали каждый раз в разных местах, чтобы избежать призыва. Наступил момент, когда полиция начала устраивать облавы в белградских ресторанах на мужчин призывного возраста и отправлять их на фронт. Проблему нехватки рядовых усугубляла проблема недостатка опыта у командного состава. Генералы и офицеры Югославской народной армии, воспитанные в духе коммунистических идеалов, привыкли к тому, что государство играет роль арбитра в межнациональных отношениях.

Не имея в своем распоряжении надежной регулярной армии, сербские лидеры прибегли к помощи военизированных формирований. Организация Аркана оказалась для этого идеальным вариантом.

У «Делие» была репутация банды жестоких молодчиков, распевавших песни вроде: «Топор в руках, нож в зубах, сегодня вечером прольется кровь». Они подчинялись принципам жесткой иерархии и единоначалия. Во время знаменитого матча между «Црвеной звездой» и загребским «Динамо» они доказали, что получают истинное удовольствие, сражаясь с хорватами. Правительство по достоинству оценило этот хулиганский стиль. Сербии не требовалась армия в привычном понимании этого слова: в самом деле, на Балканах традиционные боевые действия велись в весьма ограниченном масштабе. Нужна была сила, способная терроризировать гражданское население, вынуждая мусульман и хорватов бросать дома и бежать из районов, которые сербы надеялись взять под свой контроль.

В югославских газетах, как и в газетах всего мира, война всегда была метафорой спорта. Команды сражаются, их оборона несокрушима, нападающие наносят удар. Теперь люди Аркана воплощали эту метафору в жизнь. Спустя несколько лет он сказал в интервью: «Мы, болельщики, вначале тренировались без оружия… С самого начала я требовал соблюдения дисциплины. Болельщики любят пошуметь, выпить, подурачиться. Нужно было положить этому конец раз и навсегда. Я заставил их постричься, регулярно бриться, бросить пить. После этого все пошло, как надо».

Аркан назвал свою армию «Тигры», но ее можно было называть и «Делие». Рекруты из числа болельщиков «Црвены звезды» тренировались на базе полиции в хорватском городе Эрдут. Они были вооружены до зубов. В 1992 году один репортер писал в белградской спортивной газете о «Тиграх»: «Я прокручиваю видеопленку своих воспоминаний и распределяю этих смелых ребят по всем стадионам Европы. Я точно знаю, где каждый из них стоял, кто первым затянул песню, кто развернул флаг, кто зажег первый факел. Члены "Делие" оставили атрибуты фанатов где–нибудь под сводами стадиона "Маракана" и отправились на войну с оружием в руках».

Но они не оставили замашек фанатов. Белградский антрополог Иван Колович рассказывал, что болельщики принесли на фронт свои песни. Они лишь слегка изменили слова, чтобы песни соответствовали новому контексту. Игроки «Црвены звезды» приезжали в лагерь Аркана навестить раненых болельщиков. Капитан команды Владан Лукич сказал в интервью «Сербской газете»: «Многие из наших преданных сторонников с северных трибун "Мараканы" сейчас вписывают самые прекрасные страницы в историю Сербии».

III

Армия Аркана приняла участие в первом наступлении сербов 1991–1992 годов и сразу же приобрела печальную славу. Фотографии последствий «подвигов» ее бойцов настроили Запад против Сербии. Самыми отвратительными были снимки, сделанные в городе Биелина. На одном из них Аркан целуется с президентом Боснийской сербской республики над трупом мусульманина — мирного жителя. На других — «Тигры» пинают безжизненные тела и наступают на головы своим жертвам.

Когда в 1995 году хорватские вооруженные силы предприняли хорошо подготовленное контрнаступление, Аркан вновь мобилизовал свою армию. Как мне рассказала его жена, однажды он сидел и смотрел телевизор в своем доме, расположенном напротив стадиона «Црвены звезды». Передавали репортаж о том, как хорваты отвоевывают захваченные сербами территории. Увиденные кадры привели его в бешенство. «Они убивают наших людей! — воскликнул он. — Я должен идти на войну». Аркан был тогда женат всего несколько недель. Жена пыталась урезонить его. «Тебе сейчас нужно думать о семье», — сказала она ему. Ничего не ответив, он прошел в спальню. Через десять минут она заглянула туда и увидела, что он уже надел форму и берет. Через полчаса, после одного–единственного телефонного звонка, его армия в полном составе собралась перед стадионом «Црвены звезды».

Одну из самых кровавых своих акций Аркан осуществил в районе боснийского города Сасина. Для наблюдения за ходом операции он устроил командный пост в офисе менеджера отеля «Санус». Оттуда он посылал своих людей с приказом задерживать мусульман–мужчин, изгонять женщин с детьми и грабить дома. Нажива стала главной целью «Тигров». Свидетель этих событий сообщил репортеру «Los Angeles Times»: «Когда они заходили в брошенный мусульманский дом, двое из них обычно направлялись в кухню и выносили кухонную утварь, другие искали телевизор и видеомагнитофон, третьи перекапывали сад в поисках спрятанных драгоценностей. Людей Аркана всегда легко узнать. У них под ногтями грязь от копания в земле». Захватывая мусульман в Сасине, «Тигры» доставляли их в штаб–квартиру Аркана в отеле. Одних допрашивали и избивали, других запирали в бойлерной площадью пять квадратных метров. В течение более чем трех дней «Тигры» держали там тридцать мужчин и одну женщину без пищи, воды и нормальной вентиляции. После этого пленных отвезли на автобусе к холму напротив деревенской церкви. Всех, кроме двоих, убили и зарыли в общей могиле. Через год их тела были эксгумированы. По оценкам Государственного департамента США, за время военных действий «Тигры» Аркана уничтожили 2000 человек. Им перерезали горло, вешали и убивали другими способами.

Преступления Аркана хорошо задокументированы. Сербское общество было прекрасно осведомлено о них. Милошевич не ограничивал доступ в Интернет, не запрещал спутниковые антенны, не преследовал борцов за права человека. Белградский диссидент Филип Давид сказал мне коротко и ясно: «Мы знали». Но вместо того чтобы выразить возмущение и осудить Аркана, сербы сделали из него героя.

Те, кто наблюдал за прославлением Аркана, сравнивают это с почестями, которые американцы воздавали в свое время Джону Готти и Аль Капоне. Однако в этом сравнении недооцениваются порочность Аркана и шумиха в сербской прессе. Регулярно появляясь в суперпопулярном шоу «Minimaxovision», Аркан представал в образе обаятельного парня, способного очаровать даже представителей среднего класса страны. Во время одного из этих публичных появлений он объявил о женитьбе на поп–звезде Чеке, а позже сообщал о грядущем рождении их детей. Телевидение транслировало свадьбу в прямом эфире.

Война не только прославила Аркана, но и обогатила его. Патриотизм служил оправданием широкомасштабному мародерству. С помощью «Тигров» он сосредоточил в своих руках торговлю нефтью и завладел черным рынком. Кто–то в шутку назвал торговые районы Белграда «Арканзасом». Как большинство мафиози, Аркан стремился легализовать награбленные богатства. Он хотел стать президентом футбольного клуба–чемпиона, что обеспечило бы ему международный престиж и еще большую популярность на родине. Когда руководство «Црвены звезды» отказалось продать ему клуб, Аркан решил создать свою собственную «Црвену звезду». Для начала он купил команду в Косово и очистил ее от преобладавших в ней албанцев. В 1996 году он приобрел белградский клуб «Обилич», полупрофессиональную команду, десятилетиями обретавшуюся в низших дивизионах.

Львиной долей своей привлекательности «Обилич» был обязан названию. Милош Обилич — народный сербский герой. В 1389 году сербы потерпели поражение на Косовом поле, что на века предопределило ход сербской истории. Накануне этой судьбоносной битвы герой пробрался в лагерь турок и заколол султана Мурада отравленным кинжалом. Очевидно, Аркан воображал себя современным Обиличем. Он изменил цвет формы клуба на желтый, отдав дань «Тиграм», и сделал тигра его символом. Изображение этого животного встречает посетителей штаб–квартиры клуба. Оно присутствует на рекламных щитах стадиона и на дверцах принадлежащих клубу автомобилей.

Под руководством Аркана клуб почти сразу добился огромного успеха. В первом же сезоне после вхождения в высший дивизион он выиграл национальный чемпионат. Аркан любил рассуждать о причинах этого успеха: его игроки получали больше всех в стране; он запрещал им пить перед матчами и ввел военную дисциплину. Однако его противники совсем иначе объясняли головокружительный взлет «Обилича». Ходили слухи, будто однажды Аркан пригрозил прострелить коленную чашечку нападающему команды соперника, если тот забьет гол в ворота «Обилича». Другой футболист рассказал корреспонденту английского футбольного журнала «Four–Four–Two», что его заперли в гараже на время матча с «Обиличем».

Послания Аркана противникам были вполне откровенны. Значительную часть болельщиков «Обилича» составляли ветераны–боевики. «Тигры» на джипах «эскортировали» судей по дороге к стадиону. Во время матчей они скандировали: «Гол забьешь — живым не уйдешь» или «Мы сломаем вам ноги, ходить будете на руках». Как отмечали английские газеты, игрокам приходилось подчиняться этим требованиям. Фанаты нередко целились в них из пистолетов.

У Аркана вошло в привычку заходить во время перерыва между таймами в раздевалку команды–соперника и устраивать скандалы. Однажды игроки «Црвены звезды», чтобы избежать этого, просто отказались уйти после первого тайма с поля. Они бродили по бровке и даже мочились здесь же, прямо на траву, лишь бы не встречаться с Арканом. После другого матча нападающий «Црвены звезды» Перика Огненович пожаловался: «Это не футбол, а самая настоящая война. Думаю, мне лучше уехать из этой страны».

Став чемпионом, «Обилич» получил право выступать в Лиге европейских чемпионов. Но европейские футбольные чиновники не пожелали видеть Аркана на своих стадионах. Они запретили клубу участвовать в соревнованиях. Желая обойти этот запрет, Аркан ушел из клуба и поставил вместо себя свою жену Чеку. Чтобы разгадать этот трюк, не требовался прокурор из Гааги. Когда я брал интервью у Чеки, она сказала мне: «Я была президентом. Он — моим советником». И рассмеялась.

В континентальном чемпионате «Обилич» лавров не стяжал. Аркан не осмелился запирать игроков из мюнхенской «Баварии» и других именитых европейских клубов в гаражах. В скором времени дела команды не заладились и в национальном чемпионате. Руководители других сербских клубов поняли, что победа Аркана обошлась им слишком дорого, и осмелились объединиться против него. «Они созвонились и решили: "Больше мы этого не допустим"», — сказал мне директор театра и футбольный обозреватель Горчин Стоянович. Столкнувшись с объединенной оппозицией, Аркан все реже прибегал к угрозам. «Обилич» начал скатываться в середину турнирной таблицы.

Существует множество версий, почему в январе 2000 года Аркан был застрелен в холле «Intercontinental Hotel», где любил утром выпить чашечку кофе и позаниматься в тренажерном зале. По одной из них, сын Милошевича Марко возмущался, что Аркан захватил монополию на черном рынке; по другой — в устранении Аркана была заинтересована тайная полиция. Он слишком много знал, и его легко можно было заманить в Гаагу и заставить дать показания против Милошевича. А может быть, он просто пал жертвой бандитских войн за сферы влияния. Однако есть и другое объяснение, подкупающее своей поэтической справедливостью. Непосредственной причиной его гибели мог быть «Обилич». Его партнерам не понравилось, что он присваивал себе слишком большую долю прибыли от продажи игроков. Они решили, что больше не могут иметь с ним дело. Некогда он использовал футбол для уничтожения людей, а теперь футбол уничтожил его самого.

IV

В Белграде всегда существовала небольшая либеральная оппозиция Милошевичу. Их час пробил примерно в то самое время, когда убили Аркана. Невзгоды принесли сербам прозрение. Что дала им десятилетняя война, кроме международной изоляции и галопирующей инфляции? Затевая кампанию против Милошевича, лидеры либералов привлекли для участия в демонстрациях две организации — студенческий союз и «Делие». Еще с конца 1980‑х годов Милошевич опасался, что искренняя приверженность членов «Делие» делу сербского национализма может помешать его циничным махинациям. В 2000 году так и случилось.

Болельщики «Црвены звезды» любят говорить, что именно благодаря им произошли политические перемены. Действительно, в рядах защитников баррикад и парней, штурмовавших правительственные здания в надежде найти доказательства коррупции Милошевича, постоянно мелькали их футболки. Они уходили со стадиона, чтобы сразиться с полицией возле виллы Милошевича. Там члены «Делие», вроде Крле и Дразы, призывали оппозиционных политиков «спасти Сербию от этого сумасшедшего дома». Во время матчей они пели: «Слободан, убей себя». Говорили, будто во избежание подобных выступлений приближенные Милошевича скупали билеты на игры и распространяли их среди сторонников режима.

Сербы поместили свержение Милошевича в 2000 году — назовем это революцией «Црвены звезды» — в пантеон великих антикоммунистических восстаний. Они видят в нем завершение «бархатной революции», начавшейся в 1989 году. Но изменило ли это восстание нацию? Имело ли оно такой же преобразовательный эффект, как вступление Гавела в Пражский дворец или президентство Валенсы? Чтобы измениться, сербам мало было избавиться от наследия диктатора Милошевича, как русские избавились от наследия Ленина. Им нужно было также низвергнуть Аркана, зловещего кумира страны, с пьедестала.

Когда я приехал в Белград, его образ преследовал меня всюду. Спустя два года после революции «Црвены звезды» и три года после смерти Аркана его физиономия красовалась на глянцевых обложках таблоидов и майках тинейджеров. Афиши на фонарных столбах возвещали о матче по кикбоксингу, посвященном памяти команданте.

«Обилич» — самый грандиозный памятник этому человеку. Его стадион из стали и стекла — самое современное здание в Белграде. Бывший офис Аркана располагается в башне, выходящей окнами на поле. По посткоммунистическим меркам это весьма примечательное помещение. Мрамор, персидские ковры, на книжной полке обрамленная фотография великого воина в боевом облачении. На массивном деревянном столе — бронзовая статуя Аркана с чемпионскими медалями «Обилича» на шее. Дальний угол комнаты отведен под коллекцию мечей. Она призвана напоминать о средневековом воине Милоше Обиличе, чей портрет на холсте маслом висит здесь же. На полке на самом видном месте лежит коробка с лазерным прицелом для снайперской винтовки.

Здесь, в бывшем офисе Аркана, меня удостоила аудиенции его вдова, поп–звезда Чека. Она вошла в комнату с сигаретой в руке. Все мне рассказывали о ее теле. Увидев ее, я понял, что они имели в виду. Блестящая зеленая блузка едва прикрывала огромные накачанные силиконом груди. В этом не было ничего необычного. Чека прославилась тем, что появлялась на матчах «Обилича» в обтягивающем костюме с расцветкой под леопарда. Она села в кожаное кресло напротив меня. Перед встречей переводчик предупредил меня, чтобы я аккуратнее подбирал слова. Семья Аркана, сказал он, все еще общается с его бывшими приспешниками. Разумеется, лишние неприятности мне были ни к чему. Поездив с «Обиличем» по Европе, Чека приобрела опыт общения с западными журналистами. Она понимала, что необходимо разрушить военно–криминальную ауру вокруг имени ее мужа. «Это ужасно — связывать политику и спорт. Я осуждаю любую попытку превратить игру в политику», — сказала Чека с выражением искреннего отвращения на лице. Она все время твердила: «Это всего лишь бизнес, игра».

Чека не представляла собой ничего особенного, и ей легко простили всё зло. Однако она долгие годы участвовала в политике экстремизма. Во время войны она давала концерты в пользу ультранационалистической политической партии Аркана. «Вы можете стать такими же счастливыми, как я, — присоединяйтесь к Сербской партии единства», — заявляла она со сцены своим многочисленным поклонникам. По свидетельству сайта Сербской партии единства, она продолжает кампанию по защите сербского народа от «белой чумы несербских национальностей». Руководство партией Аркана осуществляется из ее дома. Прошлым летом на концерте, посвященном памяти Аркана, на стадионе «Црвены звезды» 100000 фанатов скандировали вместе с ней имя ее покойного мужа.

Грубоватое обаяние и примитивная танцевальная музыка в стиле «турбофолк» сделали ее воплощением знаменитой фразы Ханны Арендт о банальности зла. «Я — мама команды, — сказала она. — Так они воспринимают меня. Я хочу, чтобы мои игроки выглядели лучше всех, и поэтому покупаю им костюмы от Армани». Она рассказала о предстоящей поездке на матч «Всех звезд» NBA в Атланту и говорила о том, какое удовольствие получает, украшая офис Аркана.

После смерти Аркана под руководством Чеки «Обилич» не добился особых успехов. В этом нет ничего удивительного, ведь клуб существует лишь как дань памяти одному человеку и всему, что он собой олицетворял. После интервью Чека пригласила меня посетить музей клуба. Главный менеджер «Обилича», бывший игрок, показал мне его экспонаты, главным образом медали и фотографии. Центр экспозиции — стена, обклеенная фотографиями, иллюстрирующими историю возрождения «Обилича» под руководством Аркана. Указав на его портрет, мой гид с гордостью произнес: «Наш отец». Премьер–министр Сербии Зоран Джинджич часто играл в футбол. Отчасти потому, что действительно любил эту игру, отчасти ради имиджа молодости и силы, который она создавала. Избранный в 2000 году Джинджич позиционировал себя как реформатора, намеренного устранить все негативные последствия правления Милошевича. Реализация программы приводила к неизбежному столкновению с организованной преступностью, бюрократией и связанными с мафией спецслужбами. Определенные слои населения ненавидели его за антиинфляционную политику и тесные отношения с европейскими и американскими лидерами, бомбившими Белград. В подобных обстоятельствах Джинджич нуждался в имидже а-ля Кеннеди.

В начале марта 2003 года Джинджич без предупреждения явился на стадион, чтобы принять участие в матче между чиновниками аппарата правительства и офицерами полиции. Озадаченные полицейские не знали, как им играть против премьер–министра. Следует ли поддаться ему или же, наоборот, играть с удвоенной силой, чтобы потом можно было похвастаться победой над самым могущественным сербом? Должно быть, в конце концов они решили играть с ним точно так же, как и с любым другим соперником. В ходе матча Джинджич повредил ахиллово сухожилие. После этого он в течение нескольких недель передвигался на костылях. 12 марта в обеденный перерыв он вышел из машины и медленно двинулся к зданию правительства. Человек в одежде рабочего административно–хозяйственной службы направил на него пистолет «геклер–кох G3». Пуля попала в сердце.

Убийство Джинджича всколыхнуло всю страну. Возмущенные и потрясенные сербы осознали наконец важность его планов по искоренению организованной преступности. Полиция хватала всех, до кого могла дотянуться. Спустя пять дней после начала чистки дошла очередь и до Чеки. Ее арестовали за то, что она встречалась с людьми, подозревавшимися в убийстве премьер–министра.

Под дворцом Чеки полицейские обнаружили потайной бункер. Потребовалось несколько часов, чтобы проникнуть внутрь. В бункере находился целый склад оружия, боеприпасов, глушителей и лазерных прицелов, вроде тех, что я видел в офисе. Чеку месяц продержали в одиночной камере. Тем временем проверили ее финансовую деятельность, в особенности связанную с «Обиличем», и выявили многочисленные нарушения. Продавая игроков, Чека якобы помещала вырученные деньги на свои личные счета на Кипре и в Венгрии.

До сих пор в Сербии не занимались всерьез этой проблемой. Никто по большому счету не подверг сомнению идеологию сербского национализма, идею нравственного превосходства сербов над соседями и их вечной жертвенности. Убийство Джинджича было преподнесено ими как еще один пример несправедливости истории. И конечно, «Ультраплохие мальчики» «Црве–ны звезды» остаются ультраплохими. Тем не менее налицо определенные проявления недовольства национальной культурой бандитизма.

Чека приложила немало усилий, чтобы склонить общественное мнение на свою сторону. Голодовка с требованием освобождения закончилась вскоре после того, как началась.

Когда друзья организовали митинг по случаю ее тридцатилетия, собрались всего 1500 человек — ничтожно мало по сравнению со 100000 на ее последнем концерте на стадионе «Црвены звезды». В результате, после того как она провела за решеткой четыре месяца, суд признал ее заключение неконституционным. Однако впервые в Сербии зло сбросило с себя личину банальности и обнажило свою сущность.

Глава 2

Как футбол объясняет порнографию религиозных распрей

I

Они горланят песни о нашей погибели. Мы по колено в крови фениев^1. Их 44000, и почти все они — протестантские болельщики футбольного клуба «Глазго Рэйнджерс». На своем домашнем стадионе «Айброкс–Парк» они могут петь все, что им заблагорассудится. Ненавидишь проклятых фениев — хлопай в ладоши. Мы, 7000 болельщиков традиционно католического футбольного клуба «Селтик» из Глазго, сидим в гостевом секторе стадиона, за воротами. Сдавайтесь или умрете. Хотя камеры наблюдения отслеживают каждое движение на трибунах, кажется, что шеренга полисменов в желтых плащах — единственное препятствие на пути воинственных болельщиков команды хозяев. С ружьем или пистолетом в руках.

За полчаса до начала игры болельщики «Глазго Рэйнджерс» предприняли попытку с улицы проникнуть в сектор гостей. Когда путь им преградила конная полиция, они вскинули руки в приветствии и запели гимн империи «Правь, Британия». Само собой разумеется, они не сомневаются, что Британия должна править ирландскими католиками, кельтами. По сравнению с остальными жестами и песнями это уже не кажется оскорблением. Болельщики «Глазго Рэйнджерс» носят оранжевые майки и размахивают оранжевыми знаменами в память о свергнувшем в 1688 году католическую монархию Вильгельме Оранском, или короле Билли, как они его называют. Современные наследники короля Билли также в большой чести. Панегирики в адрес Добровольческих сил Ольстера и Ассоциации обороны Ольстера вытканы на шарфах и запечатлены в песнях. Когда болельщики «Глазго Рэйнджерс» поют «Hello, hello, we are the Billy Boys»2, они отождествляют себя с бандой, преследовавшей католиков Глазго в период между двумя мировыми войнами. В 1920‑х годах «The Billy Boys» («Ребята Билли») создали местное отделение ку–клукс–клана.

Встречи «Рэйнджерс» и «Селтика» всегда отличаются особой ожесточенностью и чрезвычайно взрывоопасны. Их соперничество породило множество легенд: болельщиков вражеского клуба не берут на работу; фанатов в футболках цветов своей команды, оказавшихся на территории противника, убивают. Это не просто вражда неуживчивых соседей. Это нескончаемая борьба между католиками и протестантами.

Последствия дерби «Селтик» — «Рэйнджерс» говорят сами за себя. По сведениям группы активистов, ведущих наблюдение за религиозными группами в Глазго, в дни матчей число поступлений в отделения «Скорой помощи» в девять раз превышает средний показатель. За последние семь лет восемь насильственных смертей имели самое непосредственное отношение к этим встречам. Так, в мае 1999 года спустя два с половиной часа после очередного матча в полицейском журнале были зарегистрированы следующие преступления, совершенные болельщиками «Рэйнджерс»:

Карл Макграорти, 20 лет, ранен в грудь стрелой из арбалета на выходе из паба «Селтик».

Лайэм Суини, 25 лет, в зеленой майке (цвет «Селтика»), избит четырьмя хулиганами в китайском ресторане.

Томас Макфадден, 16 лет, ножевые ранения в грудь, живот и пах. Погиб после просмотра матча по телевизору в ирландском пабе.

Напряженность на стадионе нарастала. Сквозь полицейское оцепление яростно прорывался прыщавый рыжеволосый юнец в оранжевой футболке, размахивавший британским флагом.

Он прямо исходил желчью. Когда он выкрикнул: «Мы по колено в крови фениев», я уже не сомневался, что он не шутит. Ему подпевал стоявший рядом мужчина, должно быть, его отец. Все это происходит в Глазго, который подарил миру Адама Смита, Фрэнсиса Хатчесона и многих видных представителей северного крыла британского Просвещения. Чарлз Ренни Макинтош создал неповторимый архитектурный облик города. Даже когда на Глазго обрушились невзгоды постиндустриальной эпохи, он не проникся реакционным духом. Его политические предпочтения определяли либералы–яппи из лейбористской коалиции. Оказавшись на Бьюкенен–стрит с ее деловой суматохой, неизбежными Starbucks, процветающими торговцами–иммигрантами и впечатляющим модернистским концертным залом, действительно начинаешь верить, что стоишь на городском перекрестке, где, как предсказывает политолог Фрэнсис Фукуяма, кончается история.

По мнению большинства социологов, города, подобные Глазго, преодолели древний трайбализм. Так гласила теория модернизации, восходящая к Карлу Марксу и усовершенствованная в 1960‑х годах академиками вроде Дэниела Белла. Правительство США опиралось на нее в своей внешней политике, а в 1990‑х годах ее взяли на вооружение поборники глобализации. Согласно этой теории, развиваясь экономически, общество развивается политически — становится либеральным, терпимым, демократическим. Разумеется, проявления расизма неизбежны в среде рабочего класса и борьба с бедностью может оказаться трудной задачей, но для того и существуют структуры общественной безопасности. Теоретики глобализации подчеркивали, что бизнес, по всей вероятности, будет играть определенную роль в этом триумфе терпимости. Возникнет единая массовая развлекательная культура, телевизионные комедии и кинороманы свяжут расы и народы узами общих поп–стандартов. В результате бизнес повсеместно распространит мульти–культурализм.

Действительно, клубы «Селтик» и «Рэйнджерс» стремятся превратиться в международные капиталистические организации и развлекательные конгломераты. Их руководители понимают, что они должны перерасти вековое религиозное противостояние. Грэм Сунесс, менеджер «Рэйнджерс» в конце 1980 — начале 1990‑х годов, сказал, что его клуб стоит перед выбором между «успехом и сектантством». В то время он полагал, что они выбрали первое. Как и руководство «Селтика», менеджеры «Рэйн–джерс» делали все возможное, чтобы выйти за пределы сравнительно небольшого шотландского рынка.

Так, они рассылали каталоги одежды представителям шотландской и ирландской диаспор в Северной Америке и пытались перейти из шотландской высшей лиги в более крупную и богатую английскую лигу.

На поле капиталистические устремления более чем очевидны. Когда протестанты приветствуют забитый гол, их подбадривает капитан команды, длинноволосый итальянец Лоренцо Аморузо с внешностью фотомодели 1980‑х годов. Размахивая руками, он призывает их петь антикатолические песни как можно громче. Ирония очевидна: Аморузо католик, как и большинство игроков «Рэйнджерс». С конца 1990‑х годов в этой поддерживаемой протестантами команде почти столько же католиков, сколько и в «Селтике». Их игроки приезжают из Грузии, Аргентины, Германии, Швеции, Португалии и Голландии — лучшие из лучших. Спортивные результаты важнее религиозной чистоты.

Тем не менее, руководители «Рэйнджерс» не очень–то стараются обуздать религиозный фанатизм. Они продолжают распространять оранжевые футболки. Из репродукторов стадиона «Айброкс» звучат песни, провоцирующие болельщиков на антикатолические выходки. В кульминационный момент «Simply the Best» Тины Тернер сорокатысячная толпа скандирует: «Долбаный папа!» Менеджеры клубов поощряют межнациональную рознь и очень редко противодействуют ей, потому что она способствует бизнесу. Даже на глобальном рынке они находят сторонников, придающих значение этнической идентичности и жаждущих вступить в экзистенциальную борьбу за права своего племени. Если они перестанут скандировать экстремистские

лозунги, клубы потеряют деньги. С самого начала соперничества «Селтик» и «Рэйнджерс» получили прозвище «Old Firm» («Старая фирма»): бытует мнение, будто они сговорились извлекать выгоду из взаимной вражды.

Теория модернизации объясняет подобную вражду множеством причин — конкуренцией за рабочие места, материальным неблагополучием и т. д. Но Глазго живет иначе. Дискриминация постепенно сходит на нет. Уровень безработицы в нынешнем Глазго не выше и не ниже, чем в остальной Британии. Вопреки логике истории город хранит традиции футбольного трайбализма, потому что извлекает из него некое порнографическое удовольствие.

II

Накануне матча «Старой фирмы» я сидел в пабе «The Grapes», излюбленном месте болельщиков «Рэйнджерс», расположенном на южном берегу реки Клайд. Над стойкой бара висят открытки с изображением королевы Елизаветы. Стены увешаны фотографиями игроков «Рэйнджерс» в рамках и флагами Британской империи. Снаружи здание паба выкрашено в роялистский синий цвет. Забредающих сюда чужаков считают потенциальными лазутчиками из стана болельщиков «Селтика». Чтобы легче освоиться в пабе, я попросил одного приятеля отрекомендовать меня в этих кругах. Однако мои связи не произвели особого впечатления на подвыпившую публику. Они рассмеялись, когда я назвался Фрэнком. «Это не уменьшительное от Фрэнсис? — осведомился один из них. — Ты ведь не Тим, а?» И никто не горел желанием беседовать с журналистом, который, как они подозревали, непременно потом высмеет их убеждения. Довольно скоро я отказался от затеи взять интервью и, сидя за стойкой бара, принялся неуклюже заигрывать с двумя единственными женщинами в пабе. Неожиданно парень, которого все называли Дамми, обнял меня за плечо и, дыша в ухо парами виски, сказал: «В 1979 году я как–то раз шестнадцать часов подряд надирался в баре недалеко от Буффало».

Дамми представился Джеймсом, но предпочитал имени прозвище. В нем, по его словам, есть отчаянность, а это главное качество киношных гангстеров. Дамми старался выглядеть крутым малым. Он продемонстрировал мне два свежих шрама на лице от удара ножом в драке из–за причитавшихся ему денег: «Это только за последние полгода». Но подобные драки, как и карьера крутого парня, в прошлом. Ему уже за сорок, у него морщинистое лицо, жена, дети–подростки и легальный бизнес. Его фирма устанавливает леса на строительных площадках.

Родом Дамми с западного побережья Шотландии, но живет в английском промышленном городе в нескольких часах езды на автомобиле от Глазго. Его отец перевез семью на юг на волне миграции промышленности в 1960‑х годах. С собой он прихватил шотландскую гордость и любовь к «Рэйнджерс». Дамми перенял у него и то и другое и мечтает однажды вернуться в Глазго. «Это тебе не Флорида, — сказал он, навалившись животом на стойку и пытаясь привлечь внимание бармена. — Это самое замечательное место на земле. Там даже вода вкуснее. И англичан нет. Народ что надо!»

Дамми счел своим долгом сделать из меня поклонника «Рэйнджерс». «Не может быть, чтобы ты, умный человек, тем более умный американец, интересуясь футболом, не полюбил "Глазго Рэйнджерс". "Селтик" — это террористы. Все эти их песни об ИРА — как можно петь такое после 11 сентября?» После двух стаканов дешевого виски за его счет эти доводы стали казаться мне не такими уж безосновательными. Но главное в кредо Дамми — форма, а не содержание. Он питал поистине всепоглощающую страсть к любимой команде. Ткнув пальцем в свои футбольные трусы, как у игроков «Рэйнджерс», Дамми сказал: «Я люблю футбольный клуб "Глазго Рэйнджерс". Доведись мне выбирать между ним и работой, я бы выбрал его. Доведись мне выбирать между ним и женой, я бы выбрал его». И впрямь, примерно шестнадцать уик–эндов в год он предпочитает «Рэйнджерс» своей жене: собирает друзей, выпивает два больших стакана виски на дорогу, садится в автомобиль, ставит кассету с протестантскими песнями и отправляется в дальний путь на север.

Среди футбольных болельщиков есть прослойка хулиганов. На одном конце этого спектра располагаются настоящие головорезы вроде печально известных поклонников таких британских клубов, как «Милуолл» и «Кардифф Сити». Их главная цель — «выбивать дурь» из людей (включая собратьев–болельщиков). Впрочем, подобные бандиты встречаются нечасто, и многим из них запрещено посещать матчи в крупных городах — Глазго, Манчестере, Лондоне. Дальше, чуть ближе к полюсу здравомыслия, идут широкие массы пролетариата. Если головорезы обычно объединяются в опасные банды, то пролетарии довольно безобидны — они встречаются, чтобы выпить пинту–другую, и ездят на матчи в арендованных автобусах. Они, как правило, не склонны к насилию, у них есть работа и семья. Но, как и многие британцы, накачавшись пивом, пролетарии становятся агрессивнее. На уик–эндах они любят затеять склоку с таксистом–болельщиком, поддерживающим «Селтик», или устроить потасовку возле бара, где собираются фанаты вражеской команды. Дамми — типичный представитель люмпен–пролетариата. Обычно футбольных болельщиков вроде Дамми выставляют в карикатурном виде. Их изображают невежественными закомплексованными шовинистами, доведенными до ярости экономическим неблагополучием. Но обнаружить эти свойства у болельщиков «Рэйнджерс» оказалось затруднительно. Они прекрасно знают свою историю. Дамми, к примеру, весьма связно поведал мне о шотландском протестантизме: «В 1646 году в Портадауне…» Несмотря на подпитие, он так и сыпал датами.

Как утверждает Дамми, история «Селтика» и «Рэйнджерс» восходит к XVI веку. Реформация затронула Шотландию сильнее, чем любую другую страну в Европе. Двигаясь на север от своих опорных пунктов в Глазго и Эдинбурге, последователи Джона Нокса искореняли оплоты католицизма, прибегая в некоторых случаях к этническим чисткам. Иерархи шотландской протестантской церкви приговаривали к смерти эдинбургских студентов за сомнения в существовании Бога — и безжалостно преследовали католиков. К концу XVIII века в Глазго насчитывалось тридцать девять католических и сорок три протестантские общины.

Но спустя триста лет с начала Реформации в шотландском обществе вновь возникли очаги католицизма. Когда картофельная чума вызвала в Ирландии страшный голод, тысячи обитателей Изумрудного острова перебрались в Глазго в поисках пропитания. Это были самые необразованные и бедные ирландские эмигранты, которые не могли купить билет до Бостона или Нью–Йорка. Оказавшись во враждебном окружении, они были вынуждены замкнуться в своей среде. Фактически в Глазго сформировалась система апартеида. У католиков были свои школы. Их не брали на работу протестантские предприятия — они создавали свои собственные. В 1888 году монах отец Уолфрид заложил основы католического футбольного клуба, получившего название «Селтик».

Уолфрид создал «Селтик» из страха. В конце XIX века у католиков были все основания тревожиться по поводу влияния богатых протестантских миссионеров, раздающих бесплатный суп и ведущих активную проповедническую деятельность. Нужно было срочно чем–то занять католическую молодежь в свободное время, иначе пустоту заполнили бы протестантские организации. Уолфрид надеялся, что победоносный футбольный клуб способен развеять миф о неполноценности католиков. И «Селтик» действительно преуспел. Ему было за что бороться: он выиграл четыре из шести чемпионатов лиги.

Протестантская Шотландия отнюдь не была безучастным свидетелем успехов католического клуба. Спортивная пресса призывала шотландскую команду вернуть себе звание чемпиона. Поначалу «Рэйнджерс» не исповедовали каких–либо особых религиозных или политических взглядов. Но когда возникло их соперничество с «Селтиком», протестантская Шотландия навязала клубу эти взгляды, и постепенно он стал воспринимать их как свои собственные.

Встречи двух команд поначалу проходили в сравнительно спокойной атмосфере, но маховик насилия быстро набирал обороты. В течение двух первых десятилетий XX века костер межнациональной розни разгорался все сильнее. Протестантская кораблестроительная компания Harland and Wolff, которая перевела свои производственные мощности из Белфаста в Глазго, привезла с собой тысячи рабочих–протестантов, презиравших католиков. Однако новая верфь не принесла компании удачи. В 1920‑х годах, когда промышленность Германии и США переживала бурный рост, Шотландия испытала все невзгоды Великой депрессии — на десять лет раньше других стран. В условиях сильной конкуренции за рабочие места неизбежно обострились религиозные противоречия, и деятели шотландской церкви заговорили об ирландской угрозе. Вот тогда–то «Старая фирма» и показала себя впервые. «The Billy Boys», приверженцы «Рэйнджерс», и болельщики «Селтик» — банды «McGrory Boys» («Ребята Макгрори») и «McGlynn Push» («Напор Макглинна») — беспощадно сражались друг с другом, пуская в ход ножи и пистолеты.

По мнению прессы, в моральном плане «Селтик» и «Рэйнджерс» ничем не отличаются друг от друга. На стадионе «Септика» под открытым небом проводились католические богослужения; многие в руководстве клуба поддерживают борьбу ирландцев Ольстера за присоединение к Ирландской республике; в 1990‑е годы все его директора были католиками. Тем не менее между клубами существуют значительные различия. «Селтик» довольно скоро стал приглашать под свои бело–зеленые знамена некатоликов. В «Рэйнджерс» незадолго до Первой мировой войны непротестантов не принимали даже на должности уборщиков. Более того, функционеры клуба, женатые на католичках, не получали повышения по службе. «Рэйнджерс» стал трибуной для протестантских политиков. Клуб посылал команды в Белфаст для участия в благотворительных матчах. Сборы от них шли на нужды североирландских отделений Ордена оранжистов. Это антикатолическое братство, судя по всему, существует лишь для того, чтобы проходить грозным маршем через католические кварталы каждый год 12 июля, в день победы короля Билли в битве при Бойне в 1690 году. В этот день стадион «Айброкс» превращается в центр празднеств. Официальная история «Рэйнджерс» открыто называет его «протестантским клубом для протестантов».

Несмотря на события послевоенной истории — деколонизацию, борьбу за гражданские права, либерализацию, руководство «Рэйнджерс» до недавнего времени упорно придерживалось установленных принципов. Весьма символично, что религиозная стена, возведенная вокруг «Рэйнджерс», рухнула одновременно с Берлинской стеной в 1989 году, в эпоху «бархатной революции». Новый президент клуба Дэвид Мюррэй под давлением менеджера Грэма Сунесса подписал контракт с бывшим игроком «Селтика», католиком Морисом Джонстоном. (Отец Джонстона был протестантом и болельщиком «Рэйнджерс», а сам он едва ли ревностно исповедовал католицизм.) Правда, принимая это решение, они руководствовались исключительно деловыми соображениями. Привлеченные большими доходами от телевизионной трансляции футбольных матчей, в 1980‑х годах на сцену вышли представители нового поколения капиталистов, более искушенные, нежели мошенники–любители и буржуа–филантропы, правившие бал до них. Дэвид Мюррэй, к примеру, сколотил состояние, будучи стальным магнатом. Хотя его вряд ли можно было назвать человеком прогрессивных взглядов, он тем не менее понимал, что религиозные предрассудки являются финансовым тормозом. Мюррэй опасался, что Европейская футбольная федерация наложит на «Рэйнджерс» крупные санкции, если клуб не изменит свою кадровую политику. Кроме того, он понимал, что, полагаясь только на протестантов и закрывая доступ талантливым игрокам других вероисповеданий, «Рэйнджерс» просто не в состоянии конкурировать с такими грандами европейского футбола, как мадридский «Реал» и «Милан», импортировавшими звезд из католической Латинской Америки.

Привлечение игроков–католиков не могло не вызвать протест у поклонников клуба. Собираясь у стадиона «Айброкс», болельщики сжигали шарфы, сезонные билеты и возлагали венки в знак траура по протестантскому духу «Рэйнджерс». Фан–клубы Северной Ирландии приняли резолюцию, запрещавшую их членам ездить на матчи в Глазго и приобретать товары с символикой «Рэйнджерс». На улицах Белфаста сжигали фигурки Грэма Сунесса.

Став Джеки Робинсоном шотландского футбола, Джонстон постоянно подвергался опасности. Болельщики «Селтика» называли его предателем. Повсюду на стенах домов появились граффити: «Коллаборационистам лучше не играть без наколенников». Какое–то время казалось, что авторы этой угрозы — или их сторонники — вполне могут претворить ее в жизнь. Спустя месяц после перехода Джонстона в «Рэйнджерс» полиция задержала нескольких болельщиков «Селтика», которые якобы планировали его убийство. В целях предосторожности Джонстона каждый вечер отправляли в Лондон на зафрахтованном самолете. Впоследствии он поселился в хорошо охраняемом доме неподалеку от Эдинбурга. В конце 1990‑х годов Джонстон навсегда покинул Шотландию, обосновавшись в окрестностях Канзас–Сити.

Джеки Робинсон в свое время в значительной мере способствовал изменению культуры бейсбола, постепенно изжившей расизм. Как ни странно, влияние Джонстона имело противоположный эффект.

Игроки «Рэйнджерс» начали брать с собой в поездки портрет королевы и вывешивать его в раздевалках. В Северной Ирландии стали появляться их фотографии в компании с членами протестантских вооруженных формирований. Ходили слухи, будто они загадили раздевалку «Селтика», которую «Рэйнджерс» арендовал на один матч. Мориса Джонстона застукали за исполнением «Sash», баллады антикатолического содержания. Его примеру следуют все более многочисленные новобранцы «Рэйнджерс» католического вероисповедания, распевая песни, оскорбляющие их религию.

Чем можно объяснить эту странную перемену? Глазго — отнюдь не огромный город. Его жители регулярно сталкиваются со звездами футбола в пабах и на улицах. Если игроки не проявляют должного патриотизма в отношении своего клуба, это может существенно осложнить им жизнь. Их уже и так ненавидит половина города, и им совсем ни к чему вызывать недовольство еще и собственных поклонников. Такое положение дел усугубляет религиозную разобщенность. Покидая в 1991 году клуб, Грэм Сунесс заявил на пресс–конференции: «Я никогда не был сторонником религиозного фанатизма, но он всегда будет царить на "Айброкс"». Когда в пабе Дамми сказал мне: «Я никогда не возьму на работу болельщика "Селтик"», я понял смысл слов бывшего менеджера «Рэйнджерс».

III

На следующий день, когда я собирался на стадион, служащие отеля заверяли меня, что на «Айброкс» мне ничто не угрожает. В большинстве своем они не ходят на матчи между «Рэйнджерс» и «Селтиком», несмотря на важность этого события в жизни города, но тем не менее испытывают чувство гражданской гордости. «Подождите, — окликнула меня портье в холле отеля. — Расстегните куртку». Незадолго до того я рассказал ей, что страдаю дальтонизмом в слабой форме. Теперь она решила убедиться, что я не в роялистском синем, ольстерском оранжевом или ирландском зеленом и не спровоцирую агрессию пьяных головорезов. Все здравомыслящие жители Глазго рекомендовали мне всячески подчеркивать нейтралитет. «Носите черное», — посоветовал мне один знакомый. Я уже успел убрать в чемодан все свитера и майки опасных цветов. Завершив процедуру проверки, портье рассмеялась: «Полный порядок. Помните: их угрозы — всего лишь слова».

Все мои попытки сохранить во время игры нейтралитет потерпели неудачу. Хотя я представился американским писателем, мои соседи на трибуне для болельщиков «Селтика» не желали ничего знать. Один из них, по имени Фрэнк, сидевший рядом со мной, объяснил мне, что происходит на поле: «Добро против зла». Другой сосед повязал мне на шею «бойцовый ирландский» шарф. Самозабвенно распевая балладу Роджерса и Хаммерстейна «You'll Never Walk Alone», он схватил меня за руку и поднял ее вверх.

Когда «Селтик» забил гол, кто–то, сдавив меня в объятьях, выдернул из кресла. При этом мобильный телефон выпал у меня из кармана и приземлился двумя рядами ниже. Вся наша трибуна повернулась в сторону болельщиков «Рэйнджерс» и запела о подвигах ИРА. Слов я не знал и не всегда мог разобрать их из–за ирландского акцента, но понять отдельные фразы не составляло труда: долбаная королева, оранжевые ублюдки. Фрэнк переводил мне текст, сколько мог, а потом признался, что дальше совсем неприлично.

Подбадриваемые болельщиками, игроки «Рэйнджерс», проявив, наконец, осмотрительность — черту, присущую адептам сурового кальвинизма, — стали аккуратнее играть в обороне. Нападающие все чаще оказывались на половине поля соперника. Их усилия увенчались тремя безответными голами. Когда протестанты запели об «ублюдках фениях», нам не оставалось ничего другого, как показать им средний палец.

«Рэйнджерс» выиграли со счетом 3:2. Объяснение такому результату было одно: вялая и пассивная защита «Селтика». Слышал я и другое мнение о причине поражения: «Если бы этому чертовому оранжисту дали свисток…» Еще один болельщик обозвал судей «масонами в черном». Разумеется, все болельщики вечно недовольны судьями. Зачем осуждать за проигрыш любимую команду, когда есть на кого взвалить вину?

Болельщики «Селтика» не составляют исключения, но они превзошли всех остальных. Обвинения в адрес «масонов в черном» появились на плакатах, на страницах епархиальной газеты и в статье священника–иезуита Питера Бернса. Изучив отчеты о футбольных матчах в газете «Glasgow Herald» за несколько десятилетий, отец Берне выяснил, что судьи не засчитали шестнадцать голов, забитых «Селтиком», и всего четыре, забитых «Рэйнджерс». «Селтик» забил два «сомнительных пенальти», тогда как «Рэйнджерс» — восемь. «На основании этих данных можно сделать вывод, — пишет он в стиле беспристрастного ученого, — что судей отнюдь не беспочвенно обвиняют в пристрастном отношении к "Рэйнджерс", по крайней мере, в матчах с "Селтиком"». Когда сторонники «Селтика» выступают с подобными обвинениями, они обязательно ссылаются на мемуары игрока «Рэйнджерс», рассказывающего, как бывший судья говорил ему, что некоторыми своими победами «Рэйнджерс» обязан телефонным звонкам. Затем они вспоминают о том, как в 1996 году игрок «Селтика» был удален только за то, что перекрестился, выйдя на поле. Судья назвал это умышленным провокационным жестом.

В нейтральной прессе жалобы болельщиков «Селтика» определяют одним словом: паранойя. Считается, что католики выдумывают совершаемые против них преступления, потому что культивируют идею страдания. Сначала кажется, что они невинные жертвы. Но чем внимательнее изучаешь факты, тем более обоснованными выглядят предъявляемые им претензии. Болельщики «Селтика» имеют обыкновение смешивать старинные истории с недавними событиями. Так, иезуитское исследование Бернса, обвинившего шотландских рефери в предвзятости, основывается на газетных материалах 1960‑х годов.

Шотландским католикам вообще свойственно путать прошлое с настоящим. Несомненно, еще и сегодня они испытывают на себе последствия вековых предрассудков. Но если попросить их привести примеры притеснений и оскорблений со стороны шотландских протестантов, они начнут вспоминать истории, рассказанные им отцами и дедами: как католиков не брали на работу, исключали из университета и не позволяли жениться на протестантских девушках. Западная Шотландия была местом, где, по словам романиста Эндрю О́Хагана, «птицы на деревьях поют протестантские песни».

Воспоминания о прошлом омрачают настоящее. Когда разумные люди призывают к созданию новой светской школьной системы, что повлекло бы за собой отмену финансирования приходских учебных заведений, некоторые католики видят в этом признаки второго пришествия Джона Нокса. «Мы должны стараться быть невидимками или страдать от дискриминации», — пишет литературный критик Патрик Рейли. Они выступали с шумными протестами, когда вновь созданный шотландский парламент занял старинный Зал собраний Шотландской церкви. Никого не волнует, что протестантская Шотландская церковь стала оплотом либерализма и раскаивается в своем антикатолическом прошлом. Не имеет значения и то, что парламент занял здание всего лишь на время.

Откровенной дискриминации больше нет, но предрассудки сохраняются. Выслушивая язвительные насмешки болельщиков на стадионе «Айброкс», католики уверены, что среди этих фанатиков есть члены Шотландского парламента и противники католических школ. Им приходится постоянно быть начеку.

IV

Дамми в спортивном свитере в пятнах от «Гиннеса» и джинсах — типичный футбольный болельщик. Доналд Финдлей таковым не выглядит. На нем брюки в полоску и флотская куртка, пошитая из шикарной ткани с улицы Сэвил–Роу^3. Жилет пересекает цепочка золотых карманных часов с миниатюрной короной. Лицо украшают ухоженные бакенбарды а-ля Гилберт и Салливан. На стадионе «Айброкс» его так и называют: Бакенбарды. Он один из лучших адвокатов Шотландии и обожает театральные эффекты, соответствующие его вычурному внешнему виду. Финдлей славится тем, что вытаскивает из передряг самых безнадежных клиентов, в том числе хулиганов из обоих отделений «Старой фирмы». Своим красноречием он доводит присяжных до слез.

После матча я встретился с Финдлеем в баре отеля. Несмотря на блестящую адвокатскую карьеру, отмеченную громкими успехами, в первую очередь его всегда будут воспринимать как бывшего вице–президента «Рэйнджерс». Посещая матчи на стадионе «Селтик–Парк», он обычно сидел на трибуне для руководства команды соперников. Всем своим видом Финдлей выражал презрение к тому, что происходит вокруг. Когда болельщики «Селтика» осыпали его со всех сторон проклятиями, он невозмутимо дымил трубкой. Стоило «Рэйнджерс» забить гол, он вскакивал с кресла и подчеркнуто демонстративно приветствовал успех своей команды — один посреди моря уныния. Всем известно, что Финдлей не отмечает день рождения только из–за того, что он приходится на день святого Патрика. Вместо него он празднует 12 июля — годовщину победы короля Билли.

Однажды майским вечером 1999 года его вице–президентству в «Рэйнджерс» неожиданно пришел конец. Подвыпивший Финдлей пел в караоке: «Мы по колено в крови фениев», обняв одного из игроков своего клуба за плечи. Футболисты и руководители клуба собрались, чтобы отметить победу над «Селтиком». Ликуя по этому поводу, он повторил слова, которые несколько поколений болельщиков «Рэйнджерс» произносили каждую неделю. Однако никого из них не снимали при этом на видеокамеру, чтобы затем передать кассету в редакцию «Daily Record». В тот весенний вечер, когда Финдлей поднял кружку пива и проклял католиков, болельщики «Рэйнджерс» устроили расправу над тремя молодыми поклонниками «Селтика». Один из них скончался, другой находился в критическом состоянии.

Не совпади эти события, Финдлею, возможно, и удалось бы отстоять свою репутацию в прессе. Но в сложившихся обстоятельствах никакие оправдания помочь не могли. В тот самый день, когда в газете появилась статья о Финдлее, он вышел из состава руководства «Рэйнджерс». Спустя несколько месяцев, в течение которых все мало–мальски известные в Шотландии люди выстраивались в очередь, чтобы обрушиться на него с обвинениями, Финдлей купил пачку снотворного и предпринял неудачную попытку самоубийства. Университет Сент–Андруса, где он шесть лет был ректором, отказался от намерения присвоить ему почетную степень. Шотландская коллегия адвокатов взыскала с него штраф в размере 3500 фунтов.

Финдлей оказался в центре дискуссии общенационального масштаба. Великий шотландский композитор Джеймс Макмиллан, открывая Эдинбургский фестиваль, заявил: «Доналд Финдлей далеко не одинок. К сожалению, в нашем обществе очень много подобных людей». Он сказал, что Шотландия больна «сомнамбулическим религиозным фанатизмом». Журналисты называли Финдлея позором нации. Но были у него и защитники. Даже некоторые менеджеры «Селтика» говорили о его добросердечии. В ходе дебатов вокруг Доналда Финдлея возник важный вопрос по поводу «Старой фирмы»: все эти разговоры об убийствах и терроризме — просто забава или признак нечистой совести?

Спустя три года после этих событий Финдлей остается одним из пяти самых состоятельных адвокатов Шотландии. Его реабилитировали, и теперь он регулярно высказывается в прессе и появляется на телевидении. У партии тори нет более выдающегося представителя в Шотландии. Тем не менее след скандала все еще тянется за ним, превратившись в настоящее наваждение. Получив согласие Финдлея на интервью, я разработал хитроумный план, как втянуть его в разговор на эту щекотливую тему. Но его не пришлось претворять в жизнь. В самом начале нашей беседы он сказал: «Что касается кассеты: мне нужно было бороться. Я должен был потребовать показать мне хотя бы одного человека, которого я преследовал из–за его вероисповедания, цвета кожи и так далее». Выступив против представителей политкорректных элит, он сумел бы доказать, что песни — не более чем безобидная традиция. «Болельщики команд–соперников всегда задирают друг друга. Это же футбол. Разве вы хотите быть по колено в крови фениев? Я думаю, нет».

Как и многие преданные поклонники «Рэйнджерс», Финдлей не из Глазго. Он родился в рабочей семье приверженцев тори из маленького городка Коуденбит на востоке Шотландии. И как большинство болельщиков «Рэйнджерс», он не был ревностным протестантом. «Я не религиозный человек. Честное слово, сколько я ни пытался поверить в Бога, этому невозможно научиться». Он унаследовал лишь веру в монархию и унию Англии с Шотландией и потому с пренебрежением относился к шотландским католикам, питающим нежные чувства к своей исторической родине Ирландии. Желая подчеркнуть, что считает себя именно британским гражданином, Финдлей шутливо — так, во всяком случае, мне показалось — провозгласил: «Если при виде войск, марширующих под знаменами королевы, у вас не наворачиваются на глаза слезы, то пропадите вы пропадом!»

Футбольный клуб «Глазго Рэйнджерс» фактически заменил собой Шотландскую церковь. Он дает возможность людям вроде Финдлея следовать традициям предков и не отрываться от своих корней.

«Ни в коем случае нельзя с предубеждением относиться к человеку из–за его религиозных взглядов, — сказал мне Финдлей. — Если бы я захотел взять в секретарши черную лесбиянку–католичку, это нормально. Но разве вы не имеете права заявить, что у вас нет времени на католическую религию и что это просто идолопоклонство?» Он говорил тоном профессора юридической школы, задающего своим слушателям риторические вопросы. Я решил, что этим нападки на католицизм ограничатся. Но не тут–то было. «Разве это преступление — считать, что исповедоваться священнику, который исповедуется Богу, нелепо и унизительно? Или что папа обречен на вечные муки?» По его мнению, шотландцы имеют право говорить, что «священники погрязли в роскоши, в то время как их окружает нищета».

Шотландское общество парадоксально по своей сути. На сегодняшний день дискриминация в нем, по большому счету, искоренена. Католики имеют равное с протестантами представительство в университетах и на высоких должностях. Тем не менее предубеждение против них сохраняется. В Шотландии никогда не было движения за гражданские права католиков, и их положение улучшается только благодаря процессу глобализации. Многие судостроительные верфи и сталелитейные заводы Глазго, руководители которых явно отдавали предпочтение протестантам при приеме на работу, закрылись во время энергетического кризиса 1973 года. Значительная часть выживших промышленных предприятий перешла во владение американцев и японцев, «не столь озабоченных защитой стен Лондондерри от вавилонской блудницы»4, по выражению критика Патрика Рейли. Католики обрели социальное равноправие, не заставив при этом Шотландию считаться с их верованиями. Вот почему шотландское общество защищает и даже поощряет Доналда Финдлея, болельщиков «Рэйнджерс» и их идеологию.

V

На следующий день после матча «Старой фирмы» я отплыл в Белфаст по неспокойному зимнему морю. Последняя крупная волна ирландской эмиграции спала около 40 лет назад. Но каждый раз, когда встречаются «Селтик» и «Рэйнджерс», эта волна поднимается вновь. Несколько тысяч жителей Северной Ирландии, католики и протестанты, отправляются на паромах в Глазго на встречу со «Старой фирмой». Социолог Рэймонд Бойль подсчитал, что 80% болельщиков «Селтика» в Белфасте совершают за год 16 поездок на матчи своей команды. Они тратят на это сотни, иногда тысячи фунтов.

К тому моменту, когда я поднялся на паром, большинство североирландских болельщиков уже вернулись домой. Остались лишь самые отчаянные, стремившиеся выжать как можно больше пива из своего уик–энда. В прошлую пятницу из Каррик–фергаса, что в десяти минутах морем от Белфаста, отработав полдня, отплыли в Глазго водители грузовиков, строительные рабочие, бармены. У некоторых не было ни билетов на матч, ни надежды раздобыть их. Они начали пить еще на пароме, располагающем двумя барами с широким ассортиментом напитков, и после этого уже не останавливались. Тридцатидвухлетний Джимми, неформальный лидер группы, спал в Глазго на полу в номере друга в обнимку с бутылкой вина, чтобы сподручнее было регулировать уровень алкоголя в крови. На обратном пути в Белфаст, где его ждала жена, Джимми влил в себя еще пять пинт.

Поскольку паромы переправляют болельщиков как «Селтика», так и «Рэйнджерс», на борту соблюдаются неписаные правила поведения. Сторонники принимающей команды могут петь что угодно и как угодно громко. Небольшие группки сторонников команды гостей своих симпатий не афишируют и не перечат оппонентам. Я плыл на последнем воскресном пароме. Моими попутчиками были в основном болельщики принимающей стороны — «Рэйнджерс», а также семейные пары, ездившие в Глазго за покупками, и представители среднего класса, навещавшие родственников. О том, что днем ранее состоялся очередной матч «Старой фирмы», напоминала лишь расположившаяся на корме шумная пьяная компания.

Большинство болельщиков «Рэйнджерс» выполняли требования этикета. В пестрой толпе, где неизбежно присутствуют католики, запрещено задирать друг друга. Однако состояние болельщиков отнюдь не способствовало сдержанности. Светловолосый, худощавый Джимми в спортивном костюме затянул песню. За ней последовала другая. Зазвучали уже знакомые слова: король Билли, ублюдки фении.

Я угостил их пивом, что было встречено большим энтузиазмом. Джимми пригласил меня разделить с ними компанию в уже и так забитом до отказа углу парома. «Я знаю все, что ты хочешь знать. Спрашивай, я отвечу на любой вопрос».

Но прежде чем я успел задать вопрос, он начал хвастать, что дружит с парнем, который одевается, как талисман клуба «Рэйнджерс». Тем временем товарищи Джимми продолжали петь свое антикатолическое попурри, с особым смаком произнося слова «долбаный папа».

Джимми присоединился к ним. Поставив кружку с пивом на стол, он положил мне руку на плечо. «Фрэнки, приятель, скажи "долбаный папа", — попросил он. — Мы не будем с тобой разговаривать, пока ты не скажешь это. Ну давай. "Долбаный папа". Так приятно произносить эти слова».

Друзья Джимми — две девицы лет двадцати с небольшим, усатый плотник Джон Рой, водитель грузовика Ральфи и шестеро парней помоложе — поддержали своего лидера. Они начали хлопать в ладоши и ритмично напевать: «Долбаный папа!» Одна из девиц обратилась ко мне: «Не будь чертовым фением, Фрэнки. Ну давай же, скажи "долбаный папа"». Я пожал плечами, огляделся, не наблюдает ли кто–нибудь еще эту сцену, и попытался воспроизвести эту фразу в виде риторического вопроса. На мотив песни «Camptown Races» они запели: «Фрэнки протестант. Ду–да, ду–да».

Наше громогласное пение с рефреном «долбаный папа» явно не нравилось остальным пассажирам. На протяжении всего плавания Джимми обменивался весьма красноречивыми взглядами с мужчиной среднего возраста в свитере. Люди, сидевшие неподалеку от нас, выражали откровенное неудовольствие, высказывая колкие замечания в наш адрес. «Испортили нам поездку. Я заплатила 40 фунтов не за то, чтобы выслушивать оскорбления», — пожаловалась одна женщина стюардессе. Та немедленно подошла к нам и сказала: «Мне очень жаль, но вы все же должны остановиться. Правила есть правила. Это в ваших же интересах». Она предупреждала нас уже во второй или в третий раз. «Когда мы прибудем в Белфаст, — продолжала стюардесса, — с вами там разберется служба безопасности». Если бы они были трезвы, угроза, возможно, и возымела бы действие. «Ладно. Отлично, — отозвался Джимми и вдруг указал на меня пальцем. — Все это устроил вот этот американский протестант». Стюардесса повернулась и ушла.

Между Шотландией и Ирландией — или, точнее, между Глазго и Белфастом — существует тесная связь. Это особенно бросается в глаза в Белфасте. У «Селтика» и «Рэйнджерс» в центре города есть свои магазины, торгующие символикой и атрибутикой. Действующие в его окрестностях фан–клубы «Рэйнджерс» выполняют также функции отделений ордена оранжистов. Таксист Билли отвез меня в свой клуб, расположенный в центре района, который некогда был протестантским, но потом вдруг очень быстро превратился в католический. В клубе есть бар, стоят бильярдные столы, телевизор для просмотра матчей и ряды кресел для проведения собраний. Его завсегдатаи привычным жестом закатывают рукава, чтобы продемонстрировать татуировку «Gers» на предплечье. Он похож на осажденную врагами крепость. Здание окружает высокий забор. На флагштоке реет шотландский флаг. Автомобильная стоянка перед фасадом завалена мусором. «Нам не до внешнего лоска, лишь бы выстоять», — пояснил Билли, перехватив мой взгляд. Он указал на каменную протестантскую церковь через дорогу. Ее трижды сжигали дотла. В Северной Ирландии матчи «Старой фирмы» сопровождаются такими же беспорядками, как в Глазго. Если в Глазго насилие носит бессистемный характер и ограничивается стычками пьяных хулиганов, чьи пути случайно пересеклись, то в Северной Ирландии на границах между католическими и протестантскими районами сражения происходят регулярно. В день моего приезда из Шотландии такое сражение произошло в Лондондерри. На сей раз матч «Старой фирмы» совпал с ежегодным протестантским маршем через город, а такое совпадение взрывоопасно. В телевизионных новостях показывали горящие автомобили, группы католиков, двигавшиеся в центр города, чтобы воспрепятствовать маршу протестантов, полицейские кордоны, не пропускавшие католиков, которые стреляли в них петардами. Отмечались случаи поножовщины и перестрелок.

Главная причина столь трепетного отношения жителей Северной Ирландии к «Старой фирме» заключается в том, что по эту сторону Ирландского моря у них нет ничего подобного.

Но так было не всегда. Когда–то здесь существовали два клуба: католический «Селтик» из Белфаста и протестантский «Линфилд». Однако в 1949 году католический отряд полиции расформировали, и вскоре менеджеры белфастского «Селтика» решили, что не могут более полагаться на протестантскую полицию. Годом ранее они наблюдали, как полисмены–протестанты приветствуют голы, забитые футболистами «Линфилда». Когда же на поле хлынули болельщики «Линфилда» и принялись избивать игроков белфастского «Селтика», ломая им ноги, полисмены не двинулись с места. Постепенно вслед за белфастским «Селтиком» со сцены сошли все остальные католические клубы Северной Ирландии. Лишившись соперников, североирландцы обратили взоры к Шотландии.

На пароме Джимми то впадал в игривое настроение, то начинал говорить вполне серьезно. Потягивая пиво, он откинулся в кресле и взгромоздил ноги на стол. «В Глазго не то что у нас. — Он сделал паузу. — Там можно ходить по улице в футболке "Рэйнджерс", и с тобой ничего не случится. А здесь речь идет о жизни и смерти, приятель. Они настоящие звери. Убивают маленьких детей». В Глазго, по его словам, царит странная атмосфера некого политического эскапизма. Дело отнюдь не в том, что все здесь оставляют политические убеждения дома. Как раз наоборот. Люди вроде Джимми могут демонстрировать в Шотландии свои политические пристрастия, причем самым фанатичным образом. Разница по сравнению с Северной Ирландией заключается в том, что на стадионе в Глазго можно громко выражать свои убеждения, не опасаясь последствий.

Перед прибытием в Белфаст друзья Джимми начали постепенно приходить в себя. Один из них, в оранжевой футболке «Рэйнджерс», облепившей тучные телеса, прыгал по палубе, напевая «Bouncy Bouncy». «Если ты можешь делать Bouncy Bouncy, ты — Тим». Его футболка была единственным ярким пятном, выделявшимся на фоне ночного неба. Когда мы прибыли в порт, он надел флотскую ветровку, застегнул молнию до подбородка и проверил, не высовывается ли футболка из–под куртки. Натянув на глаза синюю бейсболку «Nike», он повернулся ко мне. «Все в порядке», — произнес он и растворился в толпе.

На пристани пассажиры пожаловались представителям круизной компании на поведение нашей группы. Но обещанной службы безопасности нигде не было видно. Подобные нарушения, происходящие в связи с матчами «Старой фирмы», считаются слишком мелкими, чтобы заниматься ими. В ожидании багажа, который должен был приехать по ленточному конвейеру, Джимми разговаривал с женой по мобильному телефону. Она отчитывала его за долгое отсутствие. Он уговорил меня ночевать не в отеле, а у него. Джимми настоял на том, чтобы

сначала заехать выпить в фан–клуб «Рэйнджерс» в Каррикфергасе вместе с водителем грузовика Ральфи. В Белфасте весьма рискованно просить таксиста отвезти вас в фан–клуб «Рэйнджерс», особенно если вы пьяны и настроены немного размять мускулы. За рулем может оказаться болельщик «Селтика» или, хуже того, сторонник ИРА. Сообщив водителю, куда нам нужно, Джимми отследил его реакцию. Увидев, что равнодушное выражение лица таксиста не изменилось, он затянул песню, открыл заднюю дверцу и швырнул свою спортивную сумку на сиденье.

Как только мы тронулись, Джимми принялся звонить девушке из Эдинбурга, с которой Ральфи познакомился в баре после матча. Маленький усатый Ральфи, говоривший с сильным ольстерским акцентом, — воплощение закадычного друга — был очень ею увлечен. Дождавшись ответа, Джимми передал ему телефон. Мы покатывались со смеху, слушая его неуклюжие комплименты. «Она готова», — шепнул ему на ухо Джимми. Но, стоило нам выехать с площади перед паромной пристанью и свернуть на темную улицу, Ральфи неожиданно сказал девушке, что перезвонит позже. Его лицо исказил страх. «Черт возьми, Джимми, это та самая долбаная Фолс–роуд». Фоле пользуется печальной известностью как центр деятельности ИРА — место, где поклоннику «Рэйнджерс» грозит немедленное жестокое избиение. Джимми выхватил у Ральфи телефон и стал звонить друзьям в фан–клуб «Рэйнджерс» Каррикфергаса. Они смогли бы оказать нам поддержку. На худой конец, будут знать, где искать наши изувеченные тела. «В случае чего скажи, что ты американец, и никто тебя не тронет», — посоветовал мне Джимми. Как только он набрал номер, впереди появился знак автострады. Три дня загула лишили их способности ориентироваться в пространстве. Джимми стукнул в перегородку из плексигласа, отделявшую нас от водителя, и показал ему большой палец. С огромным облегчением они с Ральфи затянули песню: «Мы на первом месте в лиге, мы на первом месте в лиге, и ты это знаешь». При этом Джимми торжествующе потрясал руками над головой.

Глава 3

Как футбол объясняет еврейский вопрос

— Хочешь почитать?

— Да, у тебя есть что–нибудь полегче?

— Как насчет брошюры «Знаменитые спортсмены–евреи»?

Фильм «Самолет!», 1980 г.

I

В юности я думал, что великие еврейские атлеты появляются примерно раз в десятилетие, если с генофондом все обстоит благополучно. Так, в 1960‑х годах блистал питчер из «Лос–Анджелес Доджерс» Сэнди Коуфакс, в 1970‑х — пловец Марк Спитц. Но затем последовали долгие годы затишья. Правда, мы с отцом подозревали, что некоторые выдающиеся спортсмены той эпохи все же имели еврейское происхождение, хотя и не считались евреями — вроде маранов, переживших преследования испанской инквизиции^5. Особенно мой отец был непреклонен в отношении долговязого энергичного первого бейсмена из «Атланта Брэйвс» Сида Брима. В самом деле, его имя и фамилия давали определенные основания для соответствующего вывода. Однако сегодня мне вспоминаются некоторые детали, говорящие не в пользу этой версии. Сид Брим любил поговорить о своей страсти к охоте и работал водителем грузовика. Да, он носил усы, как у Марка Спитца, но к тому времени они лет двадцать как уже вышли из моды в нашей общине. Очевидно, нам просто очень хотелось, чтобы Брим оказался евреем.

Еще до того как Брим захватил воображение нашей семьи, мне на глаза попалась история о клубе «Хакоах» из Вены, победителе чемпионата Австрии 1925 года. Триумф «Хакоах» пришелся на то время, когда австрийский футбол представлял собой золотой стандарт стиля и стратегии. Хотя его встречи с другими великими клубами того времени можно пересчитать по пальцам, в этих матчах «Хакоах», как правило, одерживал уверенные победы. Судя по тем свидетельствам, которыми мы располагаем, на протяжении короткого периода времени футболисты–евреи составляли одну из лучших команд на планете.

Впервые «Хакоах» привлек мое внимание, когда однажды в бывшей комнате моего дяди в доме деда и бабки я обнаружил изрядно потрепанную книгу под названием «Знаменитые спортсмены–евреи» с множеством черно–белых фотографий. Когда в восьмилетнем возрасте я завладел ею, она быстро стала моей любимой книгой. Она была издана в начале 1950‑х годов — в эпоху великих американских спортсменов–евреев, таких как квотербек из «Чикаго Беарз» Сид Лакман и первый бейсмен из «Детройт Тайгерс» Хэнк Гринберг. В книге всячески подчеркивалось их этническое происхождение. Насколько мне помнится, это была хвалебная песнь достижениям евреев и одновременно их ассимиляции, но преимущественно последней. На обложке книги отсутствовала звезда Давида, и она не содержала анекдотов на тему, как Гринберг пропустил решающую игру в конце сезона ради участия в церемонии, посвященной празднику Йом–киппур. Именно поэтому рассказ о «Хакоах» сразу бросился мне в глаза. Команда совершенно не скрывала своего еврейского происхождения. Клуб носил название на иврите, а надписи на футболках игроков свидетельствовали об их принадлежности к иудаизму.

Другими словами, эта история с самого начала показалась мне фантастической. Последовавшие затем поиски дополнительной информации еще больше усилили это ощущение. Я отправился в Вену, заручившись обещанием помощи со стороны ученых и лидеров еврейской общины. От них я узнал имена престарелых венских евреев, которые могли что–то помнить о чемпионате Австрии по футболу 1925 года. С 1940 года еврейская диаспора в Вене сократилась с 200000 до 7000 человек. В это число входят иммигранты из стран бывшего советского блока и небольшая группа израильтян, перебравшихся сюда ради бизнеса. Основную массу составляют пожилые уроженцы Вены. У многих из них дети обосновались в США, а некоторые сами годами жили за границей, но потом вернулись в город своей юности, чтобы провести последние дни в привычной атмосфере. Поскольку большинство австрийцев с энтузиазмом приветствовали в 1938 году приход нацистов, венским евреямзачастую приходится искать оправдания тому, что они остаются здесь. Один профессор экономики на пенсии сказал мне на прекрасном американском английском: «Что поделаешь? Я знаю, что нет никого хуже австрийцев. Возможно, они снова так поступят. Но у меня в Вене интересы и друзья. Здесь комфортно».

Эти пожилые евреи с большим удовольствием говорили о прошлом, политике и своей любви к Соединенным Штатам, угощая меня обедом в китайском ресторане и пирожными в кофейне. К сожалению, все эти беседы не содержали ничего, что имело бы даже отдаленное отношение к футболу. Никто из них никогда не играл в него. Их родители считали эту игру слишком грубой и пролетарской для своих чад. Венские евреи были самыми настоящими буржуа. Кроме того, в пору триумфа «Хакоах» эти старики, в большинстве своем, еще ходили под стол пешком. «Может быть, кто–нибудь в Нью–Йорке сможет вам помочь», — говорили они мне. Я проехал полмира, чтобы меня посылали за ответами на мои вопросы обратно, в пропахший копченой рыбой «Забар» на Бродвее! Все то немногое, что можно было выяснить в Нью–Йорке и Флориде, где у меня были кое–какие источники информации, я уже знал. Те, кто застал «Хакоах» в период его расцвета, были слишком стары, чтобы вообще что–либо помнить, или уже отправились в мир иной. Мне удалось выяснить, что на сегодняшний день единственным летописцем «Хакоах» является шведский спортивный журналист из города Хесселбю по имени Гуннар Перссон, кропотливо собирающий сведения, имеющие хотя бы малейшее отношение к этому клубу. С его помощью я начал работу над историей этого еврейского чуда. Сегодня идея профессионального еврейского футбольного клуба представляется странной только потому, что лишь немногие еврейские футбольные клубы пережили Гитлера. Но в 1920‑е годы они существовали по всей Европе — в Будапеште, Берлине, Праге, Инсбруке, Линце.

Еврейские команды исповедовали не венгерский, австрийский или немецкий национализм, а сионизм. Задолго до того как Адольф Эйхман заставил евреев нашивать на одежду шестиконечные желтые звезды, некоторые из этих команд одевали своих игроков в сине–белую форму (цвета Израиля) со звездой Давида на футболках. Их названия на иврите — «Хагибор» («Герой»), «Бар Кохба» (вождь восстания иудеев против римлян во II веке н. э.), «Хакоах» («Сила») — носили недвусмысленный националистический оттенок.

Эти клубы являлись продуктами политической доктрины. Представители еврейской элиты были убеждены в том, что спорт вообще и футбол в частности защитят их от проявлений антисемитизма. Полемист Макс Нордау, один из отцов–основателей сионизма, разработал политическую доктрину «Muskeljuden–tum» («мускульный иудаизм»). Он утверждал, что жертвы антисемитизма страдают от болезни, называемой им «Judendot» («еврейское горе»). По его мнению, жизнь в грязных гетто делала евреев слабыми и нервными. «На узких улицах гетто, — писал Нордау, — мы разучились ходить бодрой походкой; в погруженных во мрак домах, куда не проникают солнечные лучи, мы привыкли нервно моргать; из–за постоянного страха преследований мы стали говорить тревожным шепотом». Для того чтобы противостоять антисемитизму и искоренить «Judendot», евреям нужно было просто возродить физическую культуру. Им нужно было стать сильными. Нордау прописывал «мускульный иудаизм» в качестве лекарства от «еврейского горя». Он писал: «Мы хотим сделать слабое тело еврея здоровым, могучим и подвижным». В своих статьях и лекциях он призывал вкладывать средства в гимнастические залы и спортивные площадки, ибо спорт «укрепляет тело и дух».

«Мускульный иудаизм» отнюдь не был плодом досужей фантазии. Лидеры еврейских общин Центральной Европы услышали призывы Нордау. Из 52 олимпийских медалей, полученных Австрией в период между 1896 и 1936 годами, евреи завоевали 18 – и эта пропорция в 11 раз превышает их долю в населении страны. Наряду с успехами в индивидуальных видах спорта, особенно в фехтовании и плавании, евреи добились большого прогресса и в футболе. В 1910–1920‑х годах евреи составляли значительную часть национальной футбольной сборной Венгрии. На короткое время спортивные достижения евреев сравнялись с их интеллектуальными достижениями. Описание болезненных, слабых евреев, приведенное Максом Нордау, вызывает не самые приятные ощущения и напоминает антисемитскую карикатуру. Возможно, это не случайное совпадение. Сионизм и современный европейский антисемитизм ведут свое происхождение из одного интеллектуального источника. Оба движения зародились на заре прошлого столетия, на волне радикальных социальных изменений, когда европейская интеллигенция ополчилась против ценностей эпохи Просвещения. Ее представители лелеяли научную расовую теорию, почти гомоэротическую озабоченность совершенствованием тела и романтическую идею родины. Никто из них не вспоминал о всеобщем братстве людей — идеале Французской революции.

Но фаза этой антипросвещенческой идеологии, потерпевшей поражение в войне и интеллектуально дискредитированной, давным–давно минула. На протяжении последних 50 лет европейская политика осуществлялась в противоположном направлении, вернувшись в русло рационализма и универсализма.

Вне всякого сомнения, эта идеология лежит в основе Европейского союза. Она предусматривает, что конфликты можно разрешать путем диалога и что общность интересов способна преодолевать самую глубокую вражду.

Эта либерализация мышления не избавила Европу от антисемитизма. Сегодня он распространен так же, как и на протяжении всей послевоенной эры, если не в большей степени. Присутствует он и в футболе. Однако это вовсе не означает, что европейский антисемитизм не претерпел изменений с довоенных времен. Теперь это совершенно другой зверь — уже не столь склонный к убийству, несколько укрощенный в результате глобализации. Благодаря иммиграции африканцев и азиатов евреи перестали быть главными объектами ненависти со стороны европейцев. Эти изменения нашли отражение в перипетиях еврейского футбола. Но прежде чем начать разговор о настоящем, необходимо совершить экскурс в прошлое и рассказать историю венского клуба «Хакоах».

II

В начале прошлого века представители революционных движений левого и правого толка поняли, каким большим политическим потенциалом обладает футбол. Социалистические молодежные клубы выступали спонсорами команд, а фашисты стремились попасть в популярные футбольные клубы. Осознал значение этой игры и небольшой кружок евреев–интеллектуалов в Вене. В эту группу входили дантист, юрист и Фриц Беда–Лернер, либреттист кабаре, который написал «Yes, We Have No Bananas». Они тоже хотели пропагандировать футбол от имени своего движения.

В 1909 году эта группа создала на основе принципов Макса Нордау атлетический клуб «Хакоах». В переводе с иврита это название означает «сила», и тем самым подчеркивалась цель клуба: демонстрация силы. Предполагалось, что клуб сломает привычные стереотипы, но в одном важном аспекте он остался верен им. Раньше любого другого футбольного клуба в мире «Хакоах» вступил в рыночные отношения. Он платил своим игрокам, и платил хорошо — примерно в три раза больше средней зарплаты рабочего. Это высокое вознаграждение в сочетании с идеологической миссией позволило «Хакоах» привлечь в свой состав звезд австро–венгерского футбола. В то время как в клуб принимались только игроки–евреи, тренировали их представители других национальностей, включая англичан, которые привнесли в стратегию игры новейшие разработки.

Концепция «Хакоах» таила в себе определенную опасность. У венских антисемитов, в принципе, не было поводов оскорблять евреев или устраивать с ними потасовки. «Хакоах» давал им прекрасный предлог. Болельщики команд–соперников обычно кричали с трибун его игрокам: «Drecskjude» («грязные евреи») и «Judensau» («еврейские свиньи»). Для защиты игроков «Хакоах» пользовался услугами телохранителей из борцовских и боксерских секций, которые также входили в состав клуба. Самым знаменитым из них был борец Мики Гершель. На фотографиях он напоминает персонаж Чарлза Атласа, а его мускулатура выглядит просто невероятной в мире, еще не знакомом с белковыми коктейлями и анаболическими стероидами. На базе группы Гершеля возникло постоянное формирование — нечто вроде службы безопасности общины, сотрудники которой стояли возле синагог, бросая красноречивые взгляды на потенциальных погромщиков.

Газетные статьи того периода вовсе не создают впечатления, что еврейская команда обладала какими–то особыми талантами. Но в них, тем не менее, встречаются упоминания об энтузиазме ее болельщиков и твердости духа ее игроков. Эти качества особенно ярко проявились в самый великий момент истории «Хакоах». До конца сезона 1924/25 года оставалось три игры, и во время очередного матча игрок команды–соперника столкнулся с вратарем «Хакоах», уроженцем Венгрии Александром Фабианом, когда тот уже схватил мяч. Фабиан упал на руку и так сильно повредил ее, что не мог далее выполнять функции голкипера. Правила того времени исключали возможность замены, при каких бы то ни было обстоятельствах. Поэтому Фабиан — с забинтованной рукой на перевязи — поменялся местами с правым крайним нападающим. Спустя семь минут футболисты «Хакоах» предприняли контратаку. Эрно Шварц отдал пас Фабиану, и тот за девять минут до конца матча забил победный гол, который в итоге принес клубу титул чемпиона.

В определенном смысле «Хакоах» достиг того, к чему стремились его основатели. Представители еврейской элиты, прежде считавшие футбол уделом неотесанных рабочих парней, стали финансировать клуб в надежде на то, что уважение, которое он завоюет среди неевреев, распространится и на них. Ассимилированные евреи, не желавшие до этого признавать или афишировать свою национальную принадлежность, начали заполнять стадион «Хакоах» на 18000 мест во втором районе Вены. Они рассказывали друг другу историю о том, как один нееврей, желавший, чтобы «Хакоах» победил команду — конкурента клуба, за который он болел, кричал: «Вперед, господа евреи!» Американский дипломат Эдмунд Шлехтер, живший в юности в Вене, писал в своих мемуарах: «Каждая победа "Хакоах" становилась еще одним доказательством завершения эры неполноценности евреев в сфере физической деятельности».

Руководство «Хакоах» применяло методы менеджмента, не устаревшие и по сей день. В межсезонье игроки клуба путешествовали по миру — подобно тому как сегодня «Манчестер Юнайтед» укрепляет свой бренд, совершая коммерческие туры по Дальнему Востоку и Америке. Однако «Хакоах» не продавал футболки, а пропагандировал идеи сионизма. Готовясь к визитам, клуб высылал вперед агентов, которые рекламировали «мускульный иудаизм» и распространяли билеты в компаниях, где служили евреи. Они привлекали толпы любопытных, желавших посмотреть на это чудо. В Нью–Йорке «Хакоах» собрал на стадионе «Поло Граунд» 46000 болельщиков. Литовские евреи ехали всю ночь на велосипедах, чтобы увидеть клуб. Такие поездки способствовали повышению уровня мастерства игроков «Хакоах». В матче с лондонской командой «Вест Хэм Юнайтед» они выиграли со счетом 5:1. Правда, некоторые вполне резонно указывают на то обстоятельство, что лондонцы, не принимая всерьез гастролирующих евреев, выставили против них в основном второй состав. Тем не менее, это большое достижение: до «Хакоах» ни одной команде с континента не удавалось победить английский клуб на английской земле — родине футбола.

Успех «Хакоах» имел самые неожиданные последствия. В 1925 году клуб посетил Нью–Йорк, где, на первый взгляд, отсутствовал свойственный Европе антисемитизм. Это произвело столь сильное впечатление на футболистов–евреев, что они начали эмигрировать за океан в массовом порядке. Лишившись в течение года девяти лучших игроков, менеджеры «Хакоах» всеми силами пытались возродить клуб, но их старания были напрасны. Остаток своей короткой жизни он, отчаянно сражаясь, постепенно опускался на дно высшего дивизиона австрийского футбола, пока в конце концов не вылетел из него. А позже его игрокам пришлось бороться за свою жизнь. В 1938 году, после присоединения Австрии к гитлеровской Германии, «Хакоах» закрыли, результаты всех его матчей аннулировали, а его стадион передали нацистской команде.

Вернувшись из Вены в Вашингтон, я отправился в библиотеку Музея холокоста. Ее научный работник порекомендовал мне посмотреть документальный фильм под названием «Der Fuhrer schenkt den Juden eine Stadt» («Фюрер дарит евреям город»), в котором фигурируют игроки «Хакоах». Фильм повествует о жизни концлагеря Терезинштадт в Чехии. Нацисты создали этот лагерь в качестве «потемкинской деревни» для демонстрации Красному Кресту и другим гуманитарным организациям. Здесь евреи слушали лекции и исполняли симфонии. О каком геноциде могла идти речь?

Довольные тем, что им удалось провести филантропов, нацисты решили предъявить Терезинштадт более широкой аудитории. Они поручили еврею Курту Геррону, комическому актеру и режиссеру, сделать документальный фильм. Работавший с Марлен Дитрих Геррон сделал себе имя в эпоху возрождения кинематографа времен Веймарской республики. Но теперь он снимал не ради профессиональной репутации или удовольствия, а чтобы угодить СС и тем самым спасти свою жизнь.

Нацисты поставили перед Герроном невыполнимую задачу. Они приказали ему снять фильм, не позволив принять участие в подготовке сценария и монтаже. Он погиб в Освенциме, так и не увидев хотя бы малую часть из 17000 футов отснятой им пленки. Жители Терезинштадта не поддались пропаганде. Никакие современные спецэффекты не смогли бы скрыть печаль на лицах людей, играющих в шахматы, или боязливую поспешность, с которой дети берут с тарелки бутерброды с маслом.

В угоду нацистам Геррон использовал присущий им стиль — культ тела. Женщины в шортах занимаются аэробикой. Обнаженный по пояс рабочий бьет молотом по стальной трубе на наковальне. Группа мужчин играет в футбол. Все это извращенная версия «мускульного иудаизма».

Голос за кадром. Каждый выбирает сам, чем занять свободное время. Футбольный матч — главное спортивное событие Терезинштадта.

В качестве футбольного поля используется двор бывшей военной казармы. Мужчины и мальчики сгрудились по периметру двора. На белых футболках игроков одной команды нашиты шестиконечные звезды — как у футболистов «Хакоах». Их соперники одеты в темные футболки.

Голос за кадром. В состав команд входит всего по семь человек из–за ограниченности пространства.

Игроки обмениваются рукопожатиями с судьей. Голос за кадром. Тем не менее болельщики с воодушевлением наблюдают энергичную игру от начала до конца.

Матч начинается. Некоторые футболисты в темных футболках играют вполне профессионально. Несмотря на небольшие размеры поля, они демонстрируют хороший дриблинг и умело закручивают мяч в ворота при угловых ударах. После каждого гола зрители в восторге вскакивают со своих мест.

В течение двух минут действие разворачивается без закадровых комментариев. На экране вместо поля появляется банное помещение — доказательство соблюдения гигиенических норм — с шеренгой голых мужчин, стоящих в душевых кабинках.

III

То, что спустя шестьдесят лет после окончания Второй мировой войны в Европе все еще существует антисемитизм, отнюдь не новость. Мало того, налицо все признаки его процветания: рост влияния ультраправых политиков во Франции и в Австрии, увеличение числа случаев физического насилия в отношении французских евреев, появление в прессе политических карикатур с крючковатыми носами, вызывающих ассоциации с классическими стереотипами. Тем не менее нужно проводить грань между антисемитизмом прошлого и настоящего.

Антисемитизм настоящего — это довольно странное и непривычное явление. Его нельзя назвать в полной мере ни социально приемлемым, ни социально неприемлемым. Вероятно, наиболее яркий пример такого странного отношения к евреям — это «Тоттенхэм», футбольный клуб из северного Лондона. Его болельщики называют себя «жиды» или «жиддо». Когда они произносят это название на диалекте лондонского простонародья «кокни», оно звучит как грубое ругательство. И правда, его подразумеваемое значение не из самых приятных. Когда приспешники английского фашиста Освальда Мосли проходили через еврейские кварталы лондонского Ист–Энда в 1936 году, они кричали: «Долой жидов!» Эту презрительную кличку использовали и многие другие юдофобы. Тем не менее болельщики «Тоттенхэма» носят это имя с гордостью и воспринимают в качестве комплимента.

Когда игрок «Тоттенхэма» отдает точный пас или наносит удар из–за пределов штрафной зоны, болельщики кричат нараспев: «Жиддо, жиддо», приветствуя его. Чтобы подбодрить свою команду в решающие моменты игры, они поют песню: «Кто, кто, кто поможет жиддо?» Они называют своих любимых игроков «евреи», хотя никто из них абсолютно не соответствует стандартам галахи. Когда в 1994 году в клуб пришел светловолосый немецкий нападающий Юрген Клинсманн, болельщики пели в его честь:

Чим–чимини, чим–чимини,

Чим–чим чуру.

Юрген был немцем

Но теперь он еврей.

Для непосвященного логическая связь между «Тоттенхэ–мом» и евреями не вполне понятна. Похоже, она не очень ясна даже болельщикам клуба — они просто не задумываясь следуют традиции. Но, насколько я понимаю, историческая связь заключается в следующем: хотя евреи есть во многих районах Лондона, в районе Стэмфорд, прилегающем к стадиону «Тоттенхэм», живут евреи–хасиды. Это иудеи–ортодоксы — старомодные, одевающиеся во все черное, не желающие ассимилироваться. Они дают хороший повод противникам «Тоттенхэма» для злословия в их адрес. Болельщики почти всех клубов третируют его за соседство с евреями, но наиболее непримиримые из них — поклонники «Челси», команды с противоположного конца города. Хотя в рядах последних ничуть не меньше евреев, чем среди болельщиков «Тоттенхэма», они распевают песни такого содержания: «Гитлер снова собирается травить их газом, мы не можем остановить их, жидов из "Тоттенхэма"» или «Отравите газом еврея, еврея, еврея, посадите его в печь, поджарьте его».

Поначалу болельщики «Тоттенхэма» либо игнорировали подобные выпады, либо отвечали на них своими собственными. И то и другое помогало мало. Тогда они решили прибегнуть к классическому трюку и объявили оскорбительное прозвище почетным званием. Ключевой момент этой трансформации наступил во время выездной игры против «Манчестер Сити» в начале 1980‑х. Противники «Тоттенхэма» пели:

Мы будем бегать вокруг «Тоттенхэма» с болтающимися членами сегодня вечером,

Мы будем бегать вокруг «Тоттенхэма» с болтающимися членами сегодня вечером,

Распевая: «У меня есть крайняя плоть, у меня есть крайняя плоть, у меня есть крайняя плоть, а у тебя нет,

У нас есть крайняя плоть, у нас есть крайняя плоть, а у вас нет».

Игроки «Тоттенхэма», вместо того чтобы молча проглотить обиду, призвали своих сторонников–евреев расстегнуть брюки и помахать обрезанными пенисами. Этот ответ был настолько неожиданным и остроумным, что их оппонентам пришлось прикусить языки.

Наиболее активные болельщики «Тоттенхэма» назвали себя «Армией жидов» и приняли в качестве символа израильский флаг. После удачных стычек с противником они выражали свою радость, отплясывая и распевая: «Жиддо, жиддо». К началу 1990‑х годов многие обычные поклонники «Тоттенхэма» стали воспринимать их в качестве авангарда, законодателей моды, заслуживающих уважения за маниакальную преданность клубу. В результате еврейская идентичность «Тоттенхэма» быстро распространилась и на обычных поклонников, став элементом культуры клуба. Перед матчами вдоль ведущих к стадиону улиц выстраивались торговцы, продающие майки с надписями вроде «Yid4ever»6 («Жиды навсегда»). Некоторым европейским футбольным грандам, таким как «Бавария» из Мюнхена, «Аустрия» из Вены, «Рома», недоброжелатели приклеили ярлык «еврейского» клуба. В большинстве случаев это объяснялось тем, что их первые болельщики в начале XX века происходили из среды еврейской буржуазии. Но только один клуб в мире способен превзойти «Тоттенхэм» по приверженности еврейству. Поклонники «Аякса» из Амстердама украшают трибуны израильскими флагами, которые можно купить перед игрой у входа на стадион. Светловолосые голландцы с пивными животами и нарисованной на лбу красной звездой Давида на матчах «Аякса» — незабываемое зрелище. В отличие от «Тоттенхэма», чьи официальные представители не способствуют пропаганде его еврейской идентичности, руководители «Аякса» сделали иудаизм частью морального кодекса своего клуба.

В 1960‑х годах «Аякс» отказался от свойственных европейскому футболу вязких стратегий, отбросив традиционные оборонительные схемы и взяв на вооружение более созидательный подход, в котором не было места строгому распределению ролей. Пресса назвала этот стиль «тотальным футболом». Его основателем был великий футболист и известный юдофил Йоханн Кройф. Весьма необычный предматчевый ритуал его клуба включал в себя раздачу кошерной колбасы и обмен шутками, намеренно пересыпанными фразами на идише. Перед каждой игрой футболист Яап ван Прааг обычно отпускал какую–нибудь еврейскую шуточку. Психотерапевт клуба — естественно, еврей — любил повторять: «Им нравится быть евреями, хотя они и не евреи». Больше всех этими традициями восхищаются израильтяне. Как пишет Саймон Купер в своей книге «Ajax: The Dutch, the War» («Аякс: голландцы, война»), многие израильтяне считали Кройфа евреем. Разумеется, это легенда, но он сам дал немало поводов для ее возникновения. Посещая Израиль, где живут родственники его жены, он носит ермолку с вышитым на ней номером 14, под которым когда–то выходил на поле.

Команды Кройфа были воплощением молодежной культуры хиппи, господствовавшей в Амстердаме в 1960‑х годах, а также захлестнувшей город волны юдофильства. В ту пору Голландия, как ни одна другая европейская страна, помогала Израилю и отстаивала интересы еврейского государства в ООН. В 1973 году, во время энергетического кризиса, вызванного бойкотом со стороны нефтедобывающих арабских стран, голландский премьер–министр ездил перед телекамерами на велосипеде, демонстрируя тем самым солидарность с израильтянами.

Тогда же сразу несколько евреев были избраны мэрами голландских городов. Все эти шаги имели культурный контекст: голландцы начали открывать для себя историю сопротивления своих соотечественников нацистскому вторжению. Они стали регулярно отмечать годовщину массовой забастовки в феврале 1941 года, устроенной в знак протеста против нацистской оккупации, и бережно хранят память об Анне Франк и голландской семье, которая прятала эту еврейскую девочку на чердаке своего дома в Амстердаме.

Однако голландцы скорее фабрикуют историю сопротивления, нежели открывают ее. Как отмечают в последние годы многие историки, они скорее сотрудничали с нацистами, чем сопротивлялись им. В результате холокоста в Голландии погибло евреев больше, чем в любой другой европейской стране. В космополитическом, терпимом Амстердаме идентификация с евреями в стиле «Аякса» вписывалась в концепцию пробуждения исторической памяти и покаяния. Дэвид Уиннер, автор книги «Brilliant Orange: The Neurotic Genius of Dutch Soccer» («Блестяще–оранжевый: невротический гений голландского футбола»), утверждает, что «Аякс» осуществляет «подсознательный акт солидарности с убитыми и пропавшими без вести евреями Амстердама».

Эта весьма великодушная интерпретация может содержать в себе изрядную долю социологической правды. Но в ней голландцы с их стремлением к искуплению представлены в слишком выгодном свете. На самом деле они проделали в этом направлении не такой уж большой путь, как им хотелось бы думать. У сочувствия к евреям на футбольном стадионе есть не только светлые стороны. Антисемитизм — это отношение к еврейской общине как к чуждому и опасному элементу, государству в государстве. На протяжении двухсот лет европейские евреи боролись с этими предрассудками. Даже сионисты вроде Макса Нордау, пропагандировавшего идею еврейского государства, в конечном счете мечтали об ассимиляции и ничего так не жаждали, как стать полноправными европейцами.

К сожалению, после холокоста и образования Израиля они ими так и не стали. Даже когда европейцы идентифицируют себя с евреями, как в случаях с «Аяксом» и «Тоттенхэмом», они демонстрируют, что те являются иностранцами, отличающимися от них. Они все еще относятся к евреям как к причудливым диковинкам, сводя их сущность к экзотическим символам — ермолкам, пейсам, звезде Давида.

Здесь прослеживается параллель с использованием американцами индейцев в качестве спортивных талисманов — «Вашингтонские краснокожие», «Кливлендские индейцы», «Семинолы штата Флорида». Можно утверждать, что такие названия — дань мужеству и боевому духу коренных жителей Америки. И не лучше ли относиться к аборигенам с уважением, вместо того чтобы убивать их? Но в этом рассуждении содержится существенный изъян. Американцы могут выказывать такого рода уважение только потому, что они истребили индейцев. Возражать против того, что их превратили в карикатурные образы, просто некому. Это лишь усугубляет проблему. Талисманы консервируют индейцев во времени, изображая их такими, какими они были в XIX веке, в эпоху завоевания дикого Запада, — в кожаных одеяниях и головных уборах из перьев. Невозможно представить, что потомки выживших индейцев смогут когда–нибудь покинуть свои резервации и интегрироваться в американское общество.

Такой же карикатурный образ был создан и в случае с европейскими евреями. Что бы они ни делали и как бы ни старались, европейцы видят в них чужаков, «других». Такое отношение подтверждает справедливость старого афоризма «Юдофил — это антисемит, который любит евреев».

Европа прошла после войны долгий путь и претерпела значительные изменения. Ужаснувшись тому, что произошло на их континенте, европейцы отвергли расизм, милитаризм и национализм. По иронии судьбы, эта политкорректность вошла в противоречие с позицией Израиля, отстаивающего свое право бороться с терроризмом военными методами. Сегодня антисемитизм в Европе мотивируется скорее бескомпромиссной приверженностью идеалам Просвещения, нежели традиционной ненавистью к убийцам Христа. Марк Лилла, политолог из Чикагского университета, писал: «Когда–то над евреями насмехались из–за того, что у них не было своего национального государства. Теперь же их критикуют за то, что оно у них есть. Многие западноевропейские интеллектуалы, включая тех, чья терпимость или даже симпатия к евреям не подлежит сомнению, находят политику Израиля непонятной. Причиной тому служит не антисемитизм и даже не антисионизм в обычном смысле. Все дело в том, что Израиль является национальным государством евреев, которые гордятся им. И это обстоятельство очень смущает Европу, стершую национальные границы».

Глобализация также оказала влияние на Европу. Оно особенно заметно благодаря наплыву иммигрантов. До войны чужаками, вызывавшими презрение у носителей европейской культуры, были евреи и цыгане. Появление на континенте множества сенегальцев, пакистанцев и китайцев отнюдь не способствовало угасанию европейского национализма и развитию идеи многонационального государства. Но теперь ненависть европейцев не концентрируется на одной или двух этнических группах. Это отчетливо проявляется на футбольных стадионах. Отныне антисемитизм здесь редкость. Нападкам в форме расистских лозунгов и обезьяньих звуков подвергаются в основном чернокожие — как со стороны игроков, так и со стороны болельщиков. А за пределами стадиона от нетерпимости большинства страдают, как правило, мусульмане.

Так называемые еврейские футбольные клубы, такие как «Тоттенхэм» и «Аякс», — это большой шаг вперед от погромов и Einsatzgruppen^7. Вместо того чтобы поносить евреев, называя их позором нации, рабочие парни идентифицируют себя с ними, пусть даже и в шутку.

Разумеется, в Европе остаются места, где подобные шутки просто немыслимы.

IV

Перед входом на стадион в старом немецком квартале южного Будапешта полицейские обыскивали болельщиков, прежде чем пропустить их на трибуны. В первую очередь их интересовали не ножи и петарды, а транспаранты с надписями, привлекающими нежелательное внимание к Венгрии. Однако им далеко не всегда удается изъять то, что они ищут. Обычно сторонники клуба «Ференцварош» оборачивают транспаранты вокруг тела и прячут под одеждой. Перед началом матча они разворачивают полотнища на длину целого ряда. На одном надпись начинается: «Поезда отправляются…», на втором заканчивается: «…в Освенцим».

Этого слогана вполне достаточно, чтобы понять, какая атмосфера царит на стадионе. Но болельщики «Ференцвароша» впечатляют не столько глубиной, сколько масштабами своей ненависти. В их репертуаре имеется бесчисленное количество песен в духе доктора Йозефа Менгеле. Типичный образчик: «Грязные евреи, грязные евреи, газовые камеры, газовые камеры». В одной из них подобно мантре повторяются слова: «Мыло, кости». Словно образов лагеря смерти оказалось недостаточно, поклонники «Ференцвароша» прижимают кончик языка к небу и издают звук, похожий на шипение выходящего из баллонов газа «циклон В». В 1990‑х годах они одно время привет ствовали голы своей команды нацистским жестом, выбрасывая вперед руку.

Болельщики «Ференцвароша» не особенно задумываются, кого они называют «грязными евреями». В эту категорию входит большинство их венгерских оппонентов. Но особую ненависть они питают к своим давним соперникам — другому будапештскому клубу «МТК». Справедливости ради следует отметить, что они далеко не одиноки в своем отношении к «МТК».

На первый взгляд, это похоже на элементарную зависть. У «МТК» впечатляющий список достижений: 21 титул победителя национального чемпионата и 18 титулов вице–чемпионов. Перейдя в собственность богатого владельца, клуб пережил возрождение и из последних пяти чемпионатов выиграл три. Обычно такие успехи вызывают волну энтузиазма среди сторонников. Эта волна подхватывает даже восьмилетних мальчуганов. Взрослые болельщики, хранящие молчание, когда их команда терпит неудачи, гордо вывешивают эмблему клуба на зеркальце заднего вида автомобиля. Но, как ни странно, у «МТК» количество поклонников не увеличилось. Даже во время победоносных сезонов клуб собирал на домашние матчи в лучшем случае чуть более тысячи болельщиков. Сторонники команд–гостей зачастую превосходили их числом.

Руководители «МТК» отказывались признать то, что были вынуждены признать его сторонники: у клуба мало болельщиков и много врагов, потому что он еврейский. Дело в том, что «МТК» был основан еврейским коммерсантом в 1888 году, и в начале XX века команда в значительной мере состояла из евреев. В те времена это не считалось большим позором. Евреи были рьяными приверженцами венгерского национализма. В отличие от «Хакоах», в «МТК» не культивировались идеи сионизма. Буква «М» в названии клуба означала «Magyar» («венгерский»), что говорит само за себя. Его стадион был намеренно сооружен на улице Венгерская. В благодарность за эту лояльность евреи были приняты в будапештское общество. Такая атмосфера способствовала разрастанию еврейской общины, которая со временем стала одной из самых больших в мире. Некоторые — среди них Джеймс Джойс — называли ее «Юдапешт».

После крушения империи Габсбургов и потерпевшей поражение коммунистической революции 1919 года это комфортное сосуществование закончилось. Евреи оказались в роли козла отпущения для политиков–националистов. Эти политики и их газеты сделали из «МТК» символ зловредности еврейства. Клубу приписывали грехи, в которых традиционно обвиняли евреев: алчность, интриганство, нечестную игру. В начале 1940‑х годов националисты пришли к власти и заключили союз с гитлеровской Германией. «МТК», естественно, был закрыт. После окончания Второй мировой войны коммунисты вновь открыли его. Он действовал сначала под эгидой профсоюзов, а затем спецслужб.

Но кто бы ни патронировал «МТК», его идентичность оставалась прежней. Несмотря на все усилия руководства и сторонников, на клубе по–прежнему лежит печать принадлежности еврейству. Даже сегодня, в эру демократии, когда Венгрия вступила в Европейский союз, очень немногие неевреи поддерживают «МТК». Стать в ряды болельщиков этого клуба, значит преодолеть социальный барьер, что даже самым либеральным и широко мыслящим венграм сделать чрезвычайно трудно. Для них облачиться в футболку «МТК» — все равно, что надеть ермолку. В результате одна из двух лучших команд Венгрии превратилась в настоящее гетто, воплощение судьбы евреев в Европе — горько–сладкую смесь величайшего успеха и одинокого страдания.

Глава 4

Как футбол объясняет сентиментального хулигана

I

Насколько мне известно, существует лишь один пример абсолютного антипода бойцов «Армии жидов» клуба «Тоттенхэм»: футбольный болельщик–еврей, выкрикивающий в адрес игроков команды–соперника оскорбления антисемитского характера. Я знаю его по боевому псевдониму Алан Гаррисон.

Этот псевдоним он принял почти тридцать лет назад, чтобы осложнить работу полиции. С пятилетнего возраста Алан болеет за соперника «Тоттенхэма» — «Челси» из лондонского Вест–Энда. Он вполне заслуживает того, чтобы войти в историю, и отнюдь не только в качестве курьеза. В середине 1960‑х годов он возглавлял одну из первых организованных групп английских футбольных хулиганов. Фактически, он заложил основы этого движения. Под его руководством — до того, как он попал в тюрьму, где провел значительную часть 1970–1980‑х годов, — болельщики «Челси» стали самыми известными футбольными головорезами в мире, обладающими величайшим потенциалом ненависти и разрушения.

Но прежде чем описать этот вклад в европейскую цивилизацию, я должен охарактеризовать Алана как еврея, и нужно сказать, это весьма неоднозначная фигура. Его отец, немец по национальности, был во время Второй мировой войны лейтенантом СС. Союзники обвинили его в военных преступлениях, совершенных на территории России, хотя он так и не был осужден. Когда в бою с английскими солдатами на юге Франции он получил ранения в живот и обе ноги, все в его жизни странным образом перевернулось. Англичане проявили милосердие и отправили его в военный госпиталь в Эдинбурге. Там он безумно влюбился в медсестру, шотландку еврейского происхождения, и та ответила ему взаимностью. В 1946 году у них родился Алан — первый из троих арийско–еврейских детей. Они были созданы друг для друга, но ее семья и представители еврейской общины отнеслись к этому союзу с крайним неодобрением. В конце концов влюбленные решили перебраться в Лондон, чтобы начать новую жизнь среди незнакомых людей.

Судя по внешности Алана — одутловатое лицо, тусклые глаза, большие очки, растрепанные седые волосы, — в юности ему явно приходилось нелегко. Безжалостные дети наверняка обзывали его то «чертовым евреем», играя в погром, то «долбаным нацистом» и «немчурой», изображая героический штурм бункера Гитлера.

Его происхождение висело над ним дамокловым мечом. Когда мать предложила ему совершить обряд бар–мицва, он наотрез отказался, заявив, что окончательно порвал с иудаизмом. С того дня он исповедовал язычество и поклонялся богине Исиде, о которой узнал из школьного курса истории древних цивилизаций. Алан принял и другие решения. Он станет сильным. Он займется боксом, чтобы иметь возможность проучить любого идиота, который осмелится оскорбить его. Он сделает все возможное, чтобы снискать расположение крутых парней. Окружив себя такими друзьями, он создаст защитное поле, способное отражать любую агрессию.

В пятый день рождения Алана отец, работавший в ту пору бухгалтером, взял его с собой на матч местного клуба «Челси», проходивший на стадионе «Стэмфорд Бридж». В Вест–Энде тогда еще не было японских и китайских ресторанов, и Челси — как район, так и клуб — еще не был окружен ореолом космополитизма. По дорожкам стадиона вокруг футбольного поля бегали собаки. Там, как и на большинстве английских футбольных стадионов вплоть до 1990‑х годов, не было кресел — только бетонные галереи. На эти галереи могло набиться сколько угодно народу, и билетеры не отличались излишней строгостью. Стадион с его страстями и духом товарищества произвел на Алана ошеломляющее впечатление. Став постарше, он начал ходить на матчи самостоятельно и завел дружбу с другими ребятами, завсегдатаями трибуны «Шед Энд»8.

Они любили футбол, вне всякого сомнения, но любили также и безобразничать.

Они установили новые стандарты хулиганства во время матча 1963 года против клуба «Барнли» с промышленного севера. Несколько сотен болельщиков «Барнли» сидели на северной трибуне, напротив «Шед». Алана и его друзей раздражало присутствие такого количества чужаков. Они решили нанести неожиданный визит на северную трибуну, чтобы преподать урок болельщикам команды–соперника, как следует себя вести на матчах «Челси».

Поскольку Алану было тогда всего пятнадцать — а многим его товарищам и того меньше, — группа крепких тридцатилетних мужчин, рабочих механических заводов, легко отбила их нападение. «Это было настоящее избиение младенцев», — вспоминал Алан много лет спустя в беседе со мной. Не прошло и минуты, как он покатился по бетонным ступеням вниз, отсчитав несколько пролетов. Им пришлось потом выпить не одну пинту пива, чтобы заглушить боль.

Но даже алкоголь не помог им забыть об унижении. С того самого вечера в пабе Алан и его друзья начали готовиться к поездке на стадион «Барнли» в следующем сезоне. Теперь они действовали умнее: сначала растворились в толпе противников, а затем предприняли молниеносную атаку. Такая тактика принесла им успех. Точно неизвестно, сколько болельщиков «Барнли» попало в тот день в больницу. Английская пресса писала о новой угрозе под названием «футбольное хулиганство».

II

Когда я познакомился с Аланом в пабе, он выглядел как человек, который проводит много времени в седле мотоцикла «Harley Davidson». На нем была черная атласная куртка «Окленд Рэй–дэрс». Волосы, густые на макушке, по бокам были коротко острижены. Свисавший с шеи амулет в виде перевернутой пятиконечной звезды наводил на мысли о черной магии. Оценив физические кондиции этого пожилого футбольного хулигана, я прикинул, что на худой конец смогу от него удрать.

Алан опоздал на двадцать минут и шумно приветствовал меня, даже не потрудившись извиниться. Я пригласил его за столик в углу зала.

— Что будете пить? — спросил я его.

— «Кока–колу». Я не употребляю алкоголь, — ответил он. — У меня была не одна хорошая возможность убедиться в том, насколько это мешает в драке.

В самом начале интервью он поведал мне:

— Полиция задерживала меня двадцать один раз… Склонность к насилию у меня в крови… Не однажды я пытался остановиться, но ничего получалось.

Он продемонстрировал боевые шрамы, шишку на запястье из–за неправильно сросшейся кости и руку, сгибавшуюся вопреки законам нормального функционирования суставов и сухожилий. Однако вскоре Алан сам разрушил тот образ, который пытался создать. Он оказался интересным собеседником со своим собственным мнением буквально по каждому вопросу. Я едва успевал записывать его рассуждения о недостатках авторитарного правления, моральной стороне англо–американской войны против Ирака, гении Александра Великого и искренности жителей Калифорнии.

Этот словесный поток иссяк только после того, как разговор коснулся его любимого клуба «Челси». «Символическое место для такой беседы», — сказал он, обведя рукой зал. Паб, где мы сидели, носит название печально известной трибуны «Шед», пристанища болельщиков «Челси», и стоит на том самом месте. Только теперь на стадион можно попасть из вестибюля шикарного отеля — части нового комплекса. Тут же за углом — ресторанчик «The King's», где можно заказать лобстера. На трибуне «Шед» веселятся, потягивая пиво, профессиональные спортсмены. На экране плазменной панели периодически вспыхивают объявления о массаже и других оздоровительных процедурах в клубе «Челси».

«Челси» в большей степени, чем любой другой футбольный клуб, оказался затронут процессом глобализации. Из самого хулиганского в 1980‑х годах он превратился в самый космополитический в 1990‑х. Преобразование стадиона «Стэмфорд Бридж» в большой комплекс было лишь частью этого изменения. На должности главного тренера сменяли друг друга итальянские и голландские знаменитости, что отражалось на стиле игры. Под их руководством «Челси» стал первым английским клубом, который мог выставить команду без единого англичанина в составе. Эта космополитическая тенденция еще более усиливалась благодаря привлечению иностранных инвестиций. На футболках игроков появился логотип авиакомпании «Air Emirates» из Объединенных Арабских Эмиратов. В 2003 году второй самый богатый человек в России, нефтяной магнат, еврей по имени Роман Абрамович приобрел контрольный пакет акций «Челси» и принялся создавать клуб с чемпионскими амбициями.

Многие болельщики, в том числе и Алан, расценили это как подрыв основ — ведь «Челси» всегда опирался на рабочий класс. Им казалось, что клуб предает своих самых верных сторонников ради сиюминутной поддержки изменчивых в своих пристрастиях пижонов. В череде бесчисленных перемен их особенно задел один момент. В 1983 году президент «Челси» Кен Бэйтс предложил огородить предназначенные для болельщиков места на стадионе решеткой и пропустить через нее электрический ток напряжением 12 вольт. «Они относились к нам как к животным», — сказал Алан. Только вмешательство муниципальных властей помешало осуществлению этого плана. Но репутация клуба все равно пострадала.

Вплоть до 1990‑х годов английская общественная элита относилась к футболу со снобистским пренебрежением. До тех пор пока Руперт Мердок не предпринял попытку приобрести «Манчестер Юнайтед», его газета «Sunday Times» называла футбол «трущобным спортом для трущобных людей». Премьер–министр Великобритании Маргарет Тэтчер, главный пропагандист ценностей среднего класса, придерживалась такого же мнения. Близкий друг Железной Леди Кеннет Кларк говорил, что она «считает футбольных болельщиков внутренними врагами». Она постоянно твердила о своем намерении объявить войну хулиганству. И в 1989 году у ее правительства появился для этого идеальный предлог. На стадионе «Хиллсборо» в Шеффилде 95 болельщиков, смотревших матч между клубами «Ливерпуль» и «Ноттингем Форест», были задавлены насмерть на переполненных галереях. Правительственная комиссия потребовала, чтобы на всех стадионах предназначенные только для стояния галереи оборудовали сидячими местами, как в театре. Отныне поддержание порядка на стадионах становилось серьезным делом. Обязательно должны были использоваться видеокамеры, отслеживавшие возникновение очагов напряженности среди болельщиков.

Все это потребовало немалых затрат. Владельцы клубов, в основном бизнесмены средней руки, вынуждены были привлечь для реконструкции стадионов крупные капиталовложения. Значительная часть их поступала от ушлых городских инвесторов, которые прекрасно понимали, что футбол представляет собой необъятный и весьма перспективный рынок. Они установили на новых трибунах дорогие, обитые бархатом кресла, подняли цены на билеты, продали права трансляции матчей спутниковой системе Руперта Мердока и принялись спекулировать акциями своих клубов на бирже. План правительства сработал как нельзя лучше. Более комфортабельные и безопасные стадионы стали посещать более состоятельные и благонравные болельщики. Впервые на трибунах появилось множество женщин.

Но эти изменения не прошли даром. Осталась в прошлом шумная, жизнерадостная атмосфера. Алан с ностальгией вспоминал времена, когда «на стадионе собирались десять тысяч человек. Шесть тысяч были готовы драться. Остальные приходили посмотреть драку. Да, все говорят, что это отвратительно. Но спросите их после матча, в пабе: "Что вы смотрели, игру или драку?" И они ответят: "Ну конечно драку"». Алан рассмеялся. «Сегодня люди приходят на матч, чтобы потом можно было сказать: «Смотри, я крутой. Я хожу на "Челси". Когда я поднимаюсь с места, чтобы запеть, они говорят мне: "Сядь"».

Сам того не подозревая, Алан выразил суть главного культурного аргумента против глобализации. Его сторонники — автор книги «Люди против брендов» Наоми Кляйн^9, крушащий закусочные Макдоналдс французский фермер Жозе Бов и многие–многие другие: многонациональный капитализм лишает местные институты своеобразия, унифицирует и разрушает традиции, отнимает у рабочих и крестьян то, что они любят больше всего. Нетрудно понять, каким образом этот аргумент можно было бы применить к английскому футболу вообще и к «Челси» в частности. Я отправился на матч на стадион «Стэмфорд Бридж» в компании банкира из США и его латиноамериканской подружки. Мы сидели в той части стадиона, где когда–то правил бал Алан Гаррисон со своими товарищами. Но в отличие от болельщиков Глазго, громко распевающих песенки оскорбительного содержания, публика напоминала слушателей симфонии, среди которых будто случайно затесались несколько здоровенных парней, бормочущих себе под нос ругательства. Столь смирное поведение объяснялось опасением, что полисмены, сканирующие трибуны ручными видеокамерами, могут удалить нарушителей спокойствия со стадиона. (Алана удаляли три раза.)

Однако не следует преувеличивать изменения и накал вызванных ими страстей. Игра отнюдь не превратилась в исключительно буржуазное развлечение. Да, билеты на матчи «Челси» стоят недешево, около 50 долларов, но эта цена доступна практически всем. Даже в фешенебельном Вест–Энде — вероятно, самом буржуазном районе во всей Британии — «Челси» продолжает привлекать немало представителей рабочего класса. Его матчи собирают чрезвычайно пеструю публику — рабочих и менеджеров, дворников и рекламных агентов. Это, наверное, самое удивительное развитие событий за всю английскую историю.

Рост могущества корпораций вызывает ответную реакцию. Возникает идея, что корыстолюбие не всегда управляло рынком и что когда–то все было иначе. В Англии футбольные обозреватели любят писать, что прежние владельцы клубов заботились об общественном благе и делали много добра своим друзьям из рабочей среды. Но это ностальгия по общественному согласию, которого никогда не было. До начала 1990‑х годов в футбол вкладывались столь незначительные средства, что многие стадионы пришли в полное запустение. Владельцы клубов нимало не заботились о безопасности болельщиков. Такое пренебрежение породило полнейший распад. Болельщики тоже перестали заботиться о своей безопасности и каждый уик–энд калечили друг друга. Чтобы сожалеть об исчезновении этой культуры, нужно очень идеализировать былые традиции и атмосферу. Это очень важный момент в спорах о глобализации — склонность к прославлению местных нравов, даже если они явно заслуживают того, чтобы остаться в прошлом. В известном смысле ностальгия хулигана по своей молодости — самая честная ностальгия.

III

Перед встречей с Аланом Гаррисоном я познакомился с его сочинениями. Просматривая сайты «Челси», я наткнулся на его страницу, где были приведены отрывки из «Мы — северная трибуна», неопубликованных мемуаров о его хулиганской юности. Эта книга, написанная в жанре плутовского романа, повествует о группе друзей, которые разъезжают по Англии и другим европейским странам и везде устраивают драки. Автор называет себя Аланом Мерриллом — литературным псевдонимом, отделяющим его от Алана Гаррисона, от любых признаний и покаяний.

Стиль Гаррисона на удивление ясен и элегантен. Однако как романисту ему присущи определенные недостатки. Персонаж Меррилла склонен к героическому самопожертвованию и всегда готов прийти на помощь. Он, подобно супермену, одерживает победы над обычными преступниками. («Один [хулиган] в отчаянии с силой бьет кулаком, целясь в голову Меррилла. Тот легко отводит удар в сторону, а затем хватает вытянутую руку за запястье, делает резкое круговое движение и швыряет потерявшего равновесие соперника головой в стену».) И все же во многих отношениях это произведение представляет собой удивительный социологический документ. Гаррисон не пытается изобразить своих друзей бунтарями, отстаивающими священные идеалы, или монстрами, руководствующимися в своих действиях низменными инстинктами, порожденными социальной средой. Они обычные парни, волею судеб оказавшиеся в мире насилия, бежать из которого у них нет особого желания.

Гаррисон — это мыслящий хулиган, увлекающийся военной историей, преданный поклонник всего, что связано с эпохой эллинизма, посвящающий значительную часть свободного времени чтению трудов об Александре Великом. В душе он наверняка корит себя за то, что не написал воспоминания раньше. К тому моменту, когда он взялся за перо, трое его друзей уже отослали рукописи в издательство. Стив «Хики» Хикмонт, возглавлявший болельщиков «Челси» в то время, когда Алан отбывал заключение, опубликовал книгу «Armed for the Match» («Вооружившиеся перед матчем»). Его приятель Крис «Чабби» Хендерсон тоже издал мемуары. И еще один его старый товарищ, Мартин Кинг, выпустил книгу под названием «Hoolifan»10 — собственную интерпретацию тех же событий. Убежденный в том, что и его версия имеет право на существование, Гаррисон отослал рукопись в то же самое издательство. Его друзья работали с соавторами, но Алан написал свои мемуары без посторонней помощи. Вероятно, он надеялся, что его неподдельная искренность обеспечит ему конкурентное преимущество. Но этого не случилось. Он получил вежливый отказ — единственный способ отказать хулигану. «Они сказали мне, что в книге очень много насилия и правого экстремизма».

Будь издатели откровенны с ним, они объяснили бы, что рынок перенасыщен мемуарами хулиганов. Помимо соратников Гаррисона книги воспоминаний выпустили болельщики «Интер Сити Фирм» из Вестхэма, «Соул Крю» из Кардиффа, «657 Крю» из Портсмута и практически всех остальных более или менее крупных клубов. Все эти опусы под характерными названиями вроде «Городской психоз», по сути дела, повторяют друг друга. Сегодня они составляют значительную часть ассортимента спортивных отделов лондонских книжных магазинов. Этот жанр вышел далеко за рамки повествований от первого лица. Братья Дуги и Эдди Бримсоны, изображенные на обложке одного из своих творений обритыми наголо и с шутливо–угрожающим выражением на лицах, опубликовали несколько антропологических исследований футбольного насилия. Их книги изобилуют цитатами из хулиганов и щеголяют заголовками вроде «Европейское отребье» и «Смертная казнь: насилие в среде лондонских футбольных болельщиков». Писатель Джон Кинг выпустил целую серию романов о хулиганах, преимущественно о болельщиках «Челси». Еще одна серия посвящена моде хулиганов, их подпольной экономике и сексуальным предпочтениям.

Английский футбольный хулиган обрел коммерческий глянцевый облик и встал в один ряд с исполнителями гангстерского рэпа и мафиози. Когда телеканалу «Би–би–си» нужно поднять рейтинг, он показывает один из своих многочисленных документальных фильмов о хулиганах. Каждый месяц какой–нибудь из британских мужских журналов печатает очередную историю о бесчинствах болельщиков дома или за границей. Полностью я осознал масштабы этого феномена, только когда увидел болельщиков «Челси» собственными глазами. На Фул–хэм–роуд мне попался на глаза лоток, заваленный шляпами и булавками с черепом и перекрещенными костями — символом «Headhunters» («Охотники за головами»), печально знаменитой банды фанатов «Челси». Потом я увидел на стадионе лохматого подростка в синей майке с этим символом. Охранник спокойно пропустил его на трибуну, прекрасно зная, что истинный хулиган не будет так явно афишировать себя.

Индустрия хулиганской атрибутики появилась лишь в конце 1990‑х годов, когда процесс облагораживания английского футбола уже шел полным ходом и футбольное хулиганство в своей традиционной форме клонилось к закату. Разумеется, болельщики все еще устраивали драки, но уже за пределами стадионов. Алан объяснил мне, как это делается. «Вы связываетесь с лидером конкурирующей фирмы и говорите: "Ждем вас в два часа на Трафальгарской площади". А потом надеетесь, что полиция не появится до того, как все кончится. Иногда они не успевают, а если успевают, все разбегаются». Для Алана эта новая договорная форма хулиганства — попрание принципов чистого искусства. Куда веселее драться на трибунах или в узких коридорах стадиона. И со всеми этими предварительными договоренностями «драка утратила спонтанность». Он задается экзистенциальным вопросом современного футбольного хулигана: «Если футбольное насилие происходит не на стадионе, является ли оно футбольным?» Он с горечью признает, что властям удалось обуздать хулиганство до такой степени, что оно стало объектом восхищения и поклонения.

То, что на рынке имеется спрос на хулиганскую атрибутику, вполне объяснимо. Во–первых, хулиган — это бунтарь–романтик, готовый подвергать опасности свое здоровье и драться с полицией. Во–вторых, он не просто нигилист. Он сражается за цвета своего клуба, столь же милые сердцу обычных, мирных болельщиков. Это и делает его образ таким обаятельным и привлекательным. Почему некоторые болельщики — парни, выросшие в либеральной, мирной Англии, — отбрасывают традиционную мораль и становятся головорезами?

Литература о хулиганах не пытается найти логический ответ на этот вопрос. Она носит исповедальный характер и призвана шокировать читателя. (Выберем наугад фразу из книги Алана: «Он рухнул на пол плашмя, из глубокой раны на затылке хлестала кровь».) Тем не менее авторы испытывают потребность в оправдании своего поведения. Возможно, они и отбросили традиционную мораль, но не очень далеко. Хулиганы обычно утверждают, что соблюдают строгие правила. Они никогда не нападают на невинных людей и никогда не применяют оружие. Очень часто желание оправдаться в сочетании со стремлением шокировать придает их рассказам определенный комизм.

Гаррисон, подобно другим, выхолащивает свою историю, опуская некоторые чрезвычайно интересные биографические детали. Очень жаль, потому что это действительно поучительная история. С первых дней своей карьеры болельщика «Челси» он проникся страстью к насилию. «Страх — это наркотик, — сказал он мне. — Грань между героем и трусом очень тонка. Это лучше и дольше секса». Он решил, что нужно найти такое занятие, которое обеспечивало бы регулярное поступление адреналина в кровь. Окончив школу в Лондоне «свингующих 1960‑х», Алан с негодованием отверг идеологию нарождавшегося движения хиппи и пошел в армию. Он добился, чтобы его приняли в элитную часть специального назначения, что давало ему прекрасную возможность преуспеть в искусстве насилия.

Алан начал вести двойную жизнь. В будни и во время секретных командировок он служил своей родине, а по уик–эндам вновь превращался в футбольного хулигана. Алан считает, что в армии знали о его двойной жизни, но не придавали этому особого значения, поскольку он справлялся со своими служебными обязанностями. Потом он женился, и у него родилась дочь. Жена не раз умоляла его покончить с жизнью хулигана, но все было напрасно. До их знакомства «она знала обо мне от своего друга, с которым вместе работала. Мы встретились на рождественской вечеринке. Я представился ей, и она сказала: "Знать вас не хочу, чертов хулиган"». Она не могла упрекнуть Алана в том, что он обманул ее ожидания.

Две стороны его жизни прекрасно сочетались друг с другом. «Меня научили драться, и я не мог отказаться от этого», — сказал он. Его товарищи по службе тоже не хотели отказываться от этого. Восемь из них пополнили ряды его банды. Они привнесли в драку профессиональные навыки. Из США Гаррисон незаконно ввез в Великобританию радиостанцию, которую впоследствии использовал для координации хулиганских акций. Они составляли подробные планы стадионов и прилегающих окрестностей. Алан обычно контролировал ситуацию с помощью бинокля и радиосвязи. «Мы были вроде пожарной команды. Когда кому–нибудь грозила опасность, мы тут же приходили на помощь».

Но со временем между двумя его ипостасями нарастало напряжение, и в 1977 году они стали несовместимыми. Однажды «Челси» отправился на юго–запад страны, в Плимут. Когда матч закончился, Гаррисон и его друзья начали пробиваться в сектор, где находились болельщики плимутской команды. Едва Алан успел схватиться с противником, как получил сокрушительный удар стальной трубой по затылку, а затем и по руке. К несчастью для нападавшего, Гаррисон не потерял сознание. Он тут же вскочил на ноги, схватил упавшую на пол трубу и принялся вершить возмездие. В конце концов он выбил своему сопернику глаз. «Он висел на нитке», — вспоминал Гаррисон. На его беду свидетелем этой сцены стал полисмен, и отрицать вину было бессмысленно.

Гаррисон представил суду рентгеновские снимки сломанной руки и проломленного черепа, пытаясь доказать, что действовал в целях самообороны. Однако эти улики не смогли перевесить показания полисмена. Гаррисон получил пять лет за попытку убийства и отправился отбывать срок в Дартмурскую тюрьму.

IV

Во время моего следующего визита в Лондон мы встретились с Гаррисоном у станции подземки «Финчли–роуд», неподалеку от его дома. Пройдя немного по улице, мы зашли пропустить по стаканчику в паб «Везерспунс». Когда я достал бумажник, чтобы расплатиться, Алан отвел мою руку в сторону.

— Я, конечно, еврей, но не до такой же степени. Вы платили в прошлый раз.

На нем была майка с нарисованными краскопультом скорпионами, купленная несколько лет назад в магазине под Сан–Франциско.

— Я заплатил за нее одному художнику семьдесят пять долларов, и как потом выяснилось, это было удачное приобретение.

После освобождения из заключения в 1980‑х годах Гаррисон начал заниматься компьютерным дизайном, специализируясь на видеоиграх. В 1990‑х годах, во время бума интернет–компаний, один из его друзей обосновался в Силиконовой долине. Алан последовал за ним в Калифорнию. На его счастье, чиновники Службы иммиграции и натурализации каким–то образом упустили из виду судимость и предоставили ему рабочую визу. Он приобрел дом в пригороде Сан–Франциско.

— Так что представлял собой бум интернет–компаний? — спросил я у него.

Он немного помедлил с ответом, что было для него нетипично, а затем заговорил совершенно не по теме:

— Боже праведный, женщины там — настоящие акулы. Ты сидишь в баре, а они вьются вокруг тебя, словно мухи над дерьмом. Однажды я беседую с одной такой, и она меня спрашивает: «Ты еще зайдешь сюда?» Затем лезет в сумочку и достает оттуда листок бумаги. «Это справка, что у меня нет СПИДа. Я проверялась». Я спрашиваю: «Когда это было?» Она отвечает: «Три недели назад». Я говорю: «Представляю, со сколькими парнями ты переспала с тех пор. Проваливай». — Алан рассмеялся. — Так и вьются, особенно если слышат английский акцент.

В своей книге он то и дело сравнивает жизнь в Калифорнии с жизнью в Англии, находя немало существенных контрастов. Но Алан, помимо всего прочего, наводит культурные мосты. На нашу первую встречу он явился в майке «Окленд Рэйдэрс». Более уместное одеяние трудно было вообразить. Этот клуб американского футбола славится в США самыми грозными болельщиками из рабочей среды, которые больше всего напоминают английских футбольных хулиганов. Во время своего проживания в США Гаррисон болел за «Окленд Рэйдэрс» столь же страстно, как за «Челси» в Англии. «Мы пытались научить их вести себя подобно настоящим хулиганам», — рассказывал Алан. После матча в Сан–Диего он организовал «набег» болельщиков «Окленд Рэйдэрс» на автостоянку, где местные любители американского футбола жарили хот–доги на переносных грилях. «Они даже не поняли, что с ними произошло».

Либеральная Северная Калифорния — едва ли подходящее место для болельщика «Челси». Этот клуб ассоциируется с правым экстремизмом неонацистского толка. Я видел один документальный фильм на «Би–би–си» о том, сколько поклонников «Челси» — Алан знаком со многими из них — совершают экскурсии в концлагеря, чтобы восхититься достижениями Гитлера. Они обмениваются приветствиями «зиг хайль», выбрасывая правую руку вперед, и собирают сувениры для своих личных коллекций. В Лондоне они организовали кампанию в защиту Дэвида Ирвинга, обвиненного в отрицании холокоста.

История английского футбольного хулиганства — это своего рода искаженная версия истории молодежной культуры. В пору юности Алана хулиганство подражало раннему неполитическому бунтарству в духе песни «Beatles» «I Want to Hold Your Hand». Все это делалось ради забавы. Затем, в 1970‑е годы, в хулиганстве стало ощущаться влияние радикальной политики. Будучи носителями ненависти и насилия, хулиганы не могли иметь ничего общего с пацифистами и поэтому примкнули к противоположному флангу, став авангардом британского националистического движения фашистского типа. Пока Алан сидел в тюрьме, восхищение нацизмом превратилось в доблесть. И по мере того как молодежное движение все больше склонялось в сторону нигилизма и панк–культуры, болельщики «Челси» превращались в отъявленных нигилистов и панков.

Их число росло, и они начали разделяться на группы — так называемые «фирмы». Особенно прославилась группа «Head–hunters». После нападений ее члены оставляли визитную карточку со своим логотипом — череп с перекрещенными костями — и надписью «Вы имели дело с Охотниками за головами». «Head–hunters» установили связи не только с правыми экстремистами, но и с криминальными элементами. Они начали торговать вразнос наркотиками и заниматься другими видами преступного бизнеса. Подобно членам знаменитых уличных банд Лос–Анджелеса, они тратили деньги на шикарные автомобили и дизайнерскую одежду.

Другая группа образовала коалицию, куда вошли болельщики разных клубов. Она получила название «Combat 18» («Сражение 18»). В числе 18 закодировано имя Адольфа Гитлера: А — первая буква алфавита, Н — восьмая. Поначалу группа выполняла функции службы безопасности при Британской национальной партии (БНП), которая приобрела большую популярность, разжигая ксенофобию среди британских избирателей. Но в начале 1990‑х годов предводители «Combat 18» разочаровались в этой партии, посчитав, что она занимает слишком мягкую позицию, хотя ее члены исповедовали откровенно нацистские идеи. Хулиганы не могли ждать, когда БНП придет к власти в результате выборов. Им была нужна «белая революция», и они взрывали начиненные гвоздями бомбы в эмигрантских кварталах, устраивали беспорядки на расовой почве в Олдхэме и планировали похищение актрисы Ванессы Редгрейв, придерживавшейся левых взглядов.

Хотя Алан считает себя правым, его политические воззрения довольно умеренны. Большинство высказываемых им суждений вполне могли бы прозвучать из уст какого–нибудь симпатизирующего консерваторам ученого мужа во время телевизионного ток–шоу. Тем не менее, он находит общий язык с членами «Combat 18» и полностью разделяет их мнение по демографическому вопросу. Многие из этих головорезов, как и Алан, были раньше сотрудниками спецслужб, пока до них не добралась полиция. Поэтому я спросил его:

— А что вы скажете по поводу «Combat 18»?

Время от времени, когда наша беседа касалась щекотливых тем, Алан просил меня выключить диктофон и отложить ручку. Но на сей раз, этого не случилось. Отодвинув в сторону бокал с кока–колой, он сказал:

— Во–первых, все эти россказни про расизм — чушь собачья. Они националисты. В «Combat 18» есть черные… Если кто–то из них приехал в Англию, как Кожак (черный болельщик «Челси»), он все равно считает себя англичанином. Он говорит: «Я вырос здесь. Я англичанин. Мне плевать, что мои родители приехали из Вест–Индии». Он сражается за Англию в составе

Combat 18». Да, это правая организация, но не расистская, а националистическая.

— А как насчет евреев? Как насчет «Жидов» «Тоттенхэма»?

то не вызывает у вас беспокойства?

— У меня ничто и никто не вызывает беспокойства. Надо мной иногда подшучивают, но я и сам шучу по поводу своего еврейства.

При этих словах мне вспомнилась сцена из документального фильма, который я посмотрел предыдущим вечером: болельщики «Челси» посылают из Освенцима в Лондон открытку активисту антифашистского движения: «Жаль, что вы не видели, как мы мочились на кости вашей матери».

V

Экономика 1990‑х годов породила новую профессию: консультант. Они есть в каждой отрасли. А чем хуже хулиганство? Хотя Алан уже не принимает регулярного участия в драках, он вместе с другими полуотставными хулиганами консультирует и наставляет группу подростков, называющих себя «The Youth Firm» («Молодежная фирма»). «Мы помогаем им составить план, а когда все начинается, стоим в стороне с картой и мобильным телефоном». Старые хулиганы оказывают содействие своим преемникам, поскольку испытывают ностальгию по временам собственной юности. Мало того, они почитают это своим долгом. «На нас лежит ответственность перед молодежью, — сказал мне Алан. — Ведь они представляют "Челси" и должны унаследовать традиции. Наш опыт может им пригодиться».

Полуотставные хулиганы держатся вместе, образовав нечто вроде ассоциации выпускников колледжа. Они постоянно общаются в Интернете, обсуждая действия «Молодежной фирмы», вспоминая былое и обмениваясь мнениями о своем любимом клубе. Стоит ли удивляться, что им небезразлично, как их описывают в своих мемуарах другие хулиганы. Особенно чувствительны они к отзывам о «Челси» в книгах хулиганов клубов–соперников. Вот как откликнулся один из них на мемуары болельщика «Халл Сити»: «Мы гоняли этих козлов по всему городу, пока они не забаррикадировались в пабе… а что касается книги, она годится только для сортира». Другой, прочитав мемуары болельщика «Вест Хэм Юнайтед», отозвался о команде так: «Чистая фантазия! Единственный способ для них победить "Челси"».

Узнав, что российский еврей и нефтяной барон Роман Абрамович купил «Челси», я тут же бросился к компьютеру, чтобы проверить реакцию болельщиков и посмотреть, не скажет ли свое слово Гаррисон. На панели сообщений возникло объявление: «Добро пожаловать на панель сообщений хулиганов "Челси". Данная панель отсутствует по причине подготовки силовой акции или расистского комментария». Излишне говорить, что такое предупреждение отнюдь не способствует борьбе с антисемитизмом. Почти сразу появилось сообщение парня по имени Вест Кен Кен: «Я люблю деньги, но скоро над трибунами будет реять звезда Давида». Оно было озаглавлено «Немного сказано о том, что Роман — жид». Авторы нескольких разрозненных комментариев разделяли его чувства. С учетом того, что Гаррисон не раз обрушивался с нападками на «Тоттенхэм» в разговоре со мной, едва ли можно было ожидать, что его заденут юдофобские высказывания Веста Кена Кена. Тем не менее, они его задели. На панели появилась его реплика, выдержанная в строгом, назидательном тоне: «Быть жидом означает болеть за это дерьмо из "Тоттенхэма". Это совершенно не то же самое, что быть евреем. Среди них есть и такие, кто вышибает мозги из мусульман». Блестящий ответ. Он напоминает о «мускульном иудаизме», об израильтянах, борющихся с террористами. И единственное, что можно было бы сказать на это Гаррисону: «Ах да, я совсем забыл, ведь вы представитель избранного народа».

Алан рассказал мне, что во второй половине 1990‑х годов завербовался в одну германскую компанию, набиравшую наемников для горячих точек, и работал в Хорватии и Косово. Перед своей последней командировкой на Балканы он сказал жене, что будет только обучать солдат, но не воевать. «Она считала, что я слишком стар и окончательно потерял форму, чтобы продолжать заниматься этим». Однажды, после его возвращения в Лондон, они с женой сидели дома и смотрели телевизор, переключая каналы. По одному из них транслировался фильм о войне в Косово, и в первой же увиденной ими сцене появился Алан, принимающий самое непосредственное участие в боевых действиях. «Досталось мне от нее в тот вечер».

Все это осталось в прошлом. Но Алан утверждает, что не отошел полностью от хулиганства. Якобы раза четыре в год, обычно после игр с «Тоттенхэмом», он принимает посильное участие в драках. Я не знал, верить ему или нет. Мне подумалось, что лучший способ проверить правдивость слов Алана — увидеть его в естественной среде. Я решил посмотреть, насколько он близок к активным хулиганам.

В день матча я разыскал Алана и его друзей в баре, на третьем этаже торгового центра, расположенного недалеко от стадиона. Алан пил кока–колу. Он познакомил меня со своим лучшим другом Ангусом и напомнил мне о том, что тот фигурирует в его книге. Ангус привел с собой дочь двадцати с небольшим лет. Все трое покатывались со смеху над непристойными шутками в sms–сообщениях, приходивших Ангусу на мобильник. За соседним столиком также сидели друзья Алана. Футболка «Чел–си» была только на дочери Ангуса. «Мы предпочитаем не выставляться напоказ, чтобы можно было быстро раствориться в толпе», — сказал Алан.

Однако своим поведением и внешним видом эти персонажи не напоминали активных головорезов. Напротив, они производили впечатление людей, нечасто поднимающихся в свободное время с дивана и очень далеких от любых проявлений насилия.

Я сказал Алану, что заметил в находившемся неподалеку пабе болельщиков «Манчестер Сити», с которым в тот день встречался «Челси».

— Они сидят на улице и пьют пиво. Неужели никто не задаст им трепку?

Я описал Алану фасад паба.

— Это наш паб, — подтвердил он и обратился к одному из своих друзей за соседним столиком: — Фрэнк говорит, что в нашем пабе сидят болельщики «Манчестер Сити». Это непорядок.

В его голосе отчетливо прозвучали нотки возмущения.

Друг Алана повернул голову в мою сторону. В этот момент он собирал с остальных деньги, чтобы арендовать автобус для поездки на следующей неделе на матч в Ливерпуль.

— Алан сейчас с удовольствием отправился бы туда. А если бы это был «Тоттенхэм», он, возможно, и подрался бы.

Друг округлил глаза. Но даже если бы не их возраст, они не стали бы подвергать себя опасности, устраивая драку так близко от стадиона. Подобная практика осталась в далеком прошлом. Вокруг пабов крутилось слишком много полисменов.

Ангус был уже изрядно пьян. Он принялся рассказывать историю о поездке на матч «Челси» с «Ноттингем Форест».

— Нас было двое, и их тоже. Полисмены видели, что мы идем друг на друга, и решили не вмешиваться, чтобы посмотреть бесплатное представление. Разумеется, со мной был вот тот парень. — Он указал на Алана. — Ему достался коротышка, а мне настоящий громила. — Он изобразил культуриста, демонстрирующего мышцы. — Я прыгнул на него и чуть не откусил ему ухо.

Его дочь согнулась пополам от смеха.

— Да, было время, — мечтательно произнес Алан. И они новь погрузились в воспоминания, подкрепляя слова энергичыми жестами и разыгрывая описываемые сцены. Спустя некоторое время мы отправились на игру в толпе болельщиков. Стоя на эскалаторе, Алан приподнял брючину, чтобы показать мне овбойский ботинок со стальным носком.

— Очень удобно для драки. Пьяный Ангус наклонился ко мне и прошептал:

— Ты только спроси его, когда он последний раз дрался?

Глава 5

Как футбол объясняет живучесть «цилиндров»

I

Когда на стадионе «Сан–Жануарио» в Рио–де–Жанейро футболист забивает гол, он видит перед собой распятие. Менее чем в двадцати ярдах за воротами высится крест над модернистской церковью Девы Марии с витражами середины прошлого века. В нескольких ярдах влево, в пределах видимости с места подачи угловых ударов, расположен небольшой сад с бетонными статуями Мадонны и святых. Именно так, по мнению всего остального мира, должны играть в Бразилии, колыбели футбольной цивилизации: трансцендентально.

«Сан–Жануарио» принадлежит клубу «Васко да Гама». Этот стадион считается святилищем бразильского футбола. На протяжении всей истории клуба его игроки идеально воплощали в себе буйный темперамент, присущий жителям Рио–де–Жанейро, — подобно Ромарио, звезде чемпионата мира 1994 года. Он компенсирует свое явное нежелание бегать уникальной способностью обманывать соперника. Журналисты из Рио–де–Жанейро рассказывали мне, что тренеры давно уже перестали уговаривать его принять участие в тренировке, вместо того чтобы валяться на пляже или сидеть в баре. В 2002 году Ромарио покинул «Васко да Гама». После его ухода самым почитаемым человеком на «Сан–Жануарио» стал не футболист. Он смотрит с большого плаката на высотном здании по соседству со стадионом, прямо над церковью Девы Марии Победительницы: неулыбчивое лицо, лысина, двойной подбородок, большие очки в золотой оправе. Это Эурико Миранда, член федерального конгресса и президент «Васко да Гама». На плакате его величают «символ стойкости». Когда я пришел на «Сан–Жануарио», этот символ можно было увидеть всюду. Около стадиона собирали подписи за его переизбрание — «голоса против сильных мира сего». Напротив главного входа на стадион, на другой стороне улицы, из громкоговорителя на крыше «форда эскорта» лилась песня на мотив самбы об Эурико — «кандидате бедняков». Над футбольным полем висел транспарант с надписью: «Страсть к "Васко" — преданность Эурико».

Американцы называют свои спортивные команды «franchises» («привилегии»). Для бразильцев подобное совершенно неприемлемо, поскольку вызывает ассоциации с сетью закусочных Макдоналдс и химчистками. Они называют свои команды «клубами», потому что большинство из них действительно таковыми являются. Они владеют бассейнами, ресторанами, теннисными кортами, садами с пальмами, где могут провести субботний вечер представители среднего класса, а их члены платят регулярные взносы. Даже когда клубы платят своим игрокам, они сохраняют статус некоммерческой любительской организации. Это значит, что их финансы не подлежат контролю со стороны государственных органов, а их руководители не несут какой–либо юридической ответственности. Короче говоря, должности менеджеров в этих клубах являются идеальным пристанищем для всякого рода негодяев. Эти негодяи стали неотъемлемой частью бразильского футбола и даже получили специальное прозвище — «картолаш», что в переводе с португальского означает «шляпы–цилиндры». «Картолаш», как правило, не получают зарплаты. Предполагается, что они работают из бескорыстной любви к своему клубу. Однако в действительности они не забывают о себе и кормятся за счет финансовых средств команды. Жоао Авеланж, легендарный экс–президент Бразильской футбольной федерации и бывший председатель Международной федерации футбола (ФИФА), однажды заметил: «Я не получаю зарплаты — только необходимую сумму, чтобы на жизнь хватало».

Когда в 1975 году в возрасте тридцати с небольшим лет Эурико Миранда стал одним из менеджеров «Васко да Гама», его средства были весьма ограниченны. Сын португальского пекаря, он работал продавцом в фирме, торгующей автомобилями «фольксваген» в Рио–де–Жанейро. Однако благодаря своей харизме Эурико быстро продвинулся вверх по иерархической лестнице руководства клуба. Это изменило его жизнь. Он приобрел дом на берегу океана и яхту.

Расследование, проведенное комиссией конгресса и журналистами, выявило финансовые махинации Миранды. В 1998 году «Васко да Гама» получил 34 миллиона долларов наличными от NationsBank (в настоящее время Bank of America), желавшего приобрести солидную репутацию на обширном бразильском рынке, выступив в качестве спонсора популярного спортивного бренда. Подписывая контракт, представители банка объявили, что данная сумма предназначается для расходов на нужды клуба в течение 100 лет. Однако по прошествии двух лет эти средства фактически испарились. Около 124 тысяч долларов ушли на приобретение маек и предвыборную кампанию Миранды. Двенадцать миллионов были перечислены на четыре счета багамской компании Liberal Banking Corporation Limited. Как выяснилось, компания была слишком либеральной. Любой юридический представитель «Васко да Гама» мог снять деньги с ее счетов. Согласно отчету, опубликованному бразильским сенатом, снятые с этих счетов деньги были потрачены Мирандой на выплаты агенту по продаже автомобилей, компаниям кредитных карт, провайдеру услуг Интернета, собственному брату, а также на инвестиции. «Совершенно очевидно, — делают вывод члены сената, — что сеньор Миранда перевел на свои личные счета деньги, принадлежащие клубу "Васко да Гама"». Миранда не особенно старался заметать следы. В этом не было нужды. Как только он стал конгрессменом, парламентская неприкосновенность защищала его от судебного преследования. При поддержке многочисленных избирателей — болельщиков «Васко да Гама» — он мог еще очень долго оставаться неуязвимым.

Но из–за того что Миранда растратил деньги Bank of America, «Васко да Гама» влез в долги, и его начали преследовать неудачи. В 1998 году он выиграл чемпионат Латинской Америки, завоевав Кубок Либертадорес. Спустя три года клуб задолжал своей звезде Ромарио 6,6 миллиона долларов. Хуже того, по некоторым сведениям, чтобы выплачивать игрокам зарплату и тем самым удерживать их на поле, Ромарио приходилось снимать деньги со своих личных счетов. Отчаянно нуждаясь в дополнительной наличности, клуб до отказа набивал «Сан–Жа–нуарио» болельщиками. Количество проданных билетов на финальный матч 2000 года превышало число мест на стадионе на 12 000. Когда на трибуне вспыхнула драка, болельщики, падая друг на друга, устремились вниз, пока не наткнулись на старое ржавое ограждение. Когда оно рухнуло, толпа выкатилась на поле. Травмы получили 168 человек. Любой порядочный человек остановил бы матч, как только на кромке поля стали укладывать раненых и началась их эвакуация вертолетами. Но только не Миранда.

II

Вспоминая стильную победу бразильской сборной на чемпионате мира 2002 года — Эдмильсон, словно из катапульты посылающий мяч в ворота ударом через голову назад; Рональдо, с легкостью забивающий гол неуловимым движением ноги, — трудно поверить, что на родине пятикратных чемпионов мира поистине национальный вид спорта поражен глубоким кризисом. Тем не менее, бразильский футбол пребывает в крайне плачевном состоянии: коррупция, разочарование болельщиков, отсутствие интереса со стороны инвесторов. Лишь нескольким клубам пока еще удается сводить концы с концами. В 2002 году «Фламенго», самый популярный в стране клуб, задолжал кредиторам свыше 100 миллионов долларов — астрономическая сумма для чахлой бразильской экономики. Всюду были видны признаки упадка. На самых прославленных стадионах, куда задешево попасть невозможно, я не раз обнаруживал ржавые гвозди, торчащие из наполовину сгнивших деревянных сидений.

Обычно столь удручающее положение дел свойственно бедности. Однако бразильский футбол еще совсем недавно отнюдь не страдал от недостатка капиталовложений. Неоднократно предпринимались хорошо финансировавшиеся попытки поднять его до западноевропейских стандартов качества. В 1999 году базирующийся в Далласе инвестиционный фонд Hicks, Muse, Tate & Furst вложил миллионы в клубы «Коринтиас» из Сан–Паулу и «Крузейро» из Белу–Оризонти. Швейцарская спортивная маркетинговая фирма приобрела акции «Фламенго». Несколькими годами ранее итальянский пищевой гигант Parmalat взял под свою опеку клуб «Пальмейрас» из Сан–Паулу.

Эти инвесторы обещали упразднить практику коррумпированных «карто–лаш» и заменить ее этикой профессионализма, современным маркетингом и заботой о балансе. «Капитализм одерживает победу над феодализмом, долгое время царившим в спорте», — провозгласил известный бразильский футбольный обозреватель Жука Кфоури на волне энтузиазма по поводу притока иностранных инвестиций. Газеты предсказывали, что через несколько лет футбол будет составлять 4% валового внутреннего продукта Бразилии.

Говоря об использовании потенциала бразильского футбола, инвесторы намеревались извлекать прибыль исключительно из самого бренда: бразильский стиль гораздо более эстетически привлекателен, чем любой другой. После Второй мировой войны, когда началась реальная международная конкуренция, Бразилия превратилась в мировую футбольную державу, потому что здесь не придавали значения теоретическим выкладкам европейского футбола. В первую очередь ценились способность принимать быстрые решения, техника и умение забивать голы, а не тактические схемы. Как сказал в свое время итальянский кинорежиссер Пьер Паоло Пазолини, «европейский футбол — это проза, а бразильский — поэзия». Бразильцы создали целый арсенал новых приемов: пас пяткой, финты головой и бедром, Удар по воротам через голову назад.

Но в то время как бразильский стиль и некоторые бразильские игроки процветали, о Бразилии в целом так сказать было нельзя. Спорт во всем мире не отличается строгой этикой, но «картолаш» — это особый случай. Став кумиром болельщиков, бразильский игрок тут же уезжает в Европу. И не только в погоне за деньгами. Значительное число бразильцев предпочитают играть на Фарерских островах, на Гаити и в Албании, лишь бы не оставаться дома. Они бегут от произвола «картолаш», которые ежегодно изменяют правила проведения национального чемпионата — обычно в пользу самых политически могущественных клубов. В 1998 году Рональде сказал репортерам: «Я не вернусь в Бразилию ни за какие деньги».

Несмотря на все свои амбиции и ресурсы, иностранные инвесторы ничего не сделали для того, чтобы изменить эту ситуацию. Менее чем через три года после своего появления в Бразилии они с позором ее покинули. Болельщики «Коринтиас» устраивали демонстрации, протестуя против невыполнения фондом Hicks, Muse, Tate & Furst обещания приобрести для клуба суперзвезд и построить новый, современный стадион. Спонсор «Фламенго» фирма ISL обанкротилась. Иностранный капитал не сумел поднять бразильский футбол из руин или хотя бы избавить его от коррупции. Согласно многим объективным оценкам, он только ухудшил положение. Это не просто трагическое повествование об упадке футбола в отдельно взятой стране, а пример того, как злокачественные элементы глобализации способны погубить ее здоровые элементы. Это история о том, как коррупция подрывает либерализацию и переворачивает с ног на голову теорию Томаса Фридмана.

Любая беседа о бразильском футболе, что вполне естественно, начинается с его короля — Эдсона Арантеса ду Насименту, а попросту Пеле. Он — центральная фигура в истории глобализации бразильского футбола и борьбы с засильем «картолаш». Его биография отражает экономическую историю Бразилии.

Она началась в 1940 году в западном предместье Рио–де–Жанейро, в бедном городке Треш Корасойш. Не отличавшемуся могучим телосложением (145 фунтов в начале футбольной карьеры) Эдсону Арантесу, казалось, скорее бы пристало чистить обувь или перепродавать табак из отбракованных сигарет — чем он и занимался в начале своей трудовой деятельности. Но его отец, Дондиньо, был человеком большой напористости. На своих собственных футбольных амбициях он поставил крест, когда порвал связки правого колена в первом и единственном выходе на поле в статусе профессионала. С самого начала было ясно, что у Дондиньо есть цель, к которой стоило стремиться. Несмотря на физические недостатки, Пеле обладал сверхъестественной способностью бить под невероятным углом, а мяч он вел так, словно ласкал его — чрезвычайно красивый стиль. По счастливому стечению обстоятельств, в шестнадцатилетнем возрасте он начал играть за престижный клуб «Сантуш» в портовом городе, процветавшем за счет торговли кофе. В 1958 году, когда ему было семнадцать лет, он впервые стал чемпионом мира, перебросив мяч через голову шведского голкипера Андерса Свенссона.

Бразилия — причудливая версия Соединенных Штатов. Этой огромной стране с богатыми ресурсами и не менее богатой культурой не удалось стать мировым гегемоном. В период пика карьеры Пеле, в 1950–1960‑е годы, бразильцы решили изменить такое положение дел. За популистскими президентами (1956–1964 гг.) последовали военные диктаторы (1964–1985 гг.). И те и другие практиковали принудительную индустриализацию и экономический национализм, поднимая тарифы, основывая государственные компании и реализуя бешеными темпами проекты общественных работ. Президент Жуселино Кубичек, правивший в конце 1950 — начале 1960‑х годов, взял на вооружение позаимствованный у советских коммунистов лозунг «Пятьдесят лет за пять». К концу его президентства в 1961 году прирост валового внутреннего продукта страны составлял 11% в год.

Пеле стал символом этого бума, названного экономистами «бразильским чудом». Это было доказательством того, что Бразилия способна стать мировой державой, не копируя иностранные модели, а идя собственным путем. В начале 1970‑х годов всюду развешивались плакаты с портретом Пеле под слоганами типа «Теперь никто не остановит Бразилию!». Во время официальных мероприятий звучала песня его команды, ставшей победителем чемпионата мира 1970 года. Приветствуя футболистов после их возвращения в Бразилию, президент Эмилио Медичи заявил: «Я связываю эту победу в честной спортивной борьбе с укреплением веры в наше национальное развитие».

Клуб «Сантуш» назначил Пеле зарплату в размере 125000 долларов в год, предоставил ему «фольксваген» и дом для его родителей. Он стал одним из самых высокооплачиваемых спортсменов своего времени, но так никогда и не разбогател. Испанец по имени Пепе Гордо, с которым его познакомил товарищ по команде, убедил Пеле вложить деньги в несколько компаний–однодневок и никому не нужную недвижимость. (Вместо того чтобы подать на Гордо в суд, Пеле пригласил его свидетелем на свою первую свадьбу.) Сегодня он быстро компенсировал бы эти финансовые потери, подписав контракт с каким–нибудь богатым европейским клубом, но в 1960 году правительство объявило Пеле «национальной ценностью, не подлежащей экспорту».

Малообразованный и непрактичный, он, судя по всему, не сделал выводов из этой ошибки и продолжал совершать новые. Завершив спортивную карьеру в 1974 году, Пеле доверился советчикам, уговорившим его стать поручителем по ссуде, которая так и не была возвращена. «И опять, несмотря на все предостережения и собственный печальный опыт, я подписал что–то, что не должен был подписывать», — сетовал он в мемуарах в 1977 году. Это было публичное унижение. Спустя год после завершения карьеры Пеле был вынужден возобновить ее, чтобы хоть частично возместить понесенный ущерб. Он подписал контракт с нью–йоркским клубом «Космос», основанным компанией Warner Communications в рамках незадолго до этого созданной Североамериканской футбольной лиги. За три сезона он должен был получить 7 миллионов долларов.

Промахи Пеле были отражением фатальных неудач Бразилии. Подобно ему, военные диктаторы привлекали в качестве консультантов всевозможных мошенников, опустошавших государственную казну. Но еще хуже дело обстояло с управлением страной. После энергетического кризиса 1973 года правительство продолжало настаивать на достижении прежних впечатляющих показателей экономического роста. Это требовало больших расходов, а следовательно, займов у иностранных банков. За десятилетие государственный долг вырос до 40 миллиардов долларов. События приняли катастрофический оборот: правительство больше не имело возможности брать ссуды и, соответственно, не могло финансировать промышленность, в результате чего страну захлестнула безработица. Инфляция, подстегиваемая государственными расходами и выплатами долга, усугубляла и без того тяжелое положение безработных.

К концу эпохи военной диктатуры в 1985 году в Бразилии была самая большая в мире разница доходов богатых и бедных.

На некоторое время, в конце 1970 — начале 1980‑х годов, показатели достижений Пеле и Бразилии существенно разошлись. В «Космосе» он наконец добился финансового процветания. В интервью журналу «Time» в 2001 году он сказал: «Америка научила меня тому, что нельзя заниматься бизнесом с родственниками. Нельзя назначать президентом компании человека только потому, что он твой друг или брат. Нужно назначать наиболее способного и компетентного. Бизнес есть бизнес. Необходимо проявлять жесткость». Короче говоря, Америка сделала из него капиталиста, и, как показала жизнь, очень даже неплохого. Хотя блеск его былых триумфов с годами померк, он продолжает преуспевать. Пеле превратился в постмодернистский образ, бренд, поддерживаемый многонациональными компаниями. Его лицо присутствует на двух миллионах MasterCards, a Viagra, Nokia, Samsung, Coca–Cola и Petrobras сделали его своим полномочным представителем. По некоторым сведениям, ежегодно он кладет в карман свыше 20 миллионов долларов только от спонсорства.

Пеле, с его историей феноменального успеха паренька из фавелы^11 и дружелюбными манерами, далеко не так прост, как хочется думать. Он вознамерился создать бразильскую версию Wforner Communications. В 1993 году Пеле решил приобрести у Бразильской футбольной федерации права на трансляцию матчей бразильского национального чемпионата. Как человек, имеющий самое непосредственное отношение к успехам бразильского футбола, он был уверен в том, что предпочтение отдадут именно ему, памятуя о его заслугах. На всякий случай Пеле предложил на миллион долларов больше, чем его ближайший конкурент. Однако после многих лет, проведенных в составе национальной сборной, он должен был бы знать, что в федерации далеко не всегда следуют законам рынка. Один из ее чиновников сказал Пеле, что, если он хочет, чтобы федерация рассмотрела его предложение, ему необходимо перевести миллион долларов на некий счет в швейцарском банке. Он отказался и потерял контракт.

Уязвленный Пеле решил отомстить. Он рассказал в интервью журналу «Playboy» о том, как у него вымогали взятку. Это сработало как нельзя лучше. Президент Бразильской футбольной федерации Рикарду Тейшейра воплощал в себе все самые низменные стороны «картолаш». Никому не известный юрист, никак прежде не связанный с футболом и спортом вообще, он получил эту весьма престижную и доходную должность по простой причине: его тестем был Жоао Авеланж, в ту пору всесильный глава ФИФА. Он покупал шикарные автомобили, приобрел квартиру в Майами и обзавелся целой свитой телохранителей. В то время как Бразильская футбольная федерация все глубже увязала в долгах, зарплата Тейшейры повысилась более чем на 300%. За ним тянулся шлейф обвинений в коррупции. Прокуроры грозили привлечь его к ответственности за уклонение от налогов, но он был неуязвим из–за закона о сроках давности.

Борцы с коррупцией ликовали: наконец–то у них появился могущественный союзник. Они считали, что Пеле с его возможностями сможет достучаться до властей предержащих. Ведь он был талисманом корпораций и при этом придерживался высоких моральных принципов, отказываясь рекламировать сигареты и алкогольные напитки. «Я рекомендую только то, что мне нравится самому», — не устает повторять он. Пеле всегда было свойственно благородство. Когда в 1969 году он забил свой тысячный гол на стадионе «Маракана» в Рио–де–Жанейро, его окружила толпа репортеров, жаждавших сенсационных откровений. «Помните о детях, — только и сказал он им. — Никогда не забывайте о бедных детях Бразилии».

Разоблачения Пеле прозвучали очень вовремя. Латинская Америка бурлила от возмущения по поводу разгула коррупции. После десятилетий протекционизма и инфляции многие ее страны были готовы отказаться от дикого капитализма военных диктаторов. По мнению представителей элит этих стран, его место должен был занять неолиберализм вашингтонской школы. В Бразилии во главе этого движения за обновление стоял социолог Фернанду Энрике Кардозу. Цивилизованный капиталист сочетался в нем с обаятельным политиком. В 1970‑е годы он написал книгу «Зависимость и развитие в Латинской Америке», хрестоматию бразильских левых. Критика правления военных стоила ему нескольких арестов, взрыва в его офисе и периодических высылок из страны. Но после падения диктаторского режима в 1985 году взгляды Кардозу претерпели изменение и стали менее радикальными. К моменту своего избрания президентом в 1994 году он стал мозговым центром бразильской политики.

Наблюдая за борьбой Пеле с коррумпированным руководством Бразильской футбольной федерации, Кардозу увидел, что их роднит общность идеологических воззрений и что национального героя можно с успехом использовать в политических целях. Он назвал Пеле своим внештатным министром по делам спорта — первым чернокожим министром в истории Бразилии. «Символ Бразилии, произошедший от самых ее корней, который добился триумфального успеха» — так Кардозу отозвался о нем, объявляя о его назначении. С самого начала было ясно, что Пеле призван претворять в жизнь идеи «модернизации». Спустя год он разработал «Закон Пеле» для футбола — комплекс реформ, в соответствии с которым клубы должны функционировать как прозрачные коммерческие организации, их бухгалтерские книги подлежат контролю, а менеджеры несут ответственность. Закон предоставлял игрокам право становиться свободными агентами и покидать клубы по истечении контракта. Его помощник Желсу Грелет сказал мне: «Мы думали тогда, что привнесем в клубы рационализм и профессионализм бизнеса». Пеле надеялся, что реформы привлекут иностранных инвесторов, которые превратят «бразильский футбол в ведущую лигу футбольного мира». За одно человеческое поколение Пеле прошел длинный путь. Он начинал свою карьеру как простой рабочий парень, затем превратился в национальный символ при авторитаризме и, наконец, стал приверженцем неолиберализма.

IV

Если при подлете к Рио–де–Жанейро посмотреть на запад от статуи Иисуса на горе, можно увидеть самое знаменитое сооружение в Бразилии — стадион «Маракана». Трудно поверить, глядя с улицы на его приземистую стальную конструкцию, что он способен вместить свыше 200000 человек, как это было во время чемпионата мира 1950 года (до сих пор не превзойденный рекорд посещаемости футбольного матча). Он даже не возвышается над окрестными домами, в которых проживают представители среднего класса. Но с высоты птичьего полета масштабы «Мараканы» более очевидны. Это огромная дыра в земле, способная вместить несметное число болельщиков. Поле, отделенное глубоким рвом, окружают ряды бетонных плит, на которых могут разместиться 40000 зрителей в дополнение к тем, что сидят в креслах выше.

Стадион, словно кафедральный собор, изобилует памятниками героям, мученикам и своему святому покровителю — Пеле. Здесь 19 ноября 1969 года он забил свой тысячный гол. И здесь же в 1961 году, как гласит памятная табличка при входе на стадион, Пеле забил «самый красивый гол всех времен». Забрав мяч у вратаря перед своими воротами, он пересек все поле, не отдав ни единого паса, но выполнив множество финтов и последовательно обыграв шестерых защитников. Мяч ни разу не отскочил от его ноги, пока он не вколотил его в сетку. Как и многие другие славные эпизоды карьеры Пеле — когда он обвел сенегальского вратаря, сделав вокруг него два круга, и забил восемь голов в одном матче против лучшего клуба Рио–де–Жанейро, — этот не был запечатлен на пленке и сохранился лишь в недолговечной памяти и фольклоре.

Притягательная сила мифического прошлого «Мараканы» столь велика, что три из четырех клубов Рио–де–Жанейро сделали его своим домашним стадионом. Прекрасным августовским вечером, в самом начале нового сезона, я пришел посмотреть игру одного из этих знаменитых клубов, «Ботафогу», в надежде стать свидетелем одного из величайших спортивных зрелищ. Вход на стадион меня не разочаровал. Пешеходная дорожка из полированного гранита, как перед Китайским театром Манна, состоит из блоков, посвященных величайшим игрокам, тренерам и спортивным журналистам Бразилии. Задолго до входа на арену слышны барабанные ритмы самбы.

Музыканты располагаются в углу арены, сбоку от ворот. Итальянцы называют это место «curva». В латиноамериканских странах «curva» служит традиционным местом сбора членов фан–клубов. Они активно размахивают флагами с древками длиной не меньше десяти футов. На полотнищах начертаны лозунги, выражающие глубочайшую преданность любимой команде. Целую неделю перед матчем они сочиняют новые песни, высмеивающие соперников и прославляющие игроков–фаворитов.

«Маракана» обеспечивает все эмоции, каких только может пожелать болельщик, за исключением одной — чувства товарищества. Кроме самых отчаянных на «curva» и нескольких десятков болельщиков гостевой команды, изолированных на своей собственной, отдаленной «curva» по соображениям безопасности, на огромном стадионе почти никого не было. Когда по громкоговорителю начали перечислять имена игроков, эхо не позволяло ничего толком разобрать. Согласно цифре на табло, на стадионе присутствовало всего 4000 зрителей. К сожалению, такая ситуация типична. На футбольные матчи очень среднего уровня в Колумбусе (штат Огайо) и Далласе (штат Техас) приходит гораздо больше зрителей, чем на игры высшей бразильской лиги.

Проведя немного времени в Рио–де–Жанейро, начинаешь понимать причины такой низкой посещаемости. Благодаря многочисленным видеокамерам наблюдения удалось почти полностью пресечь воровство на стадионе, но его окрестности таят в себе реальную опасность. Путь к туалету лежит через лужи мочи. Ее запах отчетливо ощущается и на трибунах. Многие бразильские болельщики боятся пропустить решающие моменты игры, отлучившись по нужде. Недавно была проведена реконструкция стадиона — не с целью привести его в соответствие с новыми правилами безопасности, а для того чтобы устранить последствия разрушительного воздействия мочи на железобетонные балки. Возможно, зрители страдали от такого пренебрежительного к ним отношения. Но руководители бразильского футбола совершили куда более тяжкие грехи, нежели лишение болельщиков элементарных удобств. Они внесли хаос в саму игру. Каждый год они разрабатывают новую систему и новый календарь проведения национального чемпионата. В одном сезоне участники плей–офф определялись в соответствии с доходами от продажи билетов. График настолько перенасыщен бессмысленными турнирами, что у игроков практически не остается времени на отдых.

В перерыве между таймами мой сосед достал газету и принялся читать статью о Рональде В ней говорилось о том, что мадридский «Реал» пытается приобрести Зубастика у клуба «Милан» за 20 миллионов долларов. В эпоху Пеле величайшие бразильские футболисты играли в Бразилии и, следовательно, бразильские болельщики имели возможность видеть величайшие матчи на планете. Сегодня даже самые закоренелые болельщики среди моих друзей в Бразилии затрудняются перечислить игроков известных клубов, таких как «Ботафогу». Из двадцати двух игроков, надевавших ядовито–желтые футболки национальной сборной на чемпионате мира 2002 года, только семь играют на родине. У приблизительно 5000 бразильцев контракты с зарубежными клубами. Исход бразильских футболистов — одна из самых масштабных миграций талантов в современной истории, сравнимая только с утечкой мозгов из республик бывшего Советского Союза и бегством интеллектуалов из раздираемой войнами Африки. Бразильские герои стали чем–то далеким и чужим, вроде войны в Чечне, и лишь изредка появлялись в национальной сборной и репортажах внештатников.

V

Еще до того как президент Кардозу назначил его министром, Пеле поддерживал хорошие отношения с власть имущими. Во времена военной диктатуры он не возражал против того, чтобы режим использовал его образ в своей пропаганде. Когда его однажды попросили прокомментировать нежелание генералов проводить выборы, он ответил, что бразильцы слишком глупы, чтобы голосовать. Он даже водил дружбу с Генри Киссинджером. Пеле не был прирожденным бунтарем и реформатором. Использовав свое влияние, он провел антикоррупционные, капиталистические реформы — «Закон Пеле» — через конгресс в 1998 году и ушел в отставку, чтобы вернуться к роли улыбающегося кумира.

Но поскольку у Пеле уже не было возможности следить за реализацией своих законов, футбольному лобби в конечном счете удалось взять реванш. Его лавры увяли, прежде чем он смог почивать на них. Спустя два года после отставки Пеле его оппоненты добились отмены реформ, так и не успевших войти в силу. Бухгалтерия клубов, как и прежде, не подлежит контролю, а «картолаш» не несут юридической ответственности за финансовые нарушения. Коррупция в Бразилии в очередной раз продемонстрировала поразительную живучесть. Когда осознаешь этот факт, возникает впечатление, будто и Пеле перешел в стан «картолаш». В феврале 2001 года в Рио–де–Жанейро он принял участие в пресс–конференции вместе с главой Бразильской футбольной федерации Рикарду Тейшейрой, давно запятнавшим свою репутацию. По словам Пеле, они «заключили пакт ради спасения бразильского футбола». Тейшейра объявил, что Пеле возглавит специальную комиссию, которая займется реорганизацией управления спортом. «Я совершил большую ошибку, отдалившись от главного героя нации, — сказал он. — Мое раскаяние безгранично, и я надеюсь, что Пеле, известный своим благородством, примет мои извинения». После этого Тейшейра и Пеле заключили друг друга в объятия перед телекамерами.

Говоря откровенно, этот эпизод заставил сомневаться в благородстве Пеле. «Картолаш» не только нейтрализовали своего самого опасного врага, но и привлекли его на свою сторону. На пресс–конференции Пеле осудил конгресс за проведение расследования, которое якобы подрывало престиж бразильского футбола. Он пришел на помощь Тейшейре в тот самый момент, когда конгресс готовился нанести удар по «картолаш». Жозе Тражану, спортивный обозреватель газеты «Lance!», метал громы и молнии: «Союз Пеле и Рикарду Тейшейры — удар в спину тем, кто отстаивает этические нормы в спорте… Он продал душу дьяволу».

После этого публичного объятия борцы с коррупцией обратили свой гнев против Пеле. Сторонники реформ из журналистской среды принялись изучать его деятельность на посту министра по делам спорта. Оказалось, что он был весьма далек от совершенства. Львиную долю «Закона Пеле» написали его партнеры по бизнесу, явно надеявшиеся извлечь из них выгоду. И в других отношениях Пеле продемонстрировал поразительное отсутствие этического благоразумия. Он посоветовал иностранным инвесторам вложить деньги в несколько чрезвычайно коррумпированных предприятий. Например, в 1998 году он способствовал установлению отношений между Эурико Мирандой и NationsBank.

Неожиданно выяснилось, что кумир отнюдь не безупречен. В прессе поднялась волна разоблачений. Некоторые статьи содержали откровенные небылицы, типичные для таблоидов: так, журнал «Istoe Genre» написал о его незаконной тридцатидвухлетней дочери в Нью–Йорке. К сожалению, ему предъявлялись и куда более серьезные обвинения. Зимой 2001 газета «Folha de Sao Paulo» заявила, будто Пеле, использовав схему с двумя подставными компаниями, прикарманил 700000 долларов, вырученных от благотворительного матча в пользу UNISEF, который его компания Pele Sports Marketing организовала в Буэнос–Айресе. Пеле утверждал, что ничего не знал, и возложил вину на своего партнера, с которым вместе занимался бизнесом на протяжении двадцати лет. В итоге вначале он уволил его, затем подал на него в суд и в конце концов ликвидировал Pele Sports Marketing. Тем не менее 700000 долларов так и не были возвращены.

Когда я спрашивал друзей Пеле, чем вызваны столь явные нарушения этических норм, они выдвигали разные версии. Одни говорили, что нищета в детстве и юности сделала его жадным до денег.

Но называлась и другая, более извинительная причина. Когда люди, пусть даже и весьма подозрительные, помогают ему, он закрывает глаза на их недостатки. Он прощает им ошибки до тех пор, пока их последствия не становятся абсолютно неприемлемыми в социальном плане. Социолог Эдвард Бэнфилд, автор знаменитой книги «The Moral Basis of a Backward Society» («Моральные основы отсталого общества», 1958), посвященной исследованию проблемы коррупции, объяснял, что в неразвитом обществе во главу угла ставятся дружеские и семейные связи, что ведет к повсеместному распространению кумовства. Другими словами, Пеле и Бразилия не созданы ни для реформ, ни для капитализма. Пеле сумел нажить состояние. Но сколько бы он ни убеждал себя в том, что научился руководствоваться трезвыми рыночными расчетами, в Бразилии это попросту невозможно.

Некоторые критики во всем винят иностранных инвесторов. Они считают, что те вкладывали средства в бразильские клубы в целях отмывания денег. В отдельных случаях такие обвинения имеют под собой основания. Но большинство иностранных инвесторов были искренни в своем стремлении оздоровить бразильский футбол. Они надеялись сделать его более прозрачным, используя методы современного маркетинга, и превратить игру в захватывающее зрелище, приносящее хорошую прибыль. Инвестиционный фонд Hicks, Muse, Tate & Furst из Далласа даже приступил к созданию телевизионной системы «Pan–American Sports Network» для трансляции матчей своих клубов. Это был весьма амбициозный план, и его можно было бы реализовать, если бы удалось вырвать клубы из цепких рук «картолаш» вроде Эурико Миранды.

Миранда пригласил меня на «Сан–Жануарио» на следующее утро после гала–представления на берегу океана в Рио–де–Жанейро, посвященного 104‑й годовщине клуба. Он созвал пресс–конференцию по поводу подписания контракта с очень перспективным сербским эмигрантом Деяном Петковичем. Вчерашний праздник, сказал он, побудил его «внести живительную струю в игру клуба». Но он нуждался в Петковиче и по другой причине. «Васко да Гама» начал сезон крайне неудачно и находился почти в самом конце турнирной таблицы. Это ставило под вопрос переизбрание Миранды. Выражаясь языком американской политологии, неудачи команды грозили снизить явку основного электората Эурико. Привлечение Петковича должно было воодушевить болельщиков клуба.

Миранда не особенно старался скрыть свои мотивы. На пресс–конференции его помощники вывели на сцену трех дюжих парней. За несколько секунд до того как перед микрофонами появились Миранда с Петковичем и телеоператоры включили свои камеры, помощники раздали парням майки с именем Эурико и логотипом его предвыборной кампании. Когда журналисты входили в «президентский конференц–зал», где проводилась пресс–конференция, один из прихлебателей Миранды, раздававший агитационные наклейки, заорал на оператора: «Нельзя приходить в офис президента в шортах!»

Популисты, подобные Миранде, типичны для Бразилии. Несмотря на все реверансы в сторону демократии, они процветают. Эти мошенники без зазрения совести прикарманивают деньги, выделенные на бесплатные школьные завтраки, и заключают крупные контракты, приносящие огромную прибыль их семейному бизнесу. Популисты овладели несколькими эффектными трюками, обеспечивающими им популярность. Они не забывают о своих избирателях, вкладывая часть ворованных денег в грандиозные общественные проекты. Суть этой тактики выражена в афоризме: «Он ворует, но и дело делает».

На сцене появился Миранда с золотой цепью на шее и тщательно напомаженными волосами. Один из его многолетних критиков рассказывал мне, что лет двадцать назад Эурико был настоящим красавцем. Хотя былая привлекательность и исчезла, он по–прежнему очень заботится о своей внешности. Даже когда на вопросы отвечал Петкович, Миранда явно старался привлечь внимание к своей персоне: вальяжно развалясь в кресле, он демонстративно попыхивал сигарой внушительных размеров.

Одна из характерных черт бразильских популистов — крутой нрав. Популярность этих деятелей в определенной степени зависит от того, воспринимают ли их в качестве закаленных бойцов, ведущих бескомпромиссную борьбу со своими оппонентами — интеллигентами, не заботящимися о народе. Когда архиепископ Рио–де–Жанейро призвал отменить результаты матча «Васко да Гама», во время которого на стадионе произошел упоминавшийся выше инцидент с множеством пострадавших, Миранда назвал его «трусливым ханжой, возносящим лицемерные молитвы Иисусу». Когда во время матча в 1999 году были удалены три игрока «Васко да Гама», Миранда со своими телохранителями выбежал на поле, и только вмешательство полиции спасло судью от расправы.

В ходе пресс–конференции Миранда очень часто грубо и бесцеремонно перебивал журналистов. «Это глупый вопрос», — неоднократно повторял он и делал при этом круговое движение рукой — сигнал тренера о замене игрока. Вероятно, опасаясь его гнева, журналисты старались не перечить ему. К тому моменту, когда он закончил пресс–конференцию и приготовился отвечать на мои вопросы, я тоже его уже немного побаивался.

Я встречался со многими болельщиками «Васко да Гама», вполне здравомыслящими людьми, которые презирают коррупцию, но обожают Миранду. «Может быть, он и сукин сын, но это наш сукин сын» — такова суть их отношения к нему. Он не отделяет собственные интересы от интересов клуба, изображая себя заботливым отцом, защищающим свое детище от злобных нападок. Особенно непримирим Миранда в отношении иностранных инвесторов, обвиняя их в попытке уничтожить «Васко да Гама»: «Неожиданно заявились иностранные инвесторы и вознамерились организовать то, что они называют "бизнесом". У нас свои традиции и обычаи, и поэтому они столкнулись с большими трудностями. Для Бразилии такой подход не годится. Они разбираются в бизнесе, но не знают местной культуры и специфики».

Это, мягко говоря, не вполне соответствует действительности. Миранда заключил контракт с NationsBank и предложил его руководству заняться делами клубами. Вопреки утверждениям Миранды, банк никогда не оказывал никакого влияния на деятельность «Васко да Гама». Тем не менее хитроумная риторика Эурико пользуется неизменным успехом. Недаром он так долго удерживает свои политические позиции.

«"Васко да Гама", — заявил Миранда в разговоре со мной, — это клуб иммигрантов. Он был основан португальцем и бразильцами. И это единственный бразильский клуб со своими историческими корнями.

Первый чернокожий футболист в истории появился именно в его составе. Каждая пядь земли приобретена членами клуба без помощи государства». Миранда утверждает, что многонациональные корпорации подрывают эти традиции. Иностранные инвесторы привезут с собой ребят, «которые едва говорят по–португальски». В погоне за прибылью они будут стремиться привлечь к клубу внимание как можно более широкой аудитории. Представители итальянской корпорации Parmalat изменили традиционные цвета команды «Паль–мейрас». Иностранные инвесторы продали звездных игроков «Коринтиас» и «Фламенго» заклятым конкурентам этих клубов — вещь доселе немыслимая. Они всюду распространялись о своих маркетинговых планах. Миранда говорит, что иностранцы пытаются создать впечатление, будто клубы являются коммерческими организациями, а не хранителями традиций и высокой морали. Его гений в том, что он начал приводить эти антиглобалистские аргументы только после того, как обобрал иностранных инвесторов до нитки.

После их ухода у Миранды не осталось козла отпущения, на которого он мог бы списывать последствия собственных промахов. Он начал кампанию по переизбранию в конгресс на фоне катастрофических неудач «Васко да Гама». Теперь он смотрит матчи не с почетной трибуны, где традиционно сидят президенты клуба, а из своего офиса, выходящего окнами с темными стеклами на футбольное поле.

После интервью с Мирандой я встретился с бывшим игроком бразильской олимпийской сборной по волейболу Фернан–даном. Он возглавляет подпольное движение против Миранды и его приспешников, называющееся Moviemento Unido Vascainos (Объединенное движение болельщиков «Васко да Гама»). Подпольное оно потому, что Миранда изгнал Фернандана и его друзей из клуба. Сегодня они стоят около «Сан–Жануарио» с плакатами, обличающими Миранду, и раздают идущим на матч болельщикам листовки соответствующего содержания. Фернан–дан сказал мне, что богатство, свалившееся на Миранду благодаря сделке с NationsBank, «опьянило его властью».

Справедливость этих слов подтвердилась через несколько месяцев. Миранда явился на избирательный участок в сопровождении двух вооруженных телохранителей. К урнам для голосования стояла длинная очередь, и он потребовал, чтобы его пропустили вперед. По дороге он обрушился с оскорблениями на женщину–репортера. Это было слишком даже для болельщиков «Васко да Гама». Избиратели принялись скандировать «ладран» («вор»). Свершилось невероятное. Миранда лишился не только места в конгрессе, но и парламентской неприкосновенности. Федеральные прокуроры дождались своего часа. В их распоряжении имелась докладная записка на тридцати семи страницах с перечнем преступлений Миранды. Одержав победу над иностранными инвесторами, на сей раз он потерпел поражение.

После ухода иностранных инвесторов из Бразилии главным поборником футбольного капитализма стал министр по делам спорта, технократ и друг президента Кардозу Жозе Луиш Портелла.

Он пригласил меня на один из еженедельных футбольных матчей в Сан–Паулу. Игрокам, принимающим в них участие, не меньше сорока пяти лет. Невысокий Портелла отнюдь не производит впечатления одаренного футболиста. У него нет ничего общего с Пеле, должность которого он в настоящее время занимает. Тем не менее он находится в гораздо лучшей физической форме, нежели его товарищи по команде. Некоторые настолько тучны — диета и фитнес не пользуются популярностью среди бразильских мужчин, — что не способны пробежать без остановки дольше пяти секунд. Нескольким из них за шестьдесят. Все это не мешает Портелле и его товарищам относиться к игре со всей серьезностью. У команды есть свои тренеры, которые расхаживают вдоль боковых линий и на чем свет стоит поносят игроков за недостаток усердия или неточный пас. Они наняли отставного судью, обслуживавшего раньше матчи высшей лиги. Невзирая на многолетний опыт рефери, игроки спорят с ним, как настоящие профессионалы. В конце первого тайма сам министр получил желтую карточку за пререкания с судьей.

В разговоре со мной Портелла не скрывал своих пессимистических взглядов на будущее бразильского футбола. Даже падение всесильного Миранды, сказал он, не поможет преодолеть поразивший футбол глубокий кризис. Но на поле Портелла опровергает самого себя. Даже эти пожилые непрофессионалы умеют играть стильно. Отдавая пас, они закручивают мяч в совершенно неожиданном направлении, ловко бьют пяткой и демонстрируют незаурядные навыки дриблинга. Несмотря на живучесть коррупции, страсть к футболу в Бразилии никогда не угаснет и ее футбольные ресурсы, судя по всему, никогда не иссякнут. Эта игра — неотъемлемая часть национального характера. Когда команда Портеллы забивает гол, ее игроки целуют значок клуба на своих футболках и друг друга и образуют на поле кучу–малу. Даже когда находишься среди бразильских бухгалтеров, таксистов, членов правительства, порой возникает желание встать на колени и вознести хвалу Деве Марии Победительнице.

Глава 6

Как футбол объясняет чернокожих украинцев

I

Эдвард Анямкиег сошел по трапу самолета в Львовском международном аэропорту Украины спустя ровно десять лет после развала СССР. Небольшое здание аэропорта носило на себе отпечаток старого режима. Его потускневший фриз отдавал дань героическим рабочим, несущим орудия труда, словно мечи. Милиционеры в коричневых фуражках с высокими тульями, как когда–то на парадах на Красной площади в Москве, с важным видом рассматривали прибывших пассажиров. Эдвард, выделявшийся среди публики, сразу же вызвал у них подозрения. С какой целью вы прибыли на Украину?

В 2001 году внешний вид Эдварда Анямкиега, наверное, шокировал львовскую милицию. Но в дни, ознаменовавшие конец эры быстрой глобализации, их удивление, пожалуй, тоже стоило отнести за счет пережитков ушедших времен. В ту эпоху выходцы из Восточной Европы собирали урожай в оливковых рощах Тосканы, бенгальцы отвечали по телефону на вопросы клиентов компании кредитных карт в Делавэре и, как в случае с Эдвардом Анямкиегом, нигерийцы играли в футбол на Украине.

К моменту приезда Эдварда нигерийские футболисты уже успели войти в моду на Украине. В течение нескольких месяцев девять нигерийцев подписали контракты с клубами чемпионата Украины. Они воспринимались как самое престижное приобретение, какое только могли себе позволить украинские клубы. Команду без нигерийцев никто не принимал всерьез. Про владельца клуба, не приобретавшего нигерийцев, говорили, что у него нет амбиций.

У столь экстравагантного увлечения была своя логика. В эпоху социализма украинские футбольные клубы существовали под эгидой государства. Когда эта эпоха завершилась, никто не позаботился приватизировать их. Во многих случаях никто даже не оплачивал их расходы. В результате зашла речь о том, сумеет ли выжить украинский футбол. Но в конце концов он нашел спасителей в лице богатейших граждан страны, олигархов. Украинские олигархи — это люди, плавно перешедшие в капитализм из тех ниш, которые они занимали в иерархической структуре коммунистической партии, превратив свои связи в богатство. Оплатив расходы клубов, олигархи стали их владельцами де–факто.

Они обнаружили большие амбиции и заявляли болельщикам, что желают видеть свои команды сражающимися на равных с величайшими клубами Италии, Испании и Англии. Чтобы выполнить эту грандиозную задачу, нужно было взять на вооружение подходы западноевропейских клубов. Первое, что бросалось в глаза, — множество чернокожих игроков в их составах. Это объяснялось очень просто: африканцы превосходили европейцев в скорости, а зачастую и в технике. Они вполне могли способствовать подъему футбола бывшей республики СССР.

Во Львове имеется собственный олигарх, Петро Дыминский. При советской власти он управлял угольными шахтами региона, а после ее падения сколотил огромное состояние в несколько сотен миллионов долларов за счет торговли природными ресурсами Западной Украины — газом, нефтью и углем. Весной 2001 года он приобрел львовский футбольный клуб «Карпаты». Дыминский надеялся создать успешную команду при малых затратах. Впоследствии он рассчитывал на волне этого успеха начать политическую карьеру, следуя примеру Сильвио Берлускони.

Дыминский не имел никакого отношения к профессиональному футболу, но он сумел понять мотивы владельцев других украинских клубов, приобретавших нигерийцев. Когда агент из бывшей советской республики Молдова предложил Дыминскому купить Эдварда Анямкиега за 500000 долларов, тот недолго думая согласился. Это приобретение представлялось впечатляющим. Где бы ни играл Эдвард, выступавший в свое время за молодежную сборную своей страны, он всюду забивал голы. Ему было всего двадцать три года, и по своим физическим данным он вполне подходил для украинского футбола. Представляя Эдварда львовской публике, Дыминский заявил, что с его помощью клуб «Карпаты» обязательно добьется успеха.

Тогда ничто не свидетельствовало о том, что Дыминский считает свою сделку рискованной, и Эдвард надел бело–зеленую футболку с надписью на кириллице — символ Львова и украинского национализма. Его приезд был не просто заключением контракта, не просто проверкой мастерства игрока и способности владельца создать сильную команду. Это был эксперимент по взаимодействию культур. Теоретически, приобретение Эдварда идеально соответствовало концепции глобализации. Украинцы пришли на международный рынок труда и заключили там сделку. Им пришлось пригласить нового тренера, говорящего по–английски, дабы иметь возможность общаться с новым игроком. Подобно многим компаниям из бедных стран Восточной Европы, они — приверженцы модели «одного мира», которая принесла успех тысячам американских и европейских фирм. В самом деле, западная стратегия глобализации распространилась по всему миру. Но подходит ли она для суровых условий жизни и сложной ситуации в футболе на Западной Украине?

II

Эдвард пригласил меня к себе домой. Живет он в районе, застроенном типовыми панельными домами советской эпохи. Мы встретились возле закусочной «Макдоналдс». Он привел с собой жену и двухлетнюю дочь. «Вы женаты? Обнимите и поцелуйте от нас вашу супругу», — с искренней теплотой говорит его жена Бресин. Дочь Эдварда — в джинсовой куртке и с туго заплетенными косичками — прижимается к его ноге.

Они прожили во Львове около двух лет. Здесь родилась их дочь. «Видите, все местные жители меня знают и любят. У нас нет никаких проблем». Эдвард говорит быстро и певуче. Рассказывая о любви к нему украинцев, он смотрит в землю, не в силах скрыть довольной улыбки. Пока мы шли к его дому, он показывал мне местные достопримечательности. «Здесь я играю с детьми в мяч… Это банк. Видите: банк», — расшифровывает он кириллическую надпись. По его признанию, это одно из немногих освоенных им украинских слов.

Коммунисты строили далеко не на вечные времена, а у их преемников не находилось средств или желания, чтобы заниматься реконструкцией. И на проезжей части, и на тротуарах груды плитки чередовались с выбоинами. Блеклые стены домов с разбитыми стеклами были покрыты сажей. С ветвей деревьев, словно елочные украшения, свисали рубашки, носки и нижнее белье.

Незатейливая по своему убранству, но очень чистая квартира Анямкиегов составляла разительный контраст темному грязному подъезду. На стене гостиной висит одинокая крошечная картинка маслом, изображающая цветок. За рамку вставлено несколько фотографий Эдварда на поле. В углу комнаты на полу лежит широкий матрас с аккуратной стопкой постельного белья сверху — брачное ложе Эдварда и Бресин. Они любят засыпать под телевизор. «Садитесь», — Эдвард указал мне на кресло. Сам он уселся на его подлокотник и потянулся за пультом. «У нас спутниковая антенна», — он включил канал, по которому показывали клипы исполнителей афроамериканского рэпа.

Эдвард снял черную бейсболку, поставил локоть на колено и подпер щеку рукой.

«Так как нигерийца занесло на Украину?»

Потерев ладонью лицо, он начал рассказ о своем путешествии по миру глобального футбола.

Многие поколения рода Анямкиегов занимались сельским хозяйством неподалеку от провинциального центра Гбоко, вблизи восточной границы Нигерии с Камеруном. Отец Эдварда преуспел в своем деле. В соседней деревне он владел рощами манго и гуавы и развозил плоды по тем районам Нигерии, где земля была не столь плодородна, как в окрестностях Гбоко. Однажды он возвращался домой со своих угодий, и его автомобильчик не смог разъехаться на узкой дороге с грузовиком. Эдварду было семь лет, когда он лишился отца.

Лет десять–двадцать назад Эдвард наверняка пошел бы по стопам своих предков и занялся выращиванием фруктов. Но теперь у него имелись и другие варианты. Агенты прочесывали места вроде Гбоко в поисках парней, которых можно было бы продать в европейские футбольные клубы. Для юных африканцев это была блестящая возможность заработать немыслимые деньги. Они мечтали о том, чтобы играть в футбол в Европе. И эти мечты нередко сбывались. Так, лондонский клуб «Куинз Парк Рэйнджерс» купил старшего брата Эдварда, одного из семерых детей в семье. Со дня гибели отца Эдвард постоянно говорил своим друзьям, что тоже станет европейской звездой.

Время показало, что это были не пустые обещания. К пятнадцати годам он уже обладал хорошо развитой мускулатурой. Когда лучший из местных профессиональных клубов заключил с ним контракт, газеты предсказывали, что он станет одним из величайших футболистов среди выходцев из Гбоко. Слухи о талантах Эдварда, обгонявшего старших игроков и выигрывавшего силовое единоборство у младших, дошли до тренеров национальной сборной. Они включили его в состав молодежной сборной, отправившейся на чемпионат мира в Эквадор.

В Нигерии, в отличие от большинства других стран, молодежной сборной придается огромное значение. Национальное телевидение транслирует матчи с ее участием. Спортивные обозреватели пристально следят за ее достижениями. После того как команда Эдварда проиграла сборной Ганы в финале чемпионата Африки, спортивные чиновники заставили главного тренера отчислить половину состава. Но самое большое внимание молодежной сборной уделяют, что вполне естественно, агенты. Особенно заманчивым Эдварду показалось предложение агента из Кот-д'Ивуара по имени Ахмед. Больше всего ему понравилось то, что Ахмед уже договорился о нем с французским клубом «Бордо».

Незадолго до чемпионата мира Эдвард оказался на юге Франции, в самом чудесном месте, какое он только мог себе вообразить. Уровень здешнего футбола произвел на него сильное впечатление. За две недели проб он забил три гола, выступая в дублирующем составе. Но однажды вечером агент Эдварда сказал ему, что они на следующий день покидают Францию — намного раньше, чем планировалось. «Почему? Почему мы уезжаем?» — спросил Эдвард. «Потому что нужно подготовить кое–какие документы в Африке», — ответил агент. Удовлетворившись этим ответом, Эдвард вернулся в Гбоко. Ахмед сказал ему, что приедет за ним через неделю и они вместе отправятся во Францию. Он так больше и не появился. Позже Эдвард узнал подробности этого подлого обмана. «Бордо» заплатил агенту 5000 долларов, чтобы он передал их Эдварду за пробу. Когда руководство клуба узнало, что Ахмед потратил эти деньги на то, чтобы привезти во Францию других африканских игроков для пробы у конкурентов «Бордо», оно расторгло контракт. Возмущению Эдварда не было предела.

Хотя молодежная сборная Нигерии считалась фаворитом чемпионата мира, она уступила в четвертьфинале явным аутсайдерам из Омана. Эдварда чрезвычайно огорчил этот проигрыш. Его также удручало то, что многие его товарищи по команде заключили контракты с европейскими клубами. Это мешало ему концентрироваться на игре и поддерживать форму. Играя за свой клуб в Гбоко, он порвал бедерные мышцы обеих ног. Руководители клуба опасались, что из–за своего психологического состояния Эдвард не будет выполнять предписания врачей и в результате все надежды на восстановление рухнут. Они поместили его в больницу, где он провел восемь месяцев, предоставленный самому себе.

Его возвращение было триумфальным. Выпущенный на замену в ответственном матче — накануне игр за престижный Кубок вызова Нигерии, при ничейном счете и после укола болеутоляющего средства, — он забил решающий гол. На следующий день он проехал по Гбоко на заднем сиденье открытого автомобиля под восторженные приветствия земляков. Спустя несколько месяцев сбылась его европейская мечта. Правда, новый клуб был далеко не столь престижным, как «Бордо». Возможно, это был даже не самый престижный клуб в бывшей советской республике Молдова. Но, по крайней мере, «Шериф» из города Тирасполь был европейским клубом.

Молдова, как и многие другие страны, переживала увлечение нигерийцами. В «Шерифе» Эдвард играл вместе с двумя своими соотечественниками. Его дела шли прекрасно. За сезон он забил 11 голов и однажды удостоился почетного звания игрока месяца. Молдаване уговаривали Эдварда натурализоваться и выступать за их сборную. Но по мере того как срок его восемнадцатимесячного контракта подходил к концу, к нему начали проявлять интерес другие клубы. Из Объединенных Арабских Эмиратов ему поступило предложение, от которого он не смог отказаться. Втайне от молдаван он посетил Аравийский полуостров и принял решение перебраться сюда по истечении контракта.

Однако у руководителей «Шерифа» были на его счет совсем иные планы. Они хотели продать контракт Эдварда до истечения срока другому клубу и тем самым тоже извлечь выгоду из его успеха. Узнав о его поездке в Объединенные Арабские Эмираты, они пришли к его жене и отобрали у нее паспорт. Эдвард не знал, как позвонить в нигерийское посольство, да и не был уверен в том, что оно вообще существует в Молдове. В конце концов он сказал руководителям клуба, что согласится с любым их решением. Те решили продать его клубу «Карпаты» из Львова.

III

Кумиром львовских болельщиков является двадцативосьмилетний стоматолог по имени Юрий. Помимо сверления коренных зубов и удаления камня он еще выполняет функции капитана «Карпат». В Советском Союзе спорт был исключительно любительским, и футболисты начали получать нормальную зарплату за игру только с приходом капитализма. Сегодня Юрий зарабатывает достаточно для того, чтобы отказаться от врачебной практики. Но как только он закончит спортивную карьеру, то вновь откроет клинику во Львове, предварительно восстановив подзабытые навыки.

Мы встретились с Юрием в «Венском кафетерии» на проспекте Свободы. Я сразу понял, что он из местных: во Львове все мужчины голубоглазые, и все они носят барсетки. Львовяне гордятся своим умением вести обстоятельные беседы: еще бы, ведь в их городе целых тринадцать университетов и несколько тысяч обладателей ученых степеней. Каждое свое заявление или утверждение Юрий предваряет фразой: «Я могу судить лишь по своему опыту, но…»

Жители Львова любят Юрия не только за его таланты, но и за то, что он один из них. Он вырос в этом городе, ходил на каждую домашнюю игру «Карпат» и в детстве мечтал только о том, чтобы играть за любимую команду. А еще они любят его за то, что благодаря ему они выглядят в глазах других именно так, как хотели бы: умными, симпатичными, скромными, трудолюбивыми. Когда Юрий играет плохо, он признает это, не пытаясь оправдаться. То, как он выкладывается на поле, свидетельствует о его неиссякаемой любви к команде.

Юрий был капитаном в самый сложный период истории клуба. Уже после приезда Эдварда руководство «Карпат» заключило контракт с Самсоном Годуином, восемнадцатилетним нигерийским полузащитником атакующего плана с косичками–дрэдами. Поскольку украинский тренер не знал английского и не мог общаться с нигерийцами, был приглашен новый тренер — серб, который в течение десяти лет играл в английском клубе «Саутгемптон». Серб привел с собой четверых игроков из республик бывшей Югославии. Неожиданно Юрий оказался во главе разноязыкой команды.

Так в «Карпатах» произошли большие перемены. Даже в советскую эпоху этот клуб славился местным патриотизмом. В то время как большинство украинских клубов привлекали игроков из России и других союзных республик, в состав «Карпат» входили почти исключительно жители Львова и его окрестностей. Матчи клуба отражали скрытую политическую подоплеку: львовяне сражались с Россией, навязавшей им коммунизм. Разумеется, подобный политический символизм был делом небезопасным. Государство все держало под контролем. Бывший президент клуба признался, что снабжал КГБ билетами на матчи, чтобы агенты могли отслеживать политические настроения болельщиков. Тем не менее люди ощущали тесную связь между клубом и национальными чаяниями. Когда в 1969 году «Карпаты» выиграл Кубок СССР, его болельщики пели украинские песни на московском стадионе. Львовяне, смотревшие финальную игру дома по телевидению, плакали при звуках родной речи в столице своих поработителей.

За чашкой чая Юрий разъяснил мне эту ситуацию: — «Карпаты» никогда не обладал политическим влиянием; у него не будет больше денег, чем у клубов Киева или Донецка (промышленная столица Восточной Украины). Но дух клуба компенсирует эти недостатки. Самые славные моменты в истории «Карпат» приходятся на то время, когда в команде играли местные игроки и она была единой.

С приходом иностранцев от этого единства не осталось и следа. Команда разделилась на группы по национальному признаку. В столовой они обедали каждая за своим столом. В автобусе они тоже сидели отдельно друг от друга и даже на тренировках держались порознь. Ситуацию усложнял языковой барьер. (Украинцам было гораздо легче общаться с югославами благодаря общеславянским корням, нежели с нигерийцами.) Были и другие, менее уважительные причины. Эдвард стал самым дорогим приобретением в истории клуба и, как представлялось его товарищам по команде, зарабатывал гораздо больше их.

Юрия больше других заботила проблема нигерийцев. Многие украинские члены команды жаловались на отсутствие у тех рвения. И капитан соглашался с такой оценкой. Он видел, что нигерийцы не особенно напрягаются на поле. Футболка «Карпат» ничего не значила для них. Эдвард и Самсон не скрывали, что считают Украину всего лишь пересадочной станцией на пути в клубы Западной Европы. Юрий видел, что их высокомерие и безразличие вносят раскол в ряды игроков.

После одной из тренировок Юрий отвел Эдварда и Самсона в сторону и сказал, что им следует проявлять больше старания и лучше взаимодействовать с остальными. «Их очень задели мои слова, — рассказывал он мне. — Они пошли к Дыминскому (президенту клуба) и заявили, будто другие игроки не отдают им пасы. Президент вызвал меня к себе. Он был в ярости. "Почему вы не отдаете пасы нигерийцам?" Я сказал ему: "Неужели вы думаете, что я не делаю все возможное, чтобы команда играла как можно лучше? Я живу ради нее"».

На следующий день после интервью с Юрием я присутствовал на тренировке «Карпат». Она проходила в сельской местности. На краю поля стоял ржавый железнодорожный вагон, служивший раздевалкой, хотя большинство игроков предпочитали переодеваться на публике. Владелец клуба Петро Дыминский сидел под навесом перед вагоном. Несмотря на то что стоял жаркий весенний день, он был в черном костюме. На протяжении всей тренировки Дыминский хранил зловещее молчание. Игроки выполняли привычные упражнения — гоняли мяч, разбившись на небольшие группки, отрабатывали передачи, били по воротам. Все эти упражнения Эдвард и Самсон делали вместе. Ни один из других игроков не горел желанием добровольно присоединиться к ним. Партнерами нигерийцев пришлось стать тренерам, во главе с сербом. Под палящим майским солнцем пот ручьями лил с этих грузных пожилых спортсменов.

IV

На углу улицы, неподалеку от моего отеля, я пытался беседовать с двумя спортивными обозревателями. Один по образованию был физиком–ядерщиком. Оба плохо говорили по–английски и в ожидании переводчика пытались заполнить неловкую паузу немногими известными им фразами. Тут как нельзя кстати подкатил Эдвард в старом, потрепанном такси с треснувшим лобовым стеклом. Водитель притормозил возле нас, и Эдвард высунул руку в окно. Я пожал ее, и журналисты тоже кивнули ему в знак приветствия. Не успела машина скрыться за углом, как один из них произнес с ухмылкой по–английски: «Обезьяна». «Бананы», — в унисон отозвался второй.

Трудно судить, можно ли это негодование расценивать как расизм. Совершенно очевидно, что многие украинские игроки разделяют их чувства. Они часто заявляют чиновникам клуба, что «не желают играть с обезьянами». Сербский тренер сказал мне: «Меня удивило, что некоторые молодые ребята в команде не любят черных парней. В Европе такое не принято, это свойственно примитивным людям. Чувствуется, насколько они (украинцы) были изолированы от цивилизованного мира».

Однако эта ненависть говорит не об их изоляции, скорее, наоборот. Европейские футбольные болельщики точно так же выражают свою ненависть к чернокожим. Англичане и итальянцы — хотя они постепенно перевоспитываются — выработали привычку подражать обезьяньим крикам, когда чернокожие игроки касаются мяча. Поляки бросают на поле бананы. Такое единодушие возникло отнюдь не благодаря телевидению, которое редко показывает неприглядные моменты поведения болельщиков. Публично обсуждать подобные оскорбления также не принято. Это стало европейской народной традицией, которая передается со стадиона на стадион, от болельщика болельщику, от отца сыну.

Если исходить из истории Львова, местный расизм представляется вполне логичной альтернативой плюрализма. Когда–то этот город был подлинным очагом космополитизма. Здесь можно было встретить примеры самого удивительного смешения культур. В эпоху австро–венгерского владычества, до Первой мировой войны, в городе процветали оперные театры и кафе, вроде того, где мы с Юрием пили чай. Здесь все было пронизано духом Центральной Европы с ее тягой к вычурной пышности. Смешение национальностей — поляков, евреев, немцев, русских, украинцев — привело к смешению стилей. Львовский плавильный котел породил философские школы, знаменитые университеты, известных поэтов и интеллектуалов мирового значения, таких как экономист Людвиг ван Мизес и философ Мартин Бубер.

Поскольку Львов был основан как украинская крепость, многие украинцы удивлялись, почему их народ так мало преуспел в эпоху расцвета города. Их начало возмущать присутствие иноземцев. Во время Второй мировой войны они воспользовались случаем, чтобы навести порядок. Многие местные украинцы помогали нацистам истреблять евреев, которые в ту пору составляли около 30% городского населения. После окончания войны они, в соответствии с санкцией Сталина, помогали коммунистам депортировать поляков — в общей сложности половину жителей города. Когда во Львове не осталось ни евреев ни поляков, украинцы покинули окрестные деревни и заняли освободившиеся дома.

Обосновавшись во Львове, украинцы, чтобы компенсировать многолетний комплекс неполноценности, разработали теорию собственного превосходства. Они обратили взор на восток, на другие крупные украинские города — Киев, Одессу, Донецк — и увидели, что украинцы смешались там с русскими. Без всякого сопротивления жители Восточной Украины сменили родной язык на русский и восприняли советскую систему. Их соотечественники из западной части страны втайне от коммунистов называли восточных украинцев предателями национальной культуры.

Однако в атмосфере национализма нет места настоящему расизму. Если не принимать в расчет отдельные вспышки ненависти, ситуация во Львове не столь удручающа, как на Западе. Когда Эдвард выходит на поле или касается мяча, никто не издает обезьяньи звуки. Даже львовские футболисты не проявляют такого расизма, как их коллеги в Англии и Италии. В раздевалке «Карпат» не было ни одного открытого столкновения на расовой почве.

Различие заключается в следующем: во Львове на 830000 жителей приходится всего 50 африканцев. За исключением Эдварда и Самсона, большинство из них учились в университетах города. Здесь просто отсутствуют условия для возникновения каких–либо межрасовых трений, потому что нет ни маргинальных групп типа Британской национальной партии, ни политиков вроде французского националиста Жана–Мари Ле Пена. Чувства украинцев слишком просты, чтобы они могли исповедовать какой–нибудь «изм». Эти чувства сродни обычной ксенофобии, нелюбви ко всему чужому и незнакомому — так восьмилетний мальчик отказывается пробовать еду в эфиопском ресторане.

Чтобы убедиться в этом, стоит лишь немного понаблюдать за жизнью Эдварда во Львове. Когда мы с ним сидели в закусочной «Макдоналдс», я обратил внимание на маленькую светловолосую девочку с желтым утенком на красной майке, уставившуюся на Эдварда с отвисшей челюстью. Когда она показала на него пальцем своему брату, тот пришел в такое же шоковое состояние. Они прикрыли руками рты, едва сдерживая смех. Их мать в смущении пыталась урезонить их, но и сама исподволь бросала на Эдварда любопытные взгляды. Когда я сказал ему об этом, он заметил, что они, очевидно, видели чернокожих только по телевизору. «Никаких проблем».

Существует еще одна — политическая — причина враждебного отношения к нигерийцам в «Карпатах». После распада Советского Союза украинцы с энтузиазмом принялись восстанавливать национальную культуру. Их усилия в первую очередь были направлены на возрождение языка и церкви. Вокруг сохранившихся во Львове евреев и русских, не говоривших по–украински, была создана зона отчуждения и нетерпимости. Осуществлялась массовая реконструкция церквей. Музей атеизма вновь стал собором. На вершинах холмов, на площадях — всюду начали появляться кресты. С размахом отмечались ранее запрещенные религиозные праздники.

Когда Эдвард приехал во Львов, Украина переживала не лучшие времена. По прошествии десяти лет после падения коммунизма чувство радости по поводу обретенной свободы заметно притупилось. Процесс национального и культурного возрождения давал сбои. Многие украинцы все еще воспринимали свою страну в качестве колонии России. Те, кто говорил об альтернативном пути развития, могли предложить лишь патронаж Европейского союза и Соединенных Штатов.

Футбол тоже пребывал в состоянии депрессии. Украинцы считали, что когда–то они были великой футбольной нацией. Теперь, чтобы вернуть былое величие, им приходилось импортировать нигерийцев. Это было не только унизительно, но и крайне недальновидно. Если олигархи хотели, чтобы Украина вновь стала великой футбольной державой, почему они не вложили деньги, потраченные на Эдварда, в развитие национального футбола? Юрий, капитан «Карпат», сказал мне: «За сумму, в которую обошелся Эдвард, мы могли бы подготовить десять украинских игроков».

V

Эдвард не любит признавать, что у него есть враги или проблемы. В целом он приветливый и добродушный парень. Во время тренировки только он развлекал местных ребят, собравшихся поглазеть на своих кумиров. Он выбрал одного из них в партнеры для упражнения по пасовке мяча головой. Закончив, Эдвард подошел к своему маленькому помощнику и потрепал его по голове. Однако он следит за тем, чтобы не сказать ничего такого, что помешало бы осуществиться его мечте играть в Западной Европе. Впервые я заметил это у него в гостях. Он показал мне снимки, сделанные во время февральской тренировки. Я спросил, тяжело ли играть украинской зимой. «Никаких проблем. Ничего особенного», — ответил Эдвард.

С учетом того, что мне было известно о зиме у подножия Карпатских гор, в искренность его слов верилось с трудом. Морозы стоят настолько суровые, что в середине сезона устраивается примерно четырехмесячный перерыв. После последнего зимнего перерыва солдаты украинской армии семь дней очищали поле стадиона от слоя льда толщиной пятнадцать сантиметров. Возобновление сезона в начале марта далеко не всегда совпадает с весенней оттепелью. Прошлой зимой команда играла матч при температуре‑30 °C, и это не считается значительным отклонением от нормы.

На фотографиях Эдварда футболисты тренируются на заснеженном поле. Боковые линии отмечены песком. Даже привыкшие к суровому климату украинцы одеты в вязаные шапки, теплые брюки и куртки с капюшонами. Многие нигерийцы на Украине жалуются на то, что не могут полноценно играть в такие морозы. Они говорят, что от холода не чувствуют ног, тогда как их стиль требует ювелирной точности обработки мяча. Украинские спортивные обозреватели отмечали, что нигерийцы стараются забить все свои голы ранней осенью и поздней весной. Эдвард на фотографии явно поеживается от холода, и становится понятно, что украинская зима и для него представляет большую проблему.

Возможно, самый большой шок у нигерийцев вызывает именно климат. Но и помимо этого трудностей хватает. Культура украинского футбола мало соответствует стилю игры, к которому привыкли нигерийцы. Украинцы используют подход, за которым стоит их известный тренер Валерий Лобановский, водопроводчик по профессии. Применяя логику научного марксизма к футболу, он полагал, что искусством этой игры можно овладеть путем выявления ее математических закономерностей. Он создал систему цифровых величин для обозначения каждого «действия» на поле. Под его руководством группа «ученых» подсчитывала очки для пасов, блокировок и ударов, определяя «успешные действия» и «неудачные действия». Полученные ими данные обрабатывались компьютером, который выдавал оценку интенсивности, активности, частоты ошибок и эффективности игрока.

На протяжении нескольких десятилетий с небольшими перерывами Лобановский тренировал киевский клуб «Динамо», а затем возглавил национальную сборную Украины. Его система стала евангелием для нескольких поколений тренеров и игроков. Даже после его смерти национальная федерация продолжала посылать «ученых» на каждый матч сборной. Система Лобановского сформировала очень специфический стиль игры — атлетический и неистовый. Украинцы играли агрессивнее в защите, нежели в нападении, поскольку так было проще набрать очки. В определенном смысле эта система была отражением советского режима: здесь также подавлялась индивидуальная инициатива. Подсчет очков Лобановского не позволяет оценить творческий потенциал или смелость. Вертикальный пас получает столько же очков, сколько и горизонтальный; изящный финт вообще ничего не значит.

Ситуацию усугубляет то, что украинцы буквально обожествляют тренера. Он что–то вроде секретаря коммунистической партии. Он — авторитарный руководитель, который следит за тем, чтобы на поле соблюдались жесткие стратегические построения. Украинские футболисты, как правило, играют с оглядкой на своего тренера. Их заботит одно: доволен ли он ими. Человеческим отношениям нет места в этом мире.

Украинский футбол — полная противоположность нигерийскому. Нигерийцы видят в игре в первую очередь искусство, а не науку. Подобно бразильцам, они играют умно, недисциплинированно и элегантно. Украинцы с маниакальным упорством бросаются на мяч независимо от его местоположения на поле. Нигерийцы приучены беречь силы и пытаются завладеть мячом лишь в том случае, если это может принести результат. Кроме того, у них совершенно иной подход к атаке. Украинцы любят забивать голы, используя ошибки в обороне противника и передавая мяч длинными пасами. Они очень часто применяют заранее разработанные схемы, в соответствии с которыми игроки перемещаются определенным образом и разыгрывают комбинации сложные, как у Винчи Ломбарди. В отличие от них нигерийцы ведут наступление неспешно, полагаясь на индивидуальное мастерство и короткие пасы.

Этим и объясняются недовольство игрой Эдварда в «Карпатах», а также неспособность других играющих на Украине африканцев раскрыть свой подлинный потенциал. За два года Эдвард забил всего несколько голов. Несмотря на все его природные дарования, на украинском футбольном поле он смотрится неестественно. Соперники налетают на него в момент удара по мячу, чего с ним раньше никогда не случалось. Тренеры и товарищи по команде требуют, чтобы он играл от обороны. Поскольку его прежде не учили искусству блокировки, он неправильно рассчитывает время и постоянно совершает нелепые ошибки.

Я пришел на матч «Карпат», который им нужно было обязательно выиграть. До конца сезона оставалось два месяца, а клуб находился внизу турнирной таблицы, и ему грозил вылет из высшей лиги. В этот решающий момент тренер вывел Эдварда из начального состава — впервые за все время его пребывания в «Карпатах». Менее чем за пять минут до окончания второго тайма он был выпущен на замену. Эдвард энергично бегал взад и вперед по правому флангу, но лишь однажды мяч коснулся его ноги.

После матча мы встретились у раздевалки. Игроки были довольны исходом игры — победой со счетом 1:0 — или, по крайней мере, испытывали облегчение.

— Поздравляю, — сказал я Эдварду.

— Меня–то с чем? Я играл пять минут и ничего не сделал.

Тревога, прозвучавшая в этих словах, казалось, совершенно не вязалась с характером Эдварда, насколько я успел узнать его. Раньше, даже когда в его тоне слышалась озабоченность, слова всегда выражали уверенность. Он говорил мне, что по истечении срока контракта с «Карпатами» собирается играть в каком–нибудь западноевропейском клубе. «После этого мне хотелось бы поехать в Испанию». Но теперь он осознал, что его карьера на Украине может в скором времени завершиться.

Переодевшиеся футболисты «Карпат» выходили из раздевалки, сопровождаемые толпой ликующих болельщиков, и садились в автобус, который должен был отвезти их в центр Львова. Эдвард остался. Чиновник из Украинской федерации выбрал его для проведения теста на допинг, а тренеры хотели еще и узнать его вес. Они считали, что лишние килограммы мешают ему быстро бегать.

— Я не понимаю, почему тренер и генеральный директор решили взвесить именно меня и больше никого, — сказал мне Эдвард. — Они говорят, я слишком много вешу. Но когда я приехал сюда, то весил 77 килограммов, а сейчас — 71. Не знаю, что они от меня хотят?

Служитель стадиона прервал монолог Эдварда. Он собирался закрывать помещения и показал жестом, чтобы Эдвард замолчал, собрал свои вещи и отправился восвояси.

«Видите ли, я гражданин мира», — заявил в разговоре со мной главный тренер «Карпат» серб Иван Голак. Его почти безупречное произношение, в котором лишь с трудом можно уловить южнославянский акцент, подтверждало это заявление. Его основное место жительства — Вена. Зимой он перебирается во французский городок, расположенный неподалеку от границы с Испанией, где гуляет вместе с женой по живописным горным тропинкам. Однако будучи гражданином мира, в душе он все–таки остается англичанином.

Англомания Голака началась в годы его юности и в какой–то момент превратилась в навязчивую идею. Еще до того как в коммунистическом Белграде узнали о хиппи, он уже принадлежал к этому движению. Голак носил волосы до плеч, и его фанатичное увлечение английской рок–музыкой выходило за пределы любви к «The Rolling Stones», «The Kinks» и «The Who». В 1960‑е годы «свингующий Лондон» стал аванпостом футбола — английская команда выиграла Кубок мира. Англичане играли с таким энтузиазмом и блеском, что у Голака возникло страстное желание присоединиться к ним. «Я мечтал играть только в Англии». Его мечта сбылась, и в течение десяти лет он играл за клуб «Саутгемптон» и жил, словно сельский сквайр, среди зеленых полей южной Англии.

Как и Эдварда, футбольная судьба помотала его по свету. Когда ему представилась возможность поехать во Львов, у него как раз закончился контракт с исландским клубом через залив от Рейкьявика. «Один друг рассказал мне об украинской команде с амбициозным владельцем. Меня это очень заинтересовало». На тот момент, когда мы с ним заказывали мороженое в Львовском «Венском кафетерии», он проработал в «Карпатах» четыре месяца. Поначалу дела шли не очень гладко. Его английское понимание футбола никак не вязалось с привычками воспитанников Лобановского. Чиновники клуба с изумлением наблюдали за тем, как он призывает игроков принимать тактические решения на лету. А игроки плохо понимали, чего хочет от них тренер. «Для меня это был шок. Им не позволяли самостоятельно думать». Нужно было решать и нигерийскую проблему. Эксперимент с «плавильным котлом» в команде не принес ожидаемых результатов.

Во время нашей первой встречи Голак сказал, что ему посчастливилось не жить в Сербии в эпоху Балканских войн. Распад многонациональной Югославии вызывал у него боль и возмущение. Осуждая украинский национализм, он вспомнил о том разговоре. «Я знаю, что такое национализм, и удивлен, насколько он силен здесь».

«Они хорошие ребята, — перевел он разговор на Эдварда и Самсона. — Африканским игрокам трудно адаптироваться к таким условиям, особенно если приходится тренироваться при температуре‑25 °C. Это нелегко даже для нас, европейцев. Я представляю, каково им приходится. Они испытывают настоящую депрессию. С ними нужно обращаться очень бережно».

Слушая его, я подумал, какой он, должно быть, великолепный психолог. На тренировке Голак не слишком церемонился с игроками и не очень–то считался с их самолюбием. Я попросил его объяснить, в чем заключается бережный подход.

«Я сказал им: "Ребята, у вас есть способности. Наверняка есть и амбиции. Если вы не будете стараться, не будете соблюдать дисциплину, не будете достаточно амбициозны, я отправлю вас обратно в Африку"».

* * *

Во время этой беседы мне вспомнились события предыдущей недели. После серии обидных поражений тренер решил обратиться за помощью к Богу. Команда посетила церковь рядом с тренировочным комплексом «Карпат», в пятнадцати минутах езды от центра Львова.

Западные украинцы в большинстве своем принадлежат к Греко–католической церкви. В архитектуре и интерьере маленькой деревенской церкви явственно прослеживались характерные черты и традиции русского православия. Внутри на позолоченном алтаре, состоящем из трех частей, висели иконы, написанные в средневековом стиле.

По дороге автобус клуба обогнал семью, ехавшую на запряженной лошадьми повозке. На приусадебных участках стоявших вдоль шоссе домов женщины копали грядки. Когда автобус подъехал к церкви, там еще шла служба, и нужно было ждать ее окончания. Эдвард и Самсон, как всегда, держались вместе. В своих тренировочных костюмах и кроссовках они не были похожи на людей, собирающихся приобщиться к священному таинству.

Тренеры стояли отдельной группой. Помощник главного тренера, внушительного вида мужчина, развлекал остальных. «Эдвард всегда крестится», — сказал он и, склонив голову, с комическим усердием осенил себя крестным знамением. Тренеры рассмеялись: «Хорошо бы наши ребята почаще делали то же самое». Вновь раздался смех.

После нескольких минут тягостного ожидания исполнительный директор клуба сделал знак, что можно заходить. Украинцы безостановочно торопливо крестились. При входе в церковь они приложились к распятию, висевшему на стене. Литургия, которую служил длиннобородый священник в белом облачении, подходила к концу.

Два игрока «Карпат» из бывшей Югославии, исповедовавшие ислам, остались в задней части церкви. Они внимательно следили за разворачивавшимся на их глазах действом и, не зная, куда девать руки, то совали их в карманы, то прятали за спину. Украинцы, как и греко–католическая церковь, поддерживали братьев–славян сербов в их борьбе с боснийскими мусульманами. Когда священник начал окроплять игроков «Карпат» святой водой, боснийцы резко отступили в сторону.

Затем, не сказав ни слова, священник скрылся за алтарем и продолжил службу. Футболисты один за другим проходили в переднюю часть церкви, совершая положенные обряды. Подражая украинцам, Эдвард перекрестился, опустился на колени, поцеловал икону Иисуса в плащанице, вытер тряпочкой следы своих губ и поднялся на ноги.

Вслед за товарищами он подошел к позолоченному алтарю, опустился перед иконами на колени, перекрестился, сложил ладони, закрыл глаза и принялся читать молитву.

Глава 7

Как футбол объясняет новых олигархов

I

Слава Пьерлуиджи Коллины бросает вызов представлениям о спортивной знаменитости. Внешне он похож на привидение: лысый, как лейтенант Коджак^12, изможденный, как туберкулезник, и вдобавок глаза у него выпучены, как у Битлджюса^13. Бегает он, словно страус. Но самое странное заключается в том, что он не игрок, а рефери.

Говоря по справедливости, Коллина не принадлежит к числу педантов, слепо следующих букве судейских правил. Он единодушно признан первым среди представителей своей профессии. Сочетающий в себе редкое упрямство и тонкую дипломатичность, Коллина судил финальные матчи чемпионатов мира и встречи между заклятыми врагами со времен Фолклендской войны — Англией и Аргентиной. Его известность такова, что он фигурирует в рекламных роликах Adidas вместе с Дэвидом Бэкхемом, Зинедином Зиданом и другими футбольными гениями. На страницах иллюстрированных журналов то и дело появляются фотографии, на которых он играет с собаками на своей вилле.

Не только в Соединенных Штатах, но и в любой другой стране такое поклонение показалось бы странным. Но итальянцы почитают своих рефери. Коллеги Коллины по завершении судейской карьеры избираются в парламент и становятся телевизионными комментаторами. Это происходит потому, что итальянские средства массовой информации уделяют пристальное внимание каждой показанной желтой карточке и каждой незамеченной подножке. В газетах публикуются рейтинги судей наряду с рейтингами ресторанов и кинофильмов. В печати регулярно появляются данные статистического анализа (с точностью до сотых долей), призванные доказать предвзятость того или иного рефери. В чрезвычайно популярной телевизионной программе «II Processo» («Процесс») заседает жюри, состоящее из журналистов и бывших игроков, которые скрупулезно обсуждают поступившие в прямой эфир телефонные звонки. Оценивая работу рефери, члены жюри снова и снова просматривают замедленную запись матча, чтобы определить, как именно упал игрок, не пытался ли он таким образом подставить своего соперника.

Чтобы понять, почему так важны судьи, необходимо сказать несколько слов о парадоксальной природе итальянского футбола. Как известно, итальянские мужчины — самые щеголеватые представители своего пола на планете. Они в немыслимых количествах потребляют средства для ухода за волосами и затрачивают уйму интеллектуальной энергии, чтобы подобрать носки под цвет ремня. При таком благоговейном отношении к эстетике вызывает крайнее удивление тот факт, что их национальный футбольный стиль начисто лишен зрелищности.

В 1960‑х годах итальянцы начали практиковать оборонительную стратегию, получившую название «катеначчо» — «засов». Она подразумевает дополнительную линию защиты, располагающуюся за сильной задней линией, игрок за игроком. При такой схеме нападение обычно не располагает большими ресурсами. Голы забиваются в результате молниеносных контратак с быстрыми передачами мяча, и соответственно, случаются они нечасто — обычно один–два за матч. При столь ограниченных возможностях игроки вынуждены проявлять недюжинную изобретательность и прибегать к различным приемам, далеко не всегда честным. В таких условиях роль рефери резко возрастает. Отсюда знаменитое клише итальянского футбола — страстные мольбы к рефери с воздеванием рук и возгласами «mamma mia».

Несмотря на то что в последнее время стиль «катеначчо» претерпел существенные изменения в пользу нападения, основы этой системы остаются в неприкосновенности. Апелляция к рефери все еще имеет большое значение для обеспечения решающего преимущества в матче. Игроки падают в штрафной площадке в надежде на то, что рефери назначит пенальти в ворота противника. Они оспаривают каждое его решение, рассчитывая, что он, усомнившись в своей справедливости, будет в дальнейшем относиться к ним снисходительнее — в качестве компенсации. После каждого гола защитники воздевают руки в знак протеста, словно этот жест может заставить судью на линии поднять флажок офсайда.

Поскольку от рефери в значительной степени зависит исход матча, команды делают все возможное, чтобы оказать на него влияние. Почти ежегодно возникают дебаты по поводу процедуры назначения рефери. При действующей системе их отбирает комитет из двух человек, которые составляют перечень кандидатов, а затем наугад вытягивают листки с именами. Известно, что за одним из членов комитета стоят самые могущественные клубы, «Ювентус» из Турина и «Милан». Второй представляет остальные команды лиги. В результате «Ювентус» и «Милан» имеют возможность добиваться того, чтобы на их матчи назначались посредственные рефери — провинциалы, преисполненные полубессознательного почтения по отношению к престижным клубам. Знаменитого Коллину и его столь же честных и порядочных коллег редко посылают судить матчи «Ювентуса». Другие рефери, которые назначали в решающие моменты пенальти в ворота «Ювентуса», оказывались после этого во второй лиге.

Это только верхушка айсберга. Совершенно очевидно, что за кулисами подобные махинации осуществляются в гораздо больших масштабах. Можно только догадываться, какого рода сделки заключают между собой президенты клубов в прокуренных кабинетах. Все знают об этом, но конкретные свидетельства всплывают на поверхность очень редко. Так, в 1999 году ежедневная спортивная газета «Gazzetta dello Sport» опубликовала сообщение о том, что клуб «Рома» преподнес каждому из основных рефери Италии часы «Rolex» стоимостью 13500 долларов, и назвала это событие «Ночь часов». Ни один из рефери не вернул подарок добровольно.

Вне всякого сомнения, «Ювентус» и «Милан» извлекают наибольшую выгоду из дружественного судейства по сравнению с другими итальянскими клубами. И в принципе, в этом нет ничего удивительного, поскольку доминирующие клубы всюду находятся в более выгодном положении. Но в Италии манипуляции с рефери приняли уродливые формы. «Ювентус» и «Милан» добиваются благосклонности судей по–разному. Это связано с существенными различиями между их владельцами — самыми могущественными силами в послевоенной Италии и представителями двух разновидностей олигархии.

«Ювентус» — это игрушка семейства Аньелли, которому принадлежит Fiat, а также значительная доля миланской фондовой биржи. Эта семья — воплощение стиля правящего класса, характерного для латинского мира XX столетия в доглобализационную эпоху. Несмотря на то что Аньелли промышленники, в зените своего могущества они вели себя подобно кланам землевладельцев, правивших в Центральной Америке. Они старались не афишировать свое влияние, предпочитая оставаться в тени, и тихо контролировали политиков, способствовавших процветанию их бизнес–империй. Такая же ситуация длительное время сохранялась и в итальянской политике: никто не мог выявить подлинные центры власти, что породило в обществе манию заговоров. В конце концов стало ясно, что страной правили коалиция северных промышленников, коррумпированные политики из христианско–демократической партии и южная мафия. Политики вымогали взятки у промышленников, а промышленники взамен наживались на государственных контрактах. Эта система рухнула только после проведения антикоррупционной операции «Чистые руки» и привлечения к уголовной ответственности сотен политиков в начале 1990‑х годов.

«Ювентус» доминировал в итальянском футболе всю послевоенную эпоху, как и семейство Аньелли, за исключением короткого периода в 1960‑х годах. Он стал национальной командой, и болельщиков по всему полуострову у него было больше, чем у любого другого клуба. Но в 1980‑х «Ювентус» столкнулся с серьезной конкуренцией со стороны клуба «Милан». Последний был обязан успехом почти исключительно своему импозантному владельцу Сильвио Берлускони. В течение двух десятилетий этот магнат создал собственную империю, начав с торговли недвижимостью, а затем распространив свою деятельность на такие сферы, как телевидение, пресса, реклама и страхование. В 1994 году, спустя восемь лет после того как он приобрел клуб, его успех достиг апогея: Берлускони стал премьер–министром Италии и в настоящее время занимает этот пост во второй раз.

«Левые» критики Берлускони утверждают, что его интересы представляют угрозу для демократии, и называют его предвестником новой диктатуры, медиа–магнатом, который манипулирует общественным мнением ради достижения такого уровня богатства и власти, чтобы ему никто и никогда не смог бросить вызов. А в эпоху глобализации, подчеркивают они, средства массовой информации обладают гораздо большим могуществом, чем прежде. Теперь не нужно конкурировать с государственными телеканалами или бороться за место на рынке с государственными компаниями, ослабленными приватизацией и дерегулированием. Теперь, когда магнаты вроде Сильвио Берлускони вышли на глобальный уровень, они могут стать в еще большей степени олигархами и обрести политическую неприкосновенность.

Однако между новыми олигархами и их предшественниками существует принципиальная разница. Поскольку современные магнаты торгуют акциями своих компаний на фондовых биржах и заключают сделки с многонациональными корпорациями, им труднее скрывать свое богатство и влияние. Но они и не хотят ничего скрывать. Напротив, Берлускони и ему подобным нравится демонстрировать свое богатство. Следовательно, все знают и понимают, в чем состоят конфликты их интересов. Это, разумеется, не может служить оправданием грехов новых олигархов и, естественно, не извиняет Берлускони за дачу взяток, манипуляцию правительством в собственных интересах и другие приписываемые ему преступления. Тем не менее благодаря этому олигархия стала более прозрачной, что способствует победе демократии над старыми режимами.

II

Когда Берлускони купил «Милан», это была команда со славным прошлым, для которой наступили трудные времена. Он добился того, чтобы она вновь стала великой, укомплектовав ее иностранными игроками, и благодаря этому сам стал заметной фигурой. «Ювентусу» был свойствен совершенно иной стиль. Этот клуб всегда был великим и никогда не испытывал финансовых проблем. Его владельцев, семейство Аньелли, часто называют «неофициальной итальянской монархией». Если Берлускони пытается выглядеть популистом, Аньелли предпочитают оставаться патрициями. Всегда безупречно одетый отец семейства, Джанни Аньелли был некогда блестящим европейским плейбоем. Он волочился за Джеки Кеннеди и Ритой Хэйворт и нежился на пляжах Ривьеры — на фоне разрухи в послевоенной Италии.

Поскольку Аньелли не рекламировали свои богатство и власть, они не бросались в глаза. В начале 1990‑х годов семейство контролировало множество компаний в таких отраслях, как банковское дело, страхование, химическая, текстильная, оборонная и цементная промышленность, финансовые услуги и издательское дело с общей рыночной стоимостью 60 миллиардов долларов. Это примерно треть суммы полной капитализации миланской фондовой биржи. Компания Fiat контролировала значительную часть издательской империи Rizzoli и влиятельные газеты, такие как «Corriere della Sera» и итальянское издание «New York Times». Было бы странно, если бы семейство не инвестировало эти деньги и влияние во власть. Как гласит старая шутка, роль премьер–министра Италии сводится к тому, чтобы полировать дверную ручку дома Аньелли. Они считают своим долгом оказывать влияние на политику. «Промышленники — министры по определению», — заявил однажды дед Джанни Аньелли.

«Ювентус» называют «Старая синьора» — странное прозвище^14 для клуба со столь стильным владельцем, как Джанни Аньелли. Несмотря на ярких иностранных звезд и периодический интерес к игре, стиль этого клуба зачастую вполне соответствует его унылой черно–белой форме. Оборонительная стратегия и одержимость тактическими схемами, когда нет права на ошибку, приводят к тому, что судьба игроков оказывается в руках судей. Тем не менее туринцы остаются некоронованными королями итальянского футбола. С 1930 года, когда начался профессиональный спорт, они выиграли двадцать пять национальных чемпионатов и четырнадцать раз занимали второе место.

Шокируют эти рекордные показатели не только потому, что выявляют абсолютное преобладание «Ювентуса». Дело в том, что большинство побед на чемпионатах досталось клубу в конце сезона в результате сомнительного судейства. Кадры этих моментов можно увидеть на сайте www.anti-Juve.com. Стоит посмотреть собственными глазами на пенальти за несуществующие нарушения, которые лишали соперников «Ювентуса» решающих очков. Также вы увидите незасчитанные голы, когда мяч пересекал линию его ворот.

Прекрасным доказательством справедливости критики в адрес «Ювентуса» служит недавний пример из его истории. В 1998 году он выиграл так называемый «сезон яда». Это произошло только благодаря тому, что рефери не засчитали несколько голов в ворота «Ювентуса» и часто закрывали глаза на грехи его игроков. Несмотря на то что туринцы допустили больше нарушений, нежели игроки любого другого клуба в лиге, красных карточек они получили меньше всех. В последней игре сезона «Старая синьора» встречалась со своим ближайшим конкурентом, клубом «Интер» из Милана. После того как защитник «Ювентуса» откровенно придержал руками в своей штрафной площадке бразильского нападающего «Интера» Рональдо, рефери отказался назначить пенальти в ворота туринцев. Чуть позже он назначил–таки пенальти, но уже в ворота «Интера», когда нападающий «Ювентуса» упал в штрафной площадке миланцев вопреки всем известным законам физики. В результате титул чемпионов в очередной раз достался туринцам. Судейство в этом матче было настолько откровенно несправедливым, что возмущение выразила даже принадлежащая Аньелли газета «La Stampa»: «Невозможно оставаться равнодушным, когда сталкиваешься с такими совпадениями, весьма странными и, скажем так, "своевременными"…»

После завершения этого сезона «Ювентус» вновь оказался в центре оживленной общественной дискуссии. На заседании парламента политик неофашистского толка Доменико Грамацио заявил во всеуслышание: «Слишком много итальянских рефери ездят на "фиатах"». Это высказывание глубоко оскорбило одного из его коллег, бывшего игрока «Ювентуса» Массимо Мауро. В ответ на посягательство на честь его любимого клуба он начал петь: «Клоун, клоун». Только вмешательство швейцаров предотвратило драку между Грамацио и Мауро. Во избежание дальнейших эксцессов заместитель премьер–министра поспешил закрыть заседание.

За исключением отдельных случаев в далеком прошлом, прямых доказательств причастности «Ювентуса» к крупным взяткам не было. Тем не менее его рекордные достижения выглядели слишком подозрительно, чтобы отнести их только за счет мастерства, везения и случайных судейских ошибок. Кроме того, всем очень хорошо известен стиль поведения Аньелли и других олигархов послевоенной Италии. Вне всякого сомнения, Аньелли превратили Fiat в промышленного гиганта благодаря великолепным харизматичным менеджерам. И нет никаких сомнений в том, что тактика этих менеджеров предусматривала подкуп политиков. В начале 1990‑х годов Джанни Аньелли признал, что за последние десять лет корпорация Fiat выплатила в качестве взяток 35 миллионов долларов. Хотя Fiat могущественнее остальных корпораций, ее руководители далеко не одиноки в практике подсовывания конвертов с купюрами. При монопольном правлении Христианско–демократической партии — до 1990‑х годов в каждом правительстве послевоенной Италии ее члены составляли большинство — взяточничество стало отличительной чертой итальянского бизнеса. Политики заключали с корпорациями государственные контракты и устанавливали высокие тарифы для их защиты. В ответ корпорации способствовали укреплению позиций Христианско–демократической партии и оказывали политикам щедрую финансовую помощь. Владелец промышленного гиганта Olivetti Карло де Бенедетти однажды сказал, что послевоенная Италия «ближе к арабскому Востоку, чем к Брюсселю».

Но после операции «Чистые руки» эта система рухнула. Человеку, являвшемуся правой рукой Аньелли, был предъявлен целый ряд обвинений в коррупции. Лишившаяся политических покровителей и вынужденная конкурировать на свободном европейском рынке, корпорация Fiat начала влезать в долги. Ей пришлось продать компании, не связанные с автомобилестроением, и сконцентрировать все силы на спасении своего основного бизнеса.

У политических событий 1990‑х годов нет параллелей в спорте. Престиж и влияние «Ювентуса» если и снизились в тот период, то весьма незначительно. Но сегодня у него имеется грозный конкурент в лице «Милана», клуба нового олигарха Сильвио Берлускони.

III

Представители итальянской интеллигенции описывают Сильвио Берлускони исключительно в мрачных красках. Они утверждают, что, для того чтобы запустить свои ранние проекты по операциям с недвижимостью, он заключил договор с мафией. По их словам, Берлускони пошел в политику только после того, как его политический покровитель бежал в Тунис из–за угрозы тюремного заключения, бросив свой коррумпированный бизнес. Когда нанятые им журналисты выступают против него, он очень часто ставит крест на их карьере.

Я прибыл в город Милан спустя два дня после того как клуб «Милан» в шестой раз взял кубок Лиги чемпионов — достижение, которым может похвастаться только мадридский «Реал». Из номера отеля я позвонил директору клуба по связям, общительному парню по имени Витторио. Как почти все в организации, он — человек Берлускони. Свою карьеру он начинал как репортер развлекательного издания, а потом дорос до высоких должностей в холдинговой компании Fininvest, в которую входит вся империя Берлускони.

— Берите такси и будьте у меня через пятнадцать минут, договорились?

Он дал мне адрес своего офиса, находящегося на одной из самых фешенебельных улиц Милана. На этот день у меня были назначены другие встречи, но отказаться от такой возможности я не мог.

Бородатый мужчина в кожаной куртке крепко пожал мне руку.

— Фрэнк? Извините, пожалуйста, один момент.

Он достал из кармана мобильный телефон и повернулся ко мне спиной. Рядом с нами остановился немецкий автомобиль.

— Поехали, — сказал он, отстранив от уха телефон.

Собираясь на встречу, я думал, что мы отправимся в какое–нибудь кафе или побеседуем в его офисе. Теперь же, сидя в автомобиле, мчавшемся по Милану с типичной для итальянцев скоростью, я понятия не имел, куда мы направляемся. В телефонном разговоре Витторио ни разу не упомянул о какой–либо поездке.

Наконец, он убрал телефон в карман. Я пребывал в смущении и не осмеливался спросить о месте нашего назначения. Но вскоре Витторио сообщил мне, что мы едем в тренировочный комплекс клуба, носящий название «Миланелло».

— Когда мы вернемся в город? У меня назначены встречи на вечер, — поинтересовался я.

— Кто знает? — Он повернулся ко мне с переднего сиденья и широко улыбнулся. — Не беспокойтесь. Пресс–служба футбольного клуба «Милан» позаботится о вас.

Витторио похлопал меня по колену.

В «Милане» царит культ роскоши. Об этом свидетельствует даже витиеватое название тренировочного комплекса клуба. Невысокие здания посреди красиво разбитого парка с террасами, розовым садом и аллеями в обрамлении деревьев — я не удивился бы, если бы узнал, что «Миланелло» принадлежал ранее какому–нибудь состоятельному виконту.

— Вы еще здесь погуляете, — сказал Витторио, положив мне руку на плечо. — Но сначала ланч.

Заказав в баре эспрессо, он проводил меня в столовую, где неспешно обедали игроки молодежной команды.

Интерьер здания безупречен. Лакированные двери выкрашены красным и окантованы черным — цвета команды. Ослепительно–белые кушетки в минималистском окружении напоминали об отелях Яна Шрагера. После ланча Витторио отвел меня в комнату со стеклянными дверями, выходящими в парк.

— Подождите здесь, — сказал он мне.

Два дня назад в Манчестере «Милан» в шестой раз выиграл кубок Лиги чемпионов в результате серии пенальти после 120 минут игры, не принесшей ни одного гола. Пока я ждал Витторио, в комнату вошел сияющий тренер «Милана» Карло Анчелотти с очередным массивным трофеем в руках. Его сопровождала толпа ликующих служащих «Миланелло». Пока он фотографировался вместе с ними, следом явились игроки команды. Я открыл книгу и сделал вид, будто читаю. Однако оказалось, что Витторио организовал представление, за участие в котором большинство итальянских мужчин отдали бы полжизни. Величайшие игроки мира — Мануэль Руй Кошта, Паоло Мальдини, Алессандро Неста — подошли ко мне, чтобы пожать руку. Они по очереди обнялись с Анчелотти и подняли кубок. После непродолжительного общения с этими футбольными богами мне передалось их восторженное настроение.

Я пошел в бар, где обнаружил Витторио, который пил кофе.

— Не могли бы вы помочь мне достать билет на ближайшую игру?

Мне ужасно хотелось увидеть «Милан» на его футуристическом стадионе «Сан Сиро». К тому же на следующий день он встречался с клубом «Рома» в финале Кубка Италии, второго по значению футбольного титула в стране после «скудетто» — трофея национального чемпионата.

— Разумеется! — ответил он, пожав плечами. — Пресс–служба клуба «Милан» сделает для вас все, что хотите.

Если никто не может с уверенностью сказать, каким образом удается «Ювентусу» добиваться благосклонности рефери, то с «Миланом» все ясно: он манипулирует прессой. Клуб славится своей открытостью, которая была продемонстрирована и мне. «Ювентус» чрезвычайно неохотно разрешает своим игрокам давать интервью, а иногда и вовсе запрещает, тогда как «Милан» совершенно не ограничивает общение команды с прессой. Даже Берлускони, известный недоступностью для политических обозревателей, любит поговорить о своем любимом детище. Однажды после переговоров с израильским премьер–министром Ариэлем Шароном по вопросу урегулирования ближневосточного конфликта он заявил в беседе с ним, что не собирается покупать Дэвида Бэкхема у «Манчестер Юнайтед».

Я повидал многое, принимая участие в нескольких предвыборных президентских кампаниях в США, но даже Карлу Роуву и Карен Хьюз далеко до «Милана» в искусстве работы с прессой.

Когда на следующий день я пришел на финальный матч Кубка, у входа ждала сотрудница пресс–службы с билетом. Она расцеловала меня в обе щеки и пообещала присматривать за мной. Места в ложе прессы, расположенной на открытом воздухе напротив средней линии поля, — самые лучшие на стадионе. Между рядами, словно стюардессы на борту самолета, без устали сновали очаровательные женщины в спортивных куртках со значками «Милана». Их было не меньше, чем репортеров, и они следили за тем, чтобы все чувствовали себя комфортно.

Берлускони, как любой связанный с телевидением человек, тщательно следит за своей внешностью и всегда готов очаровывать публику. Именно поэтому он круглый год поддерживает загар и носит двубортные костюмы, идеально скроенные таким образом, чтобы скрывать недостатки его наполеоновской фигуры. В «Миланелло» директор тренировочного комплекса рассказывал мне, какой интерес Берлускони проявлял к мельчайшим деталям ландшафта при закладке парка. Он настоял на устройстве розового сада и террас. Когда Берлускони приезжает сюда, служащие убирают автомобили, чтобы он мог беспрепятственно любоваться красивым видом.

Но эстетизм — всего лишь один из элементов умения Берлускони, как и других новых олигархов, создавать грандиозные зрелища. Этот талант в полной мере проявился в клубе «Милан».

Хотя он пока еще не так привержен наступательной стратегии, как латиноамериканские или испанские клубы, игра «Милана» — это настоящий прорыв в долгой истории итальянского «катеначчо». Купив клуб в 1986 году, Берлускони приобрел трио знаменитых голландских игроков — Марко ван Бастена, Рууда Гуллита и Франка Рийкаарда, — постоянно нацеленных на ворота соперника. Вся команда была призвана демонстрировать новый бренд футбола, более привлекательный, нежели то, что мог показать «Ювентус». И в конце концов «Милан» начал завоевывать кубки Лиги чемпионов и «скудетто».

Наблюдая за финальной игрой Кубка Италии, я осознал, насколько сильным и волнующим может быть это зрелище. Матч, в результате которого «Милан» заполучил второй крупный трофей в течение одной недели, закончился, и лампы на стадионе погасли. Тьму прочерчивали вспышки сигнальных ракет, оставлявших красный дымный след. Их запускали «ультрас» — высокоорганизованные, очень активные члены фан–клубов. Луч лазера написал на поле курсивом название клуба и нарисовал Европейский кубок. Зазвучал классический рок–гимн^15, болельщики начали подпевать, и в этот момент на поле вышли игроки команды. Толпа перестала петь, разразилась криками и принялась скандировать имена футболистов по мере их появления. Вокруг меня плакали взрослые мужчины, ничуть не стесняясь своих чувств. Потом мне было сказано, что этот трогательный момент не идет ни в какое сравнение с прежними эпическими действами, устраивавшимися Берлускони. Самым знаменитым считается эпизод, названный «Апокалипсис сегодня». Во время презентации только что купленного клуба футболисты спустились на поле на вертолетах под мощные звуки вагнеровского «Полета валькирий»16.

Общаясь с журналистами в Милане, я почти в каждом случае ощущал влияние клуба. Но зачем тратить столько времени и усилий на создание имиджа в прессе? В Риме я познакомился с человеком по имени Марио Скончерти, который объяснил мне, почему так важно завоевать расположение средств массовой информации. Это имеет большое значение для обеих сторон. Скончерти занимал должность редактора «Corriere dello Sport», одной из двух ежедневных национальных газет, в значительной степени посвященных футбольным событиям. В 2001 году он освещал повседневную деятельность одного из самых прославленных клубов — «Фиорентины». На одной из стен его элегантной римской квартиры, доверху набитой предметами современного искусства, красовалась фотография, на которой разгневанные болельщики «Фиорентины» держат в руках плакат с бранью в его адрес.

Скончерти слывет бунтарем в мире итальянского футбола, потому что имеет смелость говорить о всевластии Аньелли и Берлускони. К тому же он уроженец Флоренции, а флорентийцы известны своим скептическим отношением к многочисленным чемпионским титулам «Милана» и «Ювентуса», поскольку их команде всегда не хватает самой малости, чтобы выиграть чемпионат. Если бы Скончерти не пользовался таким уважением, я бы сказал, что его взгляд на итальянский футбол весьма субъективен. Ему всюду мерещатся заговоры.

По мнению Скончерти, манипуляции с прессой способны принести команде шесть дополнительных очков — разница между первым и вторым местами в чемпионате. Кроме того, пресса оказывает давление на рефери. Средства массовой информации могут либо замалчивать, либо афишировать пристрастное отношение рефери к «Ювентусу» и «Милану». Если пресса начинает крестовый поход против рефери, тот готов на все, лишь бы его не обвинили в предвзятости, и может, помимо своей воли, переусердствовать в этом стремлении.

Каким образом средства массовой информации оказывают влияние на рефери, можно увидеть в телепрограмме «II Processor Скончерти сам занимался подобного рода манипуляциями. В течение сезона 2000 года его газета проводила кампанию от имени клубов «Рома» и «Лацио». Чуть ли не ежедневно «Corriere dello Sport» выступала с критикой чрезмерной благосклонности, проявляемой рефери к «Милану» и «Ювентусу». В какой–то момент Скончерти и многие другие заметили, что рефери стали относиться к «Роме» и «Лацио» гораздо снисходительнее. В 2000 и 2001 годах эти два римских клуба по очереди выиграли национальный чемпионат. Таковы возможности прессы. Что касается «Милана», практически невозможно установить, каким образом Берлускони добивается нужных ему результатов судейства. Скончерти убежден, что для этого существует определенный механизм. Когда мы сидели у него дома и пили газировку, он перечислил рефери, нанятых телеканалами Берлускони в качестве комментаторов, и рефери, критикуемых этими телеканалами.

Поверить обвинениям в адрес Берлускони довольно легко. Отчасти он вызывает подозрения из–за того, что не является классическим представителем итальянской элиты. В Италии не принято, чтобы студенты подрабатывали во время летних каникул, особенно если они не голодают. Хотя семья Берлускони принадлежала к среднему классу, и в колледже, и в юридической школе он занимался бизнесом во время каникул, набирая музыкантов на круизные суда. Когда он не мог найти исполнителей, выступал сам, подражая Фрэнку Синатре. Работая импресарио, Берлускони всегда следовал американской модели. Свои первые крупные деньги он заработал, построив развлекательный центр для яппи в окрестностях Милана. Его телевизионная империя приобрела широкое влияние благодаря регулярной демонстрации телесериалов «Dallas» и «Falcon Crest»17.

Приобретя «Милан» в 1986 году, Берлускони сделался не только телевизионным, но и спортивным магнатом, став фигурой национального масштаба. Когда в 1994 году он баллотировался на пост премьер–министра, футбол играл важную роль в стратегии его предвыборной борьбы. Всего за несколько месяцев принадлежащая Берлускони рекламная фирма Publitalia сумела создать для него политическую партию. Ее базу составили несколько миллионов болельщиков «Милана». Фан–клубы превратились в партийные ячейки. Название партии было позаимствовано из футбольного слогана «Форца Италия!» («Вперед, Италия!»). В партийной литературе рядовые члены назывались «азури» («голубые») — так же, как игроки национальной сборной, получившие это прозвище за цвет формы.

Берлускони активно эксплуатировал тему футбола, поскольку «Милан» в то время был на подъеме, из года в год добиваясь впечатляющих успехов как в национальном чемпионате, так и в Лиге чемпионов. Его владелец хотел укоренить в сознании избирателей мысль о том, что он — победитель, в то время как итальянская экономика буксует, а политики сплошь коррумпированы. «Мы сделаем Италию похожей на "Милан"», — не уставал повторять он. Популист Берлускони с блеском использовал футбол в качестве метафоры общества. Его слова находили отклик в сердцах представителей нижнего среднего класса, из которых он намеревался сформировать свою политическую базу. Объясняя, почему именно он должен встать у руля власти, Берлускони говорил избирателям: «Игра становится все более опасной, и она сконцентрирована в двух штрафных зонах, в то время как середина поля остается пустой».

Франко, Муссолини и многие другие диктаторы современности часто использовали спорт в своей популистской политике. Критики Берлускони из стана левых утверждают, что его сходство с этими тиранами отнюдь не случайно. Он — их наследник. Подобно латиноамериканским каудильо, заявляют они, Берлускони погряз в коррупции. Взяв на себя ответственность за целую страну, он продолжает управлять огромной бизнес–империей, которая процветает благодаря щедрости государства и его нежеланию заниматься регулированием экономики. На фоне серьезных обвинений в коррупции в 2003 году Берлускони провел закон, гарантирующий ему иммунитет от судебного преследования. Он добился того, что искажение бухгалтерской отчетности, в чем обвиняли его компанию, перестало считаться преступлением.

В сфере футбола Берлускони тоже далеко не безупречен. Возможно, он не вступает, подобно Аньелли, в закулисные торги с рефери и политиками, но созданная им система всегда обеспечивает его интересы. Заместитель Берлускони по «Милану» Адриано Галльяни стал президентом Итальянской федерации футбола, приобретя широкие полномочия, включающие проведение переговоров о приобретении прав на телевизионную трансляцию.

В США проделки Берлускони вряд ли сошли бы ему с рук, но в Италии избиратели не видят ничего предосудительного в конфликте его личных интересов с интересами общественными. Коррупция распространена слишком широко, чтобы приклеивать ее ярлык одному–единственному человеку. Хулители Берлускони выглядят лицемерами. Им не нужна объективная картина ситуации, сложившейся в стране. Они идеализируют то время, когда партии социалистов и христианских демократов контролировали по одному государственному телеканалу каждая. Ни та ни другая сторона политического спектра не желает разобраться, нужны ли вообще государственные контракты — главный источник коррупции.

Поскольку никто не заинтересован в реформе, едва ли имеет смысл винить во всем одного лишь Берлускони. В отличие от старых олигархов, привыкших действовать закулисно, он, по крайней мере, осуществляет свои манипуляции у всех на виду. В 2003 году, когда он вынудил парламент принять закон, предоставляющий ему иммунитет от судебного преследования, итальянцы имели возможность наблюдать за ходом этой процедуры по телевизору и читать о ней в газетах. Лишь немногие вышли тогда на улицы с протестами.

IV

Дождливым вечером я встретился с Томмазо Пеллиццари, молодым репортером из газеты «Corriere della Sera» и страстным поклонником заклятого соперника «Милана» из одного с ним города — клуба «Интер». Я решил побеседовать с ним, потому что он является одним из самых яростных противников клуба Берлускони. В 2001 году он опубликовал книгу, названную им «Нет — "Милану"» в подражание памфлету Наоми Кляйн «Люди против брендов»18, направленному против глобализации. Она содержит умную, ироничную и в высшей степени жесткую критику всего, что связано с «Миланом». В ней приведен перечень десяти самых ненавистных автору игроков «Милана» за всю его историю и десяти самых любимых — только потому, что они подтверждают его тезис о неполноценности этого клуба.

В последней главе Пеллиццари неожиданно выражает Берлускони благодарность за то, что тот владеет клубом. Болельщиков «Интера» это должно было возмутить до глубины души. За счет богатства Берлускони их непримиримый враг располагает неограниченными финансовыми возможностями. Но моральный статус любимого клуба заботит Пеллиццари не меньше, чем его положение в турнирной таблице. Он утверждает, что благодаря связи Берлускони с «Миланом» итальянцы больше не могут игнорировать порочность этого клуба, который приобрел ореол одиозности. Пеллиццари видит в этом «эффект бумеранга». Итальянцы ополчились против «Милана», поскольку видят в нем символ коррупции и консервативного режима.

Откровенно говоря, я не вижу сколько–нибудь заметных признаков того, что «Милан» был настигнут бумерангом. Наблюдается как раз противоположное. Звездные игроки и трофеи создали «Милану» славу, которая в скором времени может затмить славу «Ювентуса». Однако в определенных интеллектуальных кругах к этому клубу стали относиться с пренебрежением, как и надеялся Томмазо. Чтобы доказать это, он привел меня в богемный театральный клуб «Комуна Байрес». Уже после возвращения Берлускони к власти в 2001 году члены клуба завязали тесные отношения с «Интером». Они устраивали совместные литературные чтения. На них иностранные игроки «Интера» (из Колумбии, Турции и так далее) выступали вместе с писателями из своих стран. После этих мероприятий игроки, тренеры и чиновники «Интера» ужинали вместе со своими болелыциками–интеллектуалами за длинным столом в подвальном помещении театра. В Италии подобные вечера могут организовывать только левые, воспитанные на социалистических теориях Антонио Грамши.

В тот вечер, когда мы посетили «Комуна Байрес», там проходили чтения в честь аргентинца Хавьера Дзанетти, капитана «Интера». Казалось, все члены клуба были знакомы с Томмазо. Съемочная группа телевизионного кабельного канала «Интера» остановила его, чтобы взять короткое интервью. Красивые женщины целовали его в обе щеки. Когда мы раздевались в гардеробе, Томмазо шепнул мне: «Должен вас предупредить. Эти люди — настоящие коммунисты. И это не преувеличение. Самые настоящие коммунисты». Мы вышли из комнаты, и он легонько толкнул меня локтем, кивнув на большую фотографию Че Гевары, пристально смотревшего на нас с деревянной балки.

Как и в любом богемном театре, обстановка в «Комуна Байрес» была довольно обветшалой. В пустынной комнате не было ничего, кроме сцены и шатких деревянных скамеек. Дзанетти сидел перед микрофоном за столом, покрытым скатертью цветов «Интера», в окружении своих почитателей. Все они, как на подбор, были в крошечных очках. В ожидании начала вечера капитан команды нетерпеливо ерзал в кресле.

Роль ведущего исполнял директор театра — мужчина средних лет в льняной рубашке навыпуск. Он произнес вдохновенную здравицу в честь «Интера» и похвалил клуб за исповедуемые его игроками, менеджерами и болельщиками «антибуржуазные и антиамериканские взгляды». Он упомянул о том, что клуб много раз чуть–чуть не дотягивал до чемпионского титула. В отличие от американских капиталистов болельщики «Интера» знают, что «в жизни существуют более важные вещи, чем победа».

За ним к микрофону потянулась череда журналистов, писателей и поэтов. Все они отдавали дань «Интеру» и Дзанетти, и многие из них гнули ту же антикапиталистическую линию, что и ведущий. Директор вручил ему несколько картин, написанных специально для него.

В этих попытках навязать «Интеру» левую политическую ориентацию имеются определенные противоречия. Во–первых, клуб не имеет никакого отношения к антиглобалистскому движению. Им владеет нефтяной магнат. Хотя клуб пользуется симпатиями левых и центристов, управление «Интером» осуществляется в подлинно капиталистическим духе. Попытка привить клубу ростки космополитизма потерпела неудачу. Дело в том, что «Интер» представляет мелкую буржуазию северной Италии, которая больше всех в стране негодует против иммиграции. Среди его болельщиков бытуют расистские настроения.

Это далеко не единственный пример иррационализма и непоследовательности итальянских левых. Как ни в какой другой стране Западной Европы, политика в Италии отличается романтизмом. Если показательные процессы 1930‑х годов в СССР, пакт о ненападении между Гитлером и Сталиным, подавление восстания в Венгрии и падение Берлинской стены отвратили подавляющую часть человечества от коммунизма, то итальянцы по–прежнему с энтузиазмом относятся к учению Карла Маркса. Они верили деятелям коммунистической партии и в 1990‑е годы, хотя те продолжали провозглашать набившие оскомину лозунги о революции и диктатуре пролетариата. Левые составляют довольно большую часть электората. Коммунисты обычно получают около трети голосов.

Итальянские левые обладают еще одним серьезным недостатком — склонностью к снобизму. Они критиковали Берлускони и «Милан» гораздо жестче, чем Аньелли и «Ювентус», потому что считали Берлускони моральным отщепенцем. Как сказал мне один обозреватель, «он импортирует глупые американские шоу и фильмы, отпускает двусмысленные шутки и совершает нелепые поступки». Книга, посвященная истории становления его империи, получила название «Запах денег». Но, как иногда кажется, проблема заключается в том, что от Берлускони пахнет не просто деньгами, а новыми деньгами.

Левые не способны эффективно бороться с Берлускони. Итальянцы жаждут ярких зрелищ на политической арене, а его оппоненты — неприметные люди, как правило, с учеными степенями и хорошими манерами. (Так, главный враг Берлускони Романо Проди усиленно рекламирует свое увлечение велоспортом, неизмеримо менее популярным, нежели футбол.) Они продолжают уличать Берлускони в преступлениях, которые избиратели давно уже простили ему. Подобно интеллектуалам — друзьям «Интера», они оторваны от реальности, хорошо известной их потенциальным сторонникам.

За ужином мы с Томмазо сидели напротив Дзанетти. Тот был явно доволен оказанными ему почестями. «Откуда вы приехали?» — спросил он меня по–испански. Пока мы вели с ним легкую, непринужденную беседу, за столом разгорелась оживленная дискуссия по поводу достоинств прежних составов «Интера». Интеллектуалы наперебой расхваливали мастерство и эстетические вкусы футболистов — точно так же, как до этого превозносили Дзанетти. Аргентинец внимательно слушал и молча поглядывал на выступавших. Вначале он сделал несколько попыток вмешаться в разговор на правах лучшего среди присутствовавших специалиста по обсуждаемой теме, но так и не был услышан. Интеллектуалы, рассуждавшие о героях «Интера» прежнего, игнорировали героя «Интера» нынешнего, о котором они только что высказывались в столь возвышенных выражениях. Спустя несколько минут Дзанетти утратил всякий интерес к беседе и принялся быстро доедать свою пиццу. Затем он поднялся из–за стола, вежливо откланялся и ушел, забрав подаренные ему картины.

Глава 8

Как футбол объясняет скромное обаяние буржуазного национализма

I

Девиз футбольного клуба «Барселона» — «Mas que un club» («Больше чем клуб»). И я полностью согласен: это больше чем клуб; это величайший дар Божий. Сейчас, когда я пишу эти строки, на мне надеты видавшая виды кепка и потрепанная футболка «Барселоны», купленные десять лет назад. Я буду писать сегодня эту главу, постоянно вспоминая подробности встречи «Барселоны» с «Ньюкасл Юнайтед» в Лиге чемпионов. А ночью мне приснится длинный закрученный пас Хави^19, адресованный Хавьеру Савиоле, пробежавшему перед этим по полю невероятное расстояние. Даже если бы законы реальности были отменены, очень трудно представить себя на футбольном поле рядом с Савиолой. Но я все же увижу себя на нижнем ярусе «Камп Ноу», стадиона «Барселоны».

Вместе с остальными болельщиками я буду скандировать имя Савиолы, для пущего эффекта растягивая каждую гласную. Сосед будет размахивать у меня над головой огромным каталонским флагом.

Я стал болельщиком «Барселоны» зимой 1994 года. Мой приезд в столицу Каталонии совпал с ежегодным днем открытых дверей в музее «Барселоны». Это самый посещаемый музей в городе, превосходящий по популярности даже собрание полотен Пикассо. Поскольку в этот день вход сюда бесплатный, перед зданием музея выстроилась длинная очередь, состоявшая из восьмилетних мальчуганов и их матерей, седовласых мужчин, приехавших навестить старых друзей по случаю завоевания «Барселоной» очередного трофея, и юных девушек, решивших подробнее узнать историю любимой команды. Меня чрезвычайно тронул этот неподдельный энтузиазм по поводу незатейливых экспонатов и выцветших черно–белых фотографий. Я чувствовал себя неверующим, который наблюдает за паломниками. В конце концов глубина и искренность их веры сделали верующим и меня.

Если у вас либеральные взгляды и вкусы яппи, вам будет нелегко найти в футбольном мире уголок, где вы чувствовали бы себя как дома. В Европе слишком много клубов, чьи болельщики в прошлом разделяли идеи фашизма, а сегодня исповедуют ксенофобию. И это только первое препятствие в поисках любимой команды. Нормальный человек никогда не будет болеть за клуб, за которым тянется ядовитый шлейф расизма. (Тогда из списка потенциальных любимцев следует вычеркнуть «Пари Сен–Жермен», «Челси», «Глазго Рэйнджерс», «Црвену звезду» из Белграда и почти половину итальянских клубов.

Кроме того, ваше внимание едва ли привлекут многонациональные конгломераты, такие как «Манчестер Юнайтед» и «Ювентус», за которые болеть просто неинтересно, поскольку они почти ежегодно выигрывают национальные чемпионаты.

«Барселона» идеально заполняет эту нишу. На протяжении всей своей истории этот клуб застенчиво демонстрировал присущую ему интеллигентность. В музее «Барселоны» выставлены картины Дали и Миро. Перед входом в его здание стоят образцы современной скульптуры — от минималистских работ Доналда Джадда до произведений неофутуризма. Его крышу проектировал ученик Ле Корбюзье.

Я слышал, будто клуб позаимствовал свои цвета — красный и синий — у триколора Французской революции. Даже если это не более чем легенда, модернистская эстетика «Барселоны», безусловно, объясняется левой политической ориентацией клуба. На волне увлечения анархизмом в 1930‑х годах «Барселона» стала коллективом рабочих, и эта традиция сохраняется по сей день. Обладатели сезонных билетов на матчи клуба наделены правом избирать его администраторов, а по телевидению в прямом эфире транслируются предвыборные дебаты, в ходе которых кандидаты в президенты обещают приобретать для команды суперзвезд. Что еще более важно, по преданию клуб был центром сопротивления военной диктатуре Франко. Только на «Камп Ноу» каталонцы имели возможность скандировать лозунги против правящего режима на запрещенном родном языке. Мануэль Васкес Монтальбан, один из великих испанских писателей современности, написал посвященный «Барселоне» роман «Offside» («Офсайд»). В нем он назвал клуб «эпическим оружием страны без государства» и сравнил его победы с победами Афин над Спартой.

И сегодня, в более спокойные времена, клуб находится в центре общественного внимания. Правительственные чиновники обсуждают дела «Барселоны», словно это дела государственной важности. Время от времени президент Каталонии Жорди Пужол вносит предложения по расстановке игроков, стратегии игры и кадровой политике. Лидеры крупных каталонских политических партий заключают тайные союзы с кандидатами в президенты «Барселоны» в надежде на то, что их будут приглашать на почетную трибуну «Камп Ноу».

Сознавая возлагаемую на него миссию, клуб делает экстравагантные жесты, дабы продемонстрировать, что его моральные устои выше коммерческих интересов. Только игроки «Барселоны» выходят на поле в футболках без рекламы. Когда самые высокооплачиваемые футболисты в мире — Марадона, Рональдо, Ривальдо — не выказывают должного рвения, клуб и болельщики поворачиваются к ним спиной. Их отправляют в другие города, несмотря на множество забитых ими голов. Если тренер применяет утилитарную тактику, которой недостает артистизма, его увольняют, независимо от того, сколько трофеев добыла команда под его руководством. Поклонники «Барселоны» страстно желают победы и романтики. И как свидетельствует долгая история неудач клуба, романтики пока куда больше, чем побед.

К сожалению, мало кто за пределами Испании способен в полной мере оценить величие «Барселоны». Этот клуб подвергается нападкам гораздо чаще, чем более богатые мадридский «Реал» и «Манчестер Юнайтед». Я был свидетелем, как на почве ненависти к «Барселоне» находили общий язык сербы и хорваты, израильские ученые и арабы–таксисты. Мне кажется, я понимаю причину этой ненависти. «Mas que un club» означает превосходство. Отказ превращать футболки в рекламные плакаты выражает косвенное осуждение других клубов, соглашающихся на это, чтобы остаться на плаву.

Но если бы враги «Барселоны» взглянули на ненавистный клуб с объективной точки зрения, они наверняка поняли бы, что он заслуживает только похвал. Критики футбола заявляют, что он несет смерть и разрушение. Они утверждают, будто игра способствует обострению межнациональной розни, этого пережитка прошлого, которому не может быть места в мире глобализации и единения наций, воплощенного в Европейском союзе. Согласно еще одному широко распространенному мнению, главная причина сопровождающего футбол насилия кроется в темпе игры. Поскольку голы забиваются нерегулярно, постепенно нарастающие эмоции болельщиков не всегда находят выход, и тогда они выливаются в акты безудержного и исступленного насилия.

«Барселона» опровергает эти тезисы, доказывая, что болельщики, страстно любящие свой клуб и свою страну, совсем не обязательно превращаются в головорезов и террористов. Разумеется, его болельщики могут ополчиться на своих соперников, но почти никогда не выходят за рамки дозволенного. Они не считают недочеловеками болельщиков клубов — конкурентов «Барселоны», и их никогда не обвиняли в насилии. На «Камп Ноу» женщин и детей всегда больше, чем на любом другом стадионе Европы. Здесь также всегда полно переселенцев с юга Испании, которые стремятся как можно быстрее интегрироваться в каталонское общество.

Мало того, «Барселона» не только опровергает доводы критиков футбола, но и отстаивает концепцию национализма. В конце XX века либералы — от философа Марты Нуссбаум до архитекторов Европейского союза — приписывали национализму все нынешние беды. Они называли его трайбализмом в современном обличье. По их мнению, стоит людям отказаться от национальной идентичности, они сумеют преодолеть отвратительный этноцентризм, вульгарный шовинизм и кровавые распри. Они предлагают заменить национализм космополитизмом, отвергнуть патриотизм, создать международные правительственные институты и подчиняться международным законам.

Это красивая, но абсолютно нереалистичная идея. И она не вписывается в концепцию либерализма, разработанную Джоном Стюартом Миллем и Алексисом де Токвилем и получившую развитие у Исайи Берлина. В этой традиции предполагается, что людям свойственно идентифицировать себя с какой–нибудь группой. Это стремление сродни безусловному рефлексу. Когда семья и племя лишились своей прежней центральной роли в современной жизни, их место заняла нация. Отрицать это — все равно что отрицать человеческую природу.

Более того, эта политическая концепция проводит грань между либеральным и нелиберальным национализмом. К примеру, сербские болельщики «Црвены звезды» практикуют нелиберальную разновидность национализма, не считаясь с интересами представителей других национальностей. Но национализм не обязательно должен принимать такие уродливые формы. Утверждать, будто сербы развязали войну в Хорватии и Боснии от чрезмерной любви к родине, — значит сильно недооценивать патологические изъяны сербской культуры. Кроме того, теоретически патриотизм и космополитизм должны идеально сочетаться друг с другом. Можно любить родину — и даже считать ее группой высшего порядка, — не стремясь при этом доминировать над другими группами или изолироваться от них. Клуб «Барселона» претворил эту теорию в практику, и за это я люблю его.

II

Все могло быть иначе. Клуб «Барселона» мог бы легко стать оплотом экстремизма и насилия. Но корни его космополитического национализма уходят слишком глубоко. Эти корни — часть национальной культуры и философии клуба. Он был основан в 1899 году швейцарским бизнесменом–протестантом Жоаном Гампером совместно с английскими эмигрантами. Таким образом, главный символ каталонского национализма обязан своим существованием иностранцам.

Открытость Каталонии объясняется очень просто. Будучи до XV века частью королевства Арагон, она распространила свое влияние далеко на восток — на Сицилию, Сардинию, Афины. В эпоху наивысшего расцвета Каталонии ее наиболее могущественными представителями были купцы и капиталисты. Барселона стала большим торговым городом, вовлеченным в круговорот глобальной экономики, и со временем превратилась в промышленного гиганта. К концу XIX века только США, Англия и Франция превосходили Каталонию по производству текстиля.

Однако развиваясь экономически, Каталония оставалась под политическим игом Мадрида, где власть принадлежала главным образом кастильским землевладельцам. Интересы центрального правительства и капиталистов Барселоны постоянно приходили в столкновение. Каталонских буржуазных националистов возмущало, что кастильцы, пользуясь своей властью, навязывают им «испанские» культуру и язык. Кроме того, мадридское правительство гораздо больше заботило развитие сельского хозяйства, нежели промышленности. Негодование каталонцев по этому поводу нашло воплощение в их стереотипных представлениях о кастильцах. Если Каталония представляла современность и прогресс, то Мадрид населяли некультурные мужланы.

По крайней мере, первое из этих утверждений было отнюдь не беспочвенным. Буржуазия Барселоны прославилась на весь мир своим покровительством таким выдающимся мастерам, как Доменек–и–Мунтанер, Миро и Гауди. Тесно связанная с мировой коммерцией, Барселона была открыта иностранному влиянию.

Жоан Гампер и футбол, также импортированные в Каталонию, стали неотъемлемой частью ее жизни. Гампер до такой степени был влюблен в Каталонию, что даже перевел свое настоящее имя — Ганс — на местный язык. Он хотел, чтобы клуб стал символом Каталонии и ее мечты об автономии. Под его руководством атрибутами «Барселоны» стали цвета национального флага и крест святого Жорди, покровителя Каталонии.

Заявления каталонцев о своем национальном превосходстве вызывали в Мадриде раздражение. Центральное правительство не раз пыталось поставить выскочек на место. В 1923 году генерал Мигель Примо де Ривера захватил при поддержке короля власть и установил диктатуру, ставшую прообразом режима Франко. Примо де Ривера запретил флаг Каталонии и изгнал каталонский язык из государственной сферы. В силу своей символической роли клуб «Барселона» неизбежно подвергся репрессиям. В 1925 году за то, что его болельщики запели перед матчем национальный гимн, диктатор закрыл стадион «Барселоны» на шесть месяцев и наложил штраф на его директоров. Правительство дало понять Гамперу, что ему следует покинуть Испанию, если он не хочет, чтобы с его семьей что–нибудь случилось. Гампер уехал. Спустя несколько лет, обанкротившись из–за мирового экономического кризиса 1929 года, он впал в глубокую депрессию и покончил жизнь самоубийством.

Примо де Ривера проводил ту же политику, что впоследствии Франко, но у него не было столь же эффективного государственного аппарата. Репрессии его правительства натолкнулись на ожесточенное противодействие, и в 1930 году он ушел в отставку. На смену диктатуре пришла демократическая республика, а затем, после гражданской войны, снова диктатура во главе с Франко. Однако между Франко и его предшественником имелось существенное различие. Примо де Ривера реагировал на «Барселону» с яростью, потому что он был классическим каудильо, заурядным диктатором, готовым подавить любое несогласие с его политикой. Для Франко сражение с «Барселоной» приняло форму эпического единоборства. Во время гражданской войны Каталония дольше всех сопротивлялась его войскам. Хотя некоторые барселонцы приветствовали Франко с распростертыми объятиями, многие жители города соорудили баррикады и действовали с такой смекалкой, какой позавидовал бы и Че Гевара. Взятие города обошлось Франко дорогой ценой. Когда Барселона пала, по его приказу были расстреляны все попавшие в плен повстанцы, число которых не установлено до сих пор. Их похоронили на холме Монтжуик, где впоследствии был сооружен олимпийский стадион.

Но существовала и другая, не менее важная причина ненависти Франко к «Барселоне». Генералиссимус страстно любил футбол и болел за извечного соперника «Барселоны» — мадридский «Реал». Он мог по памяти назвать все составы «Реала» за несколько десятилетий, регулярно смотрел в своем дворце матчи с его участием и даже делал ставки на их результаты. (Не случайно государственное телевидение в еженедельном спортивном обозрении уделяло этой команде гораздо больше внимания, нежели любой другой.)

Франко преследовал «Барселону» всеми мыслимыми способами. Мануэль Васкес Монтальбан пишет: «Когда войска Франко вошли в город, четвертым в списке подлежащих запрету организаций — после коммунистов, анархистов и сепаратистов — значился футбольный клуб "Барселона"». В самом начале франкистского мятежа жандармы–фашисты схватили придерживавшегося левых убеждений президента «Барселоны» Жозепа Суниола, когда он ехал через холмы Гуадаррама посетить защищавшие Мадрид каталонские части, и казнили его. После взятия столицы Каталонии франкисты взорвали здание, в котором хранились трофеи «Барселоны». Уничтожив материальные атрибуты клуба, они решили лишить его идентичности. Новые власти требовали от клуба изменить название, чтобы оно звучало исключительно по–испански — «Club de Football de Barcelona» вместо «Football Club Barcelona», — и отказаться от цветов каталонского флага. И это было только начало. Франко назначил нового президента, чтобы держать под контролем идеологическую направленность клуба. Этот человек как нельзя лучше подходил для такой роли. Во время войны он был капитаном гражданской гвардии и служил в «Антимарксистском дивизионе». На всех, кто имел какое–либо отношение к «Барселоне», были заведены полицейские досье с целью выявления скрытых националистических настроений.

В своей книге журналист Джимми Берне излагает весьма показательную историю, относящуюся к началу эпохи Франко. В 1943 году «Барселона» встречалась с «Реалом» в полуфинале Кубка Генералиссимуса. За несколько минут до начала игры в раздевалку «Барселоны» зашел начальник службы государственной безопасности. Он напомнил игрокам, что многие из них совсем недавно вернулись в Испанию из эмиграции после амнистии. «Не забывайте о том, что некоторые из вас играют только благодаря великодушию властей, простивших вам недостаток патриотизма». Намек был более чем очевиден. Каталонцы проиграли с невероятным счетом 1:11, потерпев самое крупное поражение за все время существования команды.

Это была лишь одна из множества любезностей, оказанных диктаторским режимом мадридскому «Реалу», который отблагодарил его, построив свой новый стадион на авениде Генералиссимуса Франко. Некоторые считают, что официальные власти помогли «Реалу» заключить контракт с лучшим игроком 1950‑х годов аргентинцем Альфредо Ди Стефано, хотя руководство «Барселоны» еще раньше договорилось с ним. Когда «Реал» выигрывал чемпионаты, Франко осыпал свой любимый клуб почестями, которых никогда не удостаивались другие победители. Биограф каудильо Пол Престон пишет: «Франко рассматривал победы мадридского "Реала" и национальной сборной как свой личный триумф». Тем не менее, несмотря на все заговоры против «Барселоны», о которых так любят поговорить каталонцы, в первые годы правления Франко в историю клуба были вписаны одни из самых славных его страниц.

Этот парадокс — гонения и успехи — порождает один из самых щекотливых вопросов политической истории футбола. Умберто Эко сформулировал его так: «Возможна ли революция на воскресном футбольном матче?» Для «Барселоны» это особенно непростая тема. Болельщики этого клуба любят похвастать, что стадион дает им возможность выразить недовольство режимом. Вдохновленные присутствием 100000 единомышленников, они могут без опаски выкрикивать такие лозунги, какие не осмелились бы произнести даже вполголоса на улице или в кафе. Это достаточно распространенный феномен. Многие движения сопротивления начинались на футбольных стадионах. Болельщики «Црвены звезды» Драза, Крле и другие белградские футбольные хулиганы способствовали свержению Слободана Милошевича. Празднества на площадях Бухареста по случаю выхода сборной Румынии в финал чемпионата мира 1990 года переросли в восстание против коммунистического диктатора Николае Чаушеску и его жены. Движение, приведшее к падению режима Альфредо Стресснера в Парагвае, тоже возникло на спортивной почве.

Но когда болельщики «Барселоны» с гордостью говорят о революционном духе «Камп Ноу», они не в состоянии вразумительно объяснить, почему Франко не раздавил клуб. Он мог сделать это с легкостью, поскольку в его распоряжении имелся эффективный полицейский аппарат. Однако Франко не пошел по стопам Примо де Ривера, грозившего уничтожить «Барселону» в 1920‑х годах, а предпочел не обращать внимания на звучавшие в его адрес оскорбления. Он никогда открыто не оправдывал эту политику терпимости, но его цель была достаточно ясна: дать каталонцам возможность расходовать свою политическую энергию в относительно безопасном для существующего режима месте.

«Барселона» позволяла Каталонии выпускать националистический пар, и это всех устраивало. Франко никогда не сталкивался с серьезной оппозицией со стороны каталонцев. В отличие от басков, другого национального меньшинства Испании, страдавшего под гнетом диктатуры Франко, каталонцы не создавали фронты освобождения, не похищали президентов мадридских банков и не взрывали бомбы на автобусных остановках. А болельщики «Барселоны» никогда всерьез не протестовали против засилья в руководстве клуба апологетов Франко. Каталония не бунтовала, а занималась делом. Экономическая политика диктатуры способствовала бурному развитию промышленности в Барселоне и прилегающих районах. В 1950–1960‑х годах сюда в поисках работы приехали тысячи и тысячи переселенцев с юга Испании. Промышленная мощь и сопутствующее ей материальное благосостояние отвлекали от мыслей об ужасах гражданской войны и притеснениях.

Говоря о своих национальных особенностях, каталонцы объясняют, что им свойственна уникальная черта, которую они называют seny. В переводе это означает нечто среднее между прагматизмом и благоразумием. Это наследие предков, средиземноморских купцов, — ведь бизнесмены больше всего ценят политическую стабильность. (Классический пример seny: каталонцы настаивают на том, чтобы их язык преподавался в университетах и чтобы все надписи на уличных вывесках были на каталонском. Его можно встретить всюду, за исключением разделов недвижимости во многих каталоноязычных газетах: национализм не должен препятствовать бизнесу.) Еще каталонцы говорят, что нет seny без rauxa, как нет «инь» без «ян». Это еще одна национальная черта — импульсивность или вспыльчивость. Благодаря этой особенности каталонцы столь упорно сражались с Франко во время гражданской войны и всегда слыли воинственным народом.

Стремился к этому Франко или нет, но «Барселона» способствовала созданию устойчивого равновесия между seny и rauxa. Один спортивный обозреватель рассказал мне такую притчу. Двое преступников, томящихся в одной из франкистских тюрем, решают бежать на волю. Они планируют время побега таким образом, чтобы успеть посмотреть встречу между «Барселоной» и мадридским «Реалом» на «Камп Ноу». Им сопутствует удача, и они смотрят матч, завершающийся победой «Барселоны». Теперь у них есть все, что нужно для счастья: свобода и триумф любимой команды. Будь они героями какого–нибудь американского фильма, они бы незамедлительно отправились на поиски новых приключений. Но они поступают не как голливудские актеры, а как каталонские мужчины. Излеченные «Барселоной» от своей rauxa, они возвращаются в тюрьму.

III

Грань между страстью и безумием довольно тонка. Бывший нападающий «Барселоны» Христо Стоичков постоянно переступает ее. В молодости он однажды устроил в родной Болгарии массовую драку во время матча. За бешеный нрав и неспособность контролировать себя Болгарская футбольная федерация дисквалифицировала его пожизненно. Однако он был слишком хорошим игроком и пользовался слишком большой любовью, чтобы навсегда покинуть футбольное поле. Вняв мольбам общественности, лишившейся великого кумира, федерация сократила срок дисквалификации до одного года. С возрастом он так и не угомонился. За четыре года в «Барселоне» рефери удаляли его 11 раз. Он не только кричал им в лицо, но и наступал им на ноги. За несколько месяцев до того как я посетил его в Вашингтоне, округ Колумбия, где он играл последний сезон, Стоичков устроил потасовку в товарищеском матче со студентами колледжа. Для него понятие «товарищеский» не содержит особого смысла. Во время игры он пнул первокурсника сзади в подкате обеими ногами с такой силой, что сломал ему кость. Треск был слышен даже на трибунах.

Но необузданность далеко не основное качество Стоичкова. Ему присуще невероятное обаяние. По результатам опроса он оказался самым популярным игроком «Барселоны» всех времен. Отчасти этой популярностью он был обязан своим успехам на поле. В 1990–1994 годах он забил в матчах за клуб 104 гола. Этот эксцентричный футболист, то обворожительно деликатный, то отвратительно грубый, внес немалый вклад в достижения «Барселоны». В 1994 году Стоичков удостоился звания лучшего европейского игрока года. Каталонцы обожали его также и за то, что он разделял их страсть — и необоснованные ожидания, несправедливые требования и чрезмерный критицизм, сопутствующие этой страсти. «Мои коллеги ленивы, бестолковы и алчны», — пожаловался он однажды. Как и каталонцы, Стоичков считал, что они должны играть ради идеи, а не ради денег.

Немногие игроки–каталонцы могут похвастаться столь же пылкой приверженностью политической идеологии клуба, в основе которой лежит ненависть к мадридскому «Реалу». Стоичков однажды заявил: «Я всегда буду ненавидеть мадридский "Реал" и скорее провалюсь сквозь землю, чем соглашусь играть за него. Меня вообще тошнит, когда заходит речь об этом клубе». Он фанатично предан идее каталонского национализма. Перед встречей сборных Болгарии и Испании на чемпионате мира 1998 года Стоичков вывесил на балконе своего гостиничного номера каталонский флаг. Он пообещал, что наденет под футболку майку с призывом к отделению Каталонии от Испании. Такие жесты, бурно приветствовавшиеся в Барселоне, способствовали разжиганию сепаратистских настроений. Стоичков выступил с инициативой не отдавать каталонских игроков в сборную Испании, а послать на чемпионат мира собственную национальную сборную. Барселонские газеты писали, что он является сторонником Партии независимости Каталонии, находящейся на левом фланге каталонского националистического движения.

Пример Стоичкова лишний раз свидетельствует об открытости каталонского национализма, его величайшем достоинстве. История «Барселоны» знает много иностранных игроков — шотландцев, венгров, голландцев, — которые становились поборниками политики клуба. (Великий голландец Йохан Кройф назвал своего родившегося в Барселоне сына Жорди, и это, наверное, был первый случай за всю эпоху Франко, когда ребенка нарекли этим каталонским именем.) Иностранцы могли становиться каталонцами, поскольку, согласно каталонской идеологии, гражданство приобретается, а не наследуется. Чтобы стать каталонцем, нужно выучить каталонский язык, пренебрегать испанским языком и любить «Барселону». Каталонский национализм — доктрина не расовая и не теократическая, а в высшей степени гражданская. Каталония готова принять в свое лоно любого, независимо от его личных особенностей.

Брать интервью у Стоичкова — дело нелегкое. Несколько недель он отказывал мне в беседе, но в конце концов согласился встретиться со мной после тренировки в раздевалке своего клуба «Д. С. Юнайтед». Стоичков, только что из душа, в махровом халате с капюшоном, сидел в кресле. На потеху присутствовавшим, он натянул капюшон на голову, вскочил на ноги и встал в боксерскую стойку. Он наносил удары невидимому противнику, делая вид, будто собирается напасть на своих полуголых товарищей по команде. Когда Стоичков вернулся на место, я подсел к нему и представился.

— По–испански, — сказал он. — Лучше по–испански.

— Bueno. Yo soy… (Хорошо, меня зовут…).

Я чувствовал, что слишком нервничаю, беседуя с ним по–испански. Резкие ответы, грубоватые манеры, щетина на впалых щеках — он выглядел угрожающе даже полуодетый. Самые невинные его движения напоминали удары.

Я попросил пресс–агента команды о помощи. Он пригласил менеджера по оборудованию в качестве переводчика. Было очевидно, что наше интервью закончится катастрофой. Но я потратил на его подготовку слишком много времени, да и отступать было поздно. Когда я начал объяснять суть своего проекта, Стоичков прервал меня:

— Сколько экземпляров вы собираетесь продать? Смогу ли я заработать какие–нибудь деньги, если поделюсь с вами своими мыслями?

Последовала продолжительная пауза, в течение которой он пристально смотрел мне в глаза. Было совершенно непонятно, насколько серьезно следует воспринимать его вопрос.

— Нет, — наконец ответил я.

— Почему нет?

— Я всего лишь бедный журналист.

— А вы заработаете деньги?

— Да, наверное немного заработаю.

— Но в этом мире столько бедных детей.

— Вы один из них?

— Я даю вам возможность заработать деньги и ничего за это не получу? Мне лично ничего не нужно, я все отдаю бедным детям. Я написал книгу на испанском, которая разошлась тиражом 600000 экземпляров. Так получу я что–нибудь или нет?

Ситуация становилась все более напряженной. Остальные игроки с любопытством прислушивались к нашему диалогу.

— Это не мой стиль работы, — только и нашелся я, что ответить.

— А Майклу Джордану вы заплатили бы? Христо Стоичков поможет продать вам много экземпляров. Если вы выпишете мне чек, я лично отнесу его в UNICEF. Это нужно не мне.

Я попытался разъяснить ему сущность американской журналистики:

— У нас так не делается. Это не соответствует нашей этике.

Стоичков поднялся с кресла.

— Зато это соответствует моей этике.

— Так мы не сможем поговорить?

— Нет, — ответил он, снимая халат.

Мы расстались, не подав друг другу руки. Я с негодованием рассказал о поведении Стоичкова пресс–агенту команды, но тот лишь пожал плечами. В конце концов, он герой «Барселоны», и поэтому я не мог долго злиться на него. К тому же во время нашей краткой беседы он не сказал ничего такого, что не соответствовало бы каталонским этическим нормам, — просто проявил коммерческую практичность и немного сварливости. И если Каталония прощала ему его безумие, то почему бы не сделать это и мне?

IV

Некоторые любители футбола, особенно в Мадриде, могут не согласиться с характеристикой «Барселоны» как бастиона здорового, мирного патриотизма. Они напомнят о недавних встречах с мадридским «Реалом» на «Камп Ноу», когда болельщики «Барселоны» бросали на поле сэндвичи, фрукты, мячи для гольфа, мобильные телефоны, бутылки из–под виски, велосипедные цепи, а кто–то даже швырнул окровавленную свиную голову. Публику на трибунах объединяло одно чувство — ярость. Мужчины с сигарами и в клубных пиджаках и женщины в жемчугах и брючных костюмах столь же неистово выкрикивали непристойности, что и рабочие парни.

Будучи поклонником «Барселоны», не могу не признать справедливость этих упреков. Болельщики моего клуба питают патологическую ненависть к мадридскому «Реалу». Точно такую же, какую испытывают болельщики «Селтика» к «Рэйнджерс». Но между футбольным противостоянием Каталонии и Кастилии и соперничеством двух команд из Глазго есть несколько важных отличий. Если «Селтик» и «Рэйнджерс» вступили в тайный сговор и цинично эксплуатируют взаимную ненависть к собственной выгоде, то неприязнь каталонцев к мадридскому клубу не имеет рационального объяснения. Во всяком случае, «Барселоне» эта неприязнь никаких финансовых выгод не приносит, скорее наоборот. Многочисленные неудачи клуба, располагающего звездными составами и выплачивающего своим игрокам огромные зарплаты, ничем иным, кроме комплекса мадридского «Реала», объяснить невозможно.

Достижения мадридского «Реала» трудно переоценить. По всем показателям это самый успешный клуб в европейском футболе — подобно «Янкиз» из Нью–Йорка на североамериканском континенте. Он выиграл больше национальных чемпионских титулов, чем любая другая команда. Он доминирует в Лиге чемпионов. Тем не менее в «Барселоне» придают «Реалу» гораздо большее значение, нежели он того заслуживает. Вот как члены клуба описывают политику испанского футбола.

В городском совете Мадрида правит бал партия с франкистскими корнями. Совет субсидировал «Реал», выкупив у него тренировочную площадку за 350 миллионов долларов, что позволило клубу приобрести Дэвида Бэкхема, Рональдо и Зинедина Зидана — трех лучших игроков в мире. С точки зрения каталонцев, «Реал» пользуется политической поддержкой не только на местном, но и на национальном уровне. Премьер–министр Испании Хосе Мария Аснар, представляющий правую партию, болеет за «Реал» с семилетнего возраста. Он публично выражает свою радость, когда его любимый клуб становится чемпионом и регулярно ужинает с членами его совета директоров. Благодаря политическим связям «Реал» получает все, что ему нужно. Когда болельщики «Барселоны» забросали мадридских игроков на поле содержимым своих карманов, Испанская футбольная федерация несправедливо наказала клуб, предписав ему играть два следующих домашних матча при пустых трибунах. «"Реал" выигрывает чемпионаты только тогда, когда у власти находятся диктаторы вроде Аснара и Франко», — сказал мне каталонский радиоведущий Хави Босх.

Однако дело обстоит не совсем так. Руководство «Барселоны» тоже пыталось заручиться симпатиями своего городского совета. А называя Аснара новым Франко, каталонцы платят ему черной неблагодарностью. Премьер–министр неоднократно привлекал каталонцев в свое правительство, наделял их большими полномочиями и не произнес ни единого слова против каталонского национализма. Нет у них и доказательств того, что Аснар использовал когда–либо свои немалые возможности для оказания поддержки любимому клубу. Тем не менее им не дают покоя его личные симпатии. После того как премьер–министр отужинал с директорами «Реала», президент «Барселоны» потребовал, чтобы ему была оказана такая же честь.

В ответ на подобные нападки болельщики «Реала» говорят, что каталонцы любят изображать из себя жертв, чтобы урвать у центрального правительства — и Испанской футбольной федерации — незаслуженные блага. Почему Каталония должна получать от центрального правительства больше денег, чем любая другая испанская провинция?

В этом есть доля истины, хотя можно понять и каталонцев. Болельщики «Барселоны» ненавидят «Реал» за то, что их отцы и деды страдали от тирании Мадрида, гибли во время гражданской войны и не имели права говорить на родном языке. Но сегодня, в эпоху расцвета демократии, у них нет объективных причин для протестов. Им бы радоваться своему благосостоянию и культурному возрождению, но большинство каталонцев не склонны торжествовать. Храня память о героизме своих отцов, они сожалеют, что в их жизни нет места борьбе и подвигу. Их беспокоит, что отцы были бы разочарованы столь безмятежным существованием своих наследников.

«Барселона» проливает бальзам на эти душевные раны. Благодаря клубу каталонцы имеют возможность ощутить свою причастность к многовековой борьбе против Мадрида и кастильского централизма. Они воображают, будто, подобно своим предкам, стонут под гнетом надменных империалистов. «Каталонцы не хотят побед "Барселоны", — сказал мне журналист Жоан Поки, — если бы они хотели, то не наслаждались бы так ролью жертв».

Но даже в этой сложной ситуации есть своя светлая сторона. Сравним «Барселону» с «Селтиком» и «Рэйнджерс». Болельщики этих шотландских команд относятся друг к другу как к враждебному племени с недостойной религией, которому не место в их городе. Удивительно, но при всей своей ненависти к «Реалу» болельщики «Барселоны» практически не испытывают враждебных чувств к его поклонникам. Случаи нападения каталонских футбольных хулиганов на оппонентов из Мадрида крайне редки. Дело в том, что они выступают не против определенной группы людей, а против идеи — идеи кастильского централизма. А идею не побьешь.

Поскольку объект ненависти болельщиков «Барселоны» носит абстрактный характер, они обращают свой гнев на самих себя столь же часто, как и на других. Во время своего визита я наблюдал, как весь город ополчился на голландского тренера клуба Луи ван Гааля. Местная пресса во всех подробностях освещала деятельность клуба. Две ежедневные спортивные газеты уделяют этой теме примерно 280 страниц каждую неделю. Несколько месяцев все это печатное пространство было посвящено нападкам на ван Гааля. Типичный сюжет: анализ пищевого рациона голландского тренера, сопровождаемый фотографиями, которые свидетельствуют об увеличении его живота. Если он сидел в тринадцатом ряду самолета команды, репортеры истолковывали это как признак неминуемой отставки. В еженедельной пародийной телепрограмме, где игроков «Барселоны» изображают куклы, ван Гааль предстает в виде груды кирпича, увенчанной шваброй вместо головы.

Целую неделю болельщики устраивали направленные против ван Гааля сходки перед входом на «Камп Ноу». Когда крики толпы становились особенно громкими, а выпады особенно злобными, ван Гааль прерывал тренировку и уводил игроков на другую, более отдаленную площадку. Посетив одну из этих сходок, я обнаружил там преимущественно мужчин среднего возраста. Они стояли за черными железными воротами и кричали в сторону поля, находившегося на расстоянии ярдов тридцати. Хотя их число не превышало двух десятков, шуму от них было немало. Звучали в основном оскорбления и нереальные требования по поводу изменения состава и стратегии игры. Поскольку они протестовали уже неделю и их требование увольнения ван Гааля, судя по всему, в скором времени должно было быть удовлетворено, ни команда ни средства массовой информации не уделяли им особого внимания.

Я решил поговорить с ними и подошел к невысокому крепышу в спортивной куртке и свитере. Он выкрикивал проклятья с такой скоростью, что я не успевал разобрать их смысл. Стоял не по сезону теплый день, и он то и дело вытирал носовым платком пот со лба.

— Чем вы так недовольны? — спросил я его.

Крепыш вцепился рукой мне в предплечье, и было трудно понять, что означает этот жест — враждебность или расположение. В тот момент он, наверное, и сам этого толком не понимал.

— Мы так сильно ненавидим его, потому что очень сильно любим «Барселону».

Глава 9

Как футбол объясняет надежду ислама

I

Самый большой стадион Тегерана вмещает 120000 человек я и называется «Азади». Это название словно позаимствовано из оруэлловского новояза в романе «1984». В переводе оно означает «свобода», но на деле — нечто совершенно иное. После исламской революции 1979 года женщинам было запрещено посещать «Азади». Этот запрет не уникальное явление для Ирана, как и для многих мусульманских стран. Но дело в том, что Иран — это отнюдь не Саудовская Аравия. В последние десятилетия шахского правления иранских женщин не заставляли носить паранджу. Среди них были высшие правительственные чиновники, писатели, юристы и болельщики прекрасной игры.

При таком количестве людей, проходящих через турникеты «Азади», невозможно обеспечить соблюдение всех исламских норм и законов. Болельщики ругаются самыми что ни на есть запретными словами и затевают драки, которые не могут быть оправданы никакими положениями Корана. Некоторые из них гладко выбриты и одеты в подозрительно мешковатые костюмы. При ближайшем рассмотрении оказывается, что это вовсе и не мужчины. Рискуя подвергнуться суровому наказанию, тегеранские женщины проникали на стадион. Для этого они туго перетягивали грудь, надевали мужскую одежду и заправляли длинные волосы за воротник.

В эту группу поклонниц футбола входили дочери высокопоставленных религиозных деятелей — единственные женщины в Иране, имевшие реальное право голоса в управлении страной. По всей видимости, их жалобы затронули наиболее чувствительные струны в душах отцов. В 1987 году духовный и политический лидер страны аятолла Рухолла Хомейни издал фетву, в которой пересматривался закон, запрещавший женщинам наблюдать за спортивными соревнованиями. Он разрешил им смотреть футбол по телевизору, но оставил в силе запрет на посещение насыщенных тестостероном стадионов.

Но эти редкие проблески соломоновой мудрости не могли удовлетворить страсть иранских женщин. Как и все настоящие болельщики, они понимали, что телевизионная трансляция — плохая замена живому зрелищу. Следовало ожидать, что они все равно будут требовать возвращения на стадионы. Однако для такого смелого требования нужны были немалое мужество и подходящий повод. И то и другое обеспечила им иранская сборная по футболу в ноябре 1997 года.

Для того чтобы выйти в финальную часть чемпионата мира 1998 года, ей оставалось выиграть последний матч у сборной Австралии в Мельбурне. На протяжении почти всей игры иранцы лениво гоняли мяч по полю, словно правительство поставило перед ними задачу проиграть матч — из опасения, что торжества в Тегеране по случаю их победы могут выйти из–под контроля. Но за пятнадцать минут до финального свистка они будто очнулись от летаргического сна и забили два потрясающих гола. Впервые за восемнадцать лет после того как «боинг‑747» вернул в Тегеран ссыльного аятоллу, Иран завоевал право участвовать в финале чемпионата мира.

Зная, что впавшие в эйфорию люди способны утратить благоразумие до такой степени, что дело может дойти до возведения баррикад, правительство сразу же взяло организацию празднеств в свои руки. Футбол уже начал проникаться духом нового, более либерального Ирана. За несколько месяцев до победы иранской сборной подобные настроения привели к власти президента–реформатора Мохаммада Хатами. Впервые в истории исламской республики сборную возглавил иностранный тренер, бразилец Вальдеир Виейра. Он носил галстук, который шахи в свое время сделали символом современного Ирана, а религиозные деятели затем отвергли как европейское заимствование. Многие воспитанные Виейрой игроки сделали впоследствии карьеру в европейских и азиатских клубах, явив многообещающие примеры взаимодействия Ирана с глобальной экономикой.

У правительства имелись все основания для беспокойства. После победы футбольной сборной в Австралии улицы Тегерана заполнила ликующая публика. Радость вынудила людей пренебречь нормами официальной морали. Они пили алкогольные напитки и устраивали танцы под западную поп–музыку, что в Иране обычно практикуется только в приватной обстановке, при закрытых дверях. Но самое поразительное заключалось в том, что среди них, особенно в молодежных компаниях, можно было заметить женщин. Некоторые из них в пылу веселья даже сняли хиджаб. Когда «басиджи», члены религиозной военизированной милиции, прибыли, чтобы восстановить общественный порядок, их уговорили присоединиться к торжествам.

Несмотря на опасения, выплеск эмоций носил довольно мирный характер. Правительство попросило команду не торопиться с возвращением и по дороге из Австралии задержаться немного в Дубае, в надежде на то что за это время обстановка в Тегеране войдет в привычное русло. По радио раздавались призывы воздержаться от светских празднеств, противных Аллаху. Звучали и специальные обращения к женщинам страны, «нашим дорогим сестрам», с просьбой оставаться дома во время чествования футболистов.

Когда наконец команда вернулась в столицу спустя три дня, правительство устроило торжественную встречу на «Азади». Герои спустились на стадион на вертолетах, словно организатором мероприятия был Сильвио Берлускони. Но подлинное зрелище разворачивалось за пределами стадиона. Вопреки просьбам властей тысячи женщин собрались у ворот «Азади» в 27-градусный мороз. Как рассказывал антрополог Кристиан Бромберже, когда полиция отказалась пропустить их на стадион, они начали кричать: «Разве мы не часть этого народа? Мы тоже хотим участвовать в торжествах! Мы не муравьи!» В страхе перед огромной толпой полиция согласилась пропустить три тысячи женщин на специальную трибуну, отгороженную от остальных мест. Но по другую сторону турникетов остались еще две тысячи «дорогих сестер». Решительно настроенные получить свою долю праздника, они прорвали кордон и силой проложили себе путь на стадион. Во избежание более крупных беспорядков, которые могли принять опасный оборот, полиция уступила, признав свое поражение.

II

Когда будущие историки станут писать об эволюции Ближнего и Среднего Востока, они наверняка не обойдут вниманием это событие, которое уже получило название «футбольная революция». Подобно «бостонскому чаепитию»20, оно ознаменовало собой момент, когда люди впервые осознали, что способны бросить вызов своим правителям–тиранам. Отныне каждый отборочный матч чемпионата мира выводил иранцев на улицы. Со временем эти излияния чувств стали приобретать все более отчетливый политический оттенок. Во время отборочных игр чемпионата мира 2002 года после каждой победы иранской сборной — над Саудовской Аравией, Ираком, Объединенными Арабскими Эмиратами — ликующие болельщики скандировали: «Зиндибад азади!» («Да здравствует свобода!») и «Мы любим Америку!» Но даже это не в полной мере отражает важность происходящего. «Футбольная революция» имеет ключевое значение для будущего Среднего Востока. Это будущее можно разглядеть в колыхании национального флага шахской эпохи, в граффити, восхваляющих «благородных людей Ирана», и в демонстрантах, выкрикивающих имя живущего в изгнании сына покойного шаха Резы Пехлеви. Все это зримые признаки начавшегося националистического восстания против исламского фундаментализма.

Но является ли «футбольная революция» той революцией, которая нужна Соединенным Штатам? Не так давно светский национализм представлялся главным врагом на Ближнем и Среднем Востоке. Диктаторы вроде Гамаля Абдель Насера, Муаммара Каддафи и Хафеза Асада спонсировали терроризм и вели войну с Израилем. Правда, в 1980‑х годах для этих арабских националистов наступили тяжелые времена. Они потеряли своего главного союзника в лице Советского Союза; первая война в Заливе показала, с какой легкостью американцы способны сокрушать даже самых могущественных из них. Более того, со времен Насера эти светские диктаторы конкурировали с исламистскими движениями, финансируемыми Саудовской Аравией. В настоящее время «Хамас», «Хезболла», «Аль–Каеда» и радикальные ваххабитские проповедники одерживают верх в борьбе за умы и сердца мусульман.

Разумеется, старые диктаторы доставляли немало хлопот, но в США всегда знали, как иметь с ними дело. Их можно было стравливать друг с другом, и тогда они становились сравнительно безобидными. Исламисты представляли собой новую, куда более сложную проблему. Каким образом можно было бы ее устранить? Один из способов заключался в более интенсивной глобализации региона. Но до сих пор это не сработало. Например, в Пакистане распространение фильмов Болливуда^21 лишь усугубило проблему. Демонстрируя западный образ жизни, они подчеркивали нищету и убожество существования в исламском мире. Другой вариант решения проблемы исламизма — неоконсервативный — предполагает, что США должны оказывать агрессивное давление на страны Ближнего и Среднего Востока, подталкивая их в сторону демократии. Но тот факт, что единственная сила, всерьез приверженная идее демократизации, — это ненавистные США, дискредитирует саму идею. «Футбольная революция» свидетельствует о том, что лучшим средством против исламизма может быть не поиск нового, а возврат к старому — светскому национализму.

В самом деле, «футбольная революция» предвещает многообещающий сценарий. Люди не будут терпеть теократию вечно, особенно если они помнят эпоху, предшествующую правлению клерикалов, когда было гораздо больше свободы. Восстав, они могут обратиться за помощью к американцам, но будут действовать от имени своего народа. Мы наверняка не всегда и не во всем будем соглашаться с новыми националистами — и они наверняка будут предъявлять претензии США, — но это единственная реальная альтернатива правлению исламистов.

III

Историю современного Ирана можно рассказать как историю иранского футбола. Она начинается после Первой мировой войны с восшествия на престол шаха Резы Великого, Царя Царей, Тени Всевышнего, Наместника Бога и Средоточия Вселенной, основателя династии Пехлеви. Реза Хан, ставший шахом в сорок семь лет, появился на свет отнюдь не во дворце. Этот полуграмотный солдат из провинции приобрел известность, возглавляя отряд обученных русскими казаков. В глазах англичан, активно эксплуатировавших нефтяные запасы Ирана и фактически управлявших страной, Реза был идеальным номинальным правителем, поскольку он не имел политических амбиций и привык исполнять приказы. В 1921 году представитель британской короны в Тегеране генерал сэр Эдмунд Айронсайд предложил ему захватить власть. Старое правительство стало, по мнению Айронсайда, слишком ненадежным и все больше склонялось к национализму. С благословения англичан Реза совершил государственный переворот. Спустя четыре года он отправил свергнутого монарха в Европу и принял его длинный титул. Для деревенского парня это был головокружительный взлет. Но, как вскоре удостоверились англичане, он оказался вовсе не тем сговорчивым простаком, за которого они его принимали. Реза–шах стремился создать новое общество, по образцу прусского, чтобы Иран мог конкурировать с Европой. Подобно своему кумиру, великому турецкому реформатору Кемалю Ататюрку, он прокладывал шоссейные и железные дороги, упразднял старые традиции, ограничил роль мулл в общественной жизни, запретил паранджу и предписал мужчинам носить европейскую одежду. Реза–шах хотел сформировать новую иранскую нацию, представители которой осознавали бы ценность гигиены, конкуренции и сотрудничества.

Он стал страстным поборником физкультуры и, в подражание немецкой системе обучения, ввел гимнастику в школьную программу. Его любимым видом спорта был футбол. Реза–шах приказал военным устраивать матчи даже в провинции, где до этого никогда не видели европейской обуви. «К середине 1920‑х годов, — пишет историк Хушан Шехаби, — футбол стал символом модернизации, и его начали пропагандировать на высшем государственном уровне».

Как Реза–шах своим возвышением, так и иранский футбол своим развитием был обязан англичанам. Представители элиты страны учились играть в миссионерских школах, учрежденных иностранцами. А простые иранцы учились играть, наблюдая за игрой служащих Англо–Персидской нефтяной компании. Идея модернизации в целом и развития футбола в частности явилась шоком для исламского общества. Хотя Реза–шах держал клерикалов в узде, они оказывали ему скрытое сопротивление. В деревнях муллы призывали забрасывать футболистов камнями.

Иранцы, как и англичане, играли в трусах, а это противоречило законам шариата, предписывающим мужчине прикрывать ноги до колен.

Но старые традиции не могли устоять перед натиском реформаторов, опиравшихся на мощь государства. Власти отбирали у мечетей земли и устраивали на них футбольные поля. Со временем энтузиазм в отношении футбола на государственном уровне только возрастал. Если Реза–шах приобщал Иран к этой игре главным образом из политических соображений, то его сын был ее страстным поклонником. Кронпринц Мохаммад Реза Пехлеви играл в футбол в Rosey School в Швейцарии. Вернувшись домой в 1936 году, он стал нападающим в команде офицерской школы, в которой учился. Когда в 1941 году англичане вынудили Резу–шаха, имевшего глупость спеться с нацистами, отречься в пользу сына, на престол взошел самый большой фанатик футбола в мире.

Хотя и европейский, и азиатский театры военных действий находились вдалеке от Ирана, процесс модернизации страны сильно затормозился из–за Второй мировой войны. Экономика страны пришла в упадок, она по–прежнему находилась под иностранным влиянием — сохранявшимся английским и усиливавшимся американским. В 1953 году в результате организованного ЦРУ государственного переворота был свергнут избранный демократическим путем премьер–министр Мохаммад Моссадык. В городах все громче заявляли о себе интеллигенты–социалисты и клерикалы–традиционалисты. В начале 1950‑х годов иранский футбол, как и вся страна, оказался в плачевном состоянии. Несмотря на тяжелый груз важных государственных дел, молодой шах, как истинный поклонник футбола, все силы бросил на создание великой национальной команды, вкладывая в нее большие средства.

Во второе десятилетие правления Резы Пехлеви его труды начали приносить плоды. В соответствии с программой быстрого экономического роста и модернизации в города, где строились новые промышленные предприятия, хлынули миллионы переселенцев из провинции. У них, привыкших чуть ли не круглосуточно и без выходных работать в поле, появилось свободное время и футбол. Те, кто не мог достать билет на стадион, смотрели матчи по телевизору — в конце 1960‑х годов телевидение получило широкое распространение. Но популярность спорта в Иране в значительной мере зиждется на одном–единственном матче против Израиля накануне Шестидневной войны 1967 года. В отличие от других мусульманских стран у Ирана были хорошие отношения с еврейским государством, сохранившиеся несмотря на катаклизмы конца 1960‑х годов. (Израиль часто добивался дипломатических успехов, заключая союзы с неарабскими государствами на периферии мусульманского мира.) Поэтому Иран не присоединился к другим мусульманским странам, отказавшимся выпускать своих спортсменов на одно поле с израильтянами.

Тот самый памятный матч был четвертьфинальной встречей Кубка Азии. Хотя шах поддерживал отношения с Израилем, далеко не все подданные разделяли его симпатии. Во время того же самого чемпионата, когда Израиль встречался с Гонконгом, иранцы забросали еврейских болельщиков пустыми бутылками. Хушан Шехаби пишет, что встреча с Израилем проходила в ужасной атмосфере. Болельщики выпускали воздушные шары, покрытые изображениями свастики. Они скандировали: «Второй мяч в сетке ворот, Моше Даян задницу рвет».

Чем руководствовался шах, согласившись на проведение этого матча? Многие иранцы считают, что он тем самым хотел приглушить антиизраильские настроения. Другие утверждают, будто израильтяне специально проиграли матч со счетом 1:2, чтобы сделать подарок своему другу шаху. Каковы бы ни были мотивы шаха, победа Ирана приобрела легендарное значение. Ей посвящали песни. Игроки стали национальными героями, чьи проходы и передачи воспроизводились мальчишками в тысячах дворовых матчей.

Если шахский режим и хотел использовать матч против Израиля в целях укрепления своих позиций, в гораздо большей степени он способствовал укреплению позиций футбола. Семидесятые годы отмечены самым настоящим бумом этой игры в Иране. Начало развиваться соперничество между клубами. Некоторые члены царской семьи открыто болели за «Тадж» («Корона»), а жена шаха поддерживала главного соперника «Таджа» — «Персеполь». Оппоненты режима из лагеря исламистов не преминули воспользоваться этим и сделали увлечение шахской семьи футболом мишенью своей критики. Они часто выступали с шумными протестами на стадионах, пытаясь срывать матчи.

У шахского режима было много недостатков, и он жестоко обращался с противниками. Но главная ошибка Резы Пехлеви заключалась в том, что в своем стремлении сделать страну урбанизированной и индустриальной он осуществлял программу модернизации слишком быстрыми темпами и с помощью слишком жестких мер, не считаясь с вековыми традициями. Когда в 1979 году революционеры–исламисты свергли его с престола, они в первую очередь постарались уничтожить спортивный символ этой модернизации и превратили футбольное поле Тегеранского университета, конфискованное в свое время Резой–шахом у мечети, в площадку для пятничной молитвы, национализировали футбольные клубы, переименовали «Тадж» в «Истикляль» («Независимость»), а «Персеполь» — в «Пирузи» («Победа»). В газетных статьях и памфлетах пуритане–аскеты давали ясно понять, что считают игру в футбол низменным занятием. Вот типичное высказывание подобного рода: «Не лучше ли, если вместо кривляния на манер англичан и американцев, "блещущих" на международных аренах, игроки будут блистать в компании братьев по джихаду в наших деревнях, где отсутствуют элементарные удобства? Были ли решены все наши политические, экономические и культурные проблемы после того, как мы обратились к спорту?»

IV

Исламскому режиму удалось в короткие сроки фактически уничтожить иранскую поп–культуру. Обструкции подверглись эстрадные певцы и певицы, были запрещены фильмы с самыми невинными любовными сценами. Но когда дело дошло до футбола, новое правительство столкнулось с открытым сопротивлением народа. Очень быстро муллы поняли, что искоренять футбол невыгодно, и решили использовать его в своих целях. Одно время агенты режима просачивались в ряды болельщиков и старались организовать скандирование лозунгов, славящих Аллаха. На щитах вокруг футбольных полей вместо рекламы компаний Toshiba и Coca–Cola появились призывы «Долой США» и «Израиль должен быть уничтожен».

Скорее всего, власти вряд ли всерьез рассчитывали на то, что эти политические послания проникнут в сердца завороженных игрой болельщиков. В самом деле, толпы на трибунах стадионов не желали славить Аллаха и высмеивали тех, кто пытался заставить их делать это. Недвусмысленный сигнал о необходимости отделения спорта от религии был в конце концов услышан наверху. Правительство перестало внедрять агитпроп в сферу футбола. Оно начало проводить более реалистичную политику, ограничивая сопутствующие игре неисламские влияния, и весьма преуспело в этом. Телевизионная трансляция некоторых матчей шла с небольшой задержкой, чтобы у цензоров было время вырезать непристойные выкрики или политические лозунги, которые можно было бы расслышать по телевизору. При трансляции других матчей производимый болельщиками шум приглушался с помощью средств электроники до едва различимого звукового фона. Во время чемпионата мира 1998 года иранские руководители очень боялись выступлений политэмигрантов, особенно близкой к марксизму группы «Народные муджахеддины», члены которой приходили на французские стадионы с плакатами и заготовленными песенками. Иранское телевидение не показало ни одной реальной картинки с публикой. Вместо этого были вмонтированы не слишком убедительные кадры, на которых болельщики сидели на трибунах в теплых зимних пальто. Малоподходящая одежда для июня во Франции!

Так чем же так страшен футбол для исламского режима? В фильме режиссера Аббаса Кьяростами «Жизнь продолжается» есть такая комическая сценка: мужчины накануне сильного землетрясения пытаются отрегулировать телевизионную антенну, чтобы посмотреть матч между сборными Австрии и Шотландии. Следует отметить, что эти две страны не принадлежат к числу грандов мирового футбола. Но это не имеет значения. Международный футбол служит для иранцев средством связи с прогрессивным капиталистическим неисламским Западом. Смотря матчи чемпионата мира, они не могут не видеть рекламы PlayStation, Doritos и Nike — атрибуты образа жизни, который им недоступен. Консерваторы прекрасно осознают это и стараются не допустить, чтобы западная реклама попадалась на глаза их соотечественникам. Редакторы старательно вымарывают рекламные надписи на футболках, на фотографиях в газетах и журналах.

Но они не могут вымарать самих игроков. Любая фотография Дэвида Бэкхема с его разнообразными прическами — от могаука до конского хвоста — несет в себе идею свободы. Иранские футболисты усвоили это в полной мере. Практически все игроки национальной сборной не носят бороды и тщательно расчесывают волосы. Это кумиры публики, и многие из них уехали играть в Германию, Англию, Сингапур и другие оплоты глобальной экономики. Они являют собой полную противоположность идеалу благочестивого иранского мужчины, воспеваемому клерикалами в священном городе Кум.

Во время президентских выборов 1997 года прогрессивные силы страны возлагали большие надежды на кандидата Мохаммада Хатами, либерального религиозного деятеля. В своих сочинениях он отстаивал совместимость ислама и либерализма. Сторонники Хатами мечтали вслух о том, что его избрание станет началом новой эры демократии, гражданского общества, свободы слова, женских прав. Тем не менее они не питали особых иллюзий. Их кандидат явно уступал в предвыборной гонке своему основному оппоненту. Али Акбар Натек–Нури, тоже религиозный деятель, баллотировался на пост президента с благословения главного муллы страны аятоллы Хаменеи и представлял консервативные круги иранского истеблишмента. В Иране клерикалы могут почти беспрепятственно добиваться своих целей с помощью военизированных формирований.

Предвыборная программа Хатами была гораздо либеральнее программы его соперника. Однако иранскую политическую сцену едва ли можно назвать местом, где свободно обмениваются идеями. Здесь нельзя прямо высказывать определенные мысли. Их нужно камуфлировать подтекстом и украшать символами.

Среди традиционных иранских спортивных игр самая древняя и почитаемая — «зурханех» («дом силы»). Точнее, это не спортивная игра, а гимнастический зал, где выполняются упражнения, демонстрирующие грубую физическую силу: поднимаются тяжести и устраиваются единоборства. Ритуал «зурханех» разработан очень тщательно. Прежде всего возносится хвала семье пророка. Консерваторы придают «зурханех» важное значение в силу его мусульманских корней. Они уделяют ему большое внимание в своих газетах, почти полностью игнорируя футбол.

Во время предвыборной кампании Натек–Нури много общался с известными борцами и всячески демонстрировал любовь к спорту. Он невольно создавал идеальный фон для Хатами. Тому не пришлось много говорить о демократии или Западе, чтобы завоевать симпатии жаждавших реформ иранцев, — достаточно было почаще появляться на футбольном стадионе. Хатами окружил себя знаменитыми игроками, призывавшими голосовать за него. Оценить в полной мере эффект подобной стратегии невозможно, но ее логика достаточно ясна. Взгляды молодых иранцев устремлены на Запад, символом которого для них является футбол. Приверженность футболу должна была в их глазах свидетельствовать о приверженности демократии. В конце концов, к немалому удивлению общественности, Хатами победил на выборах.

Стать президентом еще не означает оправдать надежды сторонников. К сожалению, Хатами не смог воплотить в жизнь мечты молодых, светски мыслящих иранцев, потому что он никогда не был тем человеком, за которого они его принимали.

Он — интеллектуал, не обладающий мужеством и достаточной властью, для того чтобы бросить вызов правящим клерикалам. Более того, он сам клерикал.

За последние три года недовольство президентом время от времени прорывалось наружу. Как всегда, власти делали попытки предотвратить подобные всплески с помощью символических жестов. После одного из важнейших отборочных матчей чемпионата мира 2002 года за государственный счет был испечен гигантский торт из 12 000 яиц. Его провезли в рефрижераторе через весь Тегеран. Но этого оказалось недостаточно, для того чтобы вернуть доверие молодежи. Она начала искать альтернативу как муллам–традиционалистам, так и муллам–реформаторам вроде Хатами. Пока еще эта альтернатива не обрела четкие формы, но направление в общих чертах уже определено. Молодые люди испытывают ностальгию по шахской эпохе, хотя знают о ней только по рассказам. Они обмениваются записями поп–звезд, сохранившимися от прежних времен, носят галстуки, найденные в родительских гардеробах, а с трибун стадионов выкрикивают имя сына шаха.

Какую пользу может извлечь Запад из «футбольной революции»? По всей видимости, она представляет собой вызов, который глобализация бросает исламу. Но футбол процветает во многих мусульманских странах, не противодействуя радикализму. «Хезболла» спонсирует футбольную команду в Ливане и приобретает права на трансляцию матчей чемпионатов Азии по своей радиосети. Государства Персидского залива, где распространен ваххабизм, приглашают в свои клубы западных звезд, находящихся на излете карьеры. Там сооружаются роскошные стадионы из мрамора и золота, подобные грандиозному Международному стадиону в Эр–Рияде, построенному королем Фатхом.

Особенность «футбольной революции» заключается в том, что она взяла на вооружение национализм и обратила его против государства. Иранцы преданы исламу столь же сильно, как и Ирану, — и это не всегда было одно и то же. Недавняя история светского национализма, возможно, не самая лучшая альтернатива, но другой сегодня просто нет.

Глава 10

Как футбол объясняет американские культурные войны

I

Моя футбольная карьера началась в 1982 году в восьмилетнем возрасте. Тогда европейский футбол в США еще не обрел нынешнюю, хорошо развитую инфраструктуру. У наших команд не было названий, и нас различали по цвету футболок. «Вперед, коричневые!» — кричал нам тренер, бородатый немец Гюнтер, добавляя к этому выражения, с трудом поддающиеся переводу на английский язык. Призывая меня остановить мяч верхней частью туловища, он орал: «Грудями его держи, Фрэнки!»

То, что я стал футболистом, противоречило законам спортивной наследственности. Отцы всегда завещали свои спортивные привязанности сыновьям. Мой отец, как большинство мужчин его поколения, был страстным поклонником бейсбола. Почему он не передал мне любовь к этой игре? Все дело в эпохе и в социальном положении моих родителей. Они были детьми 1960‑х годов, а жили мы на северо–западе Вашингтона, округ Колумбия, в районе, населяемом яппи. Почти все они были юристами с дипломами «Лиги плюща»22, агрессивными либеральными политиками и чрезвычайно заботливыми родителями. В нашем окружении было модно приобщать своих детей к европейскому футболу. По понедельникам мы разгуливали по школе в одинаковых белых трусах с логотипом нашей лиги – Montgomery Soccer Inc.

Модному поветрию следовать было нелегко. Когда мой отец играл в бейсбол, до ближайшей площадки ему нужно было пройти всего три квартала. С футболом дело обстояло иначе. В ту раннюю пору бума молодежного футбола в Вашингтоне не было собственной лиги. Раз в неделю родители сажали меня в наш серебристый «хонда аккорд» и везли 40 минут вглубь Мэриленда. Эти поездки занимали так много времени еще и потому, что родители плохо знали этот район и отнюдь не горели желанием узнать его получше.

Как я выяснил позже, они жертвовали своим свободным временем, поскольку верили, что футбол поможет мне решить мои проблемы. В детстве я страдал застенчивостью в патологической форме. Как мне потом сказали, она выходила за рамки обычной детской робости. Я держался особняком и только слушал разговоры других ребят, никогда не принимая в них участия. Родители надеялись, что с помощью футбола я смогу преодолеть врожденные комплексы.

Их вера в то, что футбол способствует избавлению от застенчивости, вовсе не была безумной фантазией. Среди родителей–яппи 1960‑х годов бытовало мнение, что привлекательность этой игры заключается в ее принципиальном отличии от других популярных видов спорта. У них вызывала ужас мысль о том, что их дети будут заниматься американским футболом, основанным на насилии. Они не хотели, чтобы их драгоценные чада приобщались к жестокости, не говоря уже о страхе перед физическими увечьями. В бейсболе, где каждый игрок должен в течение матча четыре или пять раз отбивать удар в центре площадки, возникает слишком много стрессовых ситуаций, способствующих снижению самооценки. Баскетбол, вплоть до появления Ларри Берда, нес на себе печать гетто.

Европейский футбол являл собой нечто совершенно иное. В США это был новый вид спорта, на который сделало ставку целое поколение родителей. Очень скоро футбол стал для родителей–яппи воплощением фундаментальных принципов воспитания детей — в духе «Улицы Сезам» и идей доктора Бенджамена Спока. В отличие от других спортивных игр он укрепляет веру в себя, обеспечивает здоровое соперничество и преподносит уроки жизни. Дик Уилсон, исполнительный директор Американской молодежной футбольной организации с начала 1970‑х годов, говорил: «Мы счастливы предоставить ребенку возможность погрузиться в менее конкурентную и ориентированную на победу атмосферу… Мы следим за тем, чтобы команды были сбалансированы, и каждый сезон меняем их состав. Это делается для того, чтобы взрослые не могли навязывать им идею победы любой ценой».

Это была типичная для поколения постшестидесятников теория воспитания, в духе контркультуры и концепции Теодора Адорно, согласно которой в семьях, где царят строгие нравы и нет места эмоциям, вырастают авторитарные, нетерпимые дети. Тем не менее стиль воспитания 1960‑х годов предусматривал не так уж много свободы. Подобно движению потребителей 1960‑х годов, благодаря которому американские автомобили стали снабжаться защитными ремнями и надувными подушками, футбольное движение было призвано создать свод правил, защищающих физическое и душевное здоровье ребенка. Лиги вроде той, в которой играл я, вручали каждому игроку призы «за участие» независимо от количества выигранных матчей. В других лигах вообще отказались от ведения счета забитым голам. Если в большинстве стран мира приветствуется, когда дети «чеканят» мяч головой, поскольку это важный элемент игры, родители американских юных футболистов опасались, что это может повредить мозгу. Из этого опасения выросла целая индустрия защитных шлемов, похожих на боксерские шлемы для спарринга. Хотя никаких медицинских доказательств такой угрозы нет, некоторые молодежные лиги вообще запретили своим футболистам играть головой.

Здесь кроется фундаментальное отличие молодежного футбола в США от молодежного футбола в остальном мире. Во всех других странах социология футбола приблизительно одна и та же: это удел рабочего класса. Конечно, этой игрой могут интересоваться аристократы, вроде Джанни Аньелли, и она способна увлекать всех, независимо от социального положения, как в Каталонии. Но такие случаи редки. США — это совсем особый случай. Здесь, если не считать иммигрантов из Латинской Америки, футболом больше всего увлекаются представители высших слоев общества, а рабочему классу он совершенно неинтересен. Исследования, проводимые производителями спортивных товаров, неизменно свидетельствуют о том, что среди играющих в футбол детей преобладают выходцы из среднего и высшего классов. Половина увлекающихся футболом американцев происходят из семей с годовыми доходами свыше 50000 долларов, то есть из верхнего среднего класса и выше.

В послевоенной американской политике никогда не любили представителей элит, но тех из них, кто приобщился к европейскому футболу, не любили особенно. Дело в том, что они учились в колледжах в 1960–1970‑х годах, когда контркультура стала противопоставлять себя конформизму традиционной Америки. Пропагандируя радикальные политические взгляды, эта группа сохранила верность некоторым из своих старых идеалов, в том числе космополитизму и недоверию к средней Америке. Увлекшись футболом, они продемонстрировали пренебрежение к традиционным американским видам спорта, чем навлекли на себя и на свою любимую игру еще большее презрение.

Ученые мужи долго пытались сформулировать сущность культурного размежевания в США. В 1980‑х годах они говорили о «культурной войне» — дискуссии об учебниках, абортах, молитве в школе и финансировании искусств. Эту войну вели консервативные поборники традиций и морали против либеральных сторонников прогресса и плюрализма. Недавно эта ситуация была определена как раскол между «красной и синей Америками». Этими цветами обозначают избирательские предпочтения на карте президентских выборов. Другое объяснение следует искать на кафедрах политологии и в редакциях национальных газет. Страна разделилась на регионы, где приняли европейский футбол и где его отвергли. И это говорит о том, что мы недооцениваем глобализацию как источник американского культурного размежевания.

II

В других странах, куда футбол пришел сравнительно недавно, например в Индии и Австралии, к нему относятся довольно безразлично. Но США, наверное, единственное место, где значительная часть населения активно ненавидит эту игру и даже устраивает кампании против нее. Представители этого антифутбольного лобби полагают, выражаясь словами корреспондента «USA Today» Тома Уэйра, что «ненависть к европейскому футболу — это более типичная американская черта, чем любовь к яблочному пирогу, езда на пикапе или субботний вечер перед телевизором, по которому идет трансляция соревнований по сёрфингу». Хотя Уэйр явно преувеличивает распространенность подобных настроений, футболоненавистники обладают немалым влиянием в обществе. Проводники этого влияния — именитые спортивные обозреватели и комментаторы, нападающие на игру в своих колонках, особенно во время чемпионатов мира.

Не только ученые мужи, но и люди, облеченные реальной властью, уверены в том, что европейский футбол угрожает американскому образу жизни. Так считает бывший защитник команды «Буффало Биллз» Джек Кемп, один из наиболее влиятельных консерваторов 1980‑х годов, имя которого произносили так же почтительно, как и имя президента. В 1986 году он выступил в Конгрессе против подачи заявки на проведение очередного чемпионата мира в США. Кемп заявил: «Я думаю, это имеет важное значение для тех молодых ребят, которые надеются когда–нибудь играть в настоящий футбол, где можно бросать мяч, бить по нему ногой, бежать с ним, брать его в руки. Нужно проводить различие: американский футбол символизирует демократию и капитализм, а европейский — социализм».

Любители европейского футбола обычно обвиняют подобных критиков в ксенофобии и называют их реакционерами, исполненными чувства культурного превосходства, спортивным крылом консервативного движения Пэта Бьюкенена «Америка превыше всего». Одно время я сам придерживался этого мнения. Однако мне довелось встретиться со многими консерваторами, категорически не соглашавшимися с Кемпом и считавшими, что политику нельзя связывать с футболом. Общался я и с либералами, критиковавшими футбол. Они пишут для таких изданий, как «Village Voice», и вряд ли могут быть отнесены к лагерю троглодитов американской политики. Итак, если ненависть к футболу не имеет ничего общего с политикой, почему многие американцы ощущают угрозу со стороны прекрасной игры?

Несколько лет я собирал досье на представителей этого антифутбольного лобби. Больше всего материала у меня накопилось на чрезвычайно популярного радиоведущего Джима Роума. Он появился в национальном радиоэфире в середине 1990‑х годов и привлек большую аудиторию за счет подчеркнутого пренебрежения общественными нормами. Роум создал собственную субкультуру, находящую отклик у широких слоев американских мужчин. Их объединяет общий жаргон, включающий уличные выражения афроамериканцев — сленг в духе Уолтера Уинчела, который Роум называет «смэк» («чмоканье»). Важная черта этой субкультуры — высмеивание всех, кто к ней не принадлежит. Роум может грубо оборвать звонящего, если тот не следует его образцам, неправильно употребляет «смэк» или пытается выступать с критикой. Этой брани отводится значительная доля его эфира. Говорит он на самые разные темы: хиропрактика, дешевые рыбные рестораны и, разумеется, футбол.

Чемпионат мира, сообщения о бесчинствах футбольных хулиганов — все это дает ему повод разразиться гневной тирадой. «Мой сын не играет в европейский футбол. Я скорее куплю ему коньки и костюм в блестках, чем футбольный мяч. Футбол — это не спорт, мой сын никогда не будет ни смотреть его по телевизору, ни играть в него». В минуты откровенности он признает свою нелогичность. «Если это невероятная глупость и футбол имеет к этому какое–то отношение, значит, футбол и есть главная причина этой глупости», — сказал Роум в одном выступлении, в котором он обрушился с нападками на производителя спортивных товаров Umbro за выпуск одежды под маркой «Zyklon», поскольку это название отравляющего газа, применявшегося в Освенциме. (По этой логике из английского языка надо бы выбросить слова «концентрация» и «лагерь», так как они напоминают о холокосте.) Очень часто Роум приводит весьма сомнительные аргументы. Рассуждая о том, что африканские футбольные команды пользуются услугами колдунов, он заявил: «Можете добавить это к списку причин моей ненависти к футболу».

Создается впечатление, будто Роум гордится своими невежеством и глупостью, что полностью соответствует роли его персонажа. На эти аргументы можно было бы не обращать внимания, если бы речь шла всего лишь о каком–то безумце. Но до уровня Роума зачастую опускаются куда более зрелые умы. Публицист Барра выделяется среди своих коллег тем, что его аргументы всегда чрезвычайно остроумны и тщательно выверены. Но когда дело касается футбола, его просто не узнать. Один из его перлов: «Хорошо, пусть футбол — самая "популярная" игра в мире, а рис — самая "популярная" еда в мире. Ну и что из этого? Может быть, другие страны не могут позволить себе лиги американского футбола, баскетбола и бейсбола. Может быть, если бы у них была такая возможность, они любили бы эти виды спорта больше, чем футбол».

В отличие от Роума, Барра осознает, почему футбол вызывает у него такое раздражение. Это связано с его нелюбовью к яппи, пропагандирующим эту игру. Он говорит: «Американцы — полные болваны во всем, что имеет европейский лейбл. Даже те, кто до сих сопротивлялся модному поветрию, теперь отправляют своих детей в футбольные клубы». Более того, он опасается, что энтузиасты футбола хотят, чтобы США «присоединились к программе остального мира».

Как дает понять Барра, антифутбольное лобби боится того же, что и Эурико Миранда и Алан Гаррисон, — глобализации. Следует отметить, что Барра и Роум — поклонники бейсбола. У динамичной американской культуры не так уж много собственных традиций, передаваемых из поколения в поколение. Бейсбол — одна из них. Потому–то эта игра и вызывает такую ностальгию у киногероев, сыгранных Кевином Костнером, и персонажей книг Стивена Джея Гоулда.

Однако нужно признать: в эру глобализации бейсбол оказался в проигрыше. В отличие от баскетбола и американского футбола, он даже не попытался пробиться на глобальный рынок. А глобальный рынок не проявил к нему интереса. Он быстро сдает свои позиции. По данным Ассоциации производителей спортивных товаров, с 1987 по 2000 год число тинейджеров, играющих в бейсбол, сократилось на 47%. За тот же период молодежный европейский футбол получил заметное развитие. К 2002 году в него играли на 1,3 миллиона ребят больше, чем в Малой лиге. В демографическом плане бейсбол стал более белым. Он не вызывает интереса у афроамериканцев, а из латиноамериканцев в него играют лишь те, кто был знаком с ним в детстве на Карибских островах. Рейтинги Нильсена показывают, что в последние годы матчи Мировой серии больше не привлекают такого же числа зрителей, как вечерние матчи Национальной футбольной лиги по понедельникам.

Неудивительно, что среди американцев такое размежевание произошло на почве футбола. Глобализация лежит в подтексте американского культурного раскола. Это не означает, что американцы сознательно разделились по признаку отношения к глобализации. Но после 11 сентября разгорелись дебаты по поводу внешней политики, и американское общество раскололось на два лагеря. Приверженцы принципов глобализации, пропагандируемых европейскими политиками, считают, что национальные правительства должны считаться с такими организациями, как ООН и ВТО. Эти американцы — как правило, противники войны в Ираке — исповедуют те же культурные ценности, что и европейцы, считая себя частью космополитической культуры, для которой не существует национальных границ. Они — сторонники секуляризации и терпимости к гомосексуализму и легким наркотикам.

Другие верят в «американскую исключительность», полагая, что в силу своей истории и своеобразной формы правления Америка призвана играть уникальную роль в мире и что она не должна подчиняться международным законам и организациям. Они осуждают европейцев за распущенность нравов и обеспокоены угрозой светской терпимости для американской культуры. По их мнению, в результате проникновения релятивизма в американский образ жизни в стране подрываются моральные устои и она утрачивает способность порицать зло. Футбол сам по себе не является злом, но он символизирует отказ Америки от своих традиций и «присоединение к программе остального мира».

Есть много консерваторов, которые ненавидят релятивизм и при этом обожают европейский футбол. Но то, что он стал своего рода критерием в этой культурной войне, отнюдь не случайность.

III

Хотелось бы, чтобы американские любители европейского футбола оказались невинными жертвами в этих культурных войнах. Но я достаточно пообщался с ними и знаю, что они очень часто сами навлекают на себя гнев оппонентов. Это закоренелые снобы. Они не заботятся, каково придется их ='f2 оварищам из–за необдуманно произнесенных ими слов. Каждый из них уверен, что другие любители ничего не смыслят в игре. Футбол они любят точно так же, как импортный козий сыр. Им неведома подлинная страсть, опаляющая души болельщиков из рабочей среды.

Но не все так плохо. Можно привести и другие примеры. Весной 2001 года сборная США встречалась в отборочном матче чемпионата мира с командой Гондураса на стадионе Роберта Фрэнсиса Кеннеди в Вашингтоне. Эта важная игра собрала полные трибуны. Болельщики были одеты в футболки своих сборных. Железобетонные конструкции так и ходили ходуном от их буйства. В стране с менее строгими строительными стандартами стадион вполне мог бы обрушиться в результате подобного энтузиазма зрителей. По полю бегали служащие, собирая разбросанные туфли. Болельщики снимали их с себя и бросали во вратаря команды–соперника — отдавая дань безумию Глазго и страсти Барселоны. Они безжалостно освистывали и всячески поносили судью на линии — совсем как на матче английской сборной.

Тем не менее между домашними играми в Лондоне и Вашингтоне существует важное различие. Все английские болельщики болели бы за Англию, тогда как в Вашингтоне добрая половина стадиона была одета в сине–белые футболки сборной Гондураса, и именно эта половина громче всех кричала и швырялась туфлями. Участие американцев в финальной части чемпионата мира зависело от этой игры. Но оказавшись в тот день на вашингтонском стадионе, можно было подумать, что это Тегусигальпа.

Путешествуя по Европе, я много наслушался о «гипернационализме» американцев. Но есть ли в мире другая страна, где с такой терпимостью восприняли бы враждебность по отношению к национальной сборной в ее же столице? В Англии, Франции или Италии это наверняка кончилось бы массовым побоищем.

Американские любители футбола совсем не таковы, какими можно было бы вообразить болельщиков супердержавы. «Washington Post» опубликовала призыв Национальной футбольной федерации прийти на стадион в красных футболках в знак поддержки — и чтобы отличаться от гондурасских болельщиков. Но у большинства американских болельщиков не было футболок сборной США, и они не потрудились посетить магазины спортивных товаров, чтобы приобрести их. Но зато у них были красные футболки «Арсенала», «Манчестер Юнайтед» и «Аякса» или, как в моем случае, «Барселоны», вывезенные из поездок в Европу. Проявляя патриотизм, мы одновременно демонстрировали чисто европейский космополитизм.

Я вспомнил эту сцену, потому что многие критики глобализации изображают Америку в виде сказочного злодея. По их мнению, США силой запихивают в глотку остальному миру Nike, Coca–Cola и «Спасателей Малибу», разрушая древние культуры ради имперского господства и прибыли. Но эта версия явно грешит против истины: многонациональные корпорации именно многонациональны, они не представляют американские интересы или американскую культуру. Изменяя вкусы и экономику других стран, они точно так же изменяют вкусы и экономику Соединенных Штатов. Взять хотя бы проводимые у нас кампании Nike и Budweiser, рекламирующие футбол. Ни в одной другой стране не происходит такого свободного притока капитала и рабочей силы и таких стремительных изменений из–за иммиграции, оказывающих постоянное давление на национальную идентичность. Короче говоря, Америка, может, и исключение, но у нее нет исключительного иммунитета к глобализации. Мы в том же положении, что и все остальные.

Источники

О связи между сербскими футбольными хулиганами и Балканскими войнами написано не так уж много. Насколько мне известно, эту тему освещал только антрополог Иван Колович. Его труд можно найти в переводе — «Politics of Identity in Serbia: Essays in Political Anthropology» (New York: New York University Press, 2002). Колович пользовался не слишком надежными источниками — дешевыми романами, телевизионными интервью, спортивными газетами, — но ему удалось сделать очень глубокие и интересные выводы. В отличие от многих культурологов, он прекрасно понимает реальность, а не только закосневшую теорию.

Главой о Глазго я во многом обязан Биллу Мюррею, австралийскому ученому, написавшему две чрезвычайно интересные книги о соперничестве между клубами «Селтик» и «Рэйнджерс»: «The Old Firm: Sectarianism, Sport and Society in Scotland» (Edinburgh: John Donald, 1984) и «The Old Firm in the New Age: Celtic and Rangers Since the Souness Revolution» (Edinburgh: Mainstream Publishing, 1998). Некоторые истории в этой главе почерпнуты из книги Стюарта Косгроува «Hampden Babylon» (Edinburgh: Canongate Books, 1991). T. M. Дивайн издал сборник эссе о религиозном разобщении в шотландском обществе под названием «Scotland's Shame?» (Edinburgh: Mainstream, 2000).

К сожалению, очень мало написано о возрождении еврейского футбола. По этой тематике имеются книга Джона Бунцля «Hoppauf Hakoah: Jiidischer Sport in Osterreich von den Anfangen bis in die Gegenwart» (Vienna: Janus, 1987) и каталог экспозиции Венского еврейского музея «Hakoah: Ein Jiidischer Sportverein in Wien, 1909–1995» (Vienna: Der Apfel, 1995). Кроме того, существует очень важная книга Отто Бара, написанная к пятидесятилетнему юбилею клуба «Хакоах», — «50 Jahre Hakoah» (Tel Aviv: Verlagskomitee Hakoah Tel Aviv, 1959). Венгерский футбол удостоился несколько большего внимания. Историк, культуролог и болельщик клуба «МТК» Тамаш Краус написал великолепное эссе об этническом наследии своего любимого клуба. Его можно найти на сайте http://eszmelet.tripod.com/angoll/krauszangl.html. Миклош Хадаш и Виктор Каради также опубликовали историю еврейства «МТК», помещенную на сайте http://www.replika.c3.hu/ 1718/hadas.htm. Книга Дэвида Уиннера «Brilliant Orange: The Neurotic Genius of Dutch Football» (London: Bloomsbury, 2000) — одна из лучших о спорте. Особенно я рекомендую прочесть в ней главу, посвященную клубу «Аякс» и евреям. Более подробно эта тема освещена в книге Саймона Купера «Ajax, The Dutch, The War: Football in Europe During the Second World War» (London: Orion, 2003). И наконец, о Максе Нордау написано очень много, но я в основном пользовался книгой Майкла Станиславски «Zionism and the Fin de Siecle: Cosmopolitanism and Nationalism from Nordau to Jabotinsky» (Berkeley: University of California Press, 2001).

Главы из рукописи Алана Гаррисона выложены на сайте http://www.chelsea–desktop–wallpaper.co.uk/. За информацией о последних изменениях в английском футболе я обратился к книге Дэвида Конна «The Football Business» (Edinburgh: Mainstream, 1997).

В книге «Futebol, the Brasilian Way» (London: Bloomsbury, 2002) Алекса Беллоса описывается коррупция в бразильском футболе. Я также активно пользовался книгой «Pele: His Life and Times» (London: Robson Books, 2000). Значительную часть своих знаний о бразильской истории я почерпнул из «The Brazilians» (Reading, Massachusetts: Perseus Books, 1995) Джозефа А. Пейджа и «Brazil: The Once and Future Country» (New York: St. Martin's Press, 1997) Маршалла Икина.

«The Dark Heart of Italy: Travels through Time and Space Across Italy» (London: Faber and Faber, 2003) Тобиаса Джонса содержит прекрасную главу об итальянском футболе. Лучшее, на мой взгляд, сочинение об итальянской политике — это книга Патрика Маккарти «The Crisis of the Italian State: From the Origins of the Cold War to the Fall of Berlusconi» (New York: St. Martin's Press, 1995).

В «Вагса: A People's Passion» (London: Bloomsbury, 1998) Джимми Бернса великолепно описывается история моего любимого клуба. Книга Фила Болла «Morbo: The Story of Spanish Football» (London: WSC Books, 2001) тоже оказалась полезным источником.

Информацией об иранском футболе я обязан Хушану Шехаби. Он позволил мне ознакомиться с сигнальным экземпляром своего эссе «The Politics of Football in Iran». Я также опирался на его эссе «The Juggernaut of Globalization: Sport and Modernization in Iran», опубликованное в «The International Journal of the History of Sport», v. 19. Эссе Кристиана Бромберже «Troisieme mi–temps pour le Football Iranien» можно найти на сайте http:// www.mondediplomatique.fr/1998/04/BROMBERGER/10280.

И наконец, я хочу выразить благодарность Питерджону Крессуэллу и Симону Эвансу за путеводитель «The Rough Guide's European Football: A Fan's Handbook» (London: Penguin Books, 1999). Я пользовался им во время путешествий по Европе. К сожалению, многие его страницы отклеились от переплета, и их унес венский ветерок. Источником вдохновения для меня также послужила книга Саймона Купера «Football Against the Enemy» (London: Orion, 1994).

Примечания

1 Фении — члены ирландского тайного общества, боровшегося за освобождение Ирландии от английского владычества. — Примеч. пер.

2 «Привет, мы ребята Билли». — Примеч. ред.

3 Знаменитая лондонская улица, где сосредоточены лучшие швейные ателье. — Примеч. ред.

4 Вавилонская блудница — Римско–католическая церковь. — Примеч. пер.

5 Мараны — евреи средневековой Испании, официально принявшие христианство. Подвергались гонениям со стороны инквизиции, обвинявшей их в тайной приверженности иудаизму. — Примеч. пер.

6 «Yid forever». Цифра 4 (англ. «four») в данном случае замещает по созвучию слог «for-», в соответствии с известной системой мнемонических и фонетических сокращений, вошедшей в обиход с появлением Интернета. — Примеч. ред.

7 Специальные группы СС по уничтожению евреев в годы Второй мировой войны. — Примеч. пер.

8 Легендарная трибуна на стадионе «Стэмфорд Бридж», овеянная хулиганской славой. — Примеч. ред.

9 Кляйн Н. Люди против брендов. М.: Добрая книга, 2003. — Примеч. ред.

10 «Хулифан» (игра слов: хулиган и фанат). — Примеч. ред.

11 Городские трущобы. — Примеч. ред.

12 Коджак — лысый полицейский, герой популярного в 1970‑е годы американского детективного телесериала. — Примеч. ред.

13 Злокозненное привидение, герой одноименного фильма. — Примеч. ред.

14 «Ювентус» (лат.) — юность. Ирония в том, что это самый старый клуб. — Примеч. ред.

15 Имеется в виду песня группы «Queen» «We are the Champions». — Примеч. ред.

16 На презентации воспроизводится один из самых известных эпизодов прославленного фильма Ф. Ф. Копполы «Апокалипсис сегодня». — Примеч. ред.

17 Самые популярные мыльные оперы начала 1980‑х годов. — Примеч. ред.

18 Английское название книги Наоми Кляйн «Люди против брендов» — «No Logo» (букв. «Нет — логотипу»). — Примеч. ред.

19 На каталонском это имя звучит как Чави. — Примеч. ред.

20 Инцидент, положивший начало активной борьбе североамериканских колоний за независимость от британской короны. — Примеч. переводчика.

21 Индийский аналог Голливуда. — Примеч. ред.

22 «Лига плюща» — ассоциация восьми старейших и престижнейших университетов Америки. — Примеч. ред.

Content

Фоер Франклин Как футбол объясняет мир

Глава 1 Как футбол объясняет бандитский рай

I

II

III

IV

Глава 2 Как футбол объясняет порнографию религиозных распрей

I

II

III

IV

V

Глава 3 Как футбол объясняет еврейский вопрос

I

II

III

IV

Глава 4 Как футбол объясняет сентиментального хулигана

I

II

III

IV

V

Глава 5 Как футбол объясняет живучесть «цилиндров»

I

II

IV

V

Глава 6 Как футбол объясняет чернокожих украинцев

I

II

III

IV

V

Глава 7 Как футбол объясняет новых олигархов

I

II

III

IV

Глава 8 Как футбол объясняет скромное обаяние буржуазного национализма

I

II

III

IV

Глава 9 Как футбол объясняет надежду ислама

I

II

III

IV

Глава 10 Как футбол объясняет американские культурные войны

I

II

III

Источники