Анна Джейн

Музыкальный приворот. На волнах оригами

© Джейн А., текст

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Хаде Татаевой – с благодарностью за всю ее теплоту и поддержку

Все события и действия – вымышлены

Пролог

Я всегда думала, что с крыши небоскреба небо будет выглядеть ближе, но это оказалось моей очередной иллюзией, и только.

Чужие уставшие облака медленно плыли к западу, обгоняя оранжевое солнце, что озаряло здания теплым медным светом. Однако облака оставались такими же далекими, как и раньше. Сколько ни протягивай руку – так никогда и не достанешь. Должно быть, с любовью точно так же. Сначала тебе кажется, что она, наконец, рядом, и ты наслаждаешься ею и бережно хранишь в своем сердце, но стоит тебе захотеть почувствовать ее, дотронуться, дабы точно понять, что она – настоящая, как осознаешь – ты никогда не сможешь приблизиться к ней и твой удел лишь любоваться ею издалека. Как я – небом.

Вид на чужой город со смотровой площадки открывался шикарный; множество людей: и местных жителей, и туристов – приехали сюда, чтобы насладиться потрясающим зрелищем, и лишь я смотрела на все это безжизненным взглядом. До сих пор было сложно прийти в себя от того, что узнала, но еще больше меня потрясло другое – одиночество, которое, казалось, уже гладило меня по спине костлявой рукой с выступающими венами.

Браться за фотоаппарат, висевший на шее, тот самый, подаренный Антоном, не хотелось. Я могла бы сделать множество невероятных снимков, запечатлеть один из самых прекрасных видов в моей жизни, но руки не поднимались сделать этого. Они лежали на перилах – такие же безжизненные, как и взгляд.

Ты не виновата. Ты ничего не могла поделать.

Наверное, так, но…

Но это больно, правда? Второй раз нам никто не вызовет некроманта.

Я вздохнула, обхватив себя руками, – так больно стало где-то в глубине сердца.

Все большее количество людей заполняло смотровую площадку небоскреба: раздавались радостные голоса и смех, восторженно щелкали объективы фотоаппаратов, а я не могла пошевелиться и просто стояла, стояла, стояла… Ничего не слыша и никого не замечая.

Небо стремительно чернело, как будто бы кто-то широкими мазками закрашивал его черничной акварелью, и этот же неведомый творец грозился пролить на свой холст воду. Люди с тревогой смотрели вверх и недовольно хмурились. Они заплатили деньги за то, чтобы насладиться чудесным видом, а какой-то там дождь менял им все планы.

Знали ли они, что дождь может сделать серым и небо, и жизнь? Я – знала.

Кто-то, увидев черные набухшие тучи, предпочел спуститься вниз, многие переместились в крытую зону площадки. А я застыла на одном месте, чувствуя, как играет с волосами ветер и как первые холодные капли падают на руки. Небо хмурилось облаками, как ребенок, который вот-вот заплачет. А мне даже плакать не хотелось. Пусть за меня это сделает небо – мы ведь с ним так хорошо знакомы и сейчас смотрим друг на друга с непозволительно близкого расстояния.

Я не боюсь дождя. Я не боюсь воды. Я всегда тону, и мне уже больше не страшно.

Одна из капель попала точно на щеку, оставляя на ней мокрый след, словно большая холодная слеза. Я смахнула ее – надо же, на моем пальце частица того самого неба, пусть даже в виде простой капли…

Я улыбнулась случайному открытию – неужели вода может быть небом?

И тотчас улыбка стерлась с лица.

Господи, что мне теперь делать?..

Больше не было смысла тонуть в воде. Мне хотелось утонуть в черном грозовом небе…

…в себя меня привело внезапное движение за спиной – чьи-то широкие ладони вдруг закрыли мои глаза. Я замерла и, кажется, даже забыла, как дышать.

Тот, кто молча стоял позади, появился на смотровой площадке одного из самых высоких зданий этого чужого огромного города совершенно внезапно. И почти умершая надежда попыталась воскреснуть.

Неужели?..

– Антон? – прошептала я.

Человек не убирал ледяных рук, и я горько рассмеялась, поняв, что ошиблась. Его ладони совсем другие: не теплые и не холодные… Странные. И от пальцев его пахло не привычным кофе, а лимоном. Антон ненавидит цитрусовые.

– Кирилл?

На небе сверкнул росчерк молнии, а холодные пальцы скользнули по моей скуле вниз.

* * *

Май

Длинные гудки.

«Абонент находится вне зоны действия сети».

«Аппарат абонента не отвечает или временно недоступен».

Андрей Коварин, менеджер популярной рок-группы «На краю», с трудом сдержал себя, чтобы не швырнуть телефон в стену. Вот уже второй час он пытался дозвониться до своих музыкантов, но терпел неудачу за неудачей: ответом ему был то механический женский голос, то противные гудки.

И где они только шляются, когда давно должны были быть здесь, в студии, на записи передачи!

Этот видный мужчина, облаченный в деловой, идеально выглаженный дорогой костюм однобортного покроя, кинул на наручные часы короткий взгляд и вновь выругался. Прямой эфир вот-вот должен был начаться, а этих самодовольных дураков все еще не было. Подумать только!

Из-за потери контроля над ситуацией Андрей, не переставая набирать знакомые до зубовного скрежета номера, машинально мерил шагами один из многочисленных коридоров высотного здания, где располагалась студия популярного музыкального телеканала MBS. Эфир, подготовка к которому шла полным ходом, угрожал быть сорванным.

– Извините… – боязливо выглянул из-за угла один из помощников исполнительного продюсера – молодой человек с изрядно всклокоченными волосами. – А это… когда «На краю» будут? Шеф интересуется. Их ждут.

Андрей волком глянул на него, и парень поежился. Он уже не в первый раз задавал этот вопрос менеджеру НК и, кажется, уже порядком раздражал его. Но что он мог поделать, если это была его работа? Парень вообще находился меж двух огней: злым и дерганым исполнительным продюсером и недовольным менеджером «На краю».

– Скоро, – таким уверенным спокойным голосом сказал Андрей, что никто бы не смог заподозрить его во лжи. – Передай шефу, что очень скоро.

Парень торопливо кивнул и скрылся из виду – побежал докладываться, а менеджер только стиснул зубы. Куда запропастились его детки? Им невдомек, какой может быть неустойка за сорванный эфир?

Или с ними что-то случилось?

Неожиданный звонок заставил его едва заметно вздрогнуть, но он, увидев, кто звонит, тотчас ответил.

– Кей, ты думаешь, это смешно? Тридцать минут до эфира. Ты где? В аду?

– Прости, я решил переехать в Гваделупу, гоню к аэропорту, – полный откровенно-ложного раскаяния голос фронтмена НК заставил мужчину медленно выдохнуть, прикрыв глаза.

– Кей, – с трудом сохранял спокойствие его менеджер.

– Мне просто страшно сниматься в шоу, – поделился с Андреем тот. – Я так боюсь. Все эти камеры, объективы, незнакомые злые люди…

– Да ты что?

– Шутка, – рассмеялся лидер «На краю». К пристальному вниманию он давно уже привык.

– Шутник, – процедил сквозь зубы Коварин. – Ты забыл о неустойке за сорванный эфир? Догадываешься, какой у нее размер?

– Догадываюсь. Четвертый?

– Кей, не глупи. – Вкрадчивость в голосе Андрея увеличивалась прямо пропорционально шуточкам солиста «НК». – Где ты? Ты помнишь, что должен быть на эфире?

– Помню. Мы с Филом застряли в пробке в паре кварталов от студии. Если ты попросишь, чтобы мы двигались быстрее, то буду вынужден тебя огорчить – я не летаю. И да, вытаскивать себя из тачки и бежать я тоже не намерен.

– Не сомневаюсь. И когда вы приедете?

– Минут через пятнадцать.

– Так, отлично. – Голос у менеджера оставался ровным, хотя он очень обрадовался тому, что хотя бы двое из пятерых нашлись. – Где остальные?

– А их еще нет? – удивился Кей.

– Если бы были, я бы не спрашивал. Так где они?

– Без понятия. Я не их нянечка, чтобы постоянно контролировать. Это ты у нас занимаешь эту почетную должность, – Кей никогда не страдал переизбытком манер. Скорее, их недостатком. Хотя кто-то даже видел в этом его особую привлекательность.

Коварин же пропустил эту фразу мимо ушей. Теперь, когда он точно знал, что хотя бы двое музыкантов будут на злосчастной передаче, то почти успокоился – все не так погано, как казалось.

– Кстати, что у вас с телефонами? – поинтересовался он между делом.

– Сеть плохо ловит, – недовольно бросил фронтмен «На краю». – И батарея Фила села.

– Не надо было телефоном кидать, – услышал Андрей поучительный голос Филиппа где-то на заднем плане.

– Через пятнадцать минут вас будут ждать у служебного входа. – И, скупо попрощавшись, менеджер переключился на вторую линию, по которой ему звонил еще один пропавший участник группы – Келла.

– Ты где? Когда будешь в студии? Почему недоступен? – вновь начал допрос с пристрастием Андрей. Голос его стал более громким и властным. С этим парнем следовало разговаривать несколько иначе, чем с Кеем. Индивидуальный подход – вот что было девизом Коварина.

– У меня огромные проблемы! – прокричал в трубку барабанщик.

– Какие проблемы? – нахмурился менеджер, потирая лоб. Во что этот парень опять ввязался?

– Личные, мать твою, личные! Я не приеду, – всегда был чересчур эмоциональным Келла. Последнее, что услышал изумленный Андрей, был плач маленького ребенка и вопль барабанщика:

– Да сделай ты что-нибудь с ним!

– Сам сделай, если такой умный, – огрызнулся женский надменный голосок.

– Эй! Келла! Келла! – вновь длинные гудки стали ответом разозленному менеджеру. – Вот паразит.

Связь прервалась, и как Андрей ни старался, так и не смог дозвониться до барабанщика. Впрочем, как и до Арина, Рэна, а также команды техников.

Живое выступление «На краю» в прямом эфире превратилось в призрака.

Андрей стукнул кулаком по стене, впрочем, тут же взял себя в руки и быстрым шагом направился к продюсеру – не исполнительному, отвечающему за выпуск программы, а к генеральному, который, кстати говоря, лично пригласил «На краю», дабы «обрадовать» его, что группа приедет в неполном составе. Тот вошел в положение и сразу же поставил в известность режиссера, и его команде пришлось тут же переделывать кое-какую часть сценария, чтобы не напортачить с хронометражем.

Генеральный продюсер, как и Андрей, настроенный по-деловому, знающий цену времени и деньгам, но тонко чувствовавший, с кем и как нужно разговаривать, был крайне недоволен, но виду не подавал. На это у него, естественно, были свои причины – его канал первым добрался до команды «На краю», которая буквально только что вернулась из США, где участвовала в грандиозном по финансированию и трансляции фестивале наряду с мировыми монстрами рок-сцены.

– Что же, по крайней мере, будет Кей, – тщательно подбирая слова, проговорил генеральный продюсер, сомкнув пальцы в замок и с отвращением поглядывая на остывший кофе. – А это уже… м-м-м… весомо.

Андрей только учтиво кивнул, не забыв тонко, как-то даже профессионально улыбнуться. Он терпеть не мог, когда его планы рушились.

Оставалось надеяться, что Кей и Фил вытянут прямой эфир.

* * *

В студии авторской программы «Время быть впереди» было шумно и оживленно, хотя до прямого эфира оставалось немного. Гости передачи приехали буквально только что, и теперь съемочная группа носилась вокруг них: Кею и Филу закрепляли микрофоны, проговаривали сценарий, гримировали, в спешке о чем-то расспрашивали и что-то уточняли. Эта нескончаемая суматоха почти мгновенно передалась и в просторную режиссерскую аппаратную, находящуюся в соседнем помещении.

«Царь и бог» аппаратной – режиссер, не по погоде облаченный в бело-синий, с оленями, свитер, сидел перед видеомикшерным пультом с десятками «линеек» – рядами кнопок, и внимательно всматривался в многочисленные мониторы, расположенные прямо перед его глазами. Рядом расположилась и его команда: шеф-редактор, ассистенты режиссера, редактор по титрам, оператор телесуфлера, инженер. Позади, за прозрачной перегородкой, находился веселый звукореж, восседающий за своим пультом со множеством микшеров, лампочек и рычажков, каждый из которых был подписана.

В этом месте вообще было множество непонятной техники, куча компьютеров и разномастных экранов, сотни кнопочек и километры проводов, и потому непосвященному оно напоминало центр управления космическими полетами.

– Пять минут до эфира, – привычно объявил режиссер в микрофон, все так же не отрывая взгляд от экранов. Он только что вернулся из студии, где раздавал нерадивым подчиненным новую порцию указаний и сам лично поправлял свет – новый осветитель, по его мнению, был криворуким и бездарным.

Один из ассистентов – молодой парень с татуировками и лысой, как коленка, головой, потер руки в предвкушении. Сегодняшних гостей он ждал с нетерпением и очень уж хотел, чтобы эфир побыстрее начался. К тому же все шло без накладок: аппаратура была отрегулирована, а звук и картинка настроены заранее. Все ждало своего часа. Вернее, минуты или даже секунды – именно они являлись главной временно́й единицей измерения в российском отделении музыкальной телекомпании MBS, на которой «Время быть впереди» выходило в прямой эфир каждую неделю. Впрочем, это были единицы измерения и всего телевидения в целом.

В нескольких мониторах, на которые передавались планы камер, направленных на ведущего, появился Остап Зайцев. Его тут же начали усиленно припудривать, мешая читать сценарий и поправки к нему.

– Расселся, умник, сейчас опять звенеть начнет на всю студию, – не пылал к нервному экзальтированному Остапу пламенными чувствами режиссер и, пока тот не слышал, позволил себе пару нелестных эпитетов на его счет, как всегда, повеселив всю команду.

Знаменитый музыкальный журналист и модный критик Остап Зайцев, отдавший своему делу почти двадцать лет из сорока с хвостиком прожитых, сидел в красном кресле с высокой спинкой, чинно положив одну тощую длинную руку на подлокотник, а вторую вытянув вперед – в ней был зажат сценарий, в который ведущий все время косил одним глазом.

Слева от ведущего порхала гример, старательно поправлявшая грим. Справа прыгал один из ассистентов. Он, от усердия высунув кончик языка, прикреплял к Остапу «ухо» – специальный микрофон, чтоб ведущий мог слышать режиссера.

– Может, уже хватит? – прогнусавил господин Зайцев, который никак не мог сосредоточиться на сценарии.

– Сейчас-сейчас, Остап Васильич, – прощебетала гример. – Еще минуту!

– Через минутку у меня прямой эфир начнется, дорогуша, – важно отвечал ведущий. На вид он был худ, высок и нескладен, одевался делано небрежно и даже иногда специально безвкусно, на манер самого Маяковского постоянно нося галстук-бабочку вызывающего пурпурного цвета, а иногда даже и трость. Однако, несмотря на маленькие причуды, журналистом был отменным, да и с ролью телеведущего справлялся замечательно. Недаром его программа, принимающая самых разных гостей, пользовалась большой популярностью.

Едва лишь гример отскочила, как все тот же помощник режиссера подлетел к Остапу с «петлей» – петличным микрофоном, и стал закреплять его на лацкан модного полосатого пиджака.

– Четыре минуты до эфира. Пошевеливаемся, народ! – раздался голос режиссера.

– Быстрее, я тут занят как бы, между прочим! Программу веду! – рявкнул помощнику ведущий, правда, без обычной своей холерической нервозности. Сегодня Остап находился в тщательно скрываемом восторге. Он уже давно хотел взять интервью у ребяток из «На краю», ибо считал их весьма перспективными. Еще бы, одна из немногих команд, которая сумела заявить о себе на весь мир – почти беспрецедентное событие для отечественного мира музыки! Правда, сегодня на его программу группа приехала в неполном составе, но присутствие фронтмена – Кея это частично компенсировало. Журналистская натура Остапа страстно желала задать ему тысячу и один вопрос. Да и позабавиться с ребятками тоже было бы неплохо – зазнались, небось, после знаменитого фестиваля.

Когда-то господин Зайцев сам, еще в бурной советской молодости, играл рок, да только вот толкового музыканта из него не получилось, зато вышел отличный журналист, вращающийся во всех кругах шоу-бизнеса. Известность и авторитет давали ему возможность приглашать к себе как звезд, так и малоизвестных личностей, которые нередко после выпуска набирали популярность. Зайцев брал интервью и у западных артистов и музыкантов, например, в этом году встречался с командой «Red Lords» и гениальной оперной дивой Джиной Грациани.

Его передача «Время быть впереди» славилась своею прямотой, порою излишней, и откровенными вопросами, которые вели к неожиданным сенсациям. Гостей здесь любили и умели ставить в тупик, ошеломляя показами провокационных видео– и фотоматериалов, не скупясь на другие «веселые гадости», которые Остап придумывал лично. Именно поэтому передача имела хорошие рейтинги. А рейтинг сегодняшнего выпуска обещал быть просто отличным! И чтобы поднять его еще выше, журналист сам себе дал клятвенное обещание вытянуть из рокеров что-нибудь сенсационное. У него уже были сделаны для этого великолепные заготовки, которые в сценарии не значились, и даже вездесущий менеджер «На краю» ничего о них не знал. Иначе никогда бы не дал согласия на участие своих парней в передаче Остапа.

– Чувствую, сегодня будет отменный эфир, – пожевывая спичку на манер американского ковбоя, пробормотал инженер, наблюдавший через монитор за Остапом, опять на кого-то орущим.

– С чего взял? – недовольно спросил режиссер, уже успевший сгонять к звукрежу, чтобы дать ему парочку-другую команд, и обговорить какие-то детали с шеф-редактором и ее командой, которым в спешке пришлось менять кусок сценария передачи из-за отмены выступления «На краю».

– С того. Чуйства у меня такие.

– А засунь себе свои чуйства… – режиссер коснулся указательным пальцем микрофона, поправил его и сказал, глядя на электронные часы, висевшие над мониторами:

– Три минуты до эфира. А может ты и прав, Васильич, – обратился он вновь к инженеру, продолжающему задумчиво жевать спичку. – Может, и отменный эфир будет.

Теперь его острый взгляд был направлен на другую камеру, в которой отображался один из гостей программы.

Молодой человек с пепельно-русыми волосами неподвижно сидел, закинув ногу на ногу, неподалеку от Остапа. Вокруг парня тоже порхали гримерши, восторженно на него глядя – и было понятно, почему. У музыканта оказались неплохая спортивная фигура, высокий рост и запоминающееся лицо – не смазливое, искусственное, попорченное якобы незаметной пластикой, а действительно красивое, естественное, с правильными пропорциями. Правда, лицо гостя сегодняшнего прямого эфира было отстраненным, холодным. И девочки-гримеры между собой в шутку сравнили его с мальчиком из сказки «Снежная королева». К тому же и имена их были созвучны: Кай и Кей. Тонкий лед равнодушного спокойствия будто бы застыл в черных выразительных глазах, гармонично контрастировавших с волосами – стилисты частенько подбирали Кею интересные, а порой и устрашающие линзы.

Он внимательно слушал Остапа. Полностью сценарий согласовали только сейчас, решив, что вместо обещанного лайф-выступления Кей споет под аккомпанемент гитары Фила в первой половине передачи.

– Сделаем отличную программу, положитесь на меня, – весело пообещал гостям ведущий. И музыканты только кивнули. А сотрудники программы молчаливо сошлись во мнении, что те – парни нормальные. Кей, вопреки слухам, вел себя адекватно, а Фил улыбался редакторам и шутил, чем тотчас завоевал их расположение.

Вихрь предэфирного беспокойства усилился.

– Две минуты до эфира, – раздался зычный голос режиссера, и все привычно занервничали.

Остап резво, как кролик, подбежал к музыкантам и принялся им вновь втолковывать что-то о самом начале программы. Особое внимание он уделял Кею как лидеру группы. Тот только кивал в ответ, задумчиво касаясь медной серьги цилиндрической формы. В последнее время сдержанно-благородные, обращенные к механике элементы постпанка часто можно было заметить в сценическом образе и остальных музыкантов «На краю».

Зайцев тоже отлично чувствовал, что вокруг этого его гостя царил едва уловимый ореол редкой королевской холодности и отстраненности, и оттенок этого ореола был бриллиантовым – не вычурным, но ярким, привлекающим внимание игрой света и чистотой. Отличное образное воображение Остапа тут же сравнило Кея с одним знаменитым камнем, который он недавно видел в Смитсоновском институте Вашингтона, когда был на экскурсии в Национальном музее естественной истории. С алмазом Хоупа.

К тому же на шее Кея виднелась простая серебряная цепочка с небольшим драгоценным камнем голубого цвета, которая случайно попала поверх черной футболки. Наблюдательный Остап успел заметить ее до того, как Кей засунул украшение под одежду.

«Ну, алмаз от рока, озари мою студию блеском, – подумал ведущий. – А уж освещение я тебе предоставлю. Помогу заиграть всеми гранями». И он потер руки, вспоминая весь тот материальчик, который успел приготовить не без помощи добрых людей.

– До эфира минута! – провозгласил режиссер почти торжественно.

Об этом знали все, кто находился в студии, но никто и не подумал убегать из-под прицела оптики.

– А его любят камеры, – даже как-то азартно произнес режиссер, сосредоточенно глядя на секундомер.

– Красавчик. Чего его не любить камерам? Камера – она тоже баба, – услышал его слова весельчак-звукорежиссер. – А бабы за этим мальцом только так бегают. У меня вон старшая дочка от него без ума. Надо бы для нее автограф взять, что ли.

– Если бы он был хромым косомордым уродом, поверь, камера все равно его бы любила, – уверенно отозвался режиссер. – Харизма, черт ее возьми за ногу дважды!

Он, умудренный богатым жизненным опытом, давно заметил, что в действительно талантливых есть нечто неуловимое, яркое, магнетическое – такое, что заставляет других тянуться к ним. И у Кея все это было в избытке. Впрочем, как и в гитаристе. Этот невысокий, даже хрупкий паренек со специально спутанными густыми русыми волосами, в которых затерялись каштановые и темно-зеленые пряди, тоже пришелся камерам по вкусу. В них он казался куда выше и внушительнее, чем в реальной жизни. Черная гитара в его руках с неожиданно большими ладонями и длинными пальцами придавала Филу некоторое очарование, присущее, наверное, только музыкантам. Дополнительную изюминку вносил и устрашающий грим, нанесенный только на одну сторону тонкого лица, которое тут же стало мужественнее и зловещее, и бридж-пирсинг – прокол переносицы.

И Кей, и Фил были талантливыми, но, что более важно, могли повести за собой и других.

На двери, ведущей в студию, загорелась красным надпись: «Тихо, прямой эфир!»

– Погнали, ребята. Десять секунд до эфира, – громко произнес в микрофон режиссер. И после его следующей короткой, но четко произнесенной фразы во всем аппаратно-студийном блоке, наконец, наступила тишина. В мониторах оставались теперь только ведущий, натянувший фирменную улыбочку, и его гости.

– Пять секунд! Внимание, приготовились. Мотор!!! Пошла шапка! – браво скомандовал режиссер.

На многочисленных мониторах аппаратной тотчас появилась бело-сине-голубая заставка, сопровождающаяся быстрой звучной музыкой.

– Отлично, первая камера пошла! – скомандовал режиссер.

И многочисленные зрители увидели, наконец, на своих экранах довольного собой и жизнью ухмыляющегося ведущего в пурпурной бабочке.

– Добрый вечер, с вами снова я – Остап Зайцев и программа «Время быть впереди».

Голос у него был слегка резковатый, как будто бы въедливый, и из-за этого многие его гости немного терялись.

– Сегодня наш выпуск будет посвящен действительно талантливой группе, вернувшейся совсем недавно из славных заграниц, прямо со знаменитого американского фестиваля. Да-да, того самого! Что? Вы еще не знаете, кто это? Тогда мы вам расскажем!

Режиссер почти в это же мгновение велел поставить ролик, в котором кратко и не без некоторого модного ныне пафоса рассказывалось об истории возникновения и становления группы «На краю», а также о каждом из ее участников. Все это сопровождалось яркими фото, кадрами с выступлений и редкими, предоставленными заранее Андреем хоум-видео, а также словами известных деятелей искусства и простых фанатов.

– Я хочу отсюда смотаться, – раздраженно сказал Кей, глядя на монитор, по которому транслировалась запись. В этом суматошном царстве софитов, камер и кранов он чувствовал себя не самым лучшим образом.

– Да ладно тебе, – хлопнул его по плечу Филипп. Ему тут нравилось. Да и девочки-редакторы были милашками.

– До эфира пять секунд, готовимся, – раздалось в ушах обоих музыкантов. – Три, две, погнали!

Вновь загорелась красная лампочка, говорящая о том, что идет запись, и тишина опять ворвалась в помещение.

– Итак, в студии «Времени быть впереди», можно сказать, уникальные гости, – с довольным видом начал Остап, как будто бы собрался сообщить присутствующим, что баллотируется в президенты. – Тут, конечно, можно поаплодировать, но, увы, в нашей студии нет тех несчастных, которые обязаны это делать на ток-шоу по сигналу, как собачки Павлова при возгорании лампочки. Итак… – он сделал торжествующую паузу.

– Да не тяни ты уже, – не выдержал режиссер. Он терпеть не мог витиеватую манеру ведущего изъясняться.

– …приветствуем, «На краю». Правда, группу представляют всего лишь двое ее участников из пяти, но, думаю, это не сделает наше общение менее интересным.

Режиссер, по привычке с профессиональным напряжением наблюдавший за мониторами, переключился на камеру, на которой отображались в полный рост фронтмен и гитарист НК. После каждого из известных музыкантов показали крупным планом.

– Кей, Фил, рад встрече, – кивнул музыкантам Остап, предвкушая.

– Взаимно, – ответил Кей.

– Куда, кстати, ваши друзья подевались?

– Какие еще друзья? – тонко улыбнулся тот.

– Ну, как какие, – развел руками Остап, – из группы вашей, «На краю».

– В первую очередь они наши коллеги, – Кей машинально откинул со лба волосы. – Те, кто делает с нами одну и ту же работу.

– То есть вы занимаетесь не творческой деятельностью, а работой? – с места в карьер спросил Остап, покачиваясь в своем кресле.

– А вы? – вопросом на вопрос спросил лидер «На краю». Его улыбка была чуть насмешливой.

– А что я? – прищурился Зайцев. Ему все больше и больше нравился Кей. Какая у него будет реакция на вопрос о модельке, с которой его застали? А на непростые вопросы о дружках? А о нем самом? Как все-таки хорошо, что у него, великолепного Остапа, оказался такой замечательный источник информации о Кее, рок-мальчике. Про модель Остап, конечно, сам раскопал, а вот все остальное поведал ему этот славный человек.

– Наверняка ваши лучшие интервью и программы были сделаны вами в приливе вдохновения? – спросил музыкант, подпирая щеку кулаком и непрерывно, как какая-то мудрая восточная змея, глядя на Остапа. Тот только головой покачал, подумав вдруг, что плохо быть врагом этого парня. Вроде еще юнец, но взгляд у него еще тот… Или во всем виноваты черные линзы?

– Но, наверное, при этом вы много трудились? – продолжал музыкант.

– А как же, – отозвался Остап даже с некоторой гордостью. Все его жены (а их у него было целых четыре по причине пакостного характера) в голос заявляли, что их супруг – не только редкостный гад, но еще и профессиональный трудоголик.

– Там где есть вдохновение, там всегда есть место творчеству. Вдохновение – его предвестник. Труд – двигатель творчества. А настойчивость – показатель прогресса. Исходя из ваших ответов, можно сделать вывод, что журналистика – это творчество. Но одновременно это и ваша работа.

– И? – вздохнул ведущий, поняв, к чему клонит Кей.

– Проведите аналогию с нами. В нашей деятельности работа совмещается с творчеством, – сказал Кей, а Филипп кивком поддержал его.

– Переходи к вопросам, у нас время не из резины, – раздался сердитый голос режиссера в «ухе» Остапа, и тот нехотя поменял тему:

– Какое у тебя профессиональное отношение к творчеству! У меня, впрочем, как ты верно подметил, – тоже. Поэтому перейдем к вопросам.

– Вы и так нам их уже задаете, – широко улыбнулся Фил.

– Итак, начнем с самого главного и самого громкого. Вы буквально только что вернулись с поистине культового фестиваля. Ваши впечатления после выступления? – с самого простого начал Остап. Это была его обычная стратегия – усыпить бдительность гостей, дабы потом добить их.

– Их безумно много, – отозвался задумчиво-мечтательно Филипп. В его светло-карих глазах вспыхнули факелы эмоций. Он отлично провел время на фесте и выложился на все сто. После выступления, на котором «На краю» сделали все возможное и невозможное, чтобы отыграть безупречно, он просто почти без сил упал на сцену, а после засмеялся и смеялся долго, как-то по-новому, взросло, с облегчением. Наверное, только его вдруг притихший брат-близнец знал, капли пота с мокрого лба попадали Филиппу на глаза или это были слезы. Он увел Фила куда-то в сторону и притащил обратно только через полчаса.

– Но только сейчас мы приходим в себя и осознаем то, что с нами было. И это было круче, чем героин, – добавил гитарист.

– Это был наш шанс, – тут же вставил Кей. – И, думаю, мы его не упустили.

– Шанс для чего? – хищно осведомился ведущий.

– Для того, чтобы запомниться сердцам людей.

– Какой ты парень интересный, Кей! Хочешь заполучить сердца людей?

– Поработить их музыкой, – усмехнулся лидер «На краю».

– А из тебя вышел бы суровый рабовладелец! А Америка-то понравилась? Не хотите остаться там на ПМЖ?

– Боюсь, что нет.

– Нет, – рассмеялся Филипп. Ему доводилось пожить в США – в свое время он проходил стажировку в одном из американских университетов. Его брат-близнец Рэн часто жалел о том, что не поехал вместе с братом. Ведь тогда их жизнь могла бы сложиться иначе. Впрочем, как-то, на одной вечеринке Арин разумно сказал на это: «Если что-то было предначертано, то оно настигает в любой точке земного шара». И братьям пришлось согласиться.

– Первая камера, крупнее план, – послышался раздраженный голос режиссера. – Остап, второй ролик пойдет с задержкой, потяни время.

Тот, несмотря на глубокую личную неприязнь, выполнил указание и начал атаковать представителей НК новыми вопросами, после которых в эфир пустили ролик, где вновь рассказывалось про знаменитый музыкальный фестиваль. Затем ведущий перешел к вопросам «погорячее».

– А что у вас с личной жизнью? – продолжал Зайцев, удобно устроившись в своем кресле. Свет софитов и мигание разного рода лампочек ему совершенно не мешали. В студии он чувствовал себя, как дома.

– На нее нет времени, – развел руками в сторону Филипп. – Я скоро буду думать, что музыка – моя жена, а гитара – дочь.

– Ого, вот это преданность делу! А у тебя, Кей, какая ситуация? Помнится, недавно в Интернете всплыли фотографии, на которых ты был запечатлен с моделью.

Кей улыбнулся.

– Мы расстались. К сожалению, музыка не терпит конкуренции.

– Любовь – конкуренция музыки? – оживился Зайцев.

– Кое-кто считает, что да, – вдруг непонятно чему усмехнулся Кей, глядя в камеру немигающим взглядом.

– А ты как считаешь?

– Музыка – часть меня. Могу ли я конкурировать с той, которую полюблю? – весьма запутанно известил ведущего Кей.

– То есть сейчас ты одинок? – вцепился в его ответ тот.

– Свободен, – подчеркнул нехотя музыкант.

– Свобода – это прекрасно. Кстати, насчет нее! Говорят, ваш барабанщик женился? – в лоб неожиданно задал вопрос Остап.

Андрей, находящийся в студии, зло посмотрел на Зайцева.

«Та-а-ак, этого в сценарии не было. Отлично, ты что, решил поиграть с моими ребятами? Чертов Келла, все испортит», – выругался он про себя, но, чуть поразмыслив, выскользнул за дверь, как только чуть позднее прямой эфир прервал еще один небольшой сюжет с фестиваля.

– Про Келлу много чего говорят, и чаще всего неправду, – ухмыльнулся Кей тем временем.

– То есть он свободен, как палка в полете? – уточнил Остап.

– Примерно так. Как палка.

– А как тогда вы можете объяснить это? – лукаво улыбнулся ведущий, и на экране появилось несколько интересных фотографий, сделанных на камеру мобильного телефона. На них был запечатлен собственной персоной синеволосый Келла, облаченный в кожаную куртку и черные джинсы, заправленные в высокие военные ботинки со шнуровкой. С каким-то угрожающим видом он держал за руку девушку в белоснежном платье с пышной невесомой юбкой и с корсетом, подчеркивающим тонкую талию. В ее темных волосах, собранных в аккуратный пучок, затерялись несколько лазурных прядей. Фоном для фотографии служил особняк с колоннадой и богато декорированным фасадом – «Дворец бракосочетаний».

На втором фото та же самая парочка держалась за вытянутые руки. Лица девушки практически не было видно – только лишь ее затылок, зато лицо Келлы, явно что-то говорившего своей невесте, легко можно было узнать. На третьем – эти двое самозабвенно целовались на фоне светло-голубого прохладного неба и тонких ветвистых деревьев, с которых уже облетели листья. Брюнетка запустила пальцы в синие волосы Келлы, другую руку положив ему на плечо. А сам музыкант осторожно прижимал ее к себе.

На следующих снимках, сделанных уже издали, счастливая парочка была запечатлена во весь рост все на том же небесном фоне. Рядом с ними находились еще двое: парень и девушка – видимо, свидетели их бракосочетания, но их лиц совсем не было видно.

– Ну, как? – упиваясь собой, спросил ведущий. Фото ему безмерно нравились.

– Никак, – ослепительно улыбнулся Кей.

– То есть?

– Все вопросы к Келле. Я не могу комментировать эти странные фотографии, поскольку не знаю, что на них происходит.

Он говорил так уверенно, что Остап даже немного смутился, что бывало с ним крайне редко.

– Бредовые снимки, если честно, – подхватил Фил. – Не помню, чтобы Келла женился.

– И я даже не уверен, что на фото изображен он, – добавил задумчиво Кей. – Это может быть фэйк.

– Фэйк фэйку рознь! А на этом фото кто изображен? – спросил Остап, еще больше внутренне ликуя – его прямо-таки распирало от того, какие компроматы он нашел!

На огромном экране вновь появилось изображение, куда Кей, Фил, а также Андрей уставились не без удивления.

На новом снимке, сделанном на этот раз профессиональной камерой, Келла вновь был изображен с невестой – только уже с блондинкой, чьи светлые волосы были уложены в высокую прическу.

Фото оказалось крайне интересным. Улица была затоплена мягким весенним солнечным светом. Девушка в элегантном облегающем наряде со шлейфом, изумительной вышивкой, украшающей лиф и линию бедер, и юбкой, ниспадающей мягкими объемными волнами, только что вышла из черного величественного лимузина «Hummer», чья лакированная блестящая дверь все еще была распахнута. Улыбающийся краешками губ Келла, похожий теперь не на бесшабашного ударника рок-банды, а на благородного офицера, стоял рядом с машиной. Он чинно протянул невесте ладонь. И неизвестный фотограф весьма удачно запечатлел тот момент, когда невеста, чье лицо было наполовину скрыто изящной двухслойной фатой, достигающей до середины спины, вложила пальцы в руку своего статного жениха. Волосы его были не привычно синими, а приобрели естественный оттенок, став темно-русыми. Их умело зачесали назад, уложив в модную прическу и открыв лицо с благородными, несколько асимметричными чертами и высоким лбом, что тут же придало Келле презентабельность и даже непонятно откуда взявшуюся аристократичность. Пирсинг с его лица исчез, небрежную одежду с рок-атрибутикой заменил темный костюм-тройка с удлиненным приталенным пиджаком, светлой рубашкой, шелковым жилетом и в тон ему подобранным галстуком. Прежним остался только взгляд – такой же насмешливый и дерзкий.

Увидев эту впечатляющую картину, Филипп едва удержался от смеха, а Кей едва заметно поморщился. Все-таки информация просочилась, что называется, в свет.

– Ну? Келла и вторая невеста, верно? – продолжал Зайцев довольно. – Судя по тому, что мы видим на снимках, это так. Выходит, он был женат, по крайней мере, дважды?

Кей пожал плечами.

– У тебя есть только эти фотографии? – спросил он.

– Пока что только эти, – нехотя признался Остап, почесывая длинный нос. Жаль, как же жаль, что самого Келлы сейчас тут нет и он не может комментировать увиденное. Говорят, он – парень вспыльчивый, мог бы в порыве эмоций что-нибудь выдать.

– Тогда я могу предположить: то, что мы видим – отличный фотошоп, не более, – задумчиво продолжил свою мысль Кей. – А на первых снимках низкое качество изображения, поэтому вы не можете утверждать, что на них запечатлен Келла.

Лидер НК говорил так убедительно, что Остап готов был поклясться, что парень не лжет! А он ведь чуял ложь за версту! Неужели дезинформация, или Кей просто отличный актер?

Минут пять Остап пытался выпытать у музыкантов хоть что-то насчет личной жизни Келлы, но у него ничего не получалось, и режиссер велел двигаться дальше – настал черед видеозвонков. Звонили в основном поклонники творчества «На краю», которые были им крайне признательны за музыку, они же задавали кумирам вопросы – на вкус Остапа, бестолковые. Сам он, казалось, ничуть не расстроился, что узнать о свадьбах барабанщика ничего не получилось – у него в рукаве козыри куда более сильные.

– Реклама, – раздалось в наушниках, и напряжение у присутствующих слегка спало. В обоих помещениях – и в студии, и в аппаратной вновь стало очень шумно.

Гитарист «На краю», что-то говоря беловолосому, потянулся, обнажив слегка живот, и женская половина умилилась. Несмотря на грозный внешний вид и грим, парень казался им милашкой. Кей, бесспорно, тоже нравился, но его слегка побаивались, предпочитали любоваться издали. Как в который раз верно подметил глазастый Остап – как драгоценным камнем.

– Кей, Фил, – по-родительски строго позвал парней Андрей, который только что вернулся в студию. – За мной.

Музыканты переглянулись, явно не поняв, в чем дело, но, не задавая вопросов, встали и пошли за менеджером. Остап проводил их маленькими, хитро прищуренными глазками и, прикрикивая на вновь подскочившую к нему девушку-гримера, с удовольствием подумал, что он жуткий молодец.

О чем беседовали эти трое, ведущий не знал, зато свидетелем части их разговора стал один из осветителей, бегавший во время рекламного перерыва покурить. Он случайно услышал голоса и остановился из любопытства.

Сначала до него долетели обрывки ругательств, а потом, когда осветитель подошел ближе, услышал жесткий голос менеджера:

– … не пойму, откуда у него эта информация. Знал бы, не пустил вас к этому ублюдку. Нарыл все-таки. Решил сделать парочку сенсаций. Фил, ты в порядке?

– В порядке. Пусть… – нерешительно проговорил гитарист – его голос любопытный осветитель разобрал с трудом. – Не знаю, откуда он это узнал.

– Не время искать причины. Нужно что-то делать, – отозвался Кей. Его голос срывался от злости. – И я знаю, что. Это поможет. Такая новость, – сарказм в его голосе зашкаливал.

– Нет, – отрезал Андрей.

– О, прости, но да, – отозвался фронтмен НК. – Днем раньше, днем позже. Удобный момент.

– Ты не будешь этого делать ни сейчас, ни потом, – решительно возразил менеджер. – Мы все решим.

– Ты однажды уже решил, – отвечал ему музыкант. О чем он говорил, было непонятно. – Теперь решать буду я.

– Кей! Кей, постой! Не надо!

– Антон! – раздался и голос Фила. Осветитель с трудом сообразил, что так, скорее всего, зовут лидера НК, и даже довольно присвистнул – они оказались тезками.

– Ты пожалеешь! Вот черт… Кей, постой! Ты последствия не разгребешь!

Кей первым вылетел из-за угла и столкнулся плечом с осветителем. Извиняться он и не думал. Следом показался слегка взбешенный менеджер «На краю», чьи губы были плотно сжаты, а тонкие ноздри трепетали от гнева. Последним вышел растерянный, нет, даже испуганный гитарист – из-за грима казалось, что страх его смешан с глумливым бешенством, и честно говоря, осветителю даже стало слегка не по себе. Он посторонился, дабы пропустить гостей программы, совершенно не понимая, о чем те только что вели свой странный разговор. Они были настолько на взводе, что ему вдруг даже показалось, что эти трое сейчас просто уйдут из студии.

Однако осветитель ошибся. Рекламный блок кончился, и гости вновь оказались на своих местах под прицелом камер и с микрофонами на одежде, а нервничающий Андрей остановился позади операторов, рядом с продюсером.

Зайцев успел заметить, что оба музыканта сосредоточенны, а Фил к тому же и напряжен, но не придал этому значения. Он и не думал, что Коварин смог за время отсутствия на эфире достать настоящий, не согласованный с гостями сценарий, и предупредить своих парней.

– Я тут кое над чем подумал, ребята, пока шла реклама. И хочу сначала спросить, какие у группы дальнейшие планы? – вернулся к интервью ведущий, потирая ладони. Он прямо-таки кожей чувствовал, что сегодняшний эфир станет взрывом. Нет, Остап Зайцев не испытывал к этим парням никакого негатива, напротив, искренне был рад за их прорыв на Запад, но профессия обязывала его делать сенсации. И своего шанса сегодня он упускать не желал.

– Да, собственно, никаких, – равнодушно ответил Кей. Фил молчал, глядя в одну точку где-то у себя под ногами.

– Поясни, пожалуйста? – Остап даже подался вперед от профессионального любопытства.

– У нас нет планов. К сожалению, группа «На краю» распадается, – неспешно, но уверенно произнес Кей, глядя прямо в центр камеры. Говорил он это столь серьезно, что за шутку эти слова принять было невозможно.

– Что-о-о? – ахнул ведущий от неожиданности. – Это… как?

– Обыкновенно, – продолжал оставаться невозмутимым Кей. – Так, как это происходит с другими коллективами. Мы больше не вместе. Каждый из нас пойдет своей дорогой. Время, что мы были вместе – золотое. С этим нельзя поспорить. Но каждый золотоносный прииск когда-нибудь кончается. Время «На краю» кончилось.

Ведущий растерялся, и его нервозность была слышна даже в резковато-ехидном голосе.

– Но как так?! У группы начался пик популярности!

– Лучше уйти на пике, но с достоинством.

– С ума сойти. Фил, а ты что скажешь? – обескураженно обратился Остап к гитаристу, дергая себя за галстук-бабочку и забыв о своем мегаматериале. Тот скорбно кивнул головой, метнув на лидера их общей группы укоризненный взгляд.

– Это наше совместное решение. Мы сожалеем, но ничего поделать не можем, – его голос не был столь выдержанным, как у Кея, и чувствовалось, что произносить эти слова Филиппу нелегко.

– Но… Но как же ваши поклонники? – не без труда взял себя в руки ведущий.

– Я прошу у них прощения. Мы существовали только благодаря им и их поддержке, – так же ровно продолжал Кей, положив обе руки на подлокотники. Выполненные в механическо-викторианском стиле кольца на его пальцах изломанными отблесками заискрились в свете софитов.

Остап, машинально глядя на эти кольца, только рот разевал, как рыба, пока камеры были направлены на Кея – теперь его показывали крупным планом, а режиссер бурно кричал, чтобы из камеры убрали «воздух». С одной стороны, Зайцеву было дико жаль, а с другой, журналистское нутро его ликовало. Вот это сенсация! Сенсация в кубе! Сенсационище! Именно в его передаче «На краю» распались!

О второй модели, с которой удалось застать Кея, он успешно позабыл, свадьбы Келлы и прошлое Фила, о котором был отснят неплохой материальчик, теряли актуальность. И Остап принялся атаковать обоих музыкантов вопросами о причинах распада группы. Получалось плохо, и все ответы парней сводились к тому, что они не видят смысла в существовании «На краю», а также по-разному относятся не только к музыке, которую исполняют, но и к жизни.

– Наверное, мы слишком разные. А разные люди не смогут долго делать общее дело, – признался Кей, сложив на колено сцепленные в замок руки. – Правильно его делать.

Сценарий пошел наперекосяк полностью, но вот рейтинг увеличивался и приближался к рекордному значению для программы.

– Почему не приехали остальные участники коллектива? Они уже знали о принятом тобою решении? – допытывался господин Зайцев, внимательно следя за выражениями лиц гостей, мечтая уличить их во лжи.

– Это было наше совместное решение, – не поддался на маленькую уловку ведущего тот. – Но ты прав, Остап, – мы не видели смысла приезжать сюда всем вместе.

Зайцев пошевелил длинный носом, явственно напомнив дающего очередные указания режиссеру кролика, и вновь принялся за интервью.

– Этого не было в плане сценария! – горячо шептал в это время исполнительный продюсер менеджеру, теребящему острый ворот стильной молочного цвета рубашки. – Господин Коварин, что происходит? «На краю» распадаются?! Почему вы нас не предупредили? Как вообще так?

Андрей лишь устало пожал плечами.

– Видимо, на все воля Божья, – сказал он и отвернулся, сжав кулак правой руки так, как будто бы хотел кому-то хорошенько врезать.

Для алмаза Хоупа нашелся достаточно мощный источник света и без чужих усилий. И теперь его холодное сияние грозило ослепить всех тех, кто не успел прикрыть глаза в надежде насладиться диковинной красотой камня.

* * *

– Вот ублюдок, – с чувством сказал Рэн, застывший перед широким плоским экраном в гостиной большого дома, по которому, казалось, весьма успешно пронеслись Мамай с ордой – еще совсем недавно тут было людно и шумно. На вчерашней вечеринке он и его компания перебрали, а потому только что проснувшийся гитарист, в голове которого гудел рой пчел, и опоздал на прямой эфир. С опаской поглядывая в экран телефона, на котором значилось несметное количество пропущенных от «Андрей», он включил MBS и попал прямиком на слова Антона о распаде.

Эта новость его ошеломила так, что Рэн ударил по стене кулаком и громко выругался.

– Совсем поехал? – сонно прищурился Лис, выползая из соседней комнаты.

– Этот придурок распустил группу! – заорал Рэн, и друг удивленно взглянул на экран – крупным планом показывали Кея.

Он улыбался, но угольные глаза его были серьезными.

* * *

Еще одни глаза, наблюдавшие за ходом передачи, – но уже естественного, шоколадного оттенка, смеялись. Их обладателю было весело – он и не думал, что Кей сделает это, и теперь ему было интересно – каков будет следующий шаг фронтмена «На краю». Ах да, бывшего фронтмена, разумеется!

Однако веселье это было злым. Темноволосому задумчивому парню не нравилось такое своеволие. Кею не стоило так опрометчиво поступать. Годы усилий сошли на нет. Неужели он не понимает?

Что он ставит выше?

Он музыкант?

– Хватит пялиться в телефон, – решительно сказали над ухом по-английски. – Иди в студию.

Он поднял взгляд – над ним завис красноволосый, с хищным выражением лица парень, получивший прозвище Марс.

– Гектор начинает злиться, – с подтекстом сказал Марс, с таким выражением, как будто бы шутки про загадочного Гектора стали повсеместными в том небольшом коллективе, к которому оба принадлежали.

– Иду, – ухмыльнулся темноволосый, но прежде чем он направился следом за Марсом, остановился, чтобы прочитать сообщение, пришедшее на телефон.

Теперь в его глазах появился испуг – впервые за долгое время.

Кажется, все это переставало быть игрой.

«Не переживай. Сегодня сделаю то, что хотела. Я нашла ее», – было написано в сообщении, отправленном на телефон.

Но сколько бы обладатель темных глаз ни набирал телефон Кати, он молчал.

* * *

На кухне славного семейства Радовых воцарилась тишина.

Еще совсем недавно расположившиеся здесь три девчонки лет четырнадцати веселились, поедали вкусняшки и с хихиканьем комментировали передачу «Время быть впереди», которую смотрели исключительно из-за группы «На краю». Нелли при этом победно улыбалась – кто еще может похвастаться тем, что лично общался с Филом, а Кей так вообще ей уже почти родственник?! Жаль, никому нельзя рассказать, даже близким подружкам, что лидер классной рок-группы, который родом из их города, – парень ее дурной онни.

Но после слов Кея о распаде группы атмосфера в кухне резко изменилась. Улыбки померкли, и в глазах подростков плескалось недоверие – как же так?! Почему любимая группа распалась? Что стало тому причиной?

Лучше бы они вообще не смотрели эту программу.

Лучше бы не любили эту группу, чтобы не разочаровываться так жестоко.

– Мы всегда будем благодарны тем, кто слушал нашу музыку, – говорил Кей – его чересчур спокойное, но несколько бледное лицо показывали крупным планом. Казалось, взгляд его проникал в самые души тех, кто находился сейчас по ту сторону экранов.

– Идиот! – закричала одна из подружек Нелли. – Если бы был благодарен, не распускал группу!

– …благодарны тем, кто нас поддерживал, – продолжал, конечно же, не слыша ее, Кей. – Тем, кому мы были небезразличны все это время. Мы жили ради вас и ради нашей музыки. Нашей – не только той, которую мы играли впятером. Нашей – той, которую мы играли для вас и вместе с вами – с вашей незримой помощью.

Сердце Нелли сжалось.

Она ничего не понимала. Как же так? Надо срочно позвонить Кате! Телефон сестры, однако, был выключен.

– Но, послушайте, как же вы… – попробовал перебить его ведущий, однако музыкант только лишь поднял ладонь вверх, словно прося, чтобы его не перебивали. Жест получился убедительным, Остап Зайцев послушался и моментально замолчал, жадно разглядывая фронтмена «На краю».

– Мы уходим, но наши песни остаются, – продолжал Кей. Нелли вдруг подумала, что эти слова даются ему с трудом, и крепко сжала пальцы в кулак, так, что покрытые ядовито-розовым лаком ноготки впились в кожу.

– Если ты на краю, ты либо упадешь, – вдруг загадочно добавил Кей, – либо взлетишь.

В студии «Времени быть впереди» зависла напряженная тишина, которую поспешно сменил один из клипов НК, Нелькин любимый, про одинокого страдающего маньяка, которому не чужд был зов любви.

В шоке были не только Нелли и ее подружки.

Многочисленная армия поклонников «На краю» в этот момент не могла поверить в эту действительность – действительность, которая обходится без любимой группы.

Музыка – особенный вид искусства, способный пробудить всю гамму чувств.

Отличное лекарство от депрессий.

Наркотик.

Удовольствие от прослушивания музыки вызывается высвобождением дофамина, одного из «гормонов радости». Может быть, именно поэтому музыка чаще других видов искусства способствует не только пробуждению глубинных эмоциональных процессов, но и катарсиса, высшего эстетического переживания. Она была и остается одним из немногих верных средств погружения во внутреннюю потайную арену самих себя, называемую душой, ее очищения и возвышения.

Музыку способны делать многие. Но лишь действительно избранные могут создавать такую музыку, которая легким касанием своих звуков способна оголить защищенные толстым грубым слоем эмоций нервы.

Парни из группы «На краю», несмотря на жанр, зачастую агрессивный и ярый, умели вызывать в чужих головах эйфорию.

А теперь уходят.

Они не устояли на краю – и падают, а вместе с ними летят вниз и их преданные поклонники.

Передача «Время быть впереди» кончилась, но едва лишь началась вездесущая реклама, как вдруг одна из подруг Нелли, не выпускающая из рук телефон, закричала на всю кухню:

– Вы видели этот пост?!

– Какой? – тотчас всполошились девчонки.

– В группе «На краю», не официальной! Админы выложили видео с камер наблюдения в гостинице, где парни останавливались! Называется «Почему НК распались»!

– И что там?!

– Включай уже! Не тормози!

– Включила-включила! – нервно огрызнулась обладательница телефона. – Загружается! Не видите, что ли?

Нелли и ее подруги во все глаза уставились в экран смартфона. Видео было не слишком качественным и без звука, но это не помешало ему передать напряженность момента.

Кей в простых темных джинсах и черной майке стоял посредине коридора, разговаривая с кем-то по телефону – это длилось не более десяти секунд. Вокалист «На краю» выслушал собеседника, что-то произнес, рассмеялся, убирая светлые пряди назад и задерживая ладонь на затылке…

И вдруг к нему стремительно приблизился парень с длинными черными волосами – Арин, бас-гитарист. Ни слова не говоря, он двинул Кею по лицу. Тот, пребывая в расслабленном состоянии, не успел увернуться или поставить блок и, получив удар, отлетел к стене, выронив из рук мобильник. Однако почти тут же пришел в себя, что-то прорычал и со злым лицом бросился на Арина.

Музыканты сцепились. И в их борьбе прекрасно была видна упрямая ярость. Однако ее ярко-красному с оранжевыми проблесками огню разгореться во всю силу не удалось. Почти тут же из соседнего номера вылетели Рэн и еще несколько парней, видимо, входивших в техническую команду «На краю», и стали разнимать дерущихся – к тому времени Кей повалил длинноволосого гитариста на пол и бил его по лицу, хотя губа самого была окровавлена.

Видео выложили буквально минут десять – пятнадцать назад, однако комментариев под ним уже было немыслимо много. Кто-то в распаде группы винил Арина, кто-то – Кея, а кто-то строил совсем уж немыслимые домыслы, будто эти двое не поделили девушку. Правда, большинство как-то еще не очень и осознавало, что творчеству группы пришел конец. Одни не верили, вторые считали пиаром.

А Катя так и не брала трубку.

Зато внезапно пришло сообщение от друга по переписке, которого звали Синий Зверь:

«Нелли, пожалуйста, не удивляйся моим вопросам и просьбе. Где сейчас находится твоя старшая сестра Катя? И знаешь ли ты телефон, по которому можно дозвониться до Антона? Это важно».

* * *

Новости о распаде «На краю» немедленно поползли по Интернету. И до того, как прямой эфир программы «Время быть впереди» закончился, появились едва ли не во всех виртуальных сообществах, посвященных творчеству рок-группы, а также на официальном сайте.

«Группа «На краю» прекращает свою музыкальную деятельность».

* * *

Год назад, июнь – июль

Я никогда не думала, что со мной могут происходить удивительные вещи.

Что я полюблю, и эти чувства будут настолько сильными, головокружительно-пьянящими и одновременно упоительно-болезненными.

Что выбор моего сердца падет на странного человека, неоднозначного и яркого, как звезда.

И что он действительно окажется звездой, сияющей на ночном загадочном небе мира тяжелой музыки.

Наши отношения начались при весьма запутанных обстоятельствах. Несколько лет мы учились в одной группе юридического факультета, но никогда не обращали друг на друга внимания. В стенах университета он пребывал в образе незаметного паренька в очках и мешковатой одежде, волосы которого закрывали пол-лица. И никто из наших сокурсников даже и представить не мог, что тихий, вечно прогуливающий пары, но каким-то чудом переводящийся с курса на курс Антон Тропинин – не кто иной, как восходящая звезда рок-сцены, фронтмен группы «На краю», которая все больше и больше становилась популярной.

Это покажется странным, но никто не видел в незаметном мальчишке безбашенного певца Кея, умеющего раскачать толпу почти до состояния экстаза, и я тоже была в числе этих людей. Несколько лет я не замечала Антона, а он проходил мимо, словно меня не существовало, и это, наверное, продолжалось и сейчас, если бы не случай и доброта глупой девочки Кати, которая пожалела своего странного неразговорчивого одногруппника, подумав, что тот страдает из-за своей неразделенной любви к ее лучшей подруге Ниночке. А он, поняв, что я отношусь к разряду, как сам говорил, хороших девочек, решил поиграть. Да-да, именно поиграть, ведь играть с людьми и их чувствами было одним из его любимых развлечений!

Кей использовал образ ничем не примечательного Антона не только для того, чтобы спокойно учиться в университете, избегая встреч с фанатами и не нервируя студентов и преподавателей постоянным присутствием прессы в коридорах университета, но и для того, чтобы очаровать очередную свою игрушку женского пола. Как я говорила, он выбирал «хороших», по его мнению, девушек и начинал общаться с ними в образе то студента Антона, то музыканта Кея. Ему было интересно – кого же выберет девушка? Хорошего и заботливого, но посредственного Антона или же плохого и эгоистичного, но красивого Кея? Он хотел доказать самому себе, что людям важен он сам, а не статус и сценический образ.

Но каждый раз побеждал Кей.

И каждый раз внешний лоск и блеск славы оказывались сильнее нежности, заботы и теплоты.

Он искал, играл, разочаровывался, вновь искал… И вскоре в Кейтоне осталось лишь чувство азарта, соперничающее с болезненным ощущением того, что он настоящий всегда проигрывает. Что настоящий он не нужен этому миру.

Порою это доводило его до бешенства, которое выливалось в агрессивные тексты и яростную музыку. И иногда сам он уже начинал путаться: Антон он или Кей, и каким должен быть.

А потом он обратил внимание на меня, и уже я удостоилась сомнительной чести общаться с двумя его ипостасями. Нет, я не стала какой-то особенной девушкой, которая вмиг оценила Антона и не пленилась ярким образом Кея. Напротив, я отлично понимала, что влюблена и в участливо-нежного Тропинина, и в бессовестно-наглого Кея. Меня тянуло к ним одинаково сильно, хотя в какой-то момент поняла даже, что могу выбрать не милого Антошу, а придурка Кея. Правда, потом произошло много событий, да и я, наконец, стала подозревать, что дело не чисто, однако Кейтон решил запутать меня, заявив, что Кей и Антон – братья-близнецы, а после в игру вступила его бывшая с ворохом лжи в руках. И это запутало меня сильнее.

В результате, узнав правду, я решила, что не буду никого выбирать, сбежала, спряталась, погрузилась в свои мысли, но он все же нашел меня. Приехал, рассказал обо всем и просил прощения, и, кажется, впервые за все наше знакомство не играл никакой роли, общался со мной, сняв маску и дав впервые взглянуть на себя настоящего.

Полдня мы провели в разговорах – нервных, откровенных, болезненных, уединившись на закрытой со всех сторон полянке элитного коттеджного поселка, где я пряталась и от него, и от самой себя.

Антон с горечью рассказывал о себе – даже то, что мог бы и утаить, чтобы еще больше не ранить или не разозлить меня, но он постарался быть предельно честным.

Сначала в душе моей пылал костер из обиды и гнева, выжигая ее дотла, но прикосновения, слова и взгляды Антона казались мне искренними, и я согласилась дать ему шанс. Я не простила – так и объяснила ему, что пока не могу сделать этого, ведь он, действительно, причинил мне много боли, и не могу доверять в полной мере – Антон должен заслужить мое доверие.

И он принял это. С благодарностью.

Возможно, если на моем месте оказалась другая девушка, она бы оттолкнула его или попыталась отомстить и поиграть с ним по своим правилам (предполагаю, что безуспешно). А быть может, она забыла бы все и приняла кольцо.

Но я поступила так, как говорило мое сердце.

Я не могла так просто отпустить того, кого любила вопреки здравому смыслу. Гордость требовала мести, неуверенность – прощения, а душа хотела искренности. Для искренности же и доверия требовались время и поступки.

К тому же в душе теплилась надежда, что наше знакомство было предначертано и нас с Антоном связывает та самая тонкая незримая связь, о которой говорилось в старинной легенде о красной нити судьбы.

* * *

Бурное утро, богатое на эмоции и откровенные разговоры, превратилось в спокойный солнечный день. Солнце, зависшее в высоком безмятежном голубом небе, пекло, а вокруг было умиротворяюще тихо и пахло луговыми травами. Казалось, что время застыло.

Я и Антон сидели все на той же лавочке в форме качелей. Мы оба молчали, не зная больше, что говорить, и наши предплечья касались друг друга. Было так странно осознавать, что вся эта сумасшедшая история закончилась и теперь мы стоим в начале нового пути. И Антон Тропинин виделся мне новым человеком, которого я еще только смогу открыть для себя.

Реальность казалась сном, и я все еще с трудом верила в происходящее. Возможно, я скоро проснусь, и все, что останется со мною – вкус его губ.

– Малышка, – привычно позвал меня Антон, нарушая взаимное согласие, и тотчас поправился:

– Катя.

– Что? – тихо спросила я, повернувшись к нему. Глаза у него были серые и растерянные.

– Я тону, – сообщил он мне и осторожно сжал мою лежащую на колене ладонь.

– Ты не можешь тонуть. Ты же сам – вода, – улыбнулась я, всматриваясь, словно впервые, в его бледное, чуть удлиненное лицо с правильными крупными чертами, обрамленное платиновыми прядями.

– Я не умею плавать в небе. – Антон коснулся губами моего лба и встал. – Не знаю, что со мной, – отрывисто произнес он, внимательно глядя на меня сверху вниз. – Это любовь, да?

Я промолчала, замерев и чувствуя, как босые ступни касаются травы.

– Когда я был с Алиной, все было по-другому, – продолжал, взлохматив волосы, Антон. Кажется, они стали длиннее, нежели в нашу первую встречу. Мне почему-то вспомнился настоящий цвет его волос – редкий, действительно красивый, пепельно-русый. Я видела его на старых фотографиях, когда Антон еще не выступал в «На краю». На тех же снимках была и Алина, его бывшая. Яркая, красивая девушка, принадлежащая к тому же кругу, что и сам Тропинин, но редкостная стерва, которая упорно цеплялась за прошлое.

– Что именно было по-другому? – спросила я, пытаясь скрыть раздражение, вызванное упоминанием Лесковой, и тоже встала напротив парня.

– Чувства. Все было не так, – Антон покачал головой и задумчиво потер высокую переносицу, словно прислушиваясь к своим ощущениям. – Я не тонул. Плыл на красивом лайнере, на котором она была капитаном.

– Пил текилу, – зачем-то сказала я и усмехнулась сердито. – А Алина пьянела от виски. Не хочешь тонуть – тебя всегда ждет твой чудесный лайнер. Встретите с его борта закат и все дела.

Кей вдруг весело рассмеялся. Он обнял меня сзади, положив руки на пояс, прижимая спиной к себе и обжигая горячим дыханием шею.

– Глупая моя, – ласково произнес Тропинин. – Ты еще только начала, а мне уже нравится, как ты ревнуешь.

– Антон, перестань, – слабым голосом попросила я, чувствуя, как от его неспешных чувственных прикосновений подкашиваются ноги. И снова появляются эти притягательно-омерзительные бабочки в животе и ощущение то ли полета, то ли падения: быстрого, головокружительного, но приятного. Как во сне.

Да сколько можно уже? Я устала от этих насекомых!

– Может быть, ты все же примешь кольцо? – в который раз спросил Антон.

– Ты знаешь условия, при которых я смогу это сделать, – тихо сказала я.

– Я выполню их, – спокойно пообещал он, не сомневаясь в себе. – Если сказал – выполню.

Я смотрела в его серые глаза и теперь видела в них уверенность.

Из двухэтажного особняка, принадлежащего Валерию, мы уехали через час – я забежала, чтобы переодеться, забрать вещи и попрощаться с домоправительницей – милейшей женщиной, которая волновалась из-за моего долгого отсутствия. Теперь она косилась на Антона, с фирменным скучающим видом подпирающего косяк двери плечом, и убеждала меня, что нам нужно остаться и пообедать. А потом вдруг тихо спросила:

– Помирились?

– Что? – не сразу поняла я, запихивая в сумку последнюю футболку, одну из тех, что привезла мне добрая Настя.

– Утром юноша приходил с совершенно больными глазами, – зашептала, чтобы Кей не слышал, домоправительница. – Видели бы вы, как он на вас смотрел. Вы-то, вернее, видели, да не замечали – были очень злой. А теперь у него совсем другой взгляд! Простила? – вдруг спросила она как-то очень по-женски сочувствующе.

– Попыталась понять, – осторожно отозвалась я.

– Прощать – это искусство, – как-то тяжко вздохнула женщина, видимо, вспомнив что-то свое. – Если человек кается, простить можно многое. Гордость – она ведь до добра не доводит. Это сначала чувствуешь победу, а потом-то понимаешь, что эта победа в крошечной битве, а сражение-то проиграно в пух и в прах. Эх, чего это я к вам лезу, – спохватилась она. – В любом случае, Катенька, вы сделали юношу крайне счастливым.

– Думаете? – мельком взглянула я на Антона. Почему-то сейчас он напоминал мне себя самого в кабинете у Нелькиной классной руководительницы. Та же скучающая отстраненная мина, те же жесты, скрещенные ноги.

Кажется, наш котик не любит ждать. Что ж, пусть учится этому. Полезное умение.

– Конечно. Говорю же – глаза совершенно другие, хотя выделывается много, – добавила она. – Будьте счастливыми.

Я благодарно улыбнулась.

– Ой, я же цветы выкинула в окно, – вдруг вспомнилось мне. – Сейчас соберу!

– Уже собрали, – мягко улыбнулась женщина. – Езжайте, ни о чем не беспокойтесь.

Мы попрощались. Парень, демонстрируя чудеса галантности, неведомые прежде Кею, а присущие лишь Антону, молча взял у меня не особо-то и тяжелую сумку с вещами, и мы направились к припаркованной около особняка машине, синей, блестящей на солнце. Прежде, чем сесть в нагретый автомобиль, я строго сказала:

– Если собрался гнать, как в прошлый раз, я с тобой не поеду, понял?

– Без вопросов, – отозвался Тропинин, глядя на меня и убирая за ухо прядь моих длинных темных волос. – Теперь ты будешь всем заправлять, малышка. А я буду слушаться тебя.

Я со здоровым скепсисом в глазах посмотрела на музыканта. Что-то мне подсказывало, что так не будет. Слишком уж он свободолюбив.

– Не слушаться, а прислушиваться, – поправила я его, и ладонь моя как будто бы невзначай коснулась его плеча. Почему меня так сильно тянет к этому человеку?

Антон, словно поняв это желание, без слов притянул меня к себе. Мои руки тут же оказались у него на поясе. Поток нежности захлестнул с головой, и дышать стало труднее.

Я поцеловала его в плечо через черную ткань футболки.

– Катя-Катя, – проговорил Антон тихо, отпуская меня. – На что же ты меня обрекаешь?

Я не ответила.

Казалось, салон машины был раскален, но он почти тут же охладился стараниями кондиционера. И мы неспешно поехали прочь с места моего добровольного заточения, мимо пугливо отступающих от дороги молодых лесов и зелено-желтых полей, над которыми низко и лениво нависали белоснежные кучевые облака.

На ходу я позвонила Валерию, поблагодарила за гостеприимство и сообщила, что покинула его коттедж. После написала несколько сообщений Ниночке, еще отдыхающей в Ницце, Насте и почему-то брату, сообщив, что, наверное, приеду сегодня домой. Телефон Журавлика оказался выключен, зато Настя и брат тут же ответили мне. Подруга восторгалась, пророчила мне невероятную романтику и советовала быть смелее. Эдгар был настроен куда более мрачно и вместо ответа прислал сморщенный смайлик.

Набирая последние слова ответного сообщения для Насти, я, почувствовав на себе острый взгляд, подняла глаза на Антона.

– С кем переписываешься? – спросил он, косясь на подаренный им же телефон.

– С Максом. У тебя просто особенность прожигать людей глазами, Антош, – лукаво сказала я, довольно улыбнувшись – знала, что Кей не любит, когда на него не обращают внимания.

Будем мучить его маленькими дозами! Чтобы не расслаблялся.

Я думала, что он что-нибудь скажет, но Тропинин молчал, сосредоточенно глядя на дорогу.

– Почему ты не спрашиваешь, что он пишет? – нетерпеливо поинтересовалась я.

Антон, не поворачиваясь ко мне, убрал одну руку с руля и приложил указательный палец к моим губам. Я попыталась поймать его палец зубами, но не успела.

– И что это значит? – не поняла я.

– Не говори глупости, – ответил он. – Твой талант выводить из себя просыпается тогда, когда ты сама этого не ожидаешь. Внезапно.

Я обиженно покосилась на своего теперь уже парня, понимая, что поиграть с ним не удалось, и вновь ловя себя на мысли, что хочу дотронуться до него.

Неужели он действительно любит меня? И это не сказка?

Но почему вместо эйфории появилась отстраненность? И мне снова кажется, что я падаю, держа его за руку.

Или лечу вверх?

Нет, это правда. Он – со мной. Но что теперь делать?

Как быть с исполнившейся мечтой? Создавать новую? Или учиться жить по-новому?

А может, и то, и другое?

Флер сказочности испарился, и я вдруг точно поняла, что происходящее со мной здесь и сейчас – неоспоримая реальность. И мне вдруг стало страшно.

– Я же знаю, что ты переписывалась не со своим фотографом, – насмешливо говорил Антон в это время, не подозревая, что со мной происходит. – Если бы это был он, ты была бы другой, Катя. Задумчивой. Без радости в глазах. И печатала бы медленно и…

Он, повернувшись ко мне, замолчал. Словно действительно научился читать по моему лицу.

– Что-то не так?

– Что? – не сразу поняла я. – Н-нет, все хорошо.

– Жалеешь? – вдруг резко спросил Антон. Я уловила отчаяние в его голосе.

Он остановил машину, плавно съехав на обочину. В стороне, за полем, блестела река, широкая и неспешная, в которой отражались обманчиво тяжелые облака.

– Ты чего? – удивленно спросила я, видя, как Антон отпускает руль.

– Жалеешь? – повторил он свой странный вопрос, повернувшись ко мне. Вместо ответа я развернулась, решительно обняла его за шею и требовательно поцеловала, не мимолетным касанием губ к губам, а с неожиданным даже для себя напором, не в силах больше сдерживаться.

Антон, не понимая меня, сначала почти не отвечал на поцелуй, разрешая играть с ним и легонько поглаживая меня по распущенным волосам, но в какой-то момент не выдержал. Он больше не хотел отдавать инициативу и с неожиданной силой прижимал меня к себе.

…это действительно какой-то наркотик.

И что, ты хочешь быть зависимой от него? А если Кейтон решит поиграть с тобой еще в какую-нибудь интересную игру?

Нет, теперь я буду все решать.

И, отстранившись от Антона, я вышла из автомобиля и с удовольствием вдохнула полевой горячий воздух, пропитанный пышным ароматом разнотравья. Ромашки, колокольчики, иван-чай, душица, неизвестные мне луговые цветы – казалось, они плывут по зеленой травяной реке, впадающей в реку серо-голубую, водную.

Откуда-то налетел порыв теплого ветра и игриво взметнул легкий подол голубого, до колен, летнего сарафана на тонких лямках.

Антон следом за мной вышел из машины.

– Как мне тебя понимать? – прошептал он, взяв пальцами за подбородок и глядя в глаза – взгляд его был блестящим, почти лихорадочным. А хриплый шепот тонул в бескрайнем ясном небе.

Я лишь улыбнулась в ответ.

– Скажи «да» или «нет», – потребовал он все тем же странным шепотом.

– А ты разве не почувствовал?

– А теперь у тебя получается меня доводить, детка, – признал Антон.

– Потому что я не планировала этого, – улыбнулась я, обводя пальцем треугольный вырез его футболки. Парень поймал меня за запястья – сначала одну руку, рисующую узоры на его груди, затем вторую, приподнял на уровень плеч и, легонько удерживая меня, повторил:

– Что не так, Катя? Ты резко изменилась в машине. Лицо стало растерянным. Нет, потерянным.

– Может быть, мне правда, Максим написал? – слабым голосом пошутила я. – Я ведь…

– Катя! – закричал Антон неожиданно громко.

– Если бы я жалела, я бы тебя не целовала! – ответила я, подняв взгляд. – Совсем глупый.

– Но что тогда? – спросил он почти сердито. – Я опять что-то сделал не так? Катя, я могу делать что-то не то и не замечать, говори мне про это, иначе я не пойму. Понимаешь? Если я тебя обидел, скажи мне, укажи на ошибку.

– Антош, – я осторожно высвободила запястья из его ладоней. – Дело не в том, сожалею я или нет. Это растерянность. Я люблю тебя, чего таить. И когда ты рядом, мне кажется, что я лечу. Голова даже кружится. До сих пор, – с печальной улыбкой призналась я.

Наши руки опустились вниз, а пальцы переплелись. Антон, не мигая, смотрел на меня, внимая каждому слову.

– Я только сейчас осознала, что это не сказка, не сон, – продолжала я. – И я не знаю, как быть. Что делать, чтобы мы оба были счастливы. Я не могу привыкнуть к той мысли, что мы – вместе. Я тебя очень люблю, – повторила я, ничуть не стесняясь этих слов, – но боюсь.

– Меня? – нахмурился он и сильнее сжал мои пальцы.

Я помотала головой.

– Боюсь, что все это окажется неправдой – ведь ты можешь, сам того не понимая, лгать самому себе в своих чувствах. Боюсь, что я с чем-то не справлюсь. Боюсь, что ты уедешь и…

– Я могу не уезжать! – живо возразил Антон.

– Нет, это решено, ты уедешь. Сейчас я прихожу в себя после исполнения своей мечты, – опустила я голову. – Не хочу тебя никому отдавать, но я в растерянности от происходящего. Не знаю, как вести себя дальше. Как принять свою любовь. Раньше я думала, что полюблю кого-то, не связанного с миром искусства – обычного хорошего человека. Мы будем нормальной парой. Я буду ждать его после работы и готовить ужин, – тут я все же нервно хмыкнула, потому что готовка пока что не была моей сильной стороной, – а после мы вместе станем смотреть телевизор, или пойдем гулять, или будем разговаривать обо всем на свете. А ты совсем не такой – ты музыкант с толпами фанатов, признанием, талантом. И я… такая обычная я, пробудившаяся ото сна. Все это пугает меня и заставляет думать – что же будет дальше. Еще сегодня ночью я думала о тебе и плакала. А сегодня днем я могу целовать тебя, сколько хочу. Но я не жалею, – в моем голосе появилась твердость. – Я просто запуталась.

– Понял, – коротко сказал он, не споря и ничего не доказывая. Лишь спросил:

– Не против пойти к воде?

Я покачала головой, и он, держа меня за руку, повел по тропинке, протоптанной через поле, к реке. Весь этот короткий путь мы проделали в тишине.

Пологий берег встретил нас прохладой, которой так не хватало в этот жаркий день. От солнца мы спрятались под тенью раскидистой березы.

– Я выслушал тебя, Катя, и понял. А теперь ты выслушай меня, хорошо? – мягким голосом начал Антон – такой у него был только тогда, когда он играл роль хорошего мальчика. – Я тоже боюсь. Но больше всего я боюсь, что ты пожелала о своем выборе. Боюсь, что ты решишь оставить меня. Захочешь сбежать. – Он усмехнулся невесело, глядя куда-то в небо. – Я понимаю, что со мной у тебя будут проблемы. Я не смогу быть рядом с тобой постоянно. Не смогу подарить ту размеренную жизнь, о которой ты мечтала. И ты ведь знаешь, что я тот еще ублюдок. Нелегкий характер. Перепады настроения, нервы. Я ревнивый. Люблю, когда делают то, что хочу. Но когда я с тобой, хочу делать то, что любишь ты. Понимаешь? Пусть звучит попсово, но для тебя я хочу быть нежным. Я умею быть нежным. Мне нравится быть нежным. Только кому это надо? Кто это видел? Тебе. Ты, – сам себе ответил он.

Обе его ладони оказались на моих щеках, пылающих от его слов.

– Я хочу быть хорошим для тебя, Катя. Хочу, чтобы со мною ты стала счастливой. Знаешь, что я ценю в тебе больше всего? – неожиданно спросил парень.

– Мой чудесный характер? – попыталась пошутить я, просовывая палец в петлю для ремня его джинсов.

– То, что ты принимаешь меня таким, какой я есть. И тот, кто я есть на самом деле, сделает для тебя все, что может. А могу я много, – добавил Антон. – И я буду стараться, потому что знаю, как виноват перед тобой, моя девочка. Не бойся, у нас все получится. Если я не буду знать, что делать, ты мне подскажешь. Если не будешь знать ты – подскажу я. Договорились?

Я кивнула. А он вдруг признался, глядя на реку:

– Не замечал раньше, как отражается небо в воде.

Как я – в тебе.

От его слов стало легче, и реальность воспринималась уже куда с меньшим страхом.

Мы нашли спуск к реке, и Антон тотчас снял обувь, закатал по колено джинсы и зашел в воду с явным наслаждением.

– Ну как, теплая? – спросила я, стоя на берегу.

– Теплая. Иди ко мне, – позвал он меня, и я последовала его примеру: сняла босоножки и осторожно ступила в воду, нагретую солнцем. Дно оказалось приятное, песчаное, а река холодила разгоряченную жарой и пылкими поцелуями кожу. Антон протянул руку и повел меня туда, где было чуть глубже. Сначала воды было по щиколотку, затем по середину икры, потом почти по колено. Я приподняла сарафан, чтобы не намочить подол.

– Дальше я не пойду, – предупредила я Кея, оглянувшись и увидев, что мы довольно прилично отошли от берега – река была широка и углублялась постепенно. Я с опаской посмотрела на воду.

– Не бойся, – сказал Тропинин, уловив мои чувства. В отличие от меня он был безмятежно спокоен. – Ничего не случится. А если и так – я хорошо плаваю.

Он обнял меня одной рукой и вдруг поцеловал, откинув назад мои волосы.

Поцелуй в реке окончательно привел меня в чувство, и реальность перестала пугать.

На берегу, под сенью деревьев, Антон нашел поваленный ствол старого дерева. Сидя на нем и глядя на воду, мы смеялись, разговаривали о пустяках и изредка, урывками, целовались. Между нами то и дело вспыхивали первые искры того особого волшебства, которое бывает лишь в душах влюбленных.

Мы не скоро покинули это место.

Думала ли я тогда, когда мы в прошлый раз сидели у реки, что смогу вот так запросто разговаривать с этим человеком, обнимать его, целовать, смеяться вместе с ним? Нет, конечно, нет. Тогда это были просто смутные фантазии, которые вдребезги разбило появление Лесковой, но стоило мне запретить думать об Антоне, как мечта воплотилась в реальность.

И тогда я поняла важную вещь. За мечту не стоит платить. За нее нужно бороться.

– Чего мы так медленно плетемся? – полюбопытствовала я уже на въезде в город, обратив внимание, что нас все обгоняют.

– Ты просила не гнать, – отозвался парень. – Помнишь?

– Я просила не гнать больше ста пятидесяти километров в час! – я даже возмутилась от подобной наглости. – А ты едва тридцать выжимаешь! Антон, ты вообще странный.

– Это шутка, – как ребенку, объяснил мне светловолосый водитель, глаза которого искрились плутовским смехом. – Я так шучу.

– Невероятные шутки, Антон, – с улыбкой покачала я головой.

– Их мало кто понимает, – мрачно отозвался парень.

– Антон, а зачем ты тогда так надо мной издевался? – вдруг спросила я, вспомнив, как однажды Кей устроил мне скоростную прогулку на этой самой машине.

– Я хотел показать тебе две вещи, – серьезно отвечал Тропинин. – Экстаз от скорости и скверный характер Кея. Это был стандарт, – вдруг весело добавил, но, поняв, что сказал лишнее, замолчал.

– Стандарт игры? – рассмеялась я. Теперь о его игре было легко говорить. – То есть ты всегда действовал по схеме?

– Импровизировал, – сквозь зубы ответил Кей. Теперь эта тема не была приятна ему. – Не злись. Пожалуйста.

– Не злюсь. Мой дом находится в другой части города, – подсказала я ему, видя, что Антон сворачивает не туда.

– Прости, я не могу отпустить тебя домой, малышка, – сообщили мне. – Потом поужинаем в хорошем местечке. А потом, так и быть, я разрешу тебе попасть домой.

– Разрешишь? – подняла я бровь.

– Дай мне побыть тираном, – не самым радостным голосом попросил Кей. – Это моя лучшая роль.

– О, боже, Антон. Твоя лучшая роль – это ты сам.

Мои пальцы вновь потянулись к его плечу. Тропинин увидел это и довольно улыбнулся. Он знал, что я тянусь к нему, и это ему нравилось. Прикосновения, даже самые незначительные, порой были для него куда дороже слов.

Как Тропинин и сказал, сначала мы заехали к нему домой. Я осталась ждать в машине, а он сам, сказав, что вернется через четверть часа, не опоздал ни на минуту, что меня несколько удивило.

Антон переоделся в синюю, идеально облегающую плечи и торс футболку поло, из-под которой торчал кожаный ремень, серые джинсы и кроссовки. Хоть эта одежда смотрелась и просто, но и невооруженным глазом было видно, что ее хозяин не обделен ни вкусом, ни достатком. Все же этот человек умел подать себя, возможно даже не осознавая этого.

– Ты быстро, – улыбнулась я ему.

– Я же сказал, что буду через пятнадцать минут, раз ты не хочешь идти со мной, – ответил он.

– А когда я говорю, что буду через пятнадцать минут, я имею в виду, что буду примерно через пятнадцать минут, а может и больше, – задумчиво проговорила я.

– Я помню, – мило улыбнулся мне парень. – Я ждал тебя много часов около твоего дома, детка.

– Тогда ты это заслужил, – твердо сказала я.

– Не спорю, – пристегнулся он. – Поехали, зайка?

– Поехали, лисенок.

– Почему лисенок? – рассмеялся Антон.

– Потому что хитрый. Пытаешься задобрить меня ресторанами, – нахмурилась я. Он рассмеялся еще веселее.

– Нет, я просто хочу есть. Думаю, ты тоже. Задабривать я тебя буду потом и по-другому. Хотя, зная твое отношение к подаркам, лучше этого не делать. Весь мозг сломаешь мне, детка, – не удержался Тропинин от шутки. – Ладно-ладно, не смотри на меня так укоризненно. Хотя, нет, – изменил он свое решение почти мгновенно. – Лучше смотри на меня. Смотри всегда. – Жест «я слежу за тобой» в исполнении Кейтона выглядел очень забавным.

Я все-таки заставила его заехать ко мне домой – нужно было положить вещи и переодеться. Дома был только старший брат, который внимательно посмотрел на меня, спросил, все ли в порядке, и вновь скрылся в своей комнате.

Место для ужина Антон выбрал довольно примечательное – плавучий прогулочный теплоход-ресторан. Вечерами теплоход неспешно рассекал воды реки, делящей город на две части: блестящий, лощеный, вальяжно покачивающийся на волнах, с панорамными окнами и двумя палубами.

На борту его находились два банкетных зала и комфортабельный ресторан с романтичным названием «Ветер и звезды», в котором Антон заранее забронировал столик. Он располагался на верхней открытой палубе, и, ужиная, можно было наслаждаться видами вечерних старинных улиц, деловых кварталов и загородной природы.

Администратор проводила нас к нашему столику неподалеку от бортика, и мы сели друг напротив друга. В серых глазах молодого человека была несвойственная ему серьёзность, которая была присуща Антону, но тараканы Кея не дремали – возможно, они посылали мне сигналы в виде фейерверков, серебряные искры которых я, кажется, видела в его радужках.

Он смотрел на меня, не отрывая взгляда. А я улыбнулась, чувствуя себя неловко – впервые очутилась в таком дорогом пафосном местечке. Я была простой – без лабутенов, клатчей, дорогих украшений, грамотного мейкапа и модного маленького платья из личной гардеробной комнаты. Без холодного беспристрастного блеска в глазах, безупречного маникюра и карточки с круглой суммой. Девушки вокруг были именно такими – шикарными, недоступными, похожими на манерную Алину или на мою Ниночку, когда та примеряла на себя образ гламурной богатой девы из высшего общества. От них пахло дорогими духами и за версту несло холодом.

А я… Я была другой. Доверчивой, наивной, еще не повзрослевшей, желающей любви и нежности и мечтающей коснуться облаков. Как и Тропинин, я была одета в темные джинсы, белую простую майку без рукавов и незаменимые кеды. Только вот он смотрелся дорого, с долей небрежности, неброско, но с тем самым изысканным шиком, который доступен далеко не каждому. Я же – просто.

Возможно, дело было не в одежде, а в умении подать себя. Во взгляде. В развороте плеч. Жестах, походке, голосе. Мироощущении.

Смогу ли я соответствовать этому человеку?

Понимает ли сам Антон, что я из другого круга? Что я не могу стать ему Алиной, что не умею быть королевой – я лишь лесная принцесса, Рапунцель, заточенная в башне и оставленная собственной матерью.

Играла чудесная ненавязчивая музыка, кажется, это было что-то из Йохансена, современного композитора, которого я любила за возвышенность и поэтичность. Теплоход неспешно отошел от причала и неспешно рассекал реку, двигаясь прямо к закату, мимо окрашенного розовым и золотым акрилом неба.

Я находилась рядом с человеком, которого любила всем сердцем, и, кажется, все закончилось, но… Но безрадостные мысли не покидали меня.

Потому что все только еще начинается.

– Тебе нравится здесь, Катя? – спросил Антон после того, как удалился учтивый официант в униформе, принявший у нас заказ. Он посмотрел на наручные часы, явно брендовые, с текстильным широким ремнем и стальным корпусом.

– Да, нравится, – кивнула я медленно.

– Я выбрал не то место? – вдруг, поняв, спросил Антон. – Я хотел выбрать лучшее. Для тебя – лучшее. Раз тебе достался не лучший парень, – горько усмехнулся он, и я слабо улыбнулась. На какое-то время мы замолчали.

– Почему я? – вырвалось вдруг у меня. Этот вопрос мучил, почти душил.

– Что – ты? – не понял Антон.

– Почему ты выбрал меня? Потому что я – хорошая девочка? Одна-единственная, кто не повелась на Кея, а выбрала простого парня? – спросила я вдруг, уцепившись пальцами за край короткой скатерти. – А может быть… ты – жалеешь?

– Что за вопросы? – нахмурился он. Глядя на его лицо, мне хотелось улыбаться от переполняющей меня нежности, но откуда я знала, что нежность бывает болезненной? И чувства бывают болезненными. Только вот они были легки и прекрасны, как летнее высокое небо над горами, но что-то случилось и они превратились в лотос, который вязнет в болоте сомнений и страха.

– Просто ответь мне. Ответь честно, Антон.

– Теперь я буду всегда с тобой честен, Катя, – он протянул руку и заправил за ухо прядь волос, с которой играл ветерок. – Я выбрал тебя, потому что ты – мой человек.

– И как ты это понял? – сглотнув, спросила я.

– Не знаю, – честно признался он. – Не то, чтобы я тормоз, но я понял это не сразу. Прости меня за это. И жалеть я точно не буду. Жалеть не должна ты.

Музыка изменилась, стала романтично-обещающей. А люди… Люди не обращали на это внимания, занятые своими разговорами, смеясь и открывая шампанское. Сидевшая неподалеку от нас девушка – высокая брюнетка с модельной внешностью и совершенно отстраненным лицом, очаровывала мужчину лет сорока в деловом костюме. За соседним столом что-то праздновали мужчины в годах, заказывая дорогой алкоголь.

– У меня есть для тебя подарок, – сказал вдруг Антон и неожиданно поставил на стол маленькую симпатичную сиреневую коробочку.

– Какой? – почти в ужасе спросила я. Наверняка это что-то дорогое, и мне вновь будет неловко. – Антон, если это что-то вроде тех конфет в золотой фольге, то просто забери назад.

– Нет, это всего лишь сувенир, детка, – улыбнулся он радостно и сам себя одернул. – Да-да, я забываю и говорю на автомате. – Кей обезоруживающе поднял ладони, словно говоря: «Прости, я не виноват».

Я только головой покачала.

– Открой, – подвинул он коробочку ближе ко мне. Я с некоторой опаской открыла ее и вдруг улыбнулась: в атласе лежал прелестный серебряный кулон в виде легкого изящного стилизованного ключа с тонким стержнем, сложной бороздкой и искристым розовым камнем посредине.

– Как красиво, – искренне сказала я, осторожно вытаскивая из атласа это чудо. – Ключ от волшебного замка, не иначе.

Моя реакция нравилась Кейтону. Кажется, он почти наслаждался тем, с каким интересом я верчу его подарок в руках.

– Что за страсть к ключам? – полюбопытствовала я, со всех сторон осматривая это чудо. Определенно, кулон нравился мне.

– Я – ключ, – откинулся он на высокую спинку стула.

– А я, что, твой брелок? Помнится, ты его мне дарил, – мрачно поинтересовалась я, и Тропинин рассмеялся.

– Нет. Но брелок отличное дополнение к ключу. Катя, это глупость, но я хочу, чтобы ты знала – ключ от того, кто сидит напротив тебя, в твоих руках. Ты – мой замок.

Красивый светловолосый молодой человек напротив не был похож на молчаливого университетского Антона, не казался больше самодовольным наглецом Кеем с замашками владыки мира. Он совмещал качества обоих этих людей, но было в нем и что-то новое, непонятное, неизведанное, еще не открытое мной.

Кто же он на самом деле?

– Кем ты сейчас пытаешься быть? – спросила я ни с того ни с сего, глядя на черную густую воду, в которой не отражалось небо – только безликие огни большого города.

Антон внимательно посмотрел на меня, аккуратно отложил в сторону столовые приборы и скрестил пальцы – те самые, так называемые музыкальные, длинные, тонкие, ровные… Я почему-то подумала мимолетом, что наверняка он смог бы легко обхватить на фортепиано куда больше октавы – восьми клавиш.

– Самим собой? – продолжала я.

– Я не знаю, – было мне ответом.

Так я поняла, что совсем почти ничего не знаю об этом человеке. Что наши отношения только начинаются.

Если, конечно, они вообще возможны.

Вернулся официант, с улыбкой расставив блюда с легкими салатами, закусками и бокалы – мне для клубничного лимонада с мятой, Антону – для простой ледяной воды.

– Спасибо, – вдруг сказал он глухим голосом, когда официант, пожелав приятного аппетита, отошел.

Что же за качели у нас обоих? Теплоход плывет ровно, и волн почти нет, но в наших душах настоящая качка – после шторма.

– За что?

– За то, что вытаскиваешь меня. Смеешься. Радуешься этой безделушке. Даришь эмоции. Знаешь, когда… Когда я играл с тобой, – все же смог сказать он прямо, – пытался заставить тебя сделать выбор, я по-своему, но был счастлив. Когда ты посылала Кея к черту, когда брала Антона за руку, когда злилась из-за телефонных розыгрышей. Я никогда столько не смеялся и никогда так не ждал наших встреч. После Алины и череды всех тех девушек во мне словно что-то сломалось, и я мог наслаждаться только музыкой, но не человеческими отношениями. Долго бежал от всего этого. Не признавал, что мне кто-то нужен, хотя все мои игры были, скорее, играми не с другими, а с самим собой. Тот, кого ты знаешь, как Антона, пытался доказать тому, кто известен тебе, как Кей, одну простую вещь. Что еще не все потеряно. И что и я могу быть достойным чего-то большего, чем жадность.

– Жадность? – повторила я удивленно.

– Жадность до моих денег, славы, тела, – ухмыльнулся он и потер лицо руками.

– Что же ты сделал с собой, Антон? – спросил я вдруг печально.

– Все в порядке. Теперь все должно быть в порядке.

Ели мы молча. И стало чуть легче. Мы обменивались не словами, а взглядами, улыбками, прикосновениями. И стало не важно, что это место мне не подходит.

– Не попадает в ноты, – заметил через какое-то время Тропинин. Говорил он о пианисте, что развлекал изысканную публику этим вечером.

– Ты умеешь играть на фортепиано? – улыбнулась я. Сложно было представить Кейтона, чинно сидящего за фортепиано, а не стоящего напротив микрофона с гитарой в руках перед беснующейся толпой.

– А почему я должен не уметь? – вопросом на вопрос ответил он. – Я музыкант. Возможно, я кажусь тебе беспечным рок-стар с толпами фанаток и неадекватными поклонниками, который только и делает, что зависает в клубах и догоняется, но я много работал над собой. Да, мне легче, чем другим, даются вокал и игра на инструментах, но я много трудился, Катя, – с какой-то даже горечью поведал парень. Кажется, он не хотел, чтобы я считала его звездным бездельником. – К тому же у меня абсолютный слух, – добавил он с кеевскими интонациями. – Ловлю разницу в восьмую тона.

– Наверное, тебе нелегко, да? – недовольно поглядев на проходящую мимо девушку, которая засмотрелась на Тропинина, спросила я.

– В повседневной жизни это больше мешает, чем помогает, – не заметил он подвоха в моем вопросе.

– Бедняжечка, – склонила я голову набок. – Бремя гениального музыканта.

Мою шутку не оценили, и я осталась довольна.

Когда нам, вернее, мне подали граните – итальянский десерт, похожий на дробленый фруктовый лед, мой телефон, лежащий на столе рядом с навороченным смартфоном Антона, завибрировал.

– Это Нина, – взглянула я на экран. Антон только кивнул, поняв, что я хочу ответить на звонок.

Не успела я поднести мобильник к уху, как услышала родной голос подруги, оглушительно громкий и не особо приятный. О том, что я на свидании с Антоном, подруга уже знала – я написала ей об этом в сообщении. В ответ подруга обругала его, как дворняжку, подозреваю, ему она была куда более рада, чем Максиму – моей первой любви, с легкостью разбившей мне сердце на тысячи осколков. Я лишь недавно склеила его заново.

– Что, Радова, весело тебе там? – осведомилась трубка. – Извела блонди? Помни: твоя задача – оттроллить этого недоноска так, чтобы он плакал теми местами, которыми плакать человек в принципе не может.

– Это какими? – уточнила я. Антон весело поглядывал на меня.

– Детородными, – весело отозвалась подруга.

– Нина!

– Что Нина? – возмутилась Журавль, которая, судя по шебуршанию в трубке, разворачивала что-то съестное. – Радова, он скот, каких еще поискать. Его нужно проучить! Сотня бородатых уродов! – воскликнула она залихватски, как пират. – Жалко, я еще не в городе!

Хоть говорила Ниночка громко и уверенно, но мне казалось, с ней что-то не так. И я даже знала, что.

Во всем виноват был друг Кея – синеволосый барабанщик с развязной улыбкой и манерами, далекими от джентльменских. Он стал для Ниночки кем-то более значимым, чем кто-либо из многочисленной армии ее поклонников. А кто в здравом уме и твердой памяти не клюнет на эффектную современную девушку со внешностью ангела? Несмотря на свой несносный характер и тотальную нелюбовь к человечеству, Журавль была красива и умела обаять людей, ну а также наврать им с три короба и легко развести. Келла оказался не таким. Более того, решил развести ее сам. В итоге эти двое разругались и расстались. По сухому, как раскаленная пустыня, уверению подруги, – навсегда.

– Передай, что я его ненавижу, – сообщила скучным голосом Нинка. – Хотя нет, стой, – спохватилась она. – Он же пыль. Кто в своем уме ненавидит пыль и вообще обращает на нее внимание? Пыль стирают. Передай ему, что я сотру его с лица земли. – В голосе подруги прорезались воистину демонические нотки.

– Хорошо, передам, – согласилась я. – Как ты?

– Как хрен, – никогда не страдала любовью к изящной словесности Нинка.

– Это как? – заинтересовалась я.

– Хрен – король тени, – мрачно заявила Журавль. – А я сейчас сижу в чертовой тени! Обгорела. И хочу домой. Я столько тусовок пропустила уже! А тут еще эта старая крыса Эльза Власовна опять собирает всех моих тошнотворных родственничков в своем логове. Наверняка завещание будет писать.

– Только не говори, что ты до сих пор думаешь о ее наследстве! – в ужасе воскликнула я.

– Как я не могу не думать о таких бабках, Катька? Это ты у нас в облаках витаешь. Такие, как ты, жизнь заканчивают, слоняясь по улице с коробкой вместо дома. А я хочу жить достойно. Достойно моего уровня, разумеется, – всегда была высокого мнения о себе Ниночка. – Да-да, папочка, – повысила она голос. – Иду! Минутку! Отец мой свирепствует, – поведала она мне печально. Слово отец она произносила очень забавно, с ударением на «о». – Узнал вчера, что его деловой партнер, тот еще придурок, скажу я, купил себе на Лазурном берегу недвижимость. А у нас ее нет, – хмыкнула она. – Теперь папочка изволит гневаться, а мы все огребаем. Да-да, папа! – крикнула она вновь и вздохнула. – Я пойду. Скоро приеду. И смотри мне…

Что я должна была смотреть, я так и не узнала – связь оборвалась.

Все это время Антон смотрел на меня, почти не мигая, с самым серьезным выражением лица.

– Что? – не поняла я, кладя мобильник на стол рядом с бокалом с соком.

– Ты красивая, – сообщил он мне, кажется, совершенно не к месту. Я инстинктивно ждала, что сейчас Тропинин в лучших традициях Кея как-то изощренно пошутит, будет смеяться и гадко ухмыляться, но ничего такого не произошло.

Я нервно рассмеялась, прижав на мгновение обе ладони ко лбу.

– Кажется, я еще не привыкла.

– К чему?

– К тому, что ты можешь быть, – я замолчала, подбирая осторожно нужное слов, – нормальным.

– А я ненормальный, – вдруг улыбнулся Антон мне криво и иронично. – Ты готова быть с таким, как я, ненормальным?

– А что мне остается? – я протянула руку и коснулась его щеки. Мимолетное прикосновение – и… Нет, не ток прошелся по телу, и голова не закружилась, охваченная умопомрачительным вихрем чувств, и не захотелось падать вечность, обняв Антона…

Я просто вдруг поняла, что все сделала правильно.

Глупое чувство, не так ли?

Но я точно знала, что сейчас я тут на своем месте и со своим человеком.

И мне это нравилось.

Я забыла обо всем и поняла, что замерзла, только тогда, когда внимательный официант выдал мне слабо пахнущий лавандой клетчатый плед, который я накинула на плечи. Кей от пледа отказался – кажется, ночная прохлада реки не доставляла ему никакого дискомфорта. Лишь успокаивала и дарила умиротворение.

– Ты никогда не мерзнешь? – спросила я его в шутку. Мои руки замерзли, и я грелась о белоснежную кофейную чашку. Он отрицательно покачал головой и в знак доказательства протянул свою руку и взял мою ладонь в свою.

Дымка знакомого чувства накрыла меня с головой. Какие у него все же странные руки – я заметила это давно, когда впервые наши пальцы соприкоснулись. Не холодные, но и не горячие. Совершенно обыкновенные, с выступающими костяшками и широким крепким запястьем. Надежным.

– А ты помнишь, когда я впервые взяла тебя за руку? – чуть лукаво спросила я, наслаждаясь и шумом никогда не спящей реки, и рассыпавшимися на черном непрозрачном пластике ночного неба звездами-стразами, и нашей странной близостью, и блеском в его глазах, которые сейчас казались темно-серыми, и даже своим чуть учащенным сердцебиением.

– Клуб, – быстро ответил он. – Когда тебя понесло в эпицентр драки.

– А вот и нет, – отвечала я, широко улыбаясь. Голос мой был почти торжественным. – Я взяла тебе за руку у нас дома. В тот день, когда ты делал вид, что чуть не попал под машину!

Кажется, Тропинин едва сдержался от смеха.

– Ах да, машина. Ты сама это решила, Катя, – вполне корректно напомнил он мягким, обволакивающим голосом.

Я была слишком наивной.

И сейчас недалеко ушла. Хватит таять от его голоса и взгляда.

Как бы я не пыталась – не получалось.

Еще часа полтора мы просто сидели и разговаривали. Обо всем. О моих мечтах и его планах. О прошлом, о будущем. О наших жизнях, которые вдруг переплелись. Просто так общаться с Антоном оказалось довольно комфортно – глупым он не был, и беседу умел поддержать на уровне, к тому же умел слушать, как тот самый мой невзрачный одногруппник-одиночка в очках и в бесформенной одежде. Изредка, правда, в нем просыпалось что-то от надменного Кея – упрямство или сарказм, и, честно говоря, это было довольно забавно.

Все шло хорошо ровно до того момента, как мы не отправились на прогулку по открытой верхней палубе. Сначала я встретила старого знакомого, что, честно говоря, не очень обрадовало Антона, но меня изрядно позабавило.

На верхнюю палубу из отдельно арендованного банкетного зала, где праздновался с размахом чей-то день рождения, вышла толпа гостей – преимущественно женщин среднего возраста в дорогих платьях, обильно украшенных и в меру нетрезвых, а потому очень радостных. Кажется, почтенные дамы решили вспомнить молодость, были веселы и много смеялись, на ходу опустошая бокалы. Одну из них, невысокую и подвижную, сопровождал симпатичный молодой человек весьма приятной внешности, которого легко можно было принять за ее сына. Однако я точно знала, что никаких родственных отношений между ними нет – это был Влад, тот самый парень с кукольной холодной внешностью, которого Нинка нанимала в специальном агентстве для моего сопровождения на день рождения дочки нашего любимого бессменного мэра. Он был не только хорош на лицо, но и оказался весьма эрудированным и приятным в общении. Этот Влад умел, кажется, подстраиваться под любого человека, потому что даже капризной Нинке умудрился понравиться. По крайней мере, она осталась вполне довольна его услугами.

Влад тоже заметил меня и поприветствовал вежливым кивком головы, не отпуская локоток своей взрослой спутницы. Выглядел он отлично и вполне вписывался в светскую тусовку: высокий, стильный, интеллигентный, умеющий себя подать. На нем был графитно-серый жилет, а пиджак покоился на плечах его замерзшей, видимо, спутницы.

Он улыбался и внимательно слушал, что говорит очередная клиентка. Только лицо его оставалось все таким же равнодушным, а глаза – холодными и безразличными.

Я довольно искренне улыбнулась Владу – несмотря на выбранную им профессию, о причинах которой во время нашего не слишком длинного знакомства я не поинтересовалась, он вызвал во мне симпатию и, кажется, на какой-то миг его кукольно-фарфоровая маска потрескалась и я увидела живого человека.

– Кто это? – одарил Влада весьма нелестным взглядом Тропинин. Честно говоря, они были одного типажа – я бессознательно выбрала человека, похожего на него.

– Знакомый, – улыбнулась я. Так мало времени прошло с тех событий в особняке мэра, а кажется, минула целая вечность.

Влад вернул мне улыбку. Его серые глаза задержались на Кее, и тот не стал отводить взгляд – это было не в привычках Тропинина. В тяжести взора он, конечно, выигрывал. Было что-то в нем угрожающее и довольно-таки собственническое, что меня не только порадовало, но и посмешило. Его ладонь, покоящаяся на моем плече, чуть сильнее сжала его. Какой он все-таки ревнивый. Не скажу, что ревность – это здорово, ведь это вопрос веры второй половинке, но в умеренных количествах она не может не вызывать умиления.

Влад, кажется, усмехнулся и первым прервал странный зрительный контакт, склонившись к уху женщины, которая что-то сказала ему.

– Я вспомнил, – не слишком приятным тоном произнес Антон. – Он был с тобой и Демоницей на той вечеринке, куда мы были приглашены. И мне он не нравится. Кто он тебе?

– Так, Нинкин знакомый, – не стала вдаваться я в подробности нашего знакомства.

– Даже ей лучше не иметь таких знакомых. Альфонс, – вынес суровый вердикт Тропинин.

– Почему ты так решил, Антош? – удивилась я. Отчасти парень прав.

– Кто еще будет крутиться вокруг богатой женщины, у которой трое детей его возраста, – отозвался он и, видя мой непонимающий взгляд, пояснил: – Она из тусовки матери. Вдова. Наследница большого и очень прибыльного бизнеса. Мать одно время хотела, чтобы я общался с ее старшей дочерью, – усмехнулся он, видимо, что-то вспомнив.

Теперь уже меня кольнула ревность – очень осторожно, тонкой серебряной иголкой.

– И что, вы общались?

Тут Тропинин весело рассмеялся.

– Обошлось. Она никогда не нравилась мне, а я – ей. Впрочем, – добавил он, – ей не нравился не только я, но и вообще все мужчины.

– Скажи, а твоя мама… – несмело начала я.

– Что – моя мама?

– Она не будет против наших отношений? – все же задала я волнующий вопрос и хмыкнула. – Я-то не наследница прибыльного бизнеса.

– Мне все равно, против она будет или за, – отрезал бескомпромиссно блондин. – Не думай о глупостях. Думай обо мне, – добавил он. – Я думаю о тебе и хочу, чтобы это было взаимно. Я, знаешь ли, эгоист.

Мы зашагали дальше.

– Смотри, как похож на солиста НК! – вдруг раздалось неподалеку. Я резко повернулась, а вот Антон, хвала ему и его выдержке, даже бровью не повел. На нас смотрели три юных создания, которые, видимо, попали на борт элитного ресторана-теплохода вместе с родителями, а после сбежали из-под их опеки на верхнюю палубу. Созданиям было не слишком много лет, и все они выглядели довольно пристойно для поклонников творчества рок-группы «На краю», популярность которой, кажется, росла в геометрической прогрессии. Впрочем, у одного создания был проколот нос, а второе имело выбритый висок. Вполне возможно, что эти детки, как и Нинка, вечерами облачаются в совершенно другую одежду и бегают по концертам и клубам, в которых тусуются любители тяжелой музыки.

– Да ну, это не он. Это мажор какой-то.

Губы Антона тронула легкая улыбочка.

– Но похож же!

– В их официальной группе писали, что парни уже в Москве, – возразили в ответ. – Готовятся к выступлению.

Кто-то, может, и готовится, а кто-то сидит в родном городе, не желая расставаться со мной.

– Я попаду на это шоу, – гордо возвестило одно из созданий. – Билеты уже при мне. В фан-зону.

И ребята удалились прочь.

Я с задорной улыбкой взглянула на Антона, которому разговор не слишком понравился.

– Значит, к выступлению готовишься? – поинтересовалась я ангельским голосом.

– Чертовы фанаты, – проворчал он. Мне стало смешно.

Антон крепко и уже, наверное, почти привычно держал меня за руку, изредка касаясь губами моей щеки, а я смотрела на него сияющими, как подозреваю, глазами, желая, чтобы это продолжалось вечно. Казалось, мы стояли на месте, застыли друг напротив друга, и нам навстречу плыл город, обряженный в шаль из тысяч огней.

Антон вдруг взял меня за руки, слегка сжимая чуть выше запястий, притянул к себе и без предупреждения поцеловал в губы. Я замерла – не от неожиданности, а от того, как стало вдруг тепло в груди. А когда ответила на поцелуй, нежно и медленно, он вдруг отстранился на мгновение, словно пытаясь успокоиться, почти отчаянно взглянул мне в глаза, перевел жадный взгляд на мои губы и не выдержал – запустил одну руку в волосы и вновь начал целовать. Сначала мягко, а затем все более и более уверенно, с напором и…

И поцелуй закончился, не успев толком начаться – нам помешал банальный телефонный звонок. Он был таким настойчивым и долгим, что мы не смогли сопротивляться ему.

– Прости, – выдохнул Антон, нехотя выпуская меня из объятий. Он достал из кармана джинсов телефон и, сердито сдвинув брови, поднес его к уху.

– Андрей, – шепнул музыкант мне перед тем, как ответить. Я только кивнула. Менеджер группы «На краю» был не тем человеком, звонком которого можно было пренебречь.

– У тебя есть ровно минута, – весьма недовольно, со своими царскими нотками произнес парень. Судя по всему, менеджер стал вещать о каких-то весьма важных вещах, потому как Антон слушал его внимательно, однако связь на реке оказалась не слишком хорошей, да и из-за шума воды и поднявшегося ветра слышно было не очень хорошо, поэтому Тропинин, шепнув, что сейчас вернется, спустился на нижнюю палубу.

Я осталась одна, наедине со своими мыслями и нерастраченной нежностью. Без Антона стало как-то холоднее и не так уютно, и я решила пройти вдоль открытой палубы, не желая возвращаться к крытой.

Теплоход плыл обратно. Я благодушно взирала на чистое небо, не разрешая себе думать о том, что случится, когда Антон уедет, и как будут в дальнейшем развиваться наши весьма странные отношения. И вдруг заметила неподалеку знакомую высокую женскую фигуру. Кулаки непроизвольно сжались. По палубе стремительно, гордо вздернув подбородок, шагала Алина. Меня она не замечала.

Короткое облегающее черное платье с изящно спущенными плечами, алые, в тон крохотной сумочке, туфли на высоком каблуке, броские украшения… Загорелая, умело накрашенная, уверенная, по-своему грациозная, она выглядела великолепно, но не менее противно, чем обычно.

Мы встречались с ней лишь несколько раз, но за это время я успела искренне возненавидеть ее за омерзительный характер, высокомерие и, самое главное, за больную, разрушающую любовь к Антону.

Моему Антону, прошу уточнить.

В сердце расцвела алым цветком тревога.

Я проводила Лескову прищуренным взглядом. Она спускалась вниз – туда, куда ушел Антон.

Она следит за ним? На что надеется? Хочет забрать то, что принадлежит мне?

Не получит. Не позволю ей этого сделать.

Я осторожно спустилась следом за ней на полутемную нижнюю палубу по широкой лестнице с шикарным красным ковром и блестящими гладкими перилами, но так и не преодолела последние три ступени – ноги на мгновение перестали слушаться, воздух покинул легкие, а в руках появилась едва заметная дрожь.

Я не верила происходящему. Не хотела верить. Не могла. Но…

Реальность была жестока.

– Тропинин, – омерзительный голос Алины резанул по ушам, и стоящий неподалеку высокий, с широким разворотом плеч, светловолосый парень в синей рубашке-поло обернулся. Не узнать лицо Антона я просто не могла даже вполуоборот. Даже в царящей густой полутьме.

– Я скучала, – продолжила Алине. – А ты?

Кажется, он улыбнулся Лесковой. А она, подойдя к нему, по-хозяйски положила одну руку ему на плечо, а вторую – на пояс. И поцеловала.

Несколько секунд он стоял неподвижно, а после все же обнял брюнетку, как-то по-особенному нежно, почти невесомо, словно не веря.

Теперь его пальцы были в ее волосах, не в моих. И губы касались ее губ, не моих. И душа его была с ней, с этой проклятой Алиной, а обо мне забыла.

Как будто бы меня и не было никогда. И чувств моих не было. И нас двоих не было.

Ничего не было.

Лишь сон.

Я не слышала музыку, не видела и не слышала лиц проходящих мимо людей, стук их каблуков, смех и слова, не чувствовала аромат только что приготовленных блюд, не ощущала, с какой болью впились ногти в ладони, не понимала, как легко вдруг стало в моей голове. Для меня существовали только эти двое – стоя в полутьме, под картиной в огромной раме, они упоенно целовались, не в силах оторваться друг от друга.

Я словно разделилась на двух человек.

Первая я равнодушно взирала на них, вмиг потеряв склеенное по осколкам счастье.

Все равно. Я так и знала. Любовь? Ее не существует.

А вторая взрывалась от переполняющих эмоций, от негодования, от гнева, от ярости… Просыпалась та самая Катя, которая однажды разрушила спальню Тропинина, та самая, бешеная, неуправляемая, не злая, но обиженная и жаждущая справедливости.

Он в очередной раз предал меня.

Ненавижу.

Убью.

Полутьма шептала мне: «Сделай это». Шум реки шелестел: «Он должен ответить». Взгляды людей словно смеялись надо мной и глумились: «Проглотишь?..»

И только мое сердце молчало.

С этими обрывками мыслей я вдруг взбежала вниз и схватила Антона за предплечье. Он резко повернулся ко мне.

– Не помешаю, любимый? – с этими словами я резко залепила ему звонкую пощечину. Злую пощечину. Сильную.

А потом еще одну и еще.

Я никогда никого не била, но мне почти понравилось это.

Сон ли это?..

Это не было сном. Это было жалкой реальностью, со всеми ее вытекающими последствиями.

Ладонь горела от ударов, глаза – от невыплаканных подступивших слез, душа – от обиды и злости. Но, кажется, след от пощечин на щеке парня горел куда ярче.

Тропинин с силой оттолкнул меня, и я едва не упала. Кажется, его вмиг переполнила ярость, не уступающая моей. Он смотрел в упор серыми надменными глазами, в которых играла неистовая буря, и молчал, крепко сжав челюсти. Мой поступок ошеломил его не меньше, чем меня и Лескову.

Надо было ему с ноги вмазать! И вены перегрызть на шее!

– Ты… Ты что делаешь?! – почти прорычал он. Голос его был каким-то чужим. Да и сам Антон казался странным… Или это обида застилает мне глаза?

– Понравилось? – хрипло произнесла я, не слыша его и даже саму себя. В эти страшные секунды я не могла себя контролировать, выпустив на волю другую Катрину, яростную и не нуждающуюся в объяснениях. – И как… Как тебе? Вспомнил прошлое?

Алина издала странный смешок, картинно положила ладонь на высокий открытый лоб – даже в слабом электрическом свете бриллианты на ее тонких цепких пальцах сияли ярко.

– Прошлое? – каким-то чужим голосом, но со старыми кеевскими интонациями бросил Тропинин. Он хотел дотронуться до щеки, но нервно одернул пальцы и сжал в кулак. На меня парень глядел с неприкрытой ненавистью и отвращением. Красивые правильные черты лица словно исказились, как в кривом зеркале. Что-то в нем было не так, но что, я не могла понять, запутавшись в собственных эмоциях и обрывках бессвязных мыслей.

А дальше события развивались почти со скоростью света.

– Это же Катенька, – сквозь радостный смех произнесла Лескова. А Антон, выругавшись, вдруг больно схватил меня за руку, притянул в себе и прошипел:

– С ума сошла, дешевка? Думаешь, я тебе это с рук спущу? – и он вдруг замахнулся на меня почти с удовольствием. – Решили поиграть со мной?

Наверное, он бы ударил меня, но его руку вовремя перехватили – знакомая широкая ладонь с длинными пальцами крепко стиснула запястье.

Перед нами стоял… Антон.

Второй Антон.

Мой Антон.

В синей футболке-поло и серых джинсах. Злой почти до безумия – его лицо было искажено гневом ничуть не меньше, чем лицо его двойника.

Воздух, кажется, похолодел.

Алина резко перестала смеяться.

И тут до глупой Кати все-таки дошло.

Не двойник.

Брат.

Брат-близнец. Кирилл. Тот самый, с которым у Антона были плохие отношения с подросткового возраста. Которого любила мать. Который стал ее гордостью. А для Антона – врагом.

Ноги у меня подкосились от осознания того, что я только что сделала.

Как же так?..

– Тронешь ее – и ты труп, – подозрительно спокойным голосом сообщил мой Антон. Чужой презрительно сощурился и нехотя отпустил меня, полностью переключившись на Кирилла. Атмосфера вокруг них словно загустела, и только что искры напряжения не летали между братьями.

– Убери руку, – прошипел Кирилл недобро.

– А то что? – с недоброй иронией поинтересовался Антон. Он оказался чуть-чуть выше и казался несколько больше, мощнее.

– Я тебя не боюсь, придурок, – невпопад и с апломбом сообщил ему близнец.

Антон отпустил его запястье, закрывая меня спиной и полностью игнорируя побледневшую Лескову. Братья обменялись откровенно злыми взглядами, словно читая мысли, и вдруг как-то одновременно схватили друг друга за воротники. Люди, проходящие мимо, одаривали их изумленными взглядами.

– А зря не боишься, – ласково прошептал Кей, встряхнув брата. – Я все еще сильнее.

– А я все еще умнее, – почти выплюнул ему в лицо близнец.

– Сомневаюсь.

– Я называю это тупостью, а не сомнениями. Ты такой же тупой, как и был. Музыкантишко, – тонна презрения ультрамариновой электрической волной обрушилась на Антона.

– Маменькин сыночек, – отвечал тот, выдерживая эту волну. И добавил непечатное выражение, которое при мне старался не употреблять.

– Все еще грезишь о мировой славе? Хочешь стать легендой рока? – издевательски спросил Кирилл, зная куда бить.

– Все еще перебиваешься подачками? – точно таким же тоном осведомился Антон, криво ухмыльнувшись.

С одной стороны, это было забавно – братья вели себя как нахохлившиеся подростки. Но с другой – они оба балансировали на опасной грани и готовы были сцепиться прямо сейчас. Я кожей чувствовала исходящую от них обоих ненависть.

– Пош-ш-шел ты, – по-змеиному прошипел Кирилл.

– Забыл про последний раз? Я повторю, – любезно пообещал ему брат.

Искры готовы были вот-вот превратиться в слепящий сизый огонь.

Еще секунда – и они бы набили друг другу морды.

И все по моей вине.

– Антон, – несмело коснулась я его напряженной спины, и он тотчас оглянулся. – Пожалуйста, успокойся.

Ледяной взгляд прожигал насквозь.

– Это я виновата. Подумала, что это ты целуешься с ней… С Алиной то есть, – не без труда выговорила я имя бывшей моего парня, а она едва слышно хмыкнула. – И ударила его… Потому что думала: он – это ты.

Антон свел брови к переносице, переваривая информацию. Электрический огонь в его глазах чуть-чуть потух.

– Прости, – сказала я тихо, обращаясь к Кириллу, но глядя в пол, пытаясь сделать так, чтобы голос не дрожал.

Антон словно пришел в себя, сглотнул и едва заметно кивнул мне. Кирилл точно так же едва заметно выдохнул с облегчением.

Братья одновременно отпустили друг друга, сделав шаг назад – такие похожие и непохожие одновременно. Если, конечно, не считать того, что оба были облачены в синюю футболку-поло. Только вот я не сразу поняла, на беду себе, что Кирилл одет в белые брюки, а Кейтон – в серые джинсы.

Дикая случайность. И как такое могло произойти?!

Обыкновенно. Ты же ходячее несчастье.

– Решил через очередную крошку унизить меня? – проговорил Кирилл тихо, почти без эмоций, но из-за этого мне и стало страшно. – Я этого так не оставлю, Антон.

– Заткнись, Кирилл. И проваливай. Вместе с ней, – кивнул на затихшую Лескову его брат.

– У нее есть имя, – процедил сквозь зубы Кирилл.

– Антон, – почти жалобно взглянула не на него, а на его брата Алина. – Давай поговорим. Пожалуйста.

– Нам больше не о чем разговаривать. И да, Алин. Если хочешь поиграть, держись подальше от моего брата. Не то, чтобы я питаю к нему теплые чувства, но отец говорил, что у него есть невеста. Выбор матери и все такое. Конечно, она хорошо относится к тебе, – тронула губы Тропинина усмешка, – даже слишком. Но она не обрадуется тому, что ты расстроишь свадьбу ее единственного стоящего сынка.

– Пошли, – схватил Алину за руку Кирилл и буквально потащил ее за собой. Она то и дело оглядывалась на Антона, превратившись из самоуверенной стервы в какую-то послушную собачку, кажется, пыталась даже остановиться, но Кирилл не позволил ей этого сделать.

Они скрылись за углом, оставив нас вдвоем. Антон точно таким же жестом взял за руку и меня и молча повел на открытую палубу, туда, где было прохладно и дул речной ветер. Он задал мне единственный вопрос:

– Он ничего не сделал тебе?

Я лишь помотала головой. Нет, не сделал. Сделала я – ударила его по лицу. Ударила по лицу совершенно незнакомого человека! Как же стыдно!

Сам виноват. Нечего было Кея косплеить и со Стервятником миловаться.

Мы молча прошли к нашему столику, сели друг напротив друга. Я трясущимися руками схватила недопитую чашку с остывшим уже кофе и сделала несколько больших глотков. Антон же сидел неподвижно, скрестив руки на груди и откинувшись на спинку кресла.

– Что случилось? – первым нарушил он нашу персональную тишину. Голос его был не злым и – чего я боялась больше всего – не равнодушно-холодным. Голос Тропинина был теплым, почти участливым, несколько недоумевающим.

– Я вас перепутала, – глухо отвечала я, не зная, куда деваться от смущения. Не без труда я объяснила Антону, что случилось, и добавила тихо, закрыв рот ладонью:

– И вы оба одеты сегодня в синие футболки.

Чувствовала я себя более чем отвратительно. Позор!

– Он всегда меня копирует, – заявил Тропинин и добавил с чувством: – Идиот.

– А ты говорил, что вы не похожи…

– Мы и не похожи, – мотнул головой Антон. – Кто я и кто он? Я лучше.

Я грустно улыбнулась.

– Нет, серьезно. У нас мало общего, – стоял на своем парень. – В детстве были копиями. Сейчас – нет.

Они и сейчас были почти одинаковыми, но вот только Антон не хотел этого признавать. Стойкая нелюбовь к брату не давали ему видеть то, что видели другие. Или, наоборот, он видел куда больше.

– Я хотела извиниться, – робко сообщила я, чувствуя себя, мягко говоря, не в своей тарелке. – Не успела. Словно в ступоре была.

– Нет. Не извиняйся перед ним. Не заслуживает, – отрезал Антон.

– Ты сильно злишься?

– Нет. Я не злюсь. Но…

– Что «но»? – переспросила я.

– Катя-Катя, как ты могла подумать, что я обману тебя? – с какой-то тоской в голосе спросил внезапно Антон.

– Я… Извини, – я опустила глаза.

– Видимо, я так сильно обидел тебя, что прощения мне заслужить будет трудно? – больными глазами взглянул он на меня.

Я ничего не ответила, лишь склонила голову. И Антон все понял.

– Эй, малышка, что за несчастные глаза? Только не плачь. Хорошо? Я не выдержу, – беспомощно улыбнулся он мне. – Честно, не выдержу.

Я, не отрывая ладони от губ, только кивнула. А он вдруг встал, подошел ко мне сзади, осторожно обнял и положил подбородок на плечо.

– Все хорошо, Катя, – шепнул Кейтон мне своим чудесным обволакивающим голосом. – Ничего страшного не произошло. Ты же знаешь это. Успокойся. А ты и правда врезала ему? – почти с радостью спросил он вдруг. И когда я сказала: «Да», рассмеялся приглушенно.

* * *

Алина молча опустилась в глубокое мягкое кресло цвета спелой сливы. Красивое загорелое лицо ее было словно искажено от переполняющих эмоций-демонов, которых черноволосая девушка не выпускала из клетки под названием сердце. Своих демонов она предпочитала держать при себе. Как знать, когда они пригодятся?

Сейчас ее сердце рвали несколько демонов.

Демон злости – и как эта сучка с невинным личиком посмела увести ее мужчину? Ее Дракона, которого она воспитывала с подросткового возраста?

Демон ревности – почему Антон выбрал эту Катеньку? Она, Алина, настолько хуже этой шестерки несносной стервы Журавля?

И демон слабости – от одной только случайной встречи с бывшим парнем ноги у гордой девушки подкосились, и ритм пульса изменился, стал рваным, жалким, учащенным…

Слабость – самый порочный демон, самый искушающий и – какой оксюморон – сильный.

Алина не любила чувствовать себя слабой. А когда видела того, кого безумно, почти истерически любила, с другой, то понимала, какая слабая и уязвимая. Ничтожная.

Демоны скреблись и выли, просясь наружу, как псы, но Лескова молчала. За все время, пока они с Кириллом Тропининым шли к своему столику, она не проронила ни слова и теперь, не говоря ни слова, уставилась в одну видимую ей точку на столе, где-то между бутылкой дорогого красного сухого вина и изящной мерцающей свечой. Кирилл что-то говорил, успокаивал то ли ее, то ли себя, ругался сквозь зубы, обещал надрать братцу задницу, грозился сломать его пополам и его девицу вместе с ним.

Своих демонов он всегда выпускал на волю, а потом гонялся за ними, собирал. В детстве Алина в шутку звала его истеричкой. Где оно, детство? В плену на осколках разбитой мечты. Только теперь Алина не верила в мечты и прочую чушь. Она верила в цели и способы их достижения, не всегда приемлемые с точки зрения морали.

Цель у Алины была. А мечты… мечты пусть бьются в агонии.

– Ты меня слушаешь? – стукнул Кирилл кулаком по столу, повысив голос, который добрым назвать было нельзя. Словно придя в себя, Алина поморщилась. Ее бесили подобные выходки. Она любила спокойных, почти ледяных мужчин.

– Помни, с кем ты разговариваешь, – недовольно взглянула она на своего спутника. Тот нахмурился, выдохнул, но промолчал, не сводя с девушки взгляда. Он никогда не перечил Лесковой. Как, впрочем, и его брат до определенного времени.

Кирилл сидел, откинувшись на спинку кресла и закинув одну ногу на другую. Одна рука его лежала на подлокотнике, пальцы нервно постукивали по нему, во второй был почти пустой бокал, в котором играли отблески света. Голова чуть склонена к одному плечу, взгляд прямой, уголки губ опущены, тень на неподвижное лицо падает так, что на щеке остается перевернутый треугольник света, как бывает при рембрандтовском освещении, дарующем лицу драматичность.

Дракон тоже так часто сидел. И смотрел на нее влюбленным взглядом. А она улыбалась в ответ и дразнила.

Алина прикрыла ресницы от нахлынувших внезапно воспоминаний.

«Если забыть обо всем, можно подумать, я с Антоном», – с возрастающим раздражением подумала брюнетка и постучала пальцем с длинным вишневым ногтем по своему пустому бокалу, чтобы Тропинин наполнил его. Тот понял ее с полуслова.

– Ну и местечко, – проговорил он несколько брезгливо тоном человека, который привык бывать в куда более пафосных и респектабельных заведениях, хотя и этот ресторан-корабль считался элитным заведением. Впрочем, родной город Кирилл ласково называл «дырой». – Официанты не заботятся о том, чтобы у гостей были полные бокалы. Нонсенс.

Алина только усмехнулась. По такому поводу она могла и скандал закатить, если у нее было хорошее настроение, но сейчас ей было все равно.

– И этот урод… Откуда он тут взялся? – никак не мог отойти от встречи с близким родственником Кирилл. И щеку еще жгло. Никто раньше его не бил – из девушек, разумеется. – Вечно все портит.

– Вышло забавно. Как тебе его девка? – поинтересовалась Алина довольно-таки ехидно. – Вы же близнецы. Может быть, и она тебя заинтересовала?

Несмотря на то, что вопрос звучало откровенно провокационно, Кирилл обозлился.

– Я не смотрю на подобных девушек. Ты же знаешь. И ты знаешь, на кого я смотрю, – с намеком сказал Кирилл. В глазах у него проскользнула непонятная грусть. Алина равнодушно пожала точеными плечиками. Ее интересовало другое.

– Тропинин, тебя ударили. Оскорбили. Ты не хочешь, скажем, – она поболтала вино в бокале, – отомстить?

– Кому? Этой ненормальной? – скривился парень. – Женщинам не мщу. А вот ему – не против, – не называл брата по имени Кирилл.

– Помоги мне убрать Катеньку, – нежно произнесла имя соперницы Алина, допивая вино. Кирилл прищурился. К ним подошел, наконец, официант, чтобы наполнить бокалы, но эти двое не обращали на него внимания.

– Не собираюсь обхаживать ее назло ему.

– Дело не в этом, Тропинин.

– А в чем?

– Я не могу ничего сделать с Антоном, – призналась Алина. – Но могу надавить на его больное место. На эту милую девочку со взглядом овечки.

– Думаешь, она бросит его ради меня? – ухмыльнулся молодой человек. – Не смеши. Глупый план. Не прокатит.

– Ты ей не будешь нужен, – легко согласилась Лескова, одним движением распуская черные блестящие густые волосы. Они рассыпались по плечам, и Кирилл поймал себя на мысли, что хочет запустить в них пальцы. Он почти незаметно вздохнул.

– И для чего я должен с ней общаться? – не понял парень.

– Чтобы посеять сомнения, – весело отозвалась Алина. План ей нравился.

– Сомнения? Какие?

– В сердце Дракона.

Кирилл едва заметно поморщился – он ненавидел, когда Лескова так называла брата.

– Несколько фото, где ты с Катей сидишь в кафе, гуляешь, разговариваешь – ничего особенного, – и в его сердце будут посеяны сомнения. «Почему она с моим братом?» «Он лучше, чем я?» «Что между ними происходит?» Ему лишь нужно чуть-чуть подкинуть пищу для размышлений. А остальное он сам додумает.

– Он, конечно, дурак, но не тупой, – с сомнением проговорил Кирилл. – Думаешь, не поймет, что это специально?

– Какая разница, дорогой мой? Сомнениям безразлично. Они либо есть, либо нет. А если Антон начнет сомневаться, – Алина даже губу закусила от предвкушения, – то половина дела будет сделана.

– А потом ты предложишь напоить ее и сфотографировать меня с ней в кровати дешевого отеля? – развеселился Кирилл. Брюнетка даже расхохоталась, откидывая назад тяжелую черную прядь.

– Фу, как пошло. Я люблю пошлость, но это банально. Нет, конечно. Нужно действовать тоньше. Итак, поможешь? – глядела она на молодого человека, потирая изящное тонкое запястье. Кирилл, как удав, наблюдал за этим незамысловатым жестом.

– Да…

– Отлично. Я всегда знала, что могу рассчитывать на тебя.

Они замолчали на некоторое время.

– Ты успокоилась? – заботливо спросил Кирилл, глядя, как его спутница, на которую он любовался весь вечер, почти залпом, не заботясь, как это смотрится со стороны, осушила бокал.

– Тропинин, думаешь, я могу успокоиться? – улыбнулась она широко, положив оба локтя на стол и чуть наклоняясь к нему. Вырез на черном платье стал более открытым, соблазняющим, но Алину это ничуть не смутило.

– Мне успокоить тебя? – не повелся на это Кирилл, продолжая смотреть на черноволосую девушку, наверное, точно так же, как сама она глядела на его брата.

– Попытайся, – задорно блеснули темные глаза, умело накрашенные и дерзкие.

– Попытаюсь, – уверенно отозвался парень. – На большой земле, – хмыкнул он. – Впрочем, – глянул он на дорогие швейцарские наручные часы эксклюзивной работы, обхватывающие его запястье, – скоро там будем. Уйдем последними. Не хочу столкнуться с ним.

– Поддерживаю.

Они замолчали. Алина сделала несколько селфи на свой телефон роскошного золотого цвета известной марки и выложила в популярном приложении обмена фотографиями. Кирилл просто сидел в своем кресле и думал, думал, думал. Редкий пепельно-русый оттенок волос выделял его среди других людей. Может быть, Кирилл был не такой харизматичной личностью, как его брат, но свой шарм имел однозначно – эгоистичный шарм, с легким налетом дерзости, граничащей с безразличием; с ароматом дорогого одеколона, смешанного с запахом дождя, с привкусом «Маргариты» на искусанных губах; тот самый шарм, на который так часто ведутся девочки, называемые его братом «хорошими».

Да, они были весьма похожи, хотя те, кто знал обоих братьев, никогда их не путали. И забавно сегодня получилось – они оба надели одинакового цвета рубашки-поло. Да и прическа у них стала одинаково-удлиненная, но если бы Кирилл знал, он бы подстригся. Не мудрено, что девчонка перепутала их, несмотря на разный цвет волос, хотя в темноте, как говорится, все кошки серы.

Кирилл дотронулся до щеки. Горячая штучка. Но глупая. И прощать ее Тропинин не собирался, он вообще с трудом что-то кому-то прощал. Только вот мстить собирался не ей, а брату. Наверное, метод Алины подойдет. Почему бы и не поразвлечься?

Кирилл обхватил колено сцепленными в замок пальцами, и взгляд его упал на кольцо безымянного пальца правой руки. Кольцо из белого золота с россыпью бриллиантов круглой огранки ослепительно блестело даже при слабом освещении. И Кириллу не нравилось то, как ярко оно блестит. Но снимать его тут, при Алине он не стал.

И зачем вообще нужно было покупать эти чертовы кольца? Свадьба еще не скоро. Помолвочные… придумают тоже, идиоты.

Так захотела мать невесты, его собственная мать вежливо поддержала, а перечить ей Кирилл считал лишним. С ней стоило общаться иначе, манипулировать ее эмоциями… Однако при всем этом он еще и уважал мать, чтобы спорить с ней по пустякам.

Алина перехватила его взгляд и заметила с усмешкой:

– Забавно. А она похожа на Катеньку, не так? – в ее голосе не было никакой ревности, и это злило. – Как ее зовут?

– Дина.

– Жа-а-алко, я думала, что Катя, – протянула Лескова, потеряв всякий интерес к невесте друга детства. – Как я ее ненавижу, – прошипела она. – Вздумала тягаться со мной? Зря.

С корабля-ресторана, они действительно сошли одними из последних, благополучно миновав повторное столкновение с Антоном и Катей. У Алины приятно кружилась голова, ставшая легкой и чуть-чуть безумной. В темноте свежей улыбчивой ночи ей казалось, что рядом шагает ее Дракон, и это его тень падает на асфальт, и его рука заботливо поддерживает ее под локоток, и девушка, не выдержав, взяла своего спутника-иллюзию за подбородок и поцеловала – грубовато для девушки, властно, но чувственно и вполне искренне. Кирилл, который прекрасно понимал ее состояние, все же поддался – он всегда ей поддавался, и обнял, крепко, почти болезненно прижимая к себе, наконец, запустив пальцы в волосы.

– Тропинин, просто поехали туда, где никого нет, – шепнула ему Алина, взяла за руку и сама повела к машине.

Эти двое не видели, как на причале за ними наблюдает пара больших грустных глаз, принадлежащих девушке, стоящей в спасательной тени. Среднего роста, с длинными темно-русыми прямыми волосами, забранными в низкий хвост, она казалась младше своего возраста, но была довольно хорошенькой.

На пальце у нее было почти такое же кольцо, как и у Кирилла.

Девушка наблюдала за тем, как Кирилл и красивая статная брюнетка садятся в его машину и снова целуются. Слез в ее глазах не было, но не выдержав, она прислонилась к холодной стене нависшего над ней здания.

Если сегодня и светили звезды, то из города их было видно совсем плохо.

* * *

Сложно было вспомнить, когда я гуляла ночью последний раз.

Беззаботно шагая по высокому узкому бордюру, я чувствовала себя маленькой девочкой, которой то и дело подмигивают фонари и сонно улыбаются здания. Антон шел рядом с вполне себе умиротворенным лицом и держал меня за руку.

В уютном парке, по которому мы прогуливались, людей не было, и на нас смотрели лишь деревья, стеной росшие вдоль дороги. Парк находился недалеко от моего дома, и отсюда были видны окна нашей квартиры на двенадцатом этаже – в отличие от прочих, в них горел свет, несмотря на поздний час.

– Интересно, кто опять в гостях? – спросила я задумчиво, глядя вверх.

– Я могу быть твоим гостем, – вставил Антон.

«Такой гость – в горле кость», – вспомнила я некстати изречение Леши. Помнится, он как-то имел неосторожность ляпнуть это при Крабе, который весь вечер разглагольствовал о том, как низко пало современное искусство вообще и литература в частности, а один он, дескать, поднять всю российскую словесность не в силах. Краб услышал фразу дяди и обиделся. Но он был не таким человеком, чтобы встать и по-английски уйти. Сначала папин друг-писатель затеял скандал, а затем заявил, что он будет гостить у нас до посинения, уточнив при этом, что до посинения Лешиного. Дядя тоже обиделся и заявил, что в таком случае он покинет этот, как он выразился, «хлев, в котором пасутся козлы», и Томасу пришлось бегать между ним и Крабом и мирить. В итоге спасло нас от такого «дорогого гостя» то, что Крабу нужно было ехать в столицу на презентацию очередного невероятного постмодернистского произведения.

Я рассказывала об этом Антону, и он, любивший истории о нашей семье, смеялся. Так мы и дошли до конца парка, продолжая держаться за руки, как какие-то подростки. На улице было тихо, спокойно, по-летнему беззаботно. Произошедшее на борту теплохода забылось, все обиды в эти минуты стерлись из памяти, и мы просто шли вперед, наслаждаясь друг другом, черничной ночью с высоким небом, неясным шумом города и даже приглушенным светом фонарей-охранников, которые словно стояли на страже безмятежности этого парка с чуть слышно шелестящими листьями.

Мы перешли дорогу, и теперь наш путь лежал во дворы. В одном из них я приметила карусель и попросила Антона меня покатать. Возражать он не стал, однако так меня раскружил, что вместе с каруселью закружилась и голова.

– Ты специально! – сердито сказала я, едва сошла на землю и ткнула пальцем в грудь Антон. Он перехватил мою руку и поцеловал запястье, подозрительно улыбаясь. Я отчего-то смутилась.

– Катя, давай поиграем, – прошептал он. – В Волка и Красную Шапочку?

– Ты мне это дело брось, – вырвала я назад ладонь и погрозила Антону пальцем. – Знаю я твои игры, Тропинин. Смотрела ваши умопомрачительные клипы.

– И как тебе наши клипы? – поинтересовался он между делом.

– Странноватые, – честно призналась я. – Картинка – цепляет, но есть в них что-то жуткое. Ты так красиво поешь, Антош, – коснулась я его щеки. – Ты мог бы петь чудесные песни о любви и о жизни, а ты выбрал ненависть и смерть.

Я замолчала, подумав вдруг, что могла ненароком обидеть его. Знаю я этих творческих личностей…

Они все с приветом. Чем больше творческая жилка, тем привет мощнее.

– Я подумаю, – серьезно кивнул Тропинин. – Значит, о любви… – Он задумался и уточнил:

– Что-нибудь приторно-сладкое?

– Почему если о любви, то значит «приторно-сладкое»? – возмутилась я. – Любовь, по-твоему, такая на вкус? Ты точно любил когда-нибудь? – поинтересовалась я невинным голосом. Антон попался на эту удочку.

– Любил, – живо ответил он мне.

– И какая была любовь к Алине? – поинтересовалась я вдруг, сама не зная, зачем.

– Ты напивалась когда-нибудь? – невпопад спросил Антон. Легкий ветерок встрепал ему волосы.

Мы остановились. Я глянула под ноги – мы стояли на тротуаре, прямо на детских «классиках», начерченных белым мелом на асфальте. Он – на четверке, а я – на двойке.

– До какого состояния? – уточнила я. Алкоголь не вызывал во мне восторга и трепета.

– До состояния, когда на утро не помнишь, что было.

– Только раз, когда ты довел меня на дне рождения Лизы, – сухо ответила я, не без оснований подозревая, что в жизни Тропинина такое случалось не раз, не два и даже не три.

– Моя любовь была такой, девочка моя, – слабо улыбнулся далеким воспоминаниям молодой человек. – Как алкоголь. Со всеми вытекающими. Сначала это был запрет. Тот самый, из мира взрослых, который так хочется нарушить. Потом восторг – не от алкоголя, а от самого факта, что смог. Что попробовал, что нарушил правила. Затем головокружение – алкоголь ударил в голову. А потом новый бокал, и еще один, и еще, и еще. И ты пьян. Весел, обманчиво свободен. Раскован. Не помнишь, что делал и зачем. Но чувствуешь, что было кайфово. А знаешь, что наступает потом? – внимательно посмотрел на меня Антон. – Похмелье. Однажды ты просыпаешься, не понимая, что делал и зачем пил. И в голове стучит отбойный молоток. И так хреново, Катя. Вот такой и была моя первая любовь. Яркой, пьянящей, с пропавшими воспоминаниями и мерзким пробуждением. Со вкусом помоев во рту.

Я вздохнула, убирая обеими руками непослушные волосы за спину. Слушать эти откровенные слова было страшно. Антон так говорил о своих чувствах к Алине, что мне показалось, будто бы ревность опустила мои ладони в ванну с холодной водой и кубиками ядовитого льда.

Я знала, что Алине не вернуть Антона, что между ними ничего нет и не будет, но слушать о чувствах к другой, пусть даже уже не чувствах, а воспоминаниях, было почти пыткой.

Ты же сама начала этот разговор. Терпи.

– Что с тобой? – спросил Антон.

– Ты так рассказываешь о том, что было между тобой и Алиной, что я чувствую себя совершенно ненужной.

– Глупости, – свел он брови к переносице, на которую падала причудливая тень.

– А если я окажусь твоим очередным алкоголем?

– Ты – шоколад, – погладил он меня по волосам. Это незамысловатое простое касание успокаивало.

– Это не изысканно. По-детски.

– Не неси глупостей, – вдруг рассердился вмиг Антон и выдохнул, словно успокаиваясь. – Кажется, мне придется кое-чему научиться.

– Чему? – подняла я на него глаза.

– Поднимать тебе самооценку. Раньше я этого никогда не делал. Но если мне придется тысячу раз повторить тебе, что ты – особенная, я повторю это. И заставлю тебя слушать. – Его тон был весьма серьезным. А в глазах летала неуловимая смешинка.

– А твоя самооценка наверняка зашкаливает, – проворчала я, уткнувшись лбом в его плечо на несколько секунд.

– Могу с уверенностью сказать тебе, что я лучше большинства людей, которых сам же встречал. Но не лучше тебя, Катя. А какой была твоя любовь к фотографишке? – спросил вдруг он без перехода, и я удивленно взглянула на его лицо. – С каким вкусом?

– Его зовут Максим, – напомнила я.

– Мне все равно, как его зовут, – отмахнулся блондин. – Ответь.

– Моя любовь к нему была-а-а… – Я задумалась. – Не знаю. Это было как… Как сияние солнца, когда лежишь летним жарким днем на песчаном пляже и слышишь, как волны бьются о берег. И в голове нет никаких мыслей. А когда открываешь глаза, то над тобой только километры неба. А вкус – вкус подтаявшего на солнце мороженого.

– Солнце – самый большой объект Солнечной системы. И ее центр. А кто тогда я?

Я хотела сказать, что он – моя Вселенная, но промолчала. Теперь его очередь мучиться.

Чтобы не отвечать, я наклонилась, подняла огрызок мела и нарисовала на асфальте кривоватую бабочку.

– Да, детка, – присел на корточки рядом с рисунком, освещаемым фонарем, Кей, – талант отца обошел тебя стороной. Дай-ка мне.

– И что ты собрался рисовать, талантливый наш? – в шутку обиделась я. Мне давно было известно, что рисовать – это не мое.

Мне ничего не ответили, но вскоре я увидела шедевр его живописи.

«Ты – моя», – гласила надпись на асфальте. Антон улыбался.

Он бы еще тебе на спине крестик нарисовал, как отметину, что ты – его собственность.

Отстань, почему ты вечно влезаешь в самые романтичные моменты?!

Потому что я чую – скоро тебя вновь обманут, милая, но крайне глупая Катя.

– А на что похожа твоя любовь ко мне? Какого она вкуса? – выдернул меня из мыслей негромкий обволакивающий голос Тропинина. Наверное, если бы я раньше услышала такой его голос, я бы и не поняла, кому он принадлежит – Антону или Кею.

– Чувства к тебе похожи на то… Когда сидишь на незнакомом берегу реки августовской ночью, – прислушалась я сама к себе и словно увидела эту картину. – Слышишь шум реки, шелест листьев, ежишься от легкого холода. Рядом тлеет костер и запах дыма витает в воздухе. И звезды в этой ночи мерцают как светлячки. И звездное небо отражается в темной глади воды. И в руках вода – родниковая. Чистая, свежая.

– И ты сидишь одна на этом берегу? – спросил Антон, словно подсмотрев мое мимолетное видение.

– Одна.

– А я?

– А ты сидишь на берегу напротив, – отвечала я.

– И мы всего лишь смотрим друг на друга? – почти прошептал он.

– А что нам остается делать? – пожала я плечами.

– Я могу переплыть реку, – предложил Антон искренне. – Я хорошо плаваю, – зачем-то уточнил парень, хотя я теперь и так уже знала, что когда-то он серьезно занимался плаванием и даже имел юношеский разряд. Возможно, если бы не его мама, Антон мог быть не знаменитым музыкантом, а знаменитым спортсменом. Как знать…

– Но я не хочу ждать, пока ты переплывешь эту реку, – возразила я, понимая, как странно звучит наш разговор. – Мы должны встретиться на середине реки.

– Ты умеешь плавать?

– Очень плохо, – призналась я.

– Но тогда ты можешь утонуть, – слишком серьезно подошел к моей фантазии Тропинин.

– Я постараюсь этого не сделать, Антон, – пообещала я.

Он вновь взял мою руку в свою, и мы пошли дальше, оставив тихий дворик с каруселью и «классиками».

– Знаешь, почему я стал плавать? – вдруг спросил Тропинин.

– Почему? – полюбопытствовала я.

– В детстве, когда мать с отцом еще жили вместе, мы всей семьей поехали на реку. Кирилл был на берегу, помогал матери, а я зашел дальше, чем следовало. Течение было быстрым, меня стало уносить. Я испугался, пытался выплыть, стал захлебываться. Начал тонуть.

Я сглотнула – о прежней жизни Антона я знала ничтожно мало, и эта его история, рассказанная обыденным голосом, страшила.

Видя мои глаза, парень лишь улыбнулся.

– Ничего страшного не произошло, даже и мать, наверное, не помнит об этом. Отец был рядом и помог мне, вытащил, даже ругать не стал. Мне было страшно, но я молчал. Боялся, что мать начнет кричать. Я никому этого не говорил, Катя, но с тех пор я страшно боялся воды. Даже в душ идти одно время не хотел, – ухмыльнулся он, и я представила картину, как мама заставляет маленького Антона идти мыться, а он упрямится и твердит, что никуда не пойдет. Наверное, это было забавно, но в эти секунды мне не было смешно.

– Ты стал плавать, чтобы побороть страх перед водой, да? – спросила я.

– Да. И я сделал это. – В его ровном голосе не было ни хвастовства, ни торжества – лишь сухая констатация факта. – С трудом, но я полюбил воду. И сам стал водой, – посмотрел он мне в глаза. – Забавно? Я стал своим страхом. Стать тем, чего боишься, – высшая форма самоистязания. Я в этом спец, – добавил Антон шутливо.

– Ты, – я осторожно перебирала слова в уме, – весьма необычный человек, Кейтон Тропинин.

Он одарил меня задумчивым взглядом.

– Многие даже во взрослом возрасте не могут справиться со своими страхами. – Я вспомнила и о своей собственной гемофобии – панической боязни крови. Наверное, для Антона вновь оказаться в воде было сродни тому, если меня попросят умыть руки и лицо в крови.

– Ерунда. Просто всегда нужно знать, к чему стремишься. Вот и все, – отвечал он и со вздохом констатировал:

– А вот и твой дом.

Мы действительно уже пришли и стояли напротив подъезда, около которого были наставлены машины. Какие-то умники припарковались прямо посреди дороги, разделяющей дом и двор. Черные бока здоровых машин лоснились под желтым неживым электрическим светом.

– Ты точно хочешь домой? – с сожалением спросил Антон.

– Да, точно. Я не была дома несколько дней.

– А завтра? Завтра мы встретимся?

Я улыбнулась. Все во мне требовало сказать ему: «Нет», отомстить, помучить, и я произнесла лишь:

– Не знаю.

– Это намек? – внимательно посмотрел на меня Тропинин.

– Намек на что?

– На то, чтобы решал я, раз ты не знаешь?

– Может быть, и так.

– Твоя сумочка осталась в моей машине, – сказал Антон с радостной улыбкой, и я поняла, что он специально не напоминал мне об этом. Чтобы у него был повод для встречи.

Продуманный мальчик. Ты смотри, Катюша, тебе как раз такой и нужен. Ты будешь головой вертеть, на облачка засматриваться, а он станет заниматься организацией вашего быта. Идеально.

– Я могу принести твою сумочку завтра, – предложил хитро Тропинин.

– Хорошо, – кивнула я, заранее радуясь новой встрече.

– Договорились, – серьезно сказал Антон, и уголки его губ чуть поднялись, словно в тщательно скрываемой улыбке. – Идем, Катя, провожу тебя до квартиры.

– Какой ты благородный, – хихикнула я, разрешая взять себя под руку.

– Адекватный, – возразил парень.

Я открыла тяжелую дверь, и мы вошли в подъезд. Лифт, слава богу, работал, и это, кажется, огорчило Тропинина – он был бы не прочь застрять в нем на пару часиков.

Однако не успели мы с Антоном выйти из лифта, как на нас уставились двое весьма накачанных молодых мужчин в черных костюмах, которые едва ли не трещали по швам. Из-под ворота пиджаков у обоих тянулась к ушам витая проводная гарнитура.

Качки стояли по бокам от двери нашей квартиры, словно охраняли ее. И выглядели не слишком приветливыми. Увидев, куда мы направляемся, они отрицательно покачали головами, мол, нет, нельзя.

– Что это значит? – нахмурился Антон, шагнув вперед и как-то инстинктивно, что ли, заслоняя меня. – Кто вы такие?

Один из охранников буркнул по-английски, что русским он не владеет.

Я озадаченно почесала нос, думая, что бы им ответить и вообще, может быть, стоит позвонить в дом родной и узнать, что это за мужики трутся около нашей двери и не пускают в квартиру. Тропинин же отреагировал на происходящее быстрее. И тут мне довелось лицезреть хоть и короткую, но весьма забавную миниатюру, в которой милый хороший Антон превращался в высокомерного невыносимого Кея.

Парень тряхнул рукой, словно смахивал прилипшую паутину, и одарил мужиков в костюмах весьма красноречивым заносчивым взглядом. Что ни говори, но искусство унижать взглядом дано далеко не всем.

– По какой причине мы не можем попасть в нашу квартиру? – явно забыв, что это моя квартира и моих родственников, на хорошем английском поинтересовался мой спутник. Голос его был неспешен и мрачен, а на лице было написано что-то вроде отвращения.

Мужчины переглянулись. Не скажу, что тон и взгляд Тропинина пробрал их, но, по меньшей мере, сорвал пленку невозмутимости с их лиц.

– Простите, но вы не входите в список гостей, – почти вежливо ответили ему.

– Покажите мне этот список, – ничуть не смутился Тропинин.

– В этот список входит только один человек.

– Кто?

– Вас это не касается.

Кейтон начал злиться. Я видела это по его лицу, а потому тронула за плечо.

– Успокойся, Антон. Я просто позвоню домой и узнаю в чем дело.

– Они меня раздражают, – заявил он, глядя прямо в глаза одному из типов, охраняющих по какой-то причине нашу дверь. – Почему ты должна спрашивать у этих придурков разрешения, чтобы попасть в собственный дом?

В этот момент телефон, который был в заднем кармане его джинсов, завибрировал – я услышала короткий характерный звук, а вот охранники, кажется, этого не услышали. Видя, что Антон вдруг резко завел руку за спину – с целью достать телефон, разумеется, они вдруг оживились, явно подумав о другом. Я и глазом моргнуть не успела, как они молниеносно выхватили пистолеты и нацелили на Тропинина.

У меня сердце в пятки ушло, а на лице Кейтона не дрогнул ни один мускул.

– Сэр, не делайте резких движений, – предупредительно сказал один из мужчин все на том же английском, второй же в это время что-то спешно заговорил в рацию. – Пожалуйста, поднимите руки вверх и медленно повернитесь спиной.

Антон одарил охранников еще одним весьма красноречивым взглядом. Кажется, он хотел сделать что-то другое, но посмотрел зачем-то на меня и выполнил их требование, подняв вверх руки, одна из которых сжимала телефон – именно его бдительные мужики и приняли за оружие.

Убедившись, что Тропинин не представляет опасности, они вновь попросили нас уйти.

– Пошли, – схватила я его за рукав и потянула к лестнице. Люди с оружием, мягко говоря, нервировали. Правда, больше я боялась не за себя, а за Антона, которому страсть как не нравилось подчиняться чужим правилам.

– Вот ублюдки, – прошипел он этажом ниже.

– Перестань, – ласково погладила я его по ладони. – Вышло недоразумение. Я сейчас Леше позвоню – как самому адекватному, – пояснила я свой выбор.

Дядя взял трубку не сразу, и голос у него был не сказать, чтобы самый счастливый. Верный признак незваных гостей.

– О, это ты, – обрадовался мне Алексей. – Как дела, Катька? Охомутала своего принца? Я тебе еще раз скажу – это самый лучший вариант для тебя, – нудно завел он старую шарманку, наверное, думая, что я все еще в доме у Валерия. Очень уж ему приглянулся тот факт, что Антон – парень небедный. Меркантильный до мозга костей дядя педантично напоминал мне о том, что Тропинин – шанс всей моей жизни и от души советовал не упускать его.

– Хватит, – покосилась я на «самый лучший вариант», стоящий рядом, и не понимая, слышит он слова дяди или нет.

– Что значит – хватит? – громко возмутился тот. – Я забочусь о твоем будущем! Мне не улыбается связаться родственными отношениями с каким-нибудь нищебродом, максимум которого – однокомнатная в ипотеку на триста лет! А Антошка парень с обеспеченным будущим! Ты только подумай о перспективах, Катька. Хватит прятаться, выйди к своему принцу и дай ему помочь нашей семье! Обеспеченная племянница – обеспеченный дядя, – закончил он свою речь выразительно.

– Давай поговорим об этом потом, – рассердилась я. – Вообще-то мы стоим под дверью.

– А чего под ней стоять? – удивилась трубка. – Заходите, я вас блинчиками угощу. Я же тут за кухарку. Или, – спохватился Алексей, и голос у него стал издевательски-понимающий, – вы постигаете азы подъездной магии? Так тебе надо было ключ от чердака взять, – дал он «дельный» совет.

– Глупый ты, Леша, и шутки у тебя глупые, – косясь на странно улыбающегося Антона, пробурчала я. – Мы не можем попасть домой. Нас не пускают.

– А-а-а, – догадался он наконец. – Охрана итальяшки. Уно моменто, – почему-то перешел дядя на итальянский. – Сейчас все решим в лучшем виде.

– А что происходит? – никак не могла взять в толк я.

– Нашествие гостей происходит. Благодари своего несносного папашу, Катька. Как увидишь, так и скажи: «Спасибо тебе большое, отец родной!». И в пояс поклонись. Это по его вине в нашей квартире вечно тусуются ненормальные всех сортов. Позавчера Славон с дружками зависали, вчера бомжи, которые себя за художников-авангардистов выдают, лакали чуть ли не с пола, сегодня этот макаронник приперся.

Леша велел нам шагать в квартиру, заявив, что сейчас во всем разберутся.

– Вот и все, – улыбнулась я Антону, убирая мобильник от уха. – Пойдем? Хотя я могу дойти и одна. Уже совсем поздно.

– Я с тобой. Прослежу. Стой, Катя, – вдруг схватил он меня за плечо, развернул к себе, прижал к стене и поцеловал. И я не могла противиться этому – обняла в ответ, подавшись к нему всем телом, словно ища защиты. Я запустила пальцы в его волосы, растворяясь во все еще непривычных объятиях…

Но поцелуй длился недолго – несколько ударов сердец, не более. Пришлось подниматься наверх – входная дверь открылась, и на лестничной площадке раздались веселые голоса, среди которых я узнала голос собственного отца.

Мы прошли мимо погрустневшей охраны, которой было велено нас пропустить, и Антон, входя в квартиру, улыбнулся широко и показал мужчинам средний палец. Я ткнула его в бок.

– Что ты как маленький ребенок.

– Зато весело, – подмигнул он мне.

А в прихожей нас уже ждали Томас с завязанными сзади на какой-то невнятный шнурок волосами и облаченный по обыкновению своему в клетчатую рубаху и двое незнакомых мужчин, которые в антураже нашего коридора смотрелись весьма чужеродно – как бабочка на пирате. Первый – весьма невыразительный, довольно высокий, но тщедушный тип лет сорока с совершенно скучным, почти брезгливым выражением лица, с зализанными набок волосами мышиного цвета. Угольно-черный костюм в серую тонкую полоску, галстук скупого пыльного цвета и деловые часы на тощем запястье – то ли настоящие, фирменные, то ли искусная подделка – дополняли образ этакого въедливого офисного работника. Он стоял позади и был скорее фоном, на котором сиял второй гость – невысокий худощавый и загорелый мужчина лет шестидесяти, с шикарными усами, орлиным профилем, залысинами и золотыми яркими печатками на длинных пальцах. Он был подвижен, востроглаз и неуловимо элегантен. То ли дело было в весьма дорогой на вид и ладно скроенной одежде, то ли в личном очаровании, смешанном с импульсивностью и жизненной силой. Вероятно, в далекой молодости этот человек был весьма хорош собой и пользовался успехом у женщин. Впрочем, и с возрастом подобные типы не перестают обращать внимание на дам, предпочитая купаться в их внимании.

Я первой поздоровалась – на английском. Антон настороженно кивнул. Он, в отличие от меня, не обладал иммунитетом на появление самых разных гостей в нашем нескучном доме.

– Джино, это моя дочь Катрина! – радостно заговорил Томас. Приглядевшись, он увидел Антона и добавил еще более радостно: – И мой зять. Музыкант, – панибратски положил он руку на плечо Тропинину. – А это – Джино Бартолини, мой замечательный итальянский друг и почитатель!

Итальянец, смеясь, что-то быстро и радостно затараторил, и переводчик сказал скучным гундосым голосом:

– Господин Бартолини очень рад знакомству с вами. Особенно с такой очаровательной молодой девушкой, как вы, Катрина.

Дабы показать, как он рад, господин Бартолини заключил в объятия сначала меня, бурно расцеловав в обе щеки, а затем и Антона. Я думала, что он начнет вырываться или хотя бы состроит невыносимую рожу, но тот был спокоен, как танк, и приветливые объятия незнакомого итальянца воспринял как должное – вытерпел, что называется.

Господин Бартолини походил на настоящий вихрь. Он много, со вкусом жестикулировал, громко и эмоционально говорил – с этаким надрывом, и вообще его казалось слишком много для нашей прихожей. Он словно занимал все ее пространство, потеснив даже Кея и Томаса.

– Вы очень напоминаете ему дочь, – продолжал переводчик нудно и гундосо. – У вас невероятные глаза. В них много света. Вам повезло, юноша, – было адресовано уже Тропинину, и тот лишь кивнул, как бы говоря: «Я знаю».

Итальянец радостно оскалился мне, и я робко улыбнулась в ответ, думая о том, что это, конечно, здорово, но не пора ли ему покинуть наш дом?

– Ну что же мы стоим в гостиной? – засуетился Томас. – Прошу, проходите, проходите! Мы с Джино обсуждаем важнейшие проблемы – воспитания художественного вкуса и эстетического освоения современного мира изобразительного искусства молодежью. Ведь далеко не все такие тонко чувствующие, как Антон, – пожаловался папа, видимо, вспомнив, как тот восторженно говорил о его работах.

– Куда уж нам, – пробурчала я. Подумать только! Дочери не было дома несколько дней, она жила непонятно у кого, а он и не чешется! Все об искусстве разглагольствует!

– Дело в том, Джино, что дочь категорически не разбирается в моем творчестве, – уже обращался к гостю отец, – и в творчестве моих современников, – добавил он с долей некоторого презрения. Как я уже говорила, Томас считал себя истинным гением, а вот своих коллег, хоть и уважал, частенько обзывал «бездарными детьми профанации».

Итальянец засмеялся, ударил в ладони и что-то стал весело говорить, и уже через несколько секунд его переводчик проскрипел:

– Мужчины – творцы, а женщины – музы.

Томас согласно закивал. Антон хмыкнул в кулак. Я нахмурилась.

– Это еще почему? Среди женщин много талантливых творцов в разных сферах искусства, – вполне себе искренне возмутилась я такому повороту.

Переводчик загундосил. Итальянец что-то продекламировал на родном, непонятном мне, но звучном языке, и нам вновь дали перевод:

– Искусством должны заниматься мужчины! Ведь искусство – это вечная женщина, которой нужны самые опытные и нежные любовники! А для женщины быть собой – уже искусство.

– Per amore dell’arte! – провозгласил Томас громогласно и захохотал. К нему присоединился гость и даже предатель Тропинин. Им всем троим отчего-то стало жутко весело, как будто они знали какую-то неподвластную мне тайну.

– Из любви к искусству, – дал перевод тщедушный тип в костюме в полоску, почему-то ухмыльнулся и пояснил: – В итальянском языке искусство – arte – существительное женского рода.

Я покачала головой. Собрались тут… искусствоведы.

– Но что значит быть собой? Что значит «искусство быть женщиной»? – начал с вдохновением развивать тему Томас. – Быть хранительницей очага, боевой подругой, богиней в пос… Ах, Катенька, – махнул он рукой, отчего-то засмущавшись, – не слушай и отойди в сторонку, когда взрослые разговаривают.

Я, наверное, едва ли не побагровела от возмущения. Итальянец с умилением посмотрел на меня и заговорил.

– Господин Бартолини говорит, что вы – вылитая Доминика, – сказал переводчик и пояснил:

– Доминика – дочь господина Бартолини.

– Любить – это тоже искусство, – продолжая тему, сказал Антон, глядя при этом только на меня. – Самое сложное.

– Все верно! Я любил своих женщин, как произведение искусства! – тотчас согласно вскричал гость.

– А я – как само искусство, – тихо, почти неразборчиво проговорил Антон.

– Верно мыслишь, сынок! – обрадовался Томас. – Не желаешь присоединиться к нашему обсуждению? – с широкой улыбкой посмотрел он на Тропинина, пребывая в явном восторге от визита господина Бартолини.

– А почему ты меня не зовешь? – сдвинула я брови. Начинается! Ну, как всегда. Вообще обнаглели!

– Катенька, – беспомощно улыбнулся Томас. – Ты же совершенно ничего не смыслишь в современном искусстве.

Я чуть кулаки от негодования не сжала.

– Приглашаю в лагерь тупых, – раздался с кухни недовольный голос Алексея, которого, видимо, тоже не приняли в ряды ценителей живописи новой эпохи. – Трижды постучать головой об косяк. Вход по паролю: «Я чмо».

– Захлопнись, – посоветовал с улыбочкой младшему брату Томас и, схватив обоих гостей под руки, потащил в свою комнату, обставленную еще более устрашающе, чем гостиная. – Катенька, помоги Алексею, – крикнул он напоследок, и я едва расслышала его из-за раскатистой речи итальянца, который докопался до Антона.

Вот так Кейтон и попал к нам в гости во второй раз.

Я только головой покачала и пошла на кухню, к дяде. Судя по всему, Нелли не было, а Эдгар, как и всегда, заперся в своей комнате. По сведениям сестры, брат усиленно переписывался с некой девушкой из Владивостока. На нее было жутко интересно взглянуть нам обеим, но пока что этого сделать не удалось.

На кухне было светло и уютно – как и всегда.

– Прилетела пташка на крыльях любви, – встретил меня Алексей, в кружевном передничке хлопоча над плитой. Судя по всему, он готовил угощения для господина Бартолини.

Я села за стол, налив горячего чая, понимая, как за прошедшие дни соскучилась по родному дому.

– Молодец, племянница, горжусь, – продолжал Леша, ловко переворачивая блин в сковороде. – Привязала к себе этого добра молодца.

– Антона? – уточнила я.

– А у тебя много добрых молодцев? – насмешливо спросил дядя. – Смотри, Катька, не упусти парня, – вновь в тысячный раз за последние дни напомнил он мне и продолжил свою любимую песню:

– Я тут пробил по своим каналам, эти Тропинины – люди далеко не бедные и влиятельные.

– Отстань ты от меня, – искренне возмутилась я, все еще, кажется, не осознавая, что происходит со мной и моими чувствами и как так получилось, что Антон вновь у меня дома, сидит за стенкой и обсуждает что-то с моим отцом и итальянским эксцентриком, охрана которого караулит нашу дверь. – Лучше скажи, кто это? – шепотом спросила я.

Леша фыркнул:

– Сумасшедший, кто еще.

– Почему ты так решил? – удивилась я.

– А кто еще будет любоваться на работы твоего папочки и восхищаться, как же гениально написано? – резонно заметил дядя. – Ну а вообще это итальянский миллионер, – усмехнулся Леша. – Он как приехал, представился, так я его имя сразу «погуглил» и просто впал в афиг, – не изживала себя в его речи привычка использовать жаргонизмы. – Из семьи потомственных богатеев. Получил капитал от своего папочки и продолжил семейное дело – что-то связанное с недвижимостью. Сейчас управление передал то ли детям, то ли внукам, а сам ездит по миру и занимается меценатством. Грехи, наверное, замаливает, – хмыкнул Леша.

– Какие грехи? – удивилась я.

– Раз итальянец и богатый, наверняка связан с мафией. Коза ностра и все дела, – заявил бескомпромиссно Леша. – «Крестного отца» смотрела?

– Книгу читала.

– Ну вот. Представляешь тогда, кто это?

– Глупости, – возмутилась я. – Ты как Нинка, на всех наговариваешь!

– А ты как ребенок, всему веришь, – не остался в долгу дядя. – А ну-ка, помоги накрыть на стол. Будем потчевать дорогого гостя экзотическими блюдами, – с грохотом бахнул он на стол банку с огурцами, заботливо засоленными бабушкой.

– Думаешь, ему понравится? – скептически оглядела я банку.

– Понравится – не понравится, не в этом вопрос, – подмигнул мне дядя. – Главное – удивить. Экзотика – слабость богатых, – наставительно заметил он с таким видом, будто сам ворочал миллионами. – Ибо удивить того, кто видел все – очень сложно.

– Удивляй-удивляй, – только и оставалось проворчать мне.

Я помогла дяде, а после была сослана в комнату Томаса. Честно говоря, я устала и хотела спать, но еще больше мечтала остаться с Антоном наедине.

Когда я вошла в комнату, разговор был в самом разгаре. Папа устроил презентацию Тропинину. Глаза его блестели, он махал руками, и атмосфера вокруг него была взбалмошно-вдохновенная.

– Дорогой мой друг Джино, Антон не только ценитель искусства, – вещал важно папа, – но и музыкант, и музыкант, смею заметить, популярный!

– Господин Бартолини говорит, что вкладывал деньги в музыкальную индустрию, – говорил, между тем, как робот, гнусавый переводчик, – и поэтому очень уважает музыкантов.

– Только тот, кто умеет слушать музыку, сможет стать ее проводником в человеческий мир, – поднял указательный палец вверх Томас, и на какое-то мгновение мне показалось, что музыка – это загадочное существо, живое и весьма странное. Как Тропинин. – А еще Антон талантлив, как же без этого! Поцелован музой, окрещен талантом, вдохновен самой жизнью!

Я чуть не закатила глаза. У «поцелованного музой» едва заметно дернулся уголок губ. Я, присев рядом, незаметно коснулась его крепкого предплечья. Он же в ответ сжал мою ладонь.

– Талантливый музыкант! – вскричал итальянец, и в его вроде бы добродушном взгляде появилось что-то хищное и хулиганское. Наверняка ему, человеку богатому и влиятельному, имеющему дело с индустрией шоу-бизнеса, не раз и не два представляли «талантливых». – Великолепно! Пусть он сыграет мою любимую песню!

– Какую же, позвольте узнать? – полюбопытствовал Томас. Он, как и всегда, пребывал в блаженном неведении, считая, что миллиардеру крайне интересно слушать о чьих-то талантах.

– Разумеется, «Вернись в Сорренто», – сказал гундосее, чем обычно, переводчик, выслушав эмоциональную речь итальянца. – Пойте, – велел он Тропинину. – Господин Бартолини не любит просить дважды. Но, – поднял палец вверх мужчина, копируя итальянца, – он любит караоке.

Злая Катя внутри меня зааплодировала. Это ж надо, великому Кею приказали петь!

Сейчас чье-то ЧСД пойдет трещинами и развалится.

Однако лицо Антона оставалось вполне себе спокойным.

– Это, как бы сказать, – замялся на мгновение Томас, – сынок играет тяжелый рок.

Переводчик едва заметно поморщился – видимо, подобную музыку не ценил, однако вновь перевел слова папы своему шефу.

– Тяжелый рок! – восхитился господин Бартолини еще больше и даже вскочил. – Я люблю любой рок! И тяжелый и легкий! Тогда я хочу Лучо Баттисти! «Моя вольная песня»! – И он напел ее на родном языке.

– Никогда не слышал, – покаялся Томас.

И не услышишь, папочка. Кое-кто настолько высокомерен, что играет только за деньги, ха-ха.

– Но ведь прекрасного на свете так много, а я один, – сам себя оправдал папа. Он никогда не страдал заниженной самооценкой. – Сынок, споешь? И я послушаю.

– Томас, я попадаю в ваш лагерь, – отозвался Антон задумчиво. – Не знаком с творчеством Лучо Баттисти.

Гость с усмешкой посмотрел на Кея.

– Господин Бартолини крайне не любит, когда его просьбы остаются без внимания, – с явственным намеком сказал злорадно переводчик. – Вы же гениальный, – добавил он. – Наверняка сможете исполнить «Вольную песню».

– В нашем доме желание гостя – закон! – не унывал совершенно и Томас. – Сейчас мы что-нибудь придумаем, и мой итальянский друг непременно услышит то, что хочет, – и он крайне очаровательно улыбнулся своему Джино, подняв вверх оба больших пальца.

С одной стороны мне было смешно наблюдать за Антоном, но с другой – стало за него обидно. Из-за чрезмерной похвалы Томаса этот Бартолини думает, небось, что ему Кея пихают в качестве протеже – мол, посмотрите, какой он гений от рока.

– У нас же были гитары? – спросила я невинным тоном. – Может быть, Антон послушал бы эту песню в Интернете, а после спел под аккомпанементы?

– О! Именно! – щелкнул пальцами папа. – Отличная идея, Катенька!

– Гитары? Во множественном числе? – приподнял бровь Антон. Тот факт, что сейчас его талант будут эксплуатировать, он словно и не заметил.

– У нас завалялась парочка, – шепотом отвечала я, разочарованная его спокойным выражением лица. А где звездные капризы? А где знакомая презрительность во взгляде? А где мерзкая холодная улыбочка?

Катя, Катя, разве так себя ведут влюбленные девушки?

Может быть, у меня бабочки не все воскресли.

А ты злопамятнее, чем я думала. Пусть наш мальчик тут, как клоун, с гитаркой поскачет, верно?

Антон отчего-то смотрел на меня крайне насмешливо. Так, словно читал все мои мысли.

Своей гитары у нас, естественно, не было, лишь хранилось в кладовке старое электронное пианино, на котором я когда-то занималась. Зато гитары – и не только их – оставляли случайно наши нескончаемые гости, среди которых в свое время были и любители бардовской песни, и длинноволосые рокеры старой школы, и интеллигентный музыкальный квартет, и дирижер местной филармонии, и едва ли не половина его оркестра. Кого только не видел наш дом за последние пятнадцать лет.

Гости не только музицировали на радость Томасу и назло соседям, но также частенько оставляли свои драгоценные инструменты. Конечно, они за ними возвращались, ибо для музыканта нет ничего важнее, однако парочка гитар так и осталась у нас. Помнится, на одной из них не так уж и давно играл Келла, а Нинка сидела рядышком, положив ему голову на плечо, и слушала.

Господи, какое чувство дежавю… Если она сейчас увидит Антона в моем доме, ее приступ нескончаемого бешенства хватит! А после – родимчик, как говорит дядя Боря.

– Гитары… Неплохо, – кажется, что-то решил Тропинин. – Переведите, – спокойным, но не терпящим возражения тоном обратился он к помощнику господина Бартолини. Я только чуть рот не открыла от удивления. Зато Томас засиял, как начищенный пятак.

– Я подготовлюсь к выступлению – это не займет много времени. И спою.

Щуплый переводчик весьма недобро глянул на музыканта, посмевшего ему приказывать, но все же передал эти слова итальянцу. Тот согласно закивал.

– Господин Бартолини безмерно счастлив и ждет концерта, – пресным голосом сообщил переводчик.

– Ох, Джуно, мой друг, – фривольно положил итальянцу на плечо руку Томас. – Нас ожидает чудное квартирное выступление. Только вот наверняка нам начнут мешать. Знаете ли, Джуно, у нас крайне чувствительные соседи! – стал жаловаться Томас. В последнее время, после того, как его в очередной раз назвали сатанистом, а нашу квартиру – берлогой ужаса, это стало его коньком. – Не знаю, как в Европе, в благословенной солнечной Италии, а вот в нашей замшелой России к искусству относятся с неуважением и предубеждением. Особенно если искусство выходит за границы рамок их сознания… Ну или просто громкое.

– Ты серьезно сделаешь это? – тем временем шепнула я Тропинину, ожидая, честно говоря, отказа.

– Я музыкант, – тихо ответил он мне, беря за руку и вежливо кивая миллионеру, словно обещая, что желание того исполнится.

Мы вышли в коридор.

– Показывай свои гитары, – решительно произнес Антон, глядя на меня, не мигая, как кошка на добычу. Стояли мы почти вплотную.

– Они не мои. Их, знаешь ли, у нас забыли. А лежат они в кладовке, – улыбнулась я.

– Жестоко вы с инструментами, – тронула его губы легкая улыбка-усмешка, и я не знала, шутит ли он или говорит всерьез. – Веди, Катя.

– Следуй за мной, мой рыцарь, – фыркнула я, отчего-то избегая смотреть парню в глаза. Как будто знала – посмотрю один раз и не смогу отвести взгляда; буду очарована им и сделаю все, что он захочет.

Около незаметной двери, ведущей в крохотную кладовую, более похожую на свалку ненужных вещей, куда я старалась без надобности не заглядывать, боясь расчихаться от пыли, Антон внезапно остановил меня и, положив руки на плечи, поцеловал – коротко, неспешно, просто, без изысков, но разбудив во мне миллион чувств. Губы горели, а в руках появилась слабость. И я хотела продолжения, но Антон уже отстранился с довольным лицом, как будто бы зная, что происходит со мной, и уверенно открыл дверь.

Вот же сволочь! Он меня дразнит!

– Прошу, девочка моя, – галантно пригласил меня войти первой Антон. – Тебе понравится моя импровизация, – добавил он зачем-то и ласково провел рукой по моей щеке. Я хотела коснуться его лица в ответ – просто чтобы понять, что он – не фантом, не призрак, не видение, но… Нам помешали.

За спинами раздалось выразительное цоканье. Неподалеку от нас, прислонившись спиной к косяку и скрестив на груди руки, стоял в весьма выразительной позе Алексей. В глазах его было то ли осуждение, то ли возмущение с толикой восхищения.

– Чего? – смутилась я – взгляд дядюшки едва ли не сверлил насквозь.

– Того, – передразнил меня он. – Вот, значит, как. В кладовку пойти решили. Для импровизаций. Больше мест никаких нет, как кладовка.

– Ты о чем? – не сразу поняла я.

– Да так, о своем, о девичьем, блин. Борщ вам сварил, не знаю, как предложить. – Леша театрально вздохнул. – Катя, у тебя комната свободна, там бы могли… кхм… обосноваться, импровизировать вволю, – покачал головой дядя. – Зачем в кладовке-то прячетесь?

– Не прячемся мы там!

Я покраснела, поняв, на что так усиленно намекает родной дядя. Лицо же Тропинина осталось невозмутимым; более того, мне показалось, что ситуация его искренне потешает.

– Ладно, Катька, она как ребенок, но ты-то, друг мой, уже взрослый человек, опытом обремененный, так сказать, – укоризненно обратился дядя уже к Антону, до которого смысл его слов дошел гораздо быстрее. – Объяснил бы, что в кладовке – тесно и неудобно. И жутко пыльно. Там ведь наша королевишна не изволит убираться. Это я тут вместо прислуги, – не смог не добавить Леша, искренне считающий, что весь дом держится исключительно на его плечах, тех самых, на которых накинут очередной брендовый пиджак. – И готовлю, и убираю, и скоро, наверное, трусы за ними всеми стирать начну. На руках. Потому что машинка барахлит.

– Леша, да хватит уже, – рассердилась я. – Если я отсутствовала некоторое время, это не значит, что я ничего не делаю!

– Ой, Катька, не причитай. И вообще, Антон, – не слушая меня, обратился к парню дядя. В голосе его сквозило неприкрытое ехидство. – Я, конечно, все понимаю, дело молодое, да и я не безгрешен, и экстрим уважаю, но ты не борзей так. Ее отец хоть и лох, – обласкал он старшего брата, как мог, – но дома, да и я, как-никак, дядя родной. Я не то, чтобы поборничек нравственности, – хмыкнул Леша, совершая странные пасы в воздухе одной рукой, – но это же наша Катька. За ней только глаз да глаз.

– Я понял, – чуть склонил голову Антон. Нет, серьезно, ему это нравится! Его это веселит!

– Леша, – каменным голосом произнесла я, устав слушать этот бред. – Мы пришли за гитарой.

– Как же, – не поверил, естественно, тот. – Теперь это так называется, – растянулись его губы в ехиднейшей из улыбочек, – поиграть на гитаре. Постучать ложками. Погреметь маракасами. – И он сам, довольный своей шуткой, заржал.

– У тебя совсем ум за разум заехал, – устало проговорила я. – Мы пришли за гитарой. Потому что итальянский гость попросил Антона ему сыграть.

– Отмазывайся-отмазывайся, – явно не поверил родственник и, окинув нас последним подозрительным взглядом, ушел.

– А мне нравится ход мыслей твоего дяди, – шепнул мне на ухо Антон и зачем-то подул сзади на шею – я высоко заколола волосы заколкой, и теперь лишь несколько тонких прядей обрамляли лицо и касались скул.

– Вы оба – идиоты, – прошипела я, резко обернувшись. – Иди и выбирай гитару.

– А если у меня аллергия на пыль? – веселился он, явно припомнив слова дяди.

– У тебя она на лимоны была! – припомнила я.

– Моя самая большая аллергия – на глупость, – шепнул мне Кей и тихо засмеялся.

– У тебя с печенью все в порядке? – буркнула я. – Говорят, когда аллергия, с нею проблемы. Пьете, господин Тропинин? Или наркотиками балуетесь? – положила я ему руку на плечо. Никогда не прощу ему, что он курил травку! И подозреваю, не один раз, и не только ее!

Господи, Катя, это музыканты. Они на воде сидеть должны, что ли?

Ну не на кокаине же!

– Мне так нравится твоя заботливость, – я не знала, шутит ли он, или говорит серьезно.

– Выбирай уже гитару, Антон, – вздохнула я. В кладовке их было две. Поскольку в гитарах я не разбиралась, они казались мне похожими, но вот Тропинин, видимо, знал в них толк, ибо заинтересованно сначала взял в руки одну, затем вторую. Провел пальцами по струнам, извлекая звук, осмотрел внимательно, почти с любовью.

Первую, с корпусом из черного дерева, на котором был изображен аэрографический паук с ангельскими крыльями, он со вздохом отложил в сторону. Вторую – более простую на вид, даже чуть потрепанную, с корпусом из красного дерева, на котором были чьей-то щедрой рукой нацарапаны значки анархии, портрет девушки и пара бунтарских надписей, он из рук больше не выпустил – выбрал ее.

– Паук не понравился? – уже в своей комнате, стоя перед сидящим на моем диване Антоном, легкомысленно спросила я. Мне казалось, он выберет первый инструмент, более стильный и новый.

– Никогда не играл на Yairi, – признался светловолосый парень.

– Что это? – заинтересовалась я, отодвигая ногой стопку манги под стол. Отчего-то не хотелось, чтобы аккуратный Антон, у которого в комнате царил порядок, подумал, что мы с Нелли – запущенные неряхи.

– Японская компания, производящая гитары. Их мало экспортируют из Японии, поэтому достать сложновато, – пояснил Тропинин. Его взгляд был полон восхищения, да и вообще, как я потом заметила, к гитарам он относился куда более бережно, нежели к людям, и это даже стало моим маленьким глупым поводом для ревности.

– Но вообще любопытно, – продолжал он задумчиво. – Видимо, я не скоро перестану поражаться твоему дому, Катя.

– Поясни, – потребовала я.

– У вас в чулане…

– Кладовке, – поправила я его, но Тропинин будто не слышал.

– … хранятся две потрясающие гитары, – он почти нежно провел ладонью по грифу. – Yairi и Taylor. Отменные модели. Просто лежат. Без дела, Катя. Понимаешь? Просто. Лежат. Без. Дела. В чулане. А, черт, это же… – он замолчал, видимо, не желая говорить при мне нецензурные выражения – такой невыносимой казалась ему эта крамольная мысль.

Я села рядом.

– А если обе гитары такие классные, как ты выбрал?

– На «тейлоре» играл какой-то мудак, – самодовольно заявил Антон.

– Почему же? – заинтересовалась я.

– Малышка поцарапана.

– Просто ее забыли у нас лет так пять назад, – улыбнулась я ему нежно и слегка помрачнела. Лица того, кто оставил эту гитару, я и не помнила, зато помнила тот день, когда он появился в нашем доме. Но об этом я не хотела сейчас и думать. – И на ней много кто играл.

– Не понимаю, как можно забыть гитару. Я не доверяю таким людям. Оставить гитару – это как оставить… – он вновь замолчал, зачарованно смотря на гитару.

– Животное? – предположила я. – Предать его?

– Предать можно равного или вышестоящего. Инструмент – нечто больше, чем животное. Это продолжение музыканта, – пояснил мне Антон совершенно серьезным голосом свою позицию. – Это равносильно предательству самого себя.

Тропинин улыбнулся – и опять я не понимала, шутит он или говорит всерьез. Все-таки мне предстоит еще многое узнать об этом человеке.

И я хочу узнать его так хорошо, как он знает себя.

Несколько минут Антон увлеченно настраивал гитару на слух. А я искала нужную песню в Интернете. Вскоре мой палец коснулся кнопки «плей», и комната наполнилась приятной музыкой. «Моя вольная песня» была довольно старой, но красота ее за годы существования никуда, естественно, не делась.

Антон слушал внимательно, и мне даже казалось, что видит он не кадры из видео, а ноты, вылетающие за пределы экрана.

Мы прослушали песню трижды, без остановок, и за это время мой светловолосый музыкант ни разу ничего не сказал. Он то ли запоминал, то ли пытался вникнуть – но не в слова, а в само звучание, в его глубинный эмоциональный уровень.

На его лбу появились едва заметные морщинки, в глазах – новое незнакомое выражение. В эти минуты мне открывался совершенно другой человек, тот, кого я не видела в незаметном рассудительном Антоне, не замечала и в эпатажном самовлюбленном Кее. Да, я прекрасно знала, что этот человек – музыкант, что он отлично играет на нескольких инструментах, здорово поет, много репетирует, выступает, записывается в студии, но я не осознавала, наверное, насколько это все важно для Тропинина, насколько он сам состоит из музыки. Я воспринимала его сквозь призму отношений. И он не давал возможности начать воспринимать его как-либо иначе – и только сейчас стал открываться.

Кто он на самом деле?

Эй, Кейтон, я узнаю о тебе все.

– Итальянский не потяну, – честно сообщил парень, нажав на «стоп». – Не знаю его.

– Может, будешь петь на русском? – предложила я, вспомнив, как ловко он придумал «Колыбельную» в автомобиле, когда они вместе с Келлой везли меня и пьяную Нинку домой.

– Не буду, – отрезал Антон. – Не собираюсь поганить хорошую вещь.

– Что значит поганить? – нахмурилась я. – Ты же пишешь стихи для песен, почему бы тебе…

– Нет, – покачал он головой. – Эта песня хороша, хоть и звучание старое, и стиль не мой, но в ней есть индивидуальность. Я не повторю. А копировать не желаю.

Он вдруг стал наигрывать мелодию на гитаре – все-таки запомнил. Или пропустил сквозь себя. Не знаю, как называется это у музыкантов. В музыкальной школе я всегда зубрила ноты и могла сносно по ним играть в конце обучения, но вот на слух подбирала отвратительно.

– Ты знаешь, чего он ждет? – вдруг спросил у меня Тропинин, резко заглушив ребром ладони струны.

– Песню? – непонимающе спросила я.

– Нет, – он прикрыл ресницы, как будто прислушиваясь к себе. – Он – слушатель. А слушатели ждут не песен. Вернее, не только их.

– А чего же? – приподняла я бровь.

– Они ждут эмоций, – с полуулыбкой отозвался Кейтон. – Эмоций, которые подарит или песня, или выступление, или игра – как тебе будет угодно. Ты можешь исполнить композицию идеально с технической точки зрения, но вот тут, – он легонько коснулся груди с левой стороны, – все останется по-прежнему. А можешь сыграть так, что адреналин зашкалит за все пределы. И внутри все рванет. Каждая жила, каждая вена. Я называю это пробуждение, – продолжал парень с легкой душой, чем-то вновь неуловимо напоминая мне Томаса. – Многие не могут самостоятельно пробудить в себе эмоции, чувства, память. И им нужны стимуляторы. Им нужны мы. Те, кто может катализировать процесс пробуждения.

Он говорил с таким убеждением, так захватывающе, волнительно, с едва заметным надрывом, что я буквально заслушалась его звучным голосом с интонациями человека, увлеченного своим делом почти до болезненной тонкой грани, неистового и идущего вперед, несмотря ни на что.

– Я хочу заставить этого итальянца, – он замолчал, подыскивая слово, – проснуться.

– Зачем?

– Это ведь интересно. Понять, как и чем можно зацепить человека. Да и я не делаю ничего наполовину. Он хочет, чтобы я выступил, и я покажу, на что способен.

В эти минуты Антон еще больше притягивал меня к себе, но не внешностью – внутренней энергетикой.

– Закрой глаза, – попросил он вдруг.

– Что? – не поняла я.

– Закрой-закрой, – сказал он и, как в награду – себе, не мне, поцеловал в щеку. Такое простое действо, почти неуловимое прикосновение – и меня прошила волна воздушной нежности.

– Сядь удобно. Расслабься. Отпусти мысли, – словно гипнотизер, говорил он. – И просто слушай.

Я откинулась на спинку дивана, а он взял ноутбук с моих колен и вновь включил песню, держа меня за руку. То ли виною стали его слова, полные убежденности, то ли сам факт его присутствия, то ли накопившаяся физическая и эмоциональная усталость, но в какой-то момент мне показалось, что я иду по бесконечному пляжу с белым песком и спокойным морем, ленивые волны которого накатывают на берег. Ветер развевает волосы. И так легко вдыхать соленый теплый воздух полной грудью. А рядом – Антон.

Музыка закончилась внезапно – Тропинин просто выключил ее на середине. И сел напротив – так, что мои вытянутые ноги оказались между его коленями, на которых он стоял, опираясь одной рукой о спинку дивана и склонившись ко мне.

– Ты чего? – провела я ладонью по его груди и сама смутилась от такой близости.

– Что ты почувствовала? – заглянул он мне в глаза. Кажется, блондин ждал от меня чего-то. – Какой для тебя была песня? Какие эмоции вызывала?

– Мне казалось, я стою на берегу моря, – смущенно призналась я. – И было солнечно и… тепло. Безмятежно. Зачем тебе все это, Антош?

– Ты доказала – в очередной раз – музыка рождает эмоции.

Он коснулся своими губами моих и замер – возможно, ждал, что я начну поцелуй или оттолкну, но нас опять прервали, причем очень неожиданно.

Дверь распахнулась, как от пинка. В проеме появилась Нелли с раскрасневшимися щеками.

– А вот и я! – заорала младшая сестра радостно. – Ты вернулась, Ка… – Тут она заметила нас на диване, неправильно что-то поняла, а потому ее фраза оборвалась на полуслове. Антон тяжело вздохнул и просто сел рядом.

– Вы могли бы закрыть дверь! – заверещала Нелли на высокой ноте, делая вид, что закрывает глаза ладонью. – Ксо! Ой, Эл, то есть Антон, то есть… – Она замолчала потрясенно, не видя моих знаков покинуть комнату.

– Что там опять? – как на зло, проходил мимо Алексей.

– Я зашла, а они тут… – нажаловалась сестра.

– Что – тут? – посмотрел на нас заинтересованно дядя. – Голубки все не унимаются? Гитару еще не расчехлили? – вспомнил он мои слова о том, что мы с Антоном ищем гитару.

– Любят друг друга они тут, – заявила Нелли нагло и с ухмылочкой уставилась на нас, явно проверяя реакцию.

– О, дитя, что ты несешь, – закатил глаза Леша. – Но на всякий случай – закрывайте двери. Она еще слишком мала, чтобы быть свидетелем некоторых сцен.

– Отстаньте от нас! – вскочила я на ноги. – Что вы несете! Мы тут просто общались! Антон готовится к выступлению!

Алексей с хохотом удалился, Нелька, бросив рюкзак в угол комнаты, заявила:

– А я знаю, что ты – музыкант из НК!!! С тебя теперь билеты на все концерты, мерч и автографы всей группы!

А после, радостно смеясь, убежала на кухню следом за дядей.

– Ты влип, Тропинин, – слабо улыбнулась я. – Нелька очень жадная.

– Я все слышу! – раздалось из коридора. – Бака!

– Ей повезло, что я щедр, – не расстроился Антон.

– Я прослежу, чтобы она никому ничего не сболтнула, – пообещала я, зная, как инкогнито важно для группы, и напомнила:

– Нам пора идти к гостю. Ты решил, что будешь делать? – спросила я.

– Все просто. Он хочет вольной песни – пусть сам исполняет ее. Я, так и быть, буду аккомпанировать.

Глаза у меня расширились. Лицо же Антона, напротив, светилось самодовольством. О, Господи, что за характер! Он везде сам себе придумывает сложности!

– Кей, – по старой привычке назвала я его сценическим псевдонимом. – Он сказал, чтобы ты спел.

– Людям свойственно ошибаться. Пойдем, – схватил он меня за руку.

Наше появление итальянца весьма обрадовало, впрочем, как и Томаса, и лишь переводчик был недоволен, а, может быть, его лицо всегда казалось постным.

– Господин Бартолини, – произнес Тропинин официально. Холодные серые глаза столкнулись с обжигающе-карими. – Я познакомился с песней, о которой вы говорили. С удовольствием сыграю ее. А петь предлагаю вам.

– Вы знаете, господа, это не совсем то, что подходит господину Бартолини, – заявил тотчас переводчик.

– Переводите, – стоял на своем Тропинин.

– Сынок, ты уверен? – забеспокоился отчего-то и Томас. Антон кивнул.

Переводчик посмотрел на него, как на сумасшедшего, одернул руку, которая, видимо, тянулась к виску, чтобы покрутить около него, но послушно сказал что-то итальянцу. Тот удивленно вскинул угольные брови.

– Я? – ткнул он себе в грудь указательным пальцем, при этом смешно оттопырив мизинец. В лучах электрического света засияли бриллианты его перстней. – Я должен петь? – и он гомерически расхохотался. Уголок губ переводчика тоже дернулся в усмешечке. Мол, давай, дурень, зли господина Бартолини, посмотрим, что из этого выйдет.

– Не хочу портить великий итальянский язык своим произношением, – не смутился Тропинин. Он железный человек, что ли? Или титановый? Ничем не пробить.

– Но я хотел послушать вас, синьор музыкант, – с огромным любопытством посмотрел на Кея господин Бартолини. – Как пою я, мне известно. А как вы – совсем нет.

– Могу включить вам свою любую песню, – парировал тот. – Не сочтите за дерзость. Но мы можем поэкспериментировать. Я буду играть вам эту песню столько, сколько вы захотите, пока на пальцах не появится кровь, – несколько пафосно, что, впрочем, Кею было свойственно, заявил фронтмен знаменитой группы, усаживаясь на угол кресла, которое в обители Томаса больше напоминало алое бесформенное нечто со спинкой и подлокотниками.

Переводчик почти предвкушал, как господин Бартолини разразится гневными высказываниями, но этого, к счастью (или, к сожалению) не случилось.

– Спою! – махнул рукой миллионер, поразив и меня, и переводчика, и только Томас и Кей, казалось, ждали этих слов. – Давайте же, играйте мне на своей гитаре! Но, рагаццо, вам придется долго играть – пока не устану, – и тут он вновь разразился смехом. Происходящее его крайне забавляло. – А если будете играть плохо… – Тут он многозначительно замолчал, поцокав языком и качнув указательным пальцем, словно в предостережение.

– Господин Бартолини очень любит петь, – поделился своими наблюдениями злорадный переводчик. – Вам придется долго аккомпанировать ему.

Антон равнодушно пожал плечами. Ему было все равно.

– Я пою – ты играешь, – повторил гость. Ему было крайне любопытно. И, похоже, ничего особенного от «сынка» маститого художника он не ждал. Больше хотел развлечься.

– Я играю – вы поете, – согласился молодой человек.

На гитаре он аккомпанировал весьма неплохо, но делал это как-то аккуратно, отстранившись, словно стараясь заглушить самого себя, не дать своему внутреннему «я» влиять на звучание, и сохраняя лишь техничность. Итальянец же пел звучно, громко, крайне эмоционально, не всегда попадая в ноты и нещадно фальшивя. Томаса, впрочем, это не смущало, и он даже попытался что-то подпевать, вернее, мычать, улыбаясь и махая руками. На удивление кислый переводчик тоже включился в сие действо – возможно, считал это частью своей работы: он стал притоптывать то одной ногой, то другой и тоненьким голоском подвывать в припевах, вторя господину Бартолини. Выглядело все это дико потешно, и как Тропинину удавалось сохранить спокойное выражение лица, а не засмеяться в голос, я ума приложить не могла.

В импровизированном дуэте за технику отвечал Антон, а за передачу чувств – господин Бартолини. Я представила этих двоих стоящими спина к спине на какой-нибудь залитой солнцем площади в Риме или в Неаполе, с лежащей неподалеку от них шапкой, в которую прохожие кидали монетки, и мне стало смешно.

– Я всегда говорил, что искусство объединяет! – вскричал Томас. Локтем он задел стеллаж и оттуда посыпались, как горох, банки с красками и мастихины. Пришлось собирать их и ставить на место. При этом мне на голову едва не упал этюдник.

– Спасибо, Катенька, – как маленькую, пощипал меня Томас за щеку вымазанными маслянистой синей краской пальцами.

– Ты что делаешь! – возмутилась я, касаясь щеки – так и есть, испачкал. А масляная краска оттирается просто ужасно – это я отлично знала с детства. Именно поэтому вся наша семья и не любила, чтобы Томас писал дома – всюду тотчас появлялась краска, и ее приходилось оттирать ацетоном или керосином.

– О, я случайно, – радостно улыбнулся мне отец и попытался оттереть пятно какой-то подозрительно пахнущей тряпкой, но я вовремя отшатнулась. Лучше подсолнечным маслом ототру.

Вид при этом у Томаса был такой извиняющийся, что я в очередной раз поняла, что просто не могу злиться на него. И я примирительно улыбнулась в ответ.

Мне показалось, что на меня смотрят, но когда я оглянулась на гостей, ничего подозрительного не заметила.

– Другое! – махнул рукой итальянский миллиардер. – Рагаццо неплохо играет, должен признать! Хочу Франко Боттиато!

Франко Боттиато Антон, видимо, в отличие от меня, знал хорошо. Когда я вернулась из ванной комнаты, где приводила себя в порядок, то господин Бартолини уже во все горло исполнял известнейшую песню Адриано Челентано, делая это громко и с чувством. Глаза его блестели – то ли от задора, то ли от алкоголя. Жесты были по-итальянски широки и эмоциональны. У Тропинина же выражение лица не поменялось – он почти равнодушно играл, не глядя ни на людей, ни на музыкальный инструмент. Так играют музыканты в ресторанах – отстраненно и холодно.

Я села рядом. Антон повернул голову в мою сторону и чуть улыбнулся, а я отчего-то засмотрелась на его ловкие пальцы, без особого труда извлекающие из оставленной кем-то гитары звуки.

– Сеньор Караоке! Молодец! Ха-ха-ха! А давай-ка, рагацци, – перешел на «ты» миллиардер, – еще раз «Мою свободную песню»! Повтори!

У сеньора Караоке чуть дернулся уголок губ, но он сдержался, вновь удивляя меня выдержкой.

– Что тут происходит? – заглянула с интересом в комнату и Нелли. До этого она крутилась около Леши. – У вас караоке-бар? Я тоже хочу петь! Ой, – увидев Антона, почему-то смутилась сестра, поняв, что он и есть караоке. А после поздоровалась на английском. Гости никогда ее не смущали – Нелли выросла в обстановке постоянного потока знакомых и незнакомых людей в доме.

Пожилой миллиардер помахал Нелли, и та, не стесняясь, помахала ему в ответ, а после подскочила к Томасу и принялась усердно ему что-то втолковывать. Кажется, Нелли хотела, чтобы папа отпустил ее на аниме-фестиваль в соседний город вместе с подружками. Тот, естественно, согласился, словно забыв, сколько сестре лет, и я покрутила пальцем у виска и замотала головой, а после пробралась к ним, боясь помешать музицированию, и принялась втолковывать Томасу, что Нелли отпускать одну – опасно.

Господин Бартолини вдруг глянул на нас странным внимательным взглядом, в котором была отстраненная теплота, но я так и не поняла, почему он так на нас смотрит.

А Антон, как оказалось, понял.

И дальше случилось нечто странное.

– Другое, – повелительно махнул рукой итальянец, отчего-то расхотев петь свою любимую песню, и назвал что-то очередное типично итальянское, популярное и зажигательное.

Но то ли итальянцу не стоило быть столь небрежным по отношению к Антону, то ли таков был первоначальный план моего музыканта, но переходить к новому заказу сеньор Караоке не стал. Гость закончил петь, а Антон все играл и играл «Мою свободную песню».

– Зависли? – осведомился порядком взмокший от странных танцев переводчик.

– Пойте, – на английском с улыбкой сказал Антон, глядя на итальянца. Тот скептически посмотрел на него.

– Пойте. Я ведь играю.

– Угомонись, рагаццо, – раздраженно сказал итальянец, пригрозив пальцем, и в очередной раз засияли бриллианты.

– Вы поете – я играю, я играю – вы поете, – еще шире улыбнулся Тропинин.

– Антон, – шепнула я, подходя к нему, – чего ты хочешь добиться?

– Все в порядке, – ответил он мне.

Гость резко поднял руку открытой ладонью вверх и раздраженно помахал.

– Господин Бартолини просит вас поторопиться, – въедливым голосом сообщил переводчик. Одновременно с ним завопила в углу Нелли – Томас все-таки, несмотря на мои протесты, дал ей согласие на поездку.

– Что вы делаете? – зашипел переводчик. – Не действуйте господину Бартолини на нервы!

Итальянец хлопнул ладонью по колену, вскочил и направился к двери. Его помощник, кинув на Кея злобный взгляд, бросился следом, явно намереваясь успеть открыть перед боссом дверь, однако вдруг мужчина остановился. Обернулся резко, прищурившись, глядя на Тропинина, и разразился бранной (наверное) речью – понять, что он там говорил, мы не могли, ибо переводчик молчал.

А музыка все равно не смолкала.

И итальянец вдруг замолчал, усмехнулся горько, слушая гитару, и стал подпевать. И он пел, и пел, и пел, и уже мы вчетвером с сестрой, отцом и переводчиком смотрели на него удивленно во все глаза, не понимая, что вообще происходит. И даже соседи уже заподозрили неладное и стучали по батареям, но для славного дуэта господин Бартолини – Антон никого словно и не существовало.

Когда на глазах папиного гостя появились, заблестели, как эти самые бриллианты, слезы, музыкант словно преобразился. Антон словно ожил, нырнул в музыку, как в любимую воду, и даже стал насвистывать мелодию – это у него получалось здорово. Голос мужчины срывался, но петь он не переставал, кажется, стал еще громче. И странно было видеть на лице такого вот человека – почти небожителя! – слезы! А Кей не останавливался и играл, играл, играл. А тот, кто заказывал музыку – плакал.

– Сколько же можно! – вскричал Томас. Ему явно было жаль своего дорогого гостя. Ему вообще постоянно всех было жалко. Кроме дочери родной! – Джуно, успокойтесь!

Увы, увещевания на того не подействовали, да и робкие попытки переводчика успокоить господина Бартолини кончились провалом.

Атмосфера накалялась. Пение больше походило на хрипы и стоны, а Антон все играл и играл, словно происходящее его совсем не трогало. Он жил лишь этой музыкой, и ничего больше не имело значения.

– Да хватит уже! – прикрикнула я. Итальянца было ужасно жаль. Сейчас важный миллионер напоминал плачущего ребенка. И все мы, честно говоря, откровенно растерялись. – Антон, хватит, – попросила я его тихо, подходя.

Тропинин лишь улыбнулся мне. В его улыбке не было злорадства или издевательства, отнюдь, было в ней нечто теплое и отчего-то грустное.

– Пожалуйста, хватит, – мягко повторила я, положив свою ладонь на пальцы руки, зажимающие струны.

Я не думала, что это возымеет эффект, и готовилась к тому, что Антон меня оттолкнет, но он все же прекратил играть.

Господин Бартолини тоже внезапно замолчал. Темные глаза его влажно блестели, и я, сбегав за салфетками, вернулась и протянула их итальянцу. Тот с благодарностью принял их, отчего-то совершенно не стесняясь своих эмоций. Как ни странно, но на Кея он не сердился.

– Ох, моя дорогая, – благодарно сжал он мне руку. – Спасибо. Вы все-таки так напоминаете мою несчастную Доминику.

– Кто такая Доминика? – громким шепотом, словно забыв, что гость не понимает по-русски, спросил Томас у переводчика.

– Единственная дочь господина Бартолини от любимой женщины, – скорбно поведал тот. – Ушла на небеса молодой и прекрасной. У господина Бартолини остались лишь сыновья. От нелюбимой женщины, – зачем-то уточнил мужчина. Наверное, счел это важным.

– Прошу простить мою несдержанность! – вскричал гость. – Но эту песню мы так часто пели с Доминикой! Моя Доминика была музыкантом. Она играла на гитаре и так красиво пела – как ангел! И тут нахлынули воспоминания, а рагаццо все играл, и играл, и играл. И во мне что-то бурлило, варилось и кипело! Сначала я злился – что за глупость, какое неуважение, а потом вспомнил, как моя Доминика играла для меня, и я пел. И последнюю песню, которую я слышал от нее – была именно «Моя свободная песня». Ах, что за совпадения… А я и забыл. Совсем забыл!

Он вдруг заключил Антона в тесные объятия с истинно итальянской страстью, а после, крепко схватив за плечи, заговорил что-то быстро, глядя прямо в глаза.

– Господин Бартолини говорит, что вы смогли его удивить, – тут же подключился переводчик, который уже пришел в себя после увиденного. – Он не думал, что вы вызовете в нем эмоции. Господин Бартолини благодарит вас за удовольствие – в последнее время ему слишком много приходилось сдерживаться.

Итальянец еще долго что-то говорил Антону, хлопал по плечам, а после сделала повелительный жест переводчику, и тот спешно достал визитку – черную, с золотым тиснением, и вручил ее Тропинину.

Просто удивительно.

– Я их на кухне жду, как поваренок. А они тут гала-концерт устроили, – поцокал языком дядя, засунувший голову в комнату. – А я вообще-то должен быть на тусовке. На модном показе. А вместо этого слушал вас и стук по трубам. Удивительно, но соседи сегодня не пришли в гости.

– Наверное, охраны господина Бартолини испугались, – хмыкнула я, вспомнив здоровенных мужиков.

Томас, гости и Алексей прошли на кухню, а я задержалась и взяла за руку Антона – чтобы остановить.

– Что такое? – с рассеянной улыбкой спросил он.

– Как ты это сделал? – прямо спросила я, убедившись, что все ушли и не слышат нас.

– Что «это»?

– Заставил этого человека плакать, – посмотрела я ему в лицо. – Я вообще не поняла, что произошло. Откуда ты знал про его дочь?

– Он говорил, что ты похожа на его дочь Доминику, – отвечал Тропинин. – А я просто погуглил этого славного господина. Он – публичная личность. Его дочь была музыкантом и погибла много лет назад.

– Печально. Но откуда ты знал, что именно эту песню господин Бартолини с ней пел?

– Откуда я мог знать? – пожал плечами Антон, порядком, кажется, утомленный. – Просто… Мне показалось, что между этой песней и его дочерью есть связь. В самом начале подумалось – если его дочь музыкант, значит, у него есть песни, которые он ассоциирует с ней. Но когда звучала эта «Свободная песня», он изредка смотрел на тебя, Катя. Ты как раз мило общалась с отцом. Когда он вновь заказал ее, – тут Тропинин усмехнулся – наверняка караоке забыть не может, – пришла твоя сестра, и он тоскливо смотрел на нее и Томаса.

– И ты только поэтому понял, что нужно играть эту песню без перерыва? – подняла я на него изумленный взгляд.

– У него выражение лица переменилось, и он резко попросил прекратить играть. Как будто ему мучительно было, – задумчиво потер указательным пальцем подбородок Антон. – А там, где тонко, нужно рвать, верно?

– Ты то ли тонкий психолог, то ли тонкий тролль, – ткнула я ему кулаком в солнечное сплетение, а он поймал мою руку и поцеловал в запястье – вышло это очень изысканно, так, будто мы с ним оказались в высшем обществе какой-нибудь Викторианской эпохи.

– Никак не могу понять, что за духи, – вдруг сказал Тропинин.

– Какие духи?

– Твои.

– Сейчас на мне нет духов, – сообщила я.

– А чем пахнет запястье? – сощурился он – не верит, что ли?

Я высвободила руку и поднесла к носу. Никаких духов, естественно, не почуяла.

– Ты подозрительный, – сообщила я ему.

– Я потрясающий, – парировал Кейтон, приобнял меня и повел на кухню, где было весьма оживленно. Господин Бартолини успокоился и, казалось, вновь стал хозяином положения – он сидел во главе стола, взирая на блюда рук Алексея. По одну сторону от него сидел Томас, по другую – помощник, который, судя по всему, был голоден. Напротив господина Бартолини расположилась Нелька, держа в руках свою огромную любимую розовую кружку. Два стула были пустыми – видимо, предполагалось, что за стол сядем и мы.

– А вот и последняя партия. Садитесь жрать, пожалуйста, – весело отрапортовал дядя и поклонился. Томас, пока гости не видели, показал ему кулак. Тот состроил невинную рожу и сделал вид, что сплюнул.

– Алексей, – укоризненно проговорил Томас.

– Да-да, мой старший брат?

– Брат? – удивленно произнес переводчик, расслабляя галстук на шее и жадно глядя на накрытый стол. – Я думал, это ваш домработник.

Такого дядя вынести не мог. Он фыркнул и удалился, а потому за обслуживающий персонал остались по методу половой дискриминации мы с Нелькой.

Второй удар по самолюбию Алексея переводчик нанес, попробовав солянку:

– М-м-м, – причмокнул он, – вкус из детства! Моя русская бабушка готовила точно так же! Вы повар? – вежливо обратился он к заглянувшему на кухню Алексею.

Того перекосило. Нелли закрыла рот ладонью, чтобы не расхохотаться. Томас улыбнулся – торжествующе.

– Я раб, – отвечал побелевший от ярости дядя. – Бесправный. Если у вас будет плохое настроение, можете меня пнуть. А сейчас прошу простить. Мою жалкую персону ждут в местном клубе любителей боли и унижений. Спешу откланяться, – и дядя исчез.

– У моего брата весьма специфическое чувство юмора, – попытался сгладить ситуацию Томас. Итальянец стал, бурно жестикулируя, что-то рассказывать, и его помощник принялся переводить, изредка тоскливо поглядывая на тарелки. Отец и сестра смеялись. А я просто наслаждалась тем, что Антон – рядом и все, кажется, хорошо.

– Это просто сумасшедший вечер, – улыбнулась я, не веря, что все это происходит со мной.

– Я бы предпочел сумасшедшую ночь, – вырвалось у Антона.

– Что-что? – не расслышала я, но он лишь поцеловал меня в щеку. Это легкое, почти невинное прикосновение губами длилось чуть дольше, чем того требовали приличия.

Вечер прошел на довольно позитивной ноте. Господин Бартолини попробовал все, что было на столе, то и дело разражаясь громкими восклицаниями, которые его помощник едва успевал переводить. А после пары бокалов домашнего южного вина, которое Томасу недавно презентовал его товарищ, живший на берегу моря, итальянец и вовсе подобрел, превратившись в этакого доброго богатого дядюшку.

Правда, как он уезжал вместе со своей охраной, я не застала – уснула, уронив голову на плечо Антону – немного вина, усталость и миллион эмоций, подаренных сегодняшним днем, сделали свое дело.

Спала я без снов, спокойно и, когда распахнула глаза, поняла, что уже утро – за окном дребезжит бледно-розовый, с золотыми прожилками, рассвет, а я нахожусь в своей комнате, заботливо укрытая тонким пледом. Рядом сопит Нелли, за распахнутым настежь окном шумит утренний ветер и бодро чирикают птички, а косые оранжевые лучи солнца падают на стену.

На душе было легко и немного волнительно. Словно груз, висевший за моими плечами, пал.

Я в недоумении потянулась, разминая затекшие мышцы. На мне все еще были джинсы и майка.

Интересно, кто был так добр, что отнес меня с кухни в комнату? Неужели Антон?

Едва я подумала о нем, как поняла, что улыбаюсь.

Я приняла душ, вымыла голову и, обвязав вокруг нее полотенце, пошла на кухню за порцией кофе. Там я встретила Томаса, который, судя по всему, еще не ложился спать.

– Катенька, – улыбнулся он мне. – Рано встала. Выспалась?

– Выспалась, – отозвалась я, доставая медную турку. Нежиться в кровати действительно больше не хотелось. Зато откуда-то появилась уйма энергии, которую хотелось потратить на что-нибудь полезное.

– Влюбленные спят мало, – подмигнул он мне.

– И всем известно, почему, – раздался голос дяди, который только что вернулся домой со своей очередной творческой тусовки.

– Почему? – не подумав, спросила я.

– Времени нет, – ухмыльнулся он. – Томас, воспитывай дочь лучше! Она с этим твоим «сынком» вчера чуть в кладовке… – И дядя многозначительно замолчал.

– Что – чуть в кладовке? – заинтересовался папа.

– Чуть оркестр не устроила, – насмешливо посмотрел на меня Леша.

– Не говори глупости, – мне было так хорошо на душе, что было лень сердиться. – Что за пошлые намеки? Если ты в своем возрасте с первого и даже с третьего раза понять не можешь, что мы искали гитару, то что с тобой будет через десять лет? А через двадцать?

– Не ворчи. Лучше сделай и мне кофе, – распорядился Алексей. – Должен признать – молодец. Не упускаешь такую выгодную партию. Столько денег, столько связей…

– Какой ты меркантильный, Алексей, – покачал головой папа. – Антон – просто хороший человек. Порядочный, ценит искусство, мои работы, к примеру, – не упускал случая поговорить о себе Томас и добавил с умилением:

– Вчера сынок был так трогателен. В каждом движении – любовь. Катенька уснула, положила голову ему на плечо, а он сидел неподвижно, чтобы ее не разбудить. А потом унес ее…

– В кладовку, – вставил дядя.

– Отнюдь. В спальню. Юность, романтика… – вздохнул Томас с ностальгией.

– Этой романтики у тебя, вечно юный, до сих пор хватает, – отозвался Алексей со своей вечной усмешечкой прожженного жизнью человека. – Как поживает твоя очередная муза? Натальей ее зовут? Или как там твою личную Га́лу Дали по паспорту кличут? – вспомнил он главную вдохновительницу и супругу великого Сальвадора Дали, которую тот восхвалял и чтил едва ли не как современную икону.

Как-то у нас в гостях был папин друг, правда, не художник, а скульптор Владлен. Он печалился, что никак не может отыскать себе такую женщину, ставшую бы ему «и музой, и страстью, и богиней».

– Либо дуры, либо стервы кругом, – сказал он и опрокинул стопку с огненной водой, а потом глянул на меня и выдал фееричное:

– Вот была бы Катенька постарше…

– Мне уже почти двадцать, – напомнила я тогда. И родитель, и его друзья вечно считали меня маленькой девчонкой, и это возмущало.

– Я тебе свою дочь не отдам, – решительно возразил Томас. – Даже не думай и не помышляй.

– У тебя же их две, – искренне недоумевал Владлен.

– Да хоть три! Это не значит, что я готов пожертвовать одной из них!

– Знаешь, старик, я бы тебе даже свою тещу не отдал, – вмешался и дядя Боря, луч адеквата в творческом царстве. – А ты, Владик, на молодую девчонку глаз положил.

– Я все кладу на прекрасное, – закивал согласно скульптор.

– И на всех, – вставил дядя Боря, и они долго потом спорили…

Вспомнив это, я улыбнулась.

Хотелось бы мне быть музой для Антона?

Мне хотелось быть его любовью. Но если моя любовь подарит ему вдохновение, я буду только рада. Любовь должна вдохновлять.

И я мысленно улыбнулась.

– Что ты мелешь? – гневно воскликнул в это время Томас, воровато взглянув на меня. – Мою музу зовут Каллиопа.

– Смешно шутишь, братик. У художников, помнится, нет музы, – улыбнулся мстительно Леша. – Как-то обошли вас стороной древние греки. И с чего бы это?

Томас окинул младшего брат гневным взором. Среди девяти муз действительно не было той, которая покровительствовала бы живописи.

– Папа, если у тебя кто-то есть, познакомь ее с нами, – легкомысленно предложила я, но заслужила только гневный родительский взгляд.

– Меньше слушай этого болтуна, дочь! Белый свет клином сошелся у него на женском поле! – явно считал себя выше подобных глупостей наш художник.

– Вот как ты заговорил, – окрысился дядя, который, видимо, все еще переживал психологическую травму по поводу домыслов о том, что он – домработник и повар. – Да на мне весь дом держится, – завел он любимую пластинку. – А ты бездельник.

– Жиголо, – тотчас умело припечатал его старший брат. Это оказалось ударом ниже пояса.

– Я – жиголо?! – заорал Алексей, крайне возмущенный. – Я?! Я-то?!

– А кто тебе цацку подарил? – посмотрел Томас на руку Леши, на указательном пальце которой сиял перстень из белого золота с большим прозрачным камнем.

Тот почувствовал себя крайне неудобно и тотчас убрал кисть за спину, словно невзначай решив почесать спину.

– А это мне подарила поклонница, – нашелся Алексей. – И не принять ее подарок – ответ на мое творческое оригинальное решение ее гардероба, я не мог! Не привык обижать женщин, знаешь ли!

Пока они препирались, я налила себе ароматный свежесваренный кофе, заодно разлив его по кружкам отца и дяди. И вышла на балкон, с высоты глядя на просыпающийся город. Настроение было потрясающим, и перед глазами стоял, как бы глупо это ни казалось, образ Антона.

Я общалась с ним несколько месяцев, но, кажется, только сейчас начала открывать его заново. Нет, по-настоящему узнавать его. И потому во мне жило предвкушение.

Его игра еще не забылась, и до сих пор мне было и больно, и обидно, но я дала Антону шанс доказать, что он действительно хочет быть со мной.

И я верила в него.

Как мне нравится наша гордость. Отполирую-ка я ее до блеска, чтобы ярче сияла!

– Анэ! Твой телефон меня достал! – послышался сонный голос Нелли.

Я обернулась – позади стояла взлохмаченная сестра в пижаме и держала мой мобильник.

– Пиликает и пиликает, – пожаловалась Нелька, сунула телефон мне в руку и с ворчанием удалилась досыпать.

Я посмотрела на экран: куча сообщений от Нинки, с неизвестного номера и от того, кто заставлял мое сердце биться сильнее.

Сообщения подруги открылись первыми.

«Я скоро сдохну от скуки! Здесь нет даже на четверть нормальных мужиков. Ощущаю себя единственным человеком среди тюленей, оленей и поленьев», – жаловалась она, как всегда, весьма заковыристо обзывая других людей.

«А ты там спишь, Катька, да? Надеюсь, одна, ха-ха-ха», – гласило второе сообщение, в котором стояла куча дьявольских смайликов.

«Если что, я неплохо умею обращаться с секаторами!» – воинственность третьего просто зашкаливала.

«Смотри, какие мы с Иркой сделали снимки. Я даже в роли чудовища идеальна!» – хвасталась в четвертом она.

«Почему ты мне не отвечаешь! Подруге скучно, а ты спишь!» – гневалась подруга. На меня уставился с десяток злобных красных рожиц.

Нинка прислала много фото. Золотистый песок и голубые волны, раскинувшиеся под бездонным небом, казались такими притягательными, что я немедленно захотела на море, под солнце, дышать соленым воздухом, плавать и загорать. Обгоревшей Нинке, впрочем, все эти прелести изрядно приелись. Если на первых снимках не обгоревшая еще Нинка позировала в волнах и на песке в лучших традициях женских типичных фото, то на вторых, где она была красная, как рак, начался откровенный стеб.

Подруга принялась пародировать типичные мужские фотографии: демонстрировала несуществующие бицепсы и трицепсы, грозно смотрелась в зеркало, приподняв майку так, чтобы видно было пресс, позировала в баре, капая слюной на алкоголь, строила грозные рожи в лифте, с независимым видом терлась около чужих тачек, многозначительно потирая подбородок. Нашла даже где-то накладные мексиканские усы и очки без линз и с многозначительным видом поглядывала на камеру телефона, пытаясь выглядеть брутальной.

Но Нина не была бы самой собой, если бы не поиздевалась и над другими людьми. Вдвоем с Иркой они ходили по пляжу. Сестра делала милые селфи с парнями, а сзади вклинивалась с разными злобными рожами усатая Нинка, портя всю красоту и романтику.

Посмеявшись над фото, я написала большое сообщение подруге, а в ответ получила лишь:

«Спасибо, что разбудила! Я сплю, позвоню завтра».

В этом вся Нинка: будить других – всегда пожалуйста, а вот ее – нельзя.

Но эти слабости я подруге прощала.

Таких, как Журавль, либо принимают с их достоинствами и недостатками, либо не принимают вовсе.

Я принимала.

Следующим было сообщение от Антона, который проснулся еще раньше, чем я. Или вовсе не спал?

«С добрым утром, моя девочка, – писал он. – Сегодня я заеду за тобой в десять. Отказы не принимаются. Надеюсь, к этому времени проснешься».

В этом сообщении причудливо сочетались Антон и Кей – что-то новенькое. И очень интересное.

Я улыбнулась сама себе.

«Доброе, Антош. А если ты приедешь, и меня опять не будет?:)» – не удержалась я от шпильки.

«Думаешь, не отыщу тебя вновь?» – тотчас спросил он, и я почти как наяву увидела его лицо, иронично улыбающееся.

«Ты так в себе уверен…)»

«Это не моя уверенность», – прислал он почти мгновенно сообщение.

«А чья же?» – поинтересовалась я.

«Одной сумасшедшей стервы по имени Любовь», – отвечал Антон.

Мне любовь казалась чем-то трепетным, нежным, манящим – как бархатные облака, тронутые теперь позолотой и присыпанные по воздушным краям розовой пудрой.

А для него любовь была волной – накрывающей с головой, сбивающей с ног, ярой.

Только вот волны – рабы Луны. Сейчас на берегу Антона сизигийский прилив. Но если начнется отлив, что мне делать?

Или это лишь мои подозрения?

«Здорово же ты говоришь о своих чувствах!» – написала я парню.

«Любовь – это сумасшествие, Катя. Жди», – был краток он.

Я послала несколько разноцветных сердечек и долго провожала взглядом рассвет, а после вернулась в пустую уже кухню: Томас и Алексей соизволили разойтись по комнатам.

Следом за мной туда притопал и Эдгар, с мешками под глазами, всклокоченными волосами, но весьма довольный. Он разговаривал по телефону, не замечая меня, стоящую у плиты с туркой. Беседа его была крайне забавной.

– Да там вся пати слегла, Кира, – вещал он крайне подозрительным тоном: обычно в его глухом голосе не было столько эмоций. – Такое рачье собралось дикое из их клана, что даже ньюфаги себя богами почувствовали.

Кира, видимо, что-то стала говорить в ответ, а брат ее внимательно слушал, так и не видя меня – летал где-то в своих виртуальных мирах.

– Да, вместе пойдем в данж, – говорил он. – Апнусь только. Ты во сколько в реале входить будешь?

– Что за Кира? – спросила я громко.

Брат дернулся и как-то затравленно на меня посмотрел, закашлявшись от неожиданности.

– Я тебе потом перезвоню, – сказал он в трубку и отключился.

– Ну-ка, ну-ка, это кто? – уставилась я на него с интересом. – Та девочка из Владивостока? – вспомнились мне слова сестры, которая подсмотрела его переписку с какой-то девчонкой.

– Мальчик из Калининграда, – огрызнулся Эд, взлохматив волос.

– Такой большой, а все как ребенок. Что такого, что ты общаешься с девушкой? Мужчина, как-никак, – с сомнением сказала я. – Было бы странно, если бы тебе нравились другие мужчины…

– У малолетнего монстра наслушалась? – спросил Эдгар, явно имея в виду Нелли.

– Лучше ответь все-таки, что за Кира? – не отставала я от старшего брата. – А лучше фоточку покажи. Я твоя сестра, как-никак! Дам оценку выбору.

Вместо фоточки мне показали кулак. Эд не хотел раскрывать секреты своей личной жизни.

Я рассмеялась, а он надулся.

Мы сидели за столом, поедая бутерброды. Как и все остальные Радовы, кроме меня, Эдгар еще не ложился спать. Однако, в отличие от них же, брат ел быстро и совершенно молча. Но весь завтрак странно на меня смотрел: то ли осуждающе, то ли подозрительно.

Вспомнив, что не прочитала сообщение с неизвестного номера, я потянулась к телефону.

«Привет. Как ты? Просто сегодня увидел девушку, похожую на тебя, и вспомнил. У нас отличная погода. Максим».

Что ответить своей первой детской любви, я не знала, а потому просто убрала телефон подальше. Не стоило мне встречаться с ним в кафе…

Я задумчиво застучала пальцами по столу. Эдгар вновь окатил меня нехорошим взглядом.

– Чего ты на меня так подозрительно пялишься? – не выдержала я.

– Вчера твой Га… – он зачем-то глухо откашлялся в кулак. – Гад приходил?

– Антон? – зачем-то уточнила я.

– Он самый, – улыбнулся старший брат совершенно деревянной улыбкой. С такой он, наверное, в своих онлайн-играх истребляет монстров.

– А что? – не поняла я.

– Зачем он тебе нужен? – прямо спросил Эдгар.

– А Кирочка тебе зачем нужна? – нараспев произнесла я.

Брат одарил меня новым весьма неприязненным взором.

– Ты тупая, Катя, – сказал он со вздохом. – В следующий раз я их сайт взламывать не буду.

– Сам тупой, – возмутилась я, но скорее по инерции. – Беспокоишься, что ли, за сестру? – удержаться от подкола было сложно.

– Мне не нравится этот ботовод, – честно сказал недовольно Эд, проигнорировав мой вопрос, и, чуть подумав, выдал почти глубокомысленно: – Он из тех танков, которые убивают своего приста.

– Чего-о-о? – протянула я, ничего не поняв.

– Ничего, – посмотрел на меня, как на отсталую, добрый братик и велел: – Чая мне налей. С молоком. И сахар не забудь.

– Вот сам себе и налей, – фыркнула я.

Лучше бы я сама это сделала, честное слово! Эд умудрился разлить молоко из пакета и решил стереть лужу, пока я стояла спиной, моя посуду, кухонным полотенцем… Это, конечно, было не сравнить с тем случаем, когда он решил протереть стол тряпкой для мытья полов, но чай ему, в конце концов, пришлось делать мне.

– Слишком холодный, – вместо благодарности услышала я от брата и лишь одарила его не слишком добрым взглядом. Он же, на пару секунд замерев в проходе, сказал тоном странствующего философа:

– Какие же вы, девчонки…

– Какие? – поинтересовалась я живо.

Продолжать свою глубокомысленную фразу Эдгар не стал, а направился в комнату, оставив меня в недоумении.

Все остальное время я приводила себя в порядок, решив, что должна выглядеть на все сто. А после долго и придирчиво выбирала, что бы надеть. Сонная Нелли недовольно наблюдала за моими сборами со своего дивана.

– Откровенное что-нибудь возьми, – неожиданно посоветовала она, глядя, как я верчусь перед зеркалом в воздушном летнем платье с пояском и легкомысленным цветочным узором.

– Что значит – откровенное? – недовольно уставилась я на сестру. Как по мне, платье было и так не слишком длинным – на ладонь выше колена.

– Ну, это же Кей-сама, – закатила глаза Нелли, вскакивая в постели. – У него же куча поклонниц! Ты должна быть среди них самой крутой и сексуальной! – без задней мысли выкрикнула она.

О, Боже, ей всего четырнадцать, а она что-то говорит о сексуальности, словно знает в этом толк.

– Я не его поклонница, – отчего-то рассердилась я: не на сестру, а на саму себя. И правда, Тропинин наверняка привык к невероятным девушкам – да та же Алина весьма эффектна и соблазнительна!

– Ой, какая разница, – махнула сразу двумя руками Нелька. – Давай, я тебе дам бледно-розовое платье? Оно коро-о-откое, Кею-саме понравится!

Сестра имела в виду платье, которое заказала с одного популярного китайского сайта. Оно было прехорошеньким, нежным, с открытыми плечами и спиной – в общем, типичным девочкиным, но при первой же стирке ужасно село и едва прикрывало то, ради чего была создана юбка. Такую длину стеснялась носить даже сама Нинка. А выбрасывать сие великолепие было жалко.

Глядя на себя в зеркало, я задумалась. На той вечеринке в честь дня рождения дочери мэра я была с прической, майкапом, на каблуках и в открытом платье, и на меня засматривались мужчины – тот же Келла отвешивал комплименты, правда, в своем похабном стиле. Да и Кей смотрел на меня тогда весьма оценивающе…

Может быть, действительно?..

А ты в трусах пойди – будет верх сексуальности.

Я улыбнулась своему отражению и тряхнула волосами. Решено!

В трусах пойдешь?!

В ошеломительном наряде. Буду ошеломлять.

Кейтон и так уже «ошеломленный». Не стоит ошеломлять его психику еще больше.

Свой внутренний голос я не послушала и стала с азартом собираться на предстоящую встречу.

Час спустя при полном параде я стояла в прихожей, в последний раз проводя расческой по ставшим волнистыми волосам. Таких же безупречных локонов, которые выходили у Нинки, у меня не получилось, но выглядела я, по своему собственному мнению, «ничего так». Правда, чувствовала себя жутко неудобно. Мне казалось коротким то самое платье, что подарил мне дядя, но по сравнению с этим бледно-розовым нарядом оно было просто рясой. Зато на ногах удобно сидели нежно-бежевые босоножки на каблучке – в тон свежему маникюру. А вместо сумочки я держала в руке клатч, который по цвету был чуть темнее платья. Его мне отдала Нелька, правда, перед этим ей пришлось снять с него устрашающего вида кучу брелков. Сестра от усердия даже сломала ноготь, а потому изворчалась на меня, мол, где это видано, чтобы дети собирали на свиданки здоровых девиц.

Я мазнула кисточкой персикового блеска по губам и вновь критично посмотрела на себя в зеркало. Что-то было явно не так…

И это что-то называлось «Катей».

– Ты куда? – вытаращился на меня Алексей, который, потягиваясь, вышел из спальни. Даже в пижамных штанах, которые, по его словам, собственноручно сшил какой-то там модельер из Питера, весьма знаменитый в узких кругах, он умудрялся выглядеть самодостаточно.

– На свидание, – с достоинством отвечала я, брызгая на запястье и на волосы духи, которые, как мне казалось, пахли миндальным печеньем – так причудливо сочетались в их аромате сладость и горечь.

– Ну, удачи, племяшка, – буркнул мне в спину дядя. – Вот так и вырастают дети. Хотя… Погоди! – весело окликнул он меня. – Я тебе кое-что принесу. Последний важный штрих. Завершит твой образ, так сказать.

Я не придала значения лукавству в его глазах и оживилась. Дизайнер должен знать толк в подобных вещах. Может быть, Леша мне украшения какие-нибудь даст – из своих на мне лишь серьги-гвоздики и простое серебряное колечко на пальце.

С самым невозмутимым видом, под хихиканье высунувшейся из спальни Нельки, Леша принес простыню и накинул ее прямо мне на голову.

– Ты чего?! – заорала я, пытаясь выпутаться из простыни. – Прическу испортишь!

– Того, – заявил наглый родственник, который о содеянном явно не сожалел. – Лучше бы ты одеялом обмоталась, толку больше было. Хочешь быть эффектной на свиданке? Веди меня в свою комнату, я тебе помогу выбра…

Больше я дядю не слушала – просто ушла, мстительно хлопнув дверью.

Антон уже ждал меня на улице.

По своему обыкновению он прислонился к боку темно-синего блестящего автомобиля, и вид у него был весьма независимый: солнцезащитные очки, в которых отражалось небо, кепка с длинным козырьком, закрывающая глаза, простая темная футболка, джинсы – в их карманы Антон засунул руки. Вроде бы и ничего особенного, но Тропинин привлекал взгляд.

Увидев меня, он отлепился от машины, сделал несколько шагов навстречу, и едва только мы поравнялись, обнял, осторожно прижав к себе. После отстранил и весьма заинтересованно осмотрел снизу вверх – его взгляд особенно задержался на моих ногах выше колен, и я почувствовала себя весьма неуютно.

Он приподнял очки.

– Почему ты так смотришь?

– Катя… – произнеся мое имя, Антон замолчал, будто не зная, что сказать.

– Что? – вздохнула я, с трудом подавляя желание одернуть платье – мне казалось, подол задрался неприлично высоко, но это была иллюзия – просто само по себе платье выглядело таким коротким.

– Интересный наряд, – аккуратно отвечал Антон. Но я поняла, что ему весело.

– Спасибо, ты тоже ничего так выглядишь, – пригладила я юбку, чувствуя себя очень некомфортно, и вдруг подумала: а что же мне делать, если поднимется ветер?

В этот момент, крайне не вовремя, из подъезда выплыли под ручку престарелые соседки Фроловна и Семеновна, бурно обсуждая «наркоманов с пятого», которые со своими друзьями вчера весь вечер сидели на лавке около подъезда, мешая общественности своими шумом и гамом.

– Ржали как дикие кони! Девок лапали! А намусорили-то, а намусорили-то сколько! – причитала Семеновна, которая, видимо, пристально наблюдала за компанией.

– Есть у меня способ, – важно проговорила Фроловна, женщина мстительная, – как этих полудурков от нашего подъезда отвадить.

Тут они заметили нас. Пристально оглядели. Оценили длину моей юбки.

Фроловна бурно зацокала, явно таким образом выражая свое негодование по поводу того, как одевается современная молодежь. Семеновна более деликатная.

– Катенька, а пошто ты одета как шалава? – спросила она.

– И вам здравствуйте, – улыбка у меня вышла весьма ненатуральная. – Так вышло, – осторожно добавила я.

– Плохо вышло, – покачала головой Семеновна.

– У Радовых все выходит шиворот-навыворот, – сплюнула Фроловна.

Бабушки одарили нас весьма подозрительными взглядами и двинулись дальше.

– Хахаль богатый у ней, вот и светит пятой точкой, – громко сказала Фроловна, обращаясь к подружке, но мы с Антоном, естественно, отлично ее слышали.

– А чем плох богатый хахаль? – неожиданно вступилась Семеновна. – Вот у моей Настены нищеброд какой-то, шофер, без образований, без перспективов, – пожаловалась пожилая женщина, которую великие открытия об истинном положении материального состояния бабы-яги еще только ждали.

– Пьет? – деловито поинтересовалась Фроловна, зорко оглядывая двор: нет ли подозрительных личностей, не вышли ли подружки из других домов на утренний променад?

– Не пьет вроде, – отозвалась задумчиво Семеновна.

– Коли не пьет, прокормит, – уверенно заявила вторая бабушка. – А вот у Радовой наркоман какой-то… В очках вечно. Точно зрачки прячет.

На губах Кея появилась усмешка. Я же губы поджала. Тема с наркотиками пугала.

– И другие у ней наркоманы были, – продолжали обсуждать меня старушки, неспешно шагая вдоль дома. Сзади них ехал автомобиль, но ему уступать дорогу соседки не собирались.

– Был у Катьки приличный мальчик. Когда она в школе училась, – вспомнилось Семеновне ни с того ни с сего. А я вспомнила Максима – и что ему отвечать на сообщение? Попросить не писать мне? Вежливо ответить?

Проигнорировать.

Кей, видимо, тоже вспомнил Максима и напрягся.

– Этот высокий, кудрявенький? – оказалось, что и у Фроловны память слишком хорошая. – Помню-помню. Всегда со мной здоровался. И сумки один раз помог донести, когда я из продуктового…

Автомобилист, которому надоело плестись следом за пожилыми женщинами, раздраженно просигналил им. Лучше бы он этого не делал, честное слово! Фроловна и Семеновна немедленно переключили свое драгоценное внимание на него, забыв о моей скромной персоне, и, поливая нехорошими словечками всех водителей разом, замедлили свое движение.

Мужчина, сидевший за рулем – видимо, человек деловой, в костюме и при галстуке, просигналил им еще пару раз, но старушки и вовсе встали как вкопанные.

– Уважаемые! – высунулся он из окна. – Поспешите!

– А мне уж только на тот свет и спешить, – весьма ехидно отвечала ему Фроловна.

– Отойдите к обочине! – попросил, едва сдерживаясь, автомобилист.

– А мы и так, милок, уже на обочине жизни, – картинно вздохнула Семеновна. – Пенсия, знаешь, какая? А ведь у меня «горячка»! Через это и ноги совсем больные. Идти не могу, – весьма покривила она душой, ибо когда надо, и Семеновна, и Фроловна, и староста подъезда со своей почтенной супругой развивали весьма достойную скорость.

Мужчина выругался и стал отъезжать задом, дабы развернуться, едва при этом не задев припаркованную около подъезда машину Кея. Тот же весьма внимательно следил за незадачливым автомобилистом – видимо, безопасность своей синей машинки была для него не на последнем месте. Но все же ничего страшного не случилось. Мужчина в деловом костюме благополучно уехал.

– Милые у нас соседи, да? – слабо улыбнулась я парню. – Иногда я думаю, какой была Фроловна в юности.

– Такой, как Демоница, – тотчас выдал Антон.

– Ее зовут Нина, – нахмурилась я.

– Пусть так, – не стал спорить он.

– В преклонном возрасте Нинка будет другой. Как ее тетка, Эльза Власовна, – вспомнилась мне ее невероятная родственница, женщина почтенных лет, но сильно стервозного нрава. – А вот ты станешь милым ворчливым старичком с трубкой и тростью, – добавила я чуть-чуть мстительно. – Будешь всем раздавать приказы и тиранить. И дубасить тростью по спинам.

– Катя, о чем ты думаешь? – тронула губы Антона улыбка.

Я только плечам пожала, отчего-то не в силах оторвать свой взгляд от его лица.

– Иди, – вдруг сказал Антон, кончиками пальцев коснувшись моих волос, с которыми пытался играть легкий, почти невесомый ветер, но поскольку они были залиты лаком, ему это особо не удавалось.

– Куда?

– Переодевайся, – велел Тропинин тоном человека, желания которого выполняет каждый первый.

– Эй! – возмутилась я. – Ты чего приказываешь?!

– Я о тебе забочусь, детка, – не тронули его мои вопли. – Зачем ты вообще это делаешь? За кого ты меня принимаешь?

– За мужчину, – вздохнула я и добавила: – Искушенного.

– А по-моему, за идиота.

У меня появилось такое чувство, что Кей рассердился.

– Пожалуйста, будь собой, Катя. Мне нужна ты. Не твой образ, не твои маски – ты.

Я молчала. Все мои труды по сегодняшним сборам были вмиг обесценены.

– Будь мы друг другу никем, я бы молчал. Мне было бы даже прикольно, что ты так одета. Но я, кажется, говорил, что люблю тебя, – сдвинул брови Антон. – Ты мне дорога не из-за коротких кукольных платьиц.

– Я хотела быть красивой для тебя, – опустив голову, так, что на лицо упала волнистая темная прядь, тихо сказала я.

– Ты и так красивая. Для меня. А мнение остальных не должно волновать. Я долго играл в эту игру, – добавил он вдруг с горечью. – И знаю, о чем говорю. Важно оставаться самим собой.

Я только вздохнула, коснулась его ладони и улыбнулась.

– А ты себя потерял, – оставалось констатировать мне.

– Поможешь найти? – шепнул он и поцеловал, обхватив обеими ладонями мое лицо.

– Помогу, – отвечая на теплый, кажущийся солнечным поцелуй, прошептала я. И почему, когда я с ним, так приятно кружится голова?..

Наши объятия увидали Фроловна и Семеновна, то и дело оборачивающиеся. Взгляды их были весьма неодобрительные.

К моему ужасу, Кей отсалютовал бабушкам и даже улыбнулся. Это стало неожиданностью не только для меня, но и для них. Старушки на какое-то мгновение остолбенели, после переглянулись, и Фроловна яростно что-то заговорила, махая клюкой.

– Антон, не наживай себе таких врагов, – попросила я мягко.

Он ничего не ответил, только лишь подтолкнул по направлению к подъезду. Спорить я не стала, подумав, что, должно быть, и правда, глупо поступила.

– Катя! – окликнул он меня.

– Что? – обернулась я, и отчего-то сердце защемило – вновь от нахлынувшей волны теплой нежности.

– Эти духи – никакие, – выдал Антон.

Вот же крот!

– Спасибо, – обиделась я и вошла в подъезд, ругая себя последними словами за глупость. И что только на меня нашло? Решила выглядеть, как куколка. И вот результат.

Пока я переодевалась в куда более привычные для себя вещи: джинсовые светло-голубые шорты и простую белую приталенную футболку, довольная Нелли радостно хихикала, восседая на скомканном одеяле, как курица на насесте.

– С ума сходишь? – со вздохом спросила я.

– Мне нравится Антон-сама, – объявила Нелли, подперев кулаками подбородок. – Такой няшка. Отправил тебя обратно!

Я только рукой махнула.

А когда вновь стояла в прихожей, застегивая сандалии, вновь вышел Алексей.

– Держи, жертва фэшн-индустрии, – сказал он весело и с этими словами нахлобучил мне на голову шляпу: светло-коричневую, с небольшими аккуратными полями и черной лентой.

Поначалу я несколько растерялась, однако вкус у дяди все-таки был неплохой – шляпа мне шла и придавала простому, на первый взгляд, образу некоторое очарование.

– Раньше я шляп не носила.

– Если ты не носила, это не значит, что неактуально! – рявкнул Алексей, поправляя на мне шляпу. – Иди уже и покоряй своего Антона, племянница. Семья хочет жить хорошо!

– Домой пойдешь, мороженого купи, – напутствовала сестра.

Вновь оказавшись на улице, я вздохнула с облегчением – в обычной одежде я действительно чувствовала себя комфортно. И шляпка мне неожиданно понравилась – странно говорить, но в ней я чувствовала себя более женственно. Короткое платье не дало такого эффекта.

Тропинин галантно открыл мне дверь, и я села в машину. А он устроился рядом, на водительском кресле.

– Тебе идет шляпка, – внимательно посмотрел на меня он, прежде чем включил зажигание. – Мило.

– Спасибо… Куда поедем? – полюбопытствовала я, уже без проблем пристегиваясь.

– Есть желания?

– Нет. Я просто хочу побыть с тобой.

– Тогда поехали в центр города или в Старый парк, – предложил мне Антон, выезжая из дворов на проспект. – Ночью был занят, не успел придумать ничего.

– А ты спал сегодня? – нахмурилась я, заподозрив неладное.

– Какая разница, Катя, – не захотел мне отвечать он.

– Говори! – потребовала я.

– Нет, – Антон остановился перед светофором.

– Ну и дурак, – объявила я.

– Не обзывайся.

Я коснулась указательным пальцем его щеки, гладко выбритой, осторожно провела по коже – почти до губ.

Антон исхитрился и слегка прикусил палец. Я рассмеялась.

– Хочешь, я буду называть тебя деткой? – блеснули мои глаза.

– Не стоит.

– А что! Может быть, я так привыкла к подобному обращению!

Я думала, сейчас последует какая-нибудь колкость, но мой светловолосый водитель промолчал.

– Ты решила, куда хочешь? – Антон дотронулся до моей коленки, явно, как и я, чувствуя дефицит прикосновений.

Возможно, это была его привычка – касаться колен спутниц, с которыми у него были романтические отношения, и, наверное, девушкам это нравилось, но сейчас он сразу же резко отдернул руку. Мне отчего-то стало смешно – это так напомнило образ Антона, незаметного скромного студента из университета, с которым я училась вместе и которого не замечала столько лет…

– В Старый парк, – сказала я, пряча улыбку за ладонью, что явно показалось Тропинину подозрительным. – Не была там тысячу лет…

Парк родовой усадьбы князей Болховицких, который в народе давным-давно прозвали Старым парком, находился в соседнем районе, окруженный с трех сторон, как стражами, высотками, торговыми и бизнес-центрами, а с четвертой – рекой, на высоком берегу которой, собственно, и находился. Это был этакий уединенный уголок тишины в большом городе, где на кованых лавочках отдыхали те, кто устал от городского бешеного ритма, индустриальных однообразных пейзажей, рокота машин и запахов фастфуда и кофе.

Едва мы вылезли из машины, нас встретила залитая солнцем усадьба Болховицких, некогда полуразрушенная, обиженная на весь свет за то, что ее, памятник архитектурного наследия, незаслуженно забыли, но сейчас отреставрированная. Силами меценатов, состоящих из местных бизнесменов, также были восстановлены флигеля, склеп, постройки для прислуги и прочие составляющие дворянских усадеб. Да и сам парк был приведен в порядок.

Кстати говоря, в этом мероприятии принял участие и дядя Витя, отец Нинки. Он тоже пожертвовал на восстановление некоторую сумму денег, правда, как человек сугубо материальных ценностей, долго переживал по сему поводу. Я сама слышала, когда была в гостях у Журавлей, как дядя Витя ходил по коридору и бурчал:

– И зачем я этих чертей послушал? Лучше бы в дело вложился. Бабки на ветер. Знаю я этих прохиндеев из министерства культуры с их откатами…

Помнится, тогда Софья Павловна долго его успокаивала, говоря, что он отдал деньги на благое дело, а дядя Витя весь изворчался и в искусство больше не вкладывался, зато поучаствовал в акции благотворительности, связанной с детским домом, директор которого проворовался. Тут надо сказать, хоть Нинкин папа и был человеком, сверх меры ценящим деньги, но посещение приюта вместе с местными журналистами и несколькими бизнесменами, нацеленное на этакую пиар-кампанию последних, его тронуло, и потом он вновь полвечера ругался – мол, зачем ему испортили настроение, заставив участвовать в подобном.

– Ненавижу жалость! А ничего не могу поделать! – разорялся он на весь дом. – Мне их всех жалко, черт возьми!

Софье Павловне вновь пришлось успокаивать супруга, а Нинке, Ирке и Сереже дядя Витя все время потом напоминал, как они должны быть благодарны своим родителям, в особенности ему, за более чем безбедное существование.

– Пойдем, – протянул мне руку Антон, и я вложила в его ладонь свои пальцы.

Мы неспешно двинулись по ведущей к Старому парку широкой дороге, по обеим сторонам которой словно пирамиды стояли невысокие разлапистые голубые ели. За кованым изящным забором виднелся сам усадебный дом нежного бело-лавандового цвета; вокруг зеленели газоны и росли в клумбах яркие красные цветы, между которыми притаились кажущиеся на солнце ослепительно белыми мраморные скульптуры. Несколько из них удалось восстановить, но большинство было сотворено нашими современниками. Папины друзья тоже принимали в этом участие.

Последний раз я была в этих местах давным-давно, в раннем подростковом возрасте, и потому все изменения видела только в новостях да на фото, а теперь вот выпал случай воочию посмотреть на отреставрированные исторические красоты.

Мы с Антоном, держась за руки, прошли через ворота и оказались напротив усадьбы, обращенной к живописному старинному парку, который начинался дальше.

– И как в ней только жили Болховицкие? – зачарованно поглядела я на величественное трехэтажное здание, главный фасад которого был украшен высоким шестиколонным портиком – и это навевало легкие ассоциации с эллинскими храмами. – Как настоящий дворец…

– Значит, они жили, как настоящие короли, – отвечал мне Антон, решительно ведя вперед.

Мы побродили немного по тропинкам, ветвящимся между ухоженными газонами и клумбами, и неспешно пошли по мощеной дороге, мимо кованых кокетливых фонарей и чугунных скамеек с прямыми, как у аристократов, спинками, к самому парку.

Старый парк был похож на сказочный дивный лес и так и манил к себе, обещая укрыть под густой кроной от лучей солнца и подарить немного прохлады и спокойствия.

Негромко пели птицы. Шелестели гривами высокие деревья – ветер, дуновение за дуновением, постепенно, почти незаметно, усиливался. И мне казалось, что я слышу неторопливый речной гул.

Воздух казался свежим; к тому же в нем витали, причудливо смешиваясь, едва уловимый цветочный аромат и неповторимый запах истории: когда-то давно в этом месте прогуливались барышни в платьях с кринолином, а их сопровождали учтивые кавалеры – непременно во фраках, со шляпами и белоснежными перчатками; или же неспешно бродил по тропинкам почтенный хозяин дома с семейством и многочисленной прислугой. Романтика!

Романтика – если ты не был бесправным крестьянином.

– Кстати, о королях и прочих аристократах, – усмехнулся вдруг Кей. – По словам Келлы, его прапрабабка была одной из Болховицких и жила в этой усадьбе до замужества.

Я рассмеялась. Подумать только!

– Представляешь, если бы мы сейчас оказались в начале двадцатого века, Келла был бы князем!

– Графом, – с иронией в голосе поправил меня Кей. Видимо, со своей родословной друг достал и его.

– Кутил бы, пускал деньги на ветер, устраивал дуэли, – размечталась я. – Проигрывал бы в карты целые состояния! А потом отец заставил бы его выгодно жениться, по расчету.

– И ему предложили бы твою подружку? – включился в игру Антон. Кажется, в тишине парка, под защитой густых крон, он смог расслабиться – до этого был напряжен – наверное, сказывалась бессонная ночь.

– А что? Она наверняка была бы дочерью знатного купца, – улыбнулась я, почему-то не в силах представить Нинку в изысканном пышном платье пошива столетней давности, с корсетом, турнюром и воланами. Она отчего-то упорно представлялась мне этакой традиционной купеческой дочерью в кокошнике, аляповатом сарафане, с длинной светло-русой косой, перекинутой через плечо, и алыми от свеклы щеками. Рядом с графом Ефимом, этаким денди, щеголяющим в вычурном двубортном сюртуке, с тросточкой и цилиндром, она выглядела комично, но грозно.

– А кем была бы ты?

Мы больше не шли за руку. Кей осторожно обнял меня за плечи – почти невесомо, и я несмело положила руку ему на пояс. На моем лице сама собой появилась легкая беспечная улыбка.

– Я была бы романтичной барышней, внучкой помещика из провинции, – сказала я, чуть подумав. – Ну, знаешь, которая читает романы на французском и мечтает о настоящей любви.

– А потом влюбляется в первого встречного, пишет ему письмо, получает отказ, выходит за другого и остается верна мужу, когда ее любовь возвращается? – вспомнил Антон известный роман в стихах, принадлежащий перу Александра Пушкина.

Татьяна Ларина мне нравилась еще с тех пор, как я впервые познакомилась с «Евгением Онегиным», а произошло это тогда, когда мы с Эдом посещали младшую школу. Помнится, в гостях у нас подзадержался актер драматического театра, который играл роль Ленского, и он репетировал прямо в нашей квартире, заставляя меня и брата выступать в качестве зрителей. Мы были настолько юны, что не могли по достоинству оценить ни гениальность произведения, ни игру, а потому были отлучены от импровизированной сцены.

– Как знать, как знать… А ты кем бы был? – лукаво взглянула я на молодого человека. Тот пожал плечами.

– Без понятия. Как думаешь, кем? – с любопытством спросил Антон.

– Ты пел бы в опере, в Большом театре! Был ведущим тенором и все такое, – заиграла моя фантазия на полную катушку. – А я бы приезжала в столицу, чтобы попасть на твои выступления. И пел бы ты таким драматическим тембром, – добавила я, – с невероятными верхними нотами.

– Темный тембр? Мне нравится, – усмехнулся парень. – Пусть будет так.

Мы перешли небольшой пешеходный ажурный мостик, под которым, весело журча, текла то ли крохотная речка, то ли широкий ручей. Людей в эти часы в парке фактически не было, и казалось, что мы действительно где-то за городом, одни на лоне природы.

Мы долго бродили по тропинкам, то разговаривая ни о чем, то просто молчали, изредка обмениваясь взглядами; сейчас нам хватало прикосновений и тишины – она помогает лучше слушать друг друга. А после мы очутились в беседке-ротонде, расположенной в живописном местечке на высоком берегу с видом на реку. От воды немного дуло, но Антон, обняв меня, закрыл собой от ветра. Я положила голову ему на грудь и закрыла глаза. Было спокойно, уютно – телу и нежно – душе.

Не знаю, сколько мы так стояли.

Времени не существовало, пространства – тоже. И даже эмоций…

Казалось, мы полностью растворились друг в друге, не видя ничего и не слыша.

Наверное, тогда я стала понимать, что такое счастье. Счастье – это не когда все идеально, а когда не замечаешь несовершенства реальности.

Легкий, как перо ангела, миг, который незримо коснулся щек, скользнул по рукам и растворился в пальцах.

Заполненная пустота.

Счастье в простом?

Наверное, так.

Смешно сказать, но нам помешали вороны – оказывается, в Старом парке их была целая стая. Они вдруг всей своей небольшой дружной компанией пронеслись над нами и закаркали возмущенно, словно мы с Антоном им совершенно не нравились.

Тогда мы отстранились друг от друга, как-то совсем по-старомодному держась за руки. Всему виной, должно быть, стал незримый исторический дух благопристойности. Может быть, сто лет назад в этой беседке так же смотрели в глаза друг другу влюбленные – те самые галантные кавалеры и прехорошенькие дамы. А мы – лишь повторение, новый виток…

Мимо нас прошагал убеленный сединами пожилой мужчина в костюме, заложивший руки за спину, – первый человек, которого мы встретили в Старом парке. Он с одобрением посмотрел на нас, вздохнул чему-то своему и пошел дальше, любуясь окрестными видами.

Через какое-то время и мы с Антоном пошли вдоль высокого берега.

– Тебе тут спокойно? – вдруг очень тихо спросил он, словно боясь спугнуть тишину.

– Мне спокойно рядом с тобой, – положила я голову ему на плечо, и Антон только крепче прижал меня к себе.

Гуляли мы долго, а солнце поднялось высоко-высоко и палило совсем беспощадно. Хорошо, что нас защищала густая крона старых, много всего видевших на своем веку деревьев.

Около реки я заметила свое счастье, а среди деревьев смогла коснуться его крыла.

Неподалеку от второго выхода из парка я приметила симпатичный дом из бруса с огромной двухэтажной летней террасой, на которой стояло множество столиков, пара из которых на первом этаже была занята. В больших окнах с деревенскими занавесками также были видны силуэты людей. Судя по вывеске над входом, это было кафе. И называлось оно незамысловато: «Старый парк».

– Зайдем? – моментально поймал мой взгляд Антон.

– Не знаю, – задумалась я. С одной стороны, хотелось пить и устали ноги, а с другой, как-то непривычно было ходить с Тропининым по людным местам. Пиццерия с тем, кого я считала скромным, влюбленным в мою подругу одногруппником, – не в счет!

– Катя, если ты чего-то хочешь – пожалуйста, говори, я не всегда экстрасенс, – проговорил несколько раздраженно Антон.

Алина-то всегда говорила, что хотела. У нее эти хотелки из всех щелей перли!

– Идем, – улыбнулась я ему, и мы направились к деревянному дому.

– Я хотел сводить тебя в другое место – там отлично готовят, но если ты хочешь сюда, мы пойдем сюда.

Нас встретила приветливая администратор – симпатичная шатенка средних лет с широкой улыбкой, которая мне сразу понравилась.

– Где бы вы хотели сесть? – поздоровавшись, спросила она.

Антон посмотрел на меня, явно желая, чтобы выбирала я.

– Если у вас есть кондиционер внутри, можно было бы там, – вернула я улыбку женщине.

– Конечно, есть. Пожалуйста, идите за мной. – И она повела нас к уютному столику с плетеными креслами, который был отгорожен от других легкими полупрозрачными шторками. Как и во многих подобных заведениях, народ тут появлялся ближе к вечеру. Поэтому посетителей и внутри оказалось не слишком много, хотя в углу я приметила того самого пожилого мужчину, попивающего чай и читающего ежедневную газету. Кроме него сидела на другом конце зала девушка с длинными, ниже талии, прямыми темно-русыми волосами, уставившись в планшет, чинные супруги с ребенком и три подружки лет восемнадцати, которые болтали о чем-то и негромко смеялись.

В кафе было не только прохладно, но и очень светло, а на стенах висели картины: к моему почти восторгу – пейзажи акварелью. Очень нежные, интеллигентные, какие-то невесомые и безумно красивые. Они дарили помещению воздушность и легкую изысканность.

На картинах было много неба, света, воздуха, легкости и невесомой хрупкости, почти даже хрустальности. И хотя я не сильна была в живописи, но на правах дочки художника решила, что эти работы – невероятные. Ощущение пространства от этих работ было таким сильным, что меня затопил восторг. Я даже вперед подалась, пытаясь рассмотреть их.

– Катя? – позвал меня мой спутник, который сидел к этой красоте спиной, но лицом к окну, за которым возвышались деревья. Он, наконец, снял очки, положив их около своего мобильника на столе.

– Антош, какие картины, – перевела я завороженный взгляд на него. – Тебе нравится?

Он обернулся и посмотрел на стену.

– Нет, – был немногословным его ответ.

– А, ну да, ты же поклонник творчества Томаса, – даже немного обиделась я за неизвестного художника.

– В первую очередь, я твой поклонник, – сказал Тропинин лениво. – Все остальное волнует меня гораздо меньше.

– Да? – улыбнулась я ему. – Тогда скажи, почему ты вчера согласился играть для господина Бартолини?

– Катя, – мягко произнес Антон. – У меня вопрос встречный. Почему ты все-таки считаешь меня идиотом?

Я в некотором замешательстве посмотрела на него и, протянув через столик руку, ласково коснулась его щеки.

Он молчал, а я продолжила:

– Ты же всегда себя так ведешь – дерзко, резко. И не поймешь, что у тебя на уме. Как будто бы тебя действительно почти ничего и не волнует. Только не подумай, что я критикую, просто… Было так странно, – мягко добавила я.

– Странно? Пожалуй, – он поставил оба локтя на стол, положив подбородок на сцепленные пальцы. – Катя, ты знаешь, зачем этот итальянец приехал к вам?

– В гости к Томасу? – наивно предположила я, вдруг поняв, что я упустила что-то важное.

Опять известный детектив Катрина Холмс упустила что-то важное! Уму непостижимо!

– Отчасти. – Антон смотрел мне прямо в глаза. – Он – меценат. Спонсор. Большой босс, который решает, кому давать бабки, а кому – нет, – неизящно выразился о деньгах Кейтон. – Пока я сидел с ними, узнал – этот Бартолини хочет провести персональную выставку Томаса в Риме. Как думаешь, если бы я его послал ко всем итальянским чертям, каков бы был шанс, что он не оскорбился и не кинул твоего отца? Тех, кто мнит себя художниками, сейчас гораздо больше, чем тех, кто просто умеет рисовать, – вдруг с непонятной горечью добавил он, чуть отвернувшись в сторону и сердито глядя в пол.

Только еще несколько минут назад он был спокойным, как море в штиль, а теперь я чувствовала, как в нем бушует настоящий шторм, которому он, однако, не дает выхода. А что мне делать, если вдруг этот шторм все же вырвется наружу? Как его успокаивать?

А Антон продолжал:

– И, поверь, малыш, они куда более ловкие, чем Томас Радов со своей наивностью. Я понял, в кого ты пошла, – он со странной улыбкой вдруг провел большим пальцем по моим губам. – В своего отца. Я боюсь отдавать тебя реальности. Она тебя съест.

– А тебя пожалеет? – почувствовала я, как вспыхнули щеки. Кажется, Тропинин задел какие-то мои внутренние душевные струны.

– Мы с ней в конфронтации, – сообщил Тропинин. Кажется, все-таки он успокоился. – И моя борьба с ней вполне успешна.

Я тяжело вздохнула.

– Вы что-нибудь выбрали? – вовремя вклинилась в наш разговор подошедшая официантка.

Антон, мельком глянув в раскрытое перед ним меню, заказал мясо с овощами с каким-то чудным соусом и холодный кофе.

– Катя? – посмотрел он на меня.

Я лихорадочно принялась переворачивать страницы, выбрав, в конце концов, какой-то салат и клубничный лимонад.

И мы вновь остались вдвоем.

– Катя, я понимаю, что времени прошло совсем мало, и ты еще не могла… – Антон на несколько секунд замолчал, то ли подбирая верные слова, то ли задумавшись над чем-то. – Хорошо узнать меня.

– То есть ты считаешь, я тебя плохо знаю? – со вздохом спросила я.

Он кивнул.

Честно говоря, я считала, что довольно-таки хорошо изучила Тропинина, особенно после того, как он открылся мне, рассказав обо всем, что было с ним, его братом, матерью… Но, наверное, не стоит принимать доверие человека за понимание его души. Понимание дарит не только откровенность, но и время. А знакомы мы с этим человеком не так уж и давно.

А вот кто-то знает Антошика очень даже хорошо!

Слишком хорошо.

– Наверное, ты прав. Алиночка знает тебя отлично, – вдруг вырвалось у меня. – Вы ведь столько лет вместе были. Наверное, чувствовали себя мужем и женой.

– Даже так? – поднял бровь парень.

– Что – так? – захотелось мне удушить Тропинина.

А кто недавно пел, как счастлив? Куда все делось, а, Катечка?

– А мне определенно нравится, как ты ревнуешь, – вкрадчиво произнес Антон, приподнимая мой подбородок, чтобы я смотрела именно в его глаза. – Хочешь, это станет одной из наших игр?

– У меня аллергия на слово «игры», – помрачнела я, убирая его руку.

– Не вспоминай прошлое, – лениво потянулся музыкант. – Или еще не забылся твой господин с камерой и печальным взором? – замысловато обозвал он того, кто действительно был частью моего прошлого.

– При чем тут Максим? – опешила я, не ожидая подобных слов. Надеюсь, Антон не знает, что он мне писал сегодня. Мелочь, конечно, но ему явно будет неприятно.

И почему у Тропинина такой сложный характер…

А может быть, меня именно это и привлекает в нем?

– Просто так. К слову пришелся наш милый Максимка, – тон у Антона был весьма и весьма язвительный. Она даже имя его произносил так, словно говорил о каком-то таракане, что умудрился пролезть ночью в холодильник, да там и замерз.

Я перевела взгляд с лица Антона и вдруг совершенно случайно увидела в дверях кафе крайне знакомую женщину – у меня не слишком хорошая память на лица, но ее я узнала сразу!

Коротко стриженные темные волосы, ухоженное деловое лицо, брючный костюм фисташкового цвета…

В «Старый парк» уверенным шагом вошла Альбина, та самая экстрасенс, к которой мы с Нинкой однажды попали на прием. Женщина огляделась, выцепила взглядом длинноволосую девушку и решительно направилась к ней. Та не замечала ее, пока Альбина не дотронулась до ее плеча.

Они поздоровались. Экстрасенс села напротив и принялась что-то говорить. Девушка внимательно слушала и кивала в ответ. Вид у нее, честно говоря, был не очень веселый, какой-то даже растерянный и немного грустный.

– Знаешь их? – спросил Антон, недовольный, что я не обращаю внимания на него.

– Показалось, – улыбнулась я, посчитав, что не стоит посвящать его в наш с Нинкой экстрасенсорный позор.

– Так вернемся к нашим баранам, – перевела я разговор.

– Фотографишко – баран, – был совершенно согласен Тропинин.

– А Алина – овца, – фыркнула я. – Так почему ты Макса вспомнил?

– Если ты вспоминаешь мое прошлое, значит, и свое – тоже, – была железной логика у Антона. – Думаешь об Алине, значит, и о своем Ма-а-аксе, – он непередаваемым тоном упомянул имя моего бывшего парня, явно передразнивая меня. Нет, если бы он знал, что Максим мне пишет, точно бы пришел в ярость.

Эта мысль показалась мне слаще лимонада.

– Нападение – лучшая защита? – сощурилась я.

– Я нападу на тебя, детка, – многозначительно пообещал светловолосый. Он вдруг встал, переставил свое кресло так, чтобы сидеть не напротив, а рядом со мной, и привлек к себе: его касания были уже не такими осторожными, а более уверенными и чуть-чуть властными.

– И ты от меня не отобьешься, – прошептал он мне на ухо, едва касаясь губами. – А знаешь, почему?

Его дыхание щекотало кожу, и мне вновь стало смешно. Да что же такое у меня с эмоциями?!

Это, наверное, нервное. Сейчас еще и бабочки активизируются.

– Почему же? – повернула я голову, и мои губы дотронулись до его губ – случайно, слегка, почти незаметно, но между нами от этого легкого невинного касания словно искра вспыхнула. И нас обоих словно накрыло.

– Потому что у тебя не будет ни сил, ни желания, Катенька, – отвечал Антон.

Серые глаза его блестели, и в них застыло какое-то странное выражение: нежность перемешалась с невероятной тоской – тоской по чувствам, ласке, но, самое главное, – по искренности и взаимности.

– Или у тебя, – коварно шепнула я, положив одну руку ему на шею, а ладонью второй проводя по его плечу, спускаясь к груди, касаясь живота – Антон даже вздрогнул от неожиданности, и первой поцеловала: с напором, горячо, почти требовательно. Ответить менее чувственно он не мог, да, наверное, и не хотел. Мне кажется, Антон вообще не знал, что такое любить без эмоций, страсти, внутреннего надрыва…

Лед – лишь материал для его маски, а под ним бьется пульс живой воды.

И мне так нужна эта живая вода…

Мы забыли, что находимся в кафе, что тут есть люди, что на нас могут смотреть, что наши действия могут быть неприличными, и дарили друг другу новые и новые поцелуи. И это было словно состояние транса – одного на двоих, нежного забытья со вкусом беспамятства – мы даже не увидели, что нам принесли напитки и приборы. Нет, конечно, ничего непристойного не было, но целовались мы, и правда, словно сумасшедшие. И эмоции от этого зашкаливали. У меня от наплыва чувств приятно кружилась голова, а у Антона – сбивалось дыхание и под моими ладонями напрягались мышцы под тонкой футболкой.

– Ты знала, что заплывать за буйки – опасно? – проговорил Антон через несколько минут, первым отстраняясь – зрачки у него были расширены, а нижняя губа – мило закушена, но не игриво, как у девушек, а с силой, наверняка почти до крови. И волосы – немного взлохмачены. Он попытался выровнять дыхание, но выглядел при этом так забавно, прям как какой-то мальчишка, что мне захотелось улыбнуться.

Тропинин же, неотрывно глядя на мое лицо, вдруг пригрозил:

– И не смейся!

– Я и не смеюсь, – отвечала я, гладя его по руке.

Его руки мне нравились безумно – сильные, в меру рельефные, с широкими надежными запястьями, на которых с внешней стороны выступала косточка, с довольно изящными кистями, под светлой кожей которых проступали сухожилия и видны были вены… Но главная ценность этих рук заключалась для меня даже не в том, как они выглядели, а что делали: как ласково касались, как прижимали к себе, как могли защищать.

– Ты такой хороший, – проговорила я ласково.

Мышцы под моими пальцами вновь напряглись. Антон резко убрал руку и залпом выпил свой холодный кофе.

– Что с тобой? – спросила я. И погладила его по взлохмаченным волосам.

– Не понимаешь? – усмехнулся он почти весело.

Я вопросительно глянула на Тропинина. Даже бровь приподняла.

– Сейчас приду, малыш, – коснулся он губами моего виска и резко встал, хватая со стола телефон.

– Ты куда?

– Позвонить, – отвечал он, не оборачиваясь.

И просто-напросто ушел, оставив одну. Я сделала пару глотков ледяного клубничного лимонада, мысленно похвалив себя, и от нечего делать принялась рассматривать картины. Вскоре к нашему столику подошла официантка – принесла блюда.

– Извините, а я могу походить и посмотреть работы? – спросила я – не все было видно хорошо.

– Конечно! – оживилась девушка. – Это картины нашей управляющей.

– Она художник? – заинтересовалась я.

– Рисует на досуге, – пожала плечами официантка, и я едва не поправила ее «рисует» на «пишет». – И образование, кажется, художественное. У всего персонала ее картины есть. Обалденные!

Ну, хоть кто-то со мной согласен.

Я, словно находясь в галерее, пошла вдоль стен, благо что за столиками никто почти не сидел и я никому не мешала. Акварель завораживала своей мягкостью и простотой. Чудные лесные пейзажи, городские тихие улочки, морские глади, в которых тонул закат, возрождаясь рассветом, нежная девушка с голубями, цветочный солнечный натюрморт, цветущая сакура, роняющая лепестки в неподвижную водную гладь, люди под дождем, отражающиеся в витринах, – каждая картина была со своей изюминкой, со своей порцией искренности, и сложно было решить, какая же их них лучше. Но мне неожиданно больше всего понравилась работа с морским прибоем, где пенистые волны растворялись в белоснежных облаках, а облака отражались в воде, и невозможно было понять, где граница между ними – горизонт был виден едва-едва, а где-то вдалеке была видна то ли яхта, то ли парусный корабль…

Мне даже стало обидно, что Томас не пишет таких замечательных вещей – а ведь может! Техника у него отличная, и твори он в другом стиле живописи, в том же реализме, работы бы его были ничуть не хуже – и не только этой неизвестной мне художницы, но и именитых мастеров! Но вот мой дорогой отец хочет работать лишь с тем, что интересно ему, а не другим. А ему интересны порой весьма и весьма странные вещи.

С такими мыслями я двинулась дальше – картин осталось не так уж и много, а я хотела до прихода Антона посмотреть все.

– Ты принесла фотографию? – услышала я смутно знакомый голос и резко обернулась.

Оказывается, я и сама не заметила, как подошла к столику, за которым сидели Альбина и длинноволосая девушка – от них меня отделяла лишь почти невесомая полупрозрачная занавеска. Они меня, правда, не замечали, поглощенные разговором.

– Принесла.

Девушка достала конверт из лежащей на коленях сумочки и, положив на стол белой стороной кверху, придвинула к Альбине. Та даже смотреть не стала, лишь и кивнула и покровительственно положила сверху конверта ладонь. На двух пальцах ее сияли не вульгарные желтые перстни с огромными аляповатыми камнями, а элегантные, неброские, но явно дорогие, из белого золота кольца с россыпью сверкающих бриллиантов – фианиты эта женщина явно игнорировала в ювелирном магазине. Ведь судя по гонорарам, которые брала эта мошенница (а Нинка заплатила ей крупную сумму!), жила Альбина весьма и весьма неплохо. На широкую ногу.

– Что ж, думаю, помочь в этой ситуации – можно, – сказала женщина. Голос ее был таким же спокойным, как в тот раз, когда мы с Журавлем посещали ее шикарную квартиру. Интересно, а почему она теперь принимает не в своем «офисе» на дому, а в каком-то кафе?

– Но ты должна помнить, что мои услуги – недешевы, – продолжала экстрасенс. – Я – один из лучших специалистов в нашей весьма экзотической, – в ее голосе послышалась насмешка, – профессии.

– Я знаю. У меня есть деньги. И мне нужна ваша помощь, – тихо сказала девушка.

Голос у нее оказался негромким, довольно тонким, почти детским, но все же приятным. И в нем слышалась надломленная уверенность.

– Я больше так не могу. Действительно люблю его. Но он… Он бегает за ней. Ей… Ей стоит лишь позвать его, и он все бросает. – Брюнетка вдруг замолчала и с силой закусила губу, с трудом сдерживая себя, чтобы не заплакать, и закрыла лицо ладонями.

– Милая, не стоит так убиваться, – успокаивающе произнесла Альбина. – Я же сказала – помочь можно.

– Извините, – выдавила девушка и глубоко вдохнула, пытаясь, видимо, успокоиться.

Мне стало неловко, что я подслушиваю их. Однако меня терзали смутные догадки, что Альбина нашла очередную дурочку, которую решила развести на деньги. А ведь она молодец. Даже из Нинки их вытянула, а эту девочку, которой на вид было лет двадцать, и вовсе до нитки обдерет!

Нет, с одной стороны понятно, что приворот – дело гадкое, и в подобные вещи я не верила, одна мысль заставить человека тебя любить казалась мне гадкой. Но с другой, – жалко эту глупышку. Несчастная любовь часто затмевает разум.

– Вот аванс, как вы сказали, – протянула еще один конверт девушка. – Спасибо, что согласились помочь.

– Это моя работа – помогать людям, – в голосе Альбины вновь промелькнул едва заметный смешок. – Что ж, мне пора, милая. Увидимся на днях. Позвоню и договоримся о встрече. Тогда и передам все, что нужно, а ты заплатишь остальное, – женщина поднялась из-за столика, а я спешно пошла к другой картине – вдруг она меня узнает и пиши пропало моему плану. Однако экстрасенс прошла мимо, громко стуча каблуками, и вскоре вышла из кафе. Вот же аферистка!

А я направилась к длинноволосой девушке, которая неподвижно сидела за столиком. Итак, я лишь просто скажу ей правду. Не буду из кожи вон лезть, дабы доказать, кто такая Альбина, кто знает, может быть, эта девушка – ее постоянная клиентка, которой экстрасенс задурманила мозги, но просто так пройти мимо я тоже не могу.

Катя-Катя… В наше время никому не нужны советы. Особенно бесплатные. Ценят то, за что платят! Сколько раз тебе говорила это Нинка!

Надеюсь, она ценит меня просто так.

О, Боже! Какая ты трудная!

Я все же подошла к ее столику.

– Девушка, извините, я видела, вы разговаривали с женщиной… Ее ведь зовут Альбина, верно? – спросила я осторожно, чувствуя себя идиоткой.

Длинноволосая подняла на меня ярко-голубые, почти васильковые, словно в цветных линзах, глаза и слегка прищурилась – так часто делают люди с неважным зрением.

– Да, – растерянно произнесла она. – А что?

Итак, меня не послали, и это уже радует!

– Дело в том, что Альбина несколько месяцев назад оказывала услугу моей подруге. Точно такую же, как и вам, – крайне осторожно отозвалась я. – И она… – Я выдержала паузу. – Просто мошенница. Не тратьте деньги. Хотя, знаете, деньги – это еще ничего. Хуже всего – пустая трата времени. Вы будете ждать, надеяться, а в результате слишком поздно поймете, что вас обманули, – с горечью в голосе сказала я.

Васильковые глаза смотрели на меня почти испуганно.

– Оставьте эту затею. Хотя это, конечно, ваше дело, – я вдруг улыбнулась ей – со всей искренностью, на которую была готова. – Вы молодая, красивая и здоровая. Зачем вам убиваться по тому, кто вас не ценит? Самообман – это страшно.

Господи, Катя, зачем ты пристала к человеку?

– Альбина… действительно не помогла вашей подруге? – спросила девушка, явно с трудом подбирая слова.

– Совершенно не помогла! – решительно отвечала я. – Более того, все стало гораздо хуже.

И я вдруг подумала – не попадись Нинка на удочку нашей сокурсницы, мы бы не очутились на том знаменательном концерте в клубе, на котором познакомились с Кеем и Келлой. И, возможно, ничего этого бы не было. Или бы все пошло совершенно иначе.

– Спасибо, что… предупредили, – медленно сказала девушка, сцепив на коленях пальцы: не слишком длинные, но тонкие и ухоженные, с аккуратным маникюром. – Я не знаю, что на меня нашло. Альбину мне посоветовала подруга, сказала, что ей та очень помогла… Я даже не знаю, что и думать.

– Конечно же, ваше решение – за вами, – ответила я. – Но будет ли честно, если вы так поступите? В первую очередь, по отношению к вам самой… А этот метод – он нечестный.

Она вдруг грустно улыбнулась мне.

– Спасибо. Вы такая хорошая.

В ее глазах была благодарность, и это грело мне душу.

– Спасибо, – повторила она. – Когда любишь, не думаешь о методах.

Я хотела сказать ей, что когда любишь, напротив, думаешь о способах достижения взаимности, боясь причинить боль тому, кому отдано твое сердце, а о методах не думаешь, когда зависим, но промолчала.

– Не за что. Просто я не могла пройти мимо. И не отчаивайтесь.

Она лишь кивнула в ответ. Кажется, слов у нее не было.

Мы попрощались, и я, довольная собой, пошла к нашему с Антоном столику, за которым он уже ждал меня, а несостоявшаяся (надеюсь!) жертва махинаций Альбины направилась к выходу. Она едва не споткнулась, но выглядело это не неуклюже, а весьма мило – такую хорошенькую девчонку, как эта, наверняка с радостью подхватил бы какой-нибудь мужчина, окажись рядом.

– Аферистка! – возмущенно произнесла я, садясь в плетеное кресло.

Все-таки решила рассказать обо всем Антону.

– Кто? – поинтересовался бодро тот. Кажется, он проголодался, а мне есть совершенно не хотелось. – С кем ты разговаривала?

– Помнишь, как Нинка обращалась к экстрасенсу, чтобы приворожить э-э-э… тебя? – спросила я, несколько смущаясь постановки вопроса.

– Кто такое забудет, – хмыкнул он.

– А ты, кстати, не боялся, что тебя реально влюбят в Журавля? – поинтересовалась я между делом.

– Я пока еще здоров психически, – было мне бодрым ответом. – Единственное, чего боялся – громко смеяться, дабы твоя подруга меня не обнаружила. Это были самые смешные минуты жизни в маленьких закрытых пространствах. – Почему ты об этом спрашиваешь, Катя?

– Я видела эту Альбину здесь. И она пудрила мозги очередной потенциальной клиентке. Представляешь?!

– И? – ловко подцепил мясо вилкой Антон. В отличие от меня вилкой и ножом он орудовал быстро и аккуратно, как будто бы для него это было очень привычно.

– Альбина эта ушла, а я подошла к девушке и посоветовала не связываться с ней, потому что она – мошенница, – почти гордо поведала я, размешивая свой салат.

– Катя, ты – нечто, – рассмеялся весело Тропинин. – Я уже думал, что та милашка и есть ваша знаменитая Альбина.

– Это ее жертва. Надеюсь, она одумается, – отозвалась я. – Жалко ее…

Антон отложил вилку и нож. Вид у него был ироничным.

– Тебе жалко человека, который верит, что может привязать к себе кого-то против воли? – спросил он с огромным любопытством. – А тебе не жалко человека, которого планируют лишить свободы? Этой чепухи не существует, конечно, но все же. В порядке предположения. Она в это верит и идет на это. Это любовь? – почему-то эта тема его слегка задела, и он продолжил: – Я могу понять экзальтированную Журавль, которой некуда девать мозги, энергию и деньги. Но этого понять не в силах.

И он вновь принялся за еду.

– Она запуталась.

– Не думай о других. Пусть в твоих мыслях буду лишь я.

– А ты эгоист.

– Эгоист, – согласился Антон. – Все мы эгоисты. Я – твой любимый эгоист. Ешь.

Еще полчаса мы сидели в кафе и только после десерта – я заказала фруктовое пирожное, а Антон – еще одну порцию холодного кофе, покинули кафе. После его мягкой прохлады казалось, что на улице стало еще жарче, солнце припекало еще сильнее. Однако ветер совсем разошелся – было ясно, что через пару часов, к вечеру, он пригонит тучи.

– Куда теперь? – посмотрел на меня парень, доставая ключи от машины. – У нас осталось три часа. К семи я должен быть в студии. Если успею сделать все, что запланировал, завтрашний день будет почти свободен. И мы проведем его вместе. – Его тон был таким уверенным, словно он и мысли не допускал, что я могу отказаться.

– Давай просто погуляем по улице? – предложила я. На душе было лениво и солнечно – куда там залитой солнцем улице! – Как тогда… Когда ты рассказывал про радугу, – вспомнилось мне.

– Хорошо, – легко согласился Антон, сделал шаг вперед и резко привлек к себе, обхватив за талию обеими руками. – Спасибо, – прошептал он мне на ухо.

– За что? – подняла я на него глаза. Мне кажется, или взгляд у него все-таки задурманенный?

Ты стала личным наркотиком господина Кея, мои поздравления!

– За шанс, – он коротко поцеловал меня и, отпустив, протянул руку – чтобы вместе идти дальше.

Всего лишь одно слово – шанс, – но как же оно грело меня в ту секунду!

Наши пальцы переплелись, однако мы и пары шагов сделать не успели – нас внезапно остановили.

– Хватит! – послышался тонкий дрожащий голосок за спинами, и мы синхронно обернулись.

Перед нами стояла та самая длинноволосая девушка, которую я предостерегала от общения с Альбиной. Если в кафе она едва не плакала, то сейчас она была, словно дикая кошка, – такая ярость и обида читались в ее лице. Васильковые глаза потемнели, став темно-синими. Казалось, в них пели свою песню морские демоны.

– Ты специально?! – выкрикнула девушка, тяжело дыша от гнева. Казалось, каждая жила на ее тонкой шее натянулась. – Издеваешься надо мной или испугался? – она перевела бешеный взгляд на меня. По рукам моим поползли мурашки, словно по коже провели льдом. – Самообман, да? Ты его новая игрушка? А я поверила тебе, дрянь!

– Заткнись и уходи, – смерил ее крайне недоброжелательным взглядом Антон, а девушка вдруг сделала то, чего не ожидали ни он, ни я: с размаху ударила его по лицу – пощечина вышла звонкой и, видимо, болезненной. Тропинин даже не успел среагировать – хоть и отличался хорошей реакцией, но просто не ожидал подобного.

На щеке его остался красный след.

Антон замер, глядя на нее неверящим взглядом. Его, звезду с невероятным ЧСД, ударила какая-то там девица?!

А она смотрела на него взглядом, в котором перемешались и любовь, и ненависть, и обида, и что-то еще – пока что неуловимое для меня.

– Ты с ума сошла? – закричала я, не осознавая, что делаю шаг вперед, чтобы оказаться между ними.

– Я тебя ненавижу! Уже с другой! – закричала девушка, в порыве чувств оттолкнула меня и бросилась к Антону.

Тот тотчас оттолкнул ее от себя, как прокаженную, – не думаю, что со всей своей силой, однако она едва не упала.

Я смотрела на все это широко открытыми глазами.

– Ты. Что. Себе. Позволяешь, – отрывисто, с отвращением проговорил Кейтон тихо, но так зло, почти угрожающе, что я даже испугалась.

Он сделал несколько шагов к девушке и схватил ее за плечо. Глаза его горели серым огнем. По скулам ходили желваки.

Меня вдруг поразила неприятная мысль – может быть, эта девушка – его фанатка? Или… одна из его бывших «игрушек», которая не вынесла проверки?

– А ты что позволяешь?! – крикнула длинноволосая. – Имей совесть! – И она вновь занесла руку, явно не понимая, что делает.

Однако во второй раз Антон не дал себя ударить – перехватил ее руки, крепко сжав пальцы на тонком запястье.

– Я ведь тебя, правда, люблю, – проговорила она дрожащим голосом.

– Ты любишь не меня, а мой образ, – проговорил Антон устало. – Давай договоримся на том, что сейчас я оставлю тебе автограф и дам возможность попасть за сцену на паре концертов. А ты забудешь, что видела меня с этой девушкой. Я люблю фанатов, но не стоит кидаться мне на шею.

– Что? – огромными глазами уставилась на него девушка. Чего-чего, а этих слов она совсем не ждала. – Кирилл, ты… о чем?

Антон вдруг рассмеялся: громко, весело, словно и не злился всего полминуты назад. Даже в ладони несколько раз хлопнул.

До меня тотчас дошло, что произошло. Кое-кто повторил мой путь.

– Я не Кирилл, девушка, – сообщил он ей.

– Как? – оторопела та.

– Если ты хотела увидеть во мне некого Кирилла Тропинина, то сообщаю. Он мой брат. По большой случайности – близнец.

Длинноволосая вновь сощурилась, непонимающе глядя в лицо парня. Тот, весело ухмыляясь, приподнял край футболки – на подтянутом животе видна была татуировка – витиеватая надпись «На краю».

– У малышки Кира нет тату? – поинтересовался он и сам себе ответил: – Нет. Малыш Кир бережет себя и крайне не любит боль.

– Я не знаю, не видела, – проговорила девушка, едва дыша.

Кажется, эмоции отпустили ее, и она начала более адекватно воспринимать мир.

– Не спали? – обыденно поинтересовался музыкант. – Плохо. Кирилл не воспринимает всерьез девушек, с которыми не спал.

– Антон! – одернула я его и получила лишь улыбку.

Он стянул с себя солнцезащитные очки и кепку, и длинноволосая обладательница васильковых глаз смогла воочию убедиться, что он похож на Кирилла, однако вовсе им и не является.

– О, нет, – проговорила она отчаянно, сжимая руки в кулачки. – Простите. Я… просто не надела сегодня линзы…

С этими словами девушка осела прямо на асфальт. Не то, чтобы потеряла сознание, но, кажется, ослабела настолько, что не могла стоять.

– Что с вами? – бросилась я к ней. Кажется, девушка перенервничала. – Антон! Что ты стоишь! Отнеси ее на лавочку!

– Я не грузчик, – отозвался тот, но под моим сердитым взглядом все же поднял ее и последовал моим указаниям – посадил на стоявшую неподалеку, в густой тени деревьев, лавочку. Я села рядом с ней и протянула бутылку с газированной водой, которую заказала с собой в кафе. Она взяла ее дрожащими руками, едва не пролив на белое, с черным абстрактным узором и воротником в стиле «питер пэн», платье. Зато случайно уронила открытую сумочку, из которой едва не вывалились кошелек и зарядка для телефона.

Несколько глотков холодной воды, кажется, более-менее привели девушку в чувство – взгляд ее стал более осмысленным, и, кажется, она постепенно стала приходить в себя.

– Может быть, вам нужен врач? – спросила я.

– Нет… Все хорошо, – отозвалась она.

Ярость из глаз исчезла, уступив место настороженности и потерянности.

Я молчала, подумав вдруг, что наше очаровательное свидание пошло ко дну. Девушка смотрела на свои тонкие, с выступающими венами, руки, бессильно лежащие на коленях, прикрытых тонким легким платьем. А Тропинин стоял рядом со мной, что-то печатая в телефоне, словно вся эта ситуация его не касалась.

– Простите, – первой нарушила молчание незнакомка, то глядя на Антона, то отводя взгляд в сторону.

Он поднял на нее мрачный взгляд. Кажется, и ему не нравилось, что наше свидание разрушили подобной истерикой.

– Я… я думала, вы – Кирилл. Увидела издалека. А линзы сегодня не надела и… Так вышло. – Она похлопала себя по бледным щекам и попыталась объяснить свое поведение:

– Дело в том, что Кирилл Тропинин – мой, – девушка замялась, явно подбирая походящее слово, – жених.

И она бессильно подняла правую ладонь, на безымянном пальце которой было тонкое простое кольцо с россыпью блестящих камней. Оно не казалось вычурным, но выглядело дорого и стильно – этакий шик, прячущийся в простоте, который позволить себе могли далеко не все люди.

– Давно? – спросил Антон, не отрываясь от телефона. Если ее слова и удивили его, он не подал вида.

– Мы знакомы несколько лет, – осторожно отвечала девушка. – А предложение он сделала почти три месяца назад.

– Поздравляю! – искренне сказала я. – А когда свадьба?

– Она будет, когда я закончу университет. Я учусь на третьем курсе.

– И кто твои родители? – спросил Тропинин невпопад.

– Антон, – вновь укоризненно посмотрела я на него. Он положил руку мне на плечо, перебирая пальцами волосы.

– Мне просто интересно, в каких горизонтах мать будет расширять бизнес, – ответил он спокойно.

Я думала, она обидится или оскорбится, однако она как-то почти понимающе отреагировала на его вопрос.

– Папа занимается ресторанным бизнесом и инвестициями в частные бизнес-проекты и научные исследования, – немного даже заученно отозвалась она – так легко эта фраза сорвалась с ее тонких губ, едва тронутых перламутровым блеском. Фраза тоже была такая – перламутровая, блестящая и мало о чем говорящая. Однако Антон, похоже, сделал какие-то свои выводы, которыми не спешил делиться вслух.

– Думаю, у твоего отца точно есть нюх на деньги и долгосрочные перспективы. Тебя он выгодно инвестировал. Могу сказать тебе это, как один из Тропининых, – и он убрал за спину мои волосы, с которыми играл ветер.

Она вдруг вспыхнула. К бледным щекам прилила кровь, а васильковые глаза словно стали еще ярче.

– Да, это брак по расчету. А я не такой человек, чтобы… чтобы бросаться словами и говорить о своих чувствах каждому встречному, – смело начала она, умудряясь выдерживать довольно-таки тяжелый насмешливый взгляд Антона, – но… Но я люблю вашего брата.

Губы у нее едва заметно задрожали, и она стиснула челюсть.

Антон приподнял бровь. Кажется, это порядком позабавило его.

– Сочувствую, – только и сказал он.

Девушка отвела взгляд в сторону.

– Кирилл встречается с Алиной, да? – прямо спросила я, вспомнив как они целовались на теплоходе. Тогда ведь я тоже перепутала братьев.

Боже, кажется, это карма для обоих Тропининых – незаслуженно получить пощечину. Кажется, я понимаю длинноволосую невесту Кирилла – мне до сих пор безумно стыдно!

– Раньше он лишь звонил и писал ей, – откуда-то это было известно девушке. – Ездил пару раз в Лондон – она жила там. А теперь приехал к ней сюда. По первому зову, – нотки хорошо сдерживаемого отчаяния прозвенели в ее голосе. Вот же Лескова сволочь – умудряется портить жизнь одновременно нескольким людям.

Я посмотрела на Антона – сообщение о том, что его бывшая, отношения с которой из счастливых перетекли в болезненные и закончились ее предательством, встречается с его же родным братом, его ничуть не удивило. Может быть, если только разозлило немного. Но как всегда, было сложно понять, что у него там на уме. Никогда не угадаешь, что происходит в глубинах морских вод, когда на поверхности лишь слабые размеренные волны.

Мне было важно, чтобы он забыл свою первую любовь. Ведь, как известно, первая любовь может быть любой: счастливой и несчастной, короткой и долгой, похожей на взрыв звезды или же на бесконечное сапфировое небо, усеянное звездными искрами. Но она навсегда останется в памяти.

– Поэтому ты решила приворожить Кирилла? – спросила я прямо.

Васильковые глаза посмотрели на меня удивленно.

– Ну, я… Да, – вздохнула их обладательница, пытаясь собрать волосы, с которыми вольготно играл ветер. – И еще раз простите, что я перепутала вас… Честно сказать, у меня плохое зрение, и обычно я ношу линзы. Одна из них упала, когда я утром хотела надеть их и… И вторую тоже я надевать не стала, потому что так ходить неудобно. Вот и результат. Какой позор, – она на мгновение закрыла лицо руками, и вновь блеснуло на солнце ее кольцо. – Простите, простите, простите. Я понятия не имела, что у Кирилла есть близнец! – воскликнула она. – Несколько раз он упоминал, что у него есть брат, но о нем, то есть о вас, он ничего не говорил.

Девушка присмотрелась к Антону, видимо, пытаясь понять, насколько сильно тот похож на ее Кирилла:

– Вы так похожи. Хотя, конечно, теперь, вблизи я вижу, что и разные черты есть…

– О, я – как это говорится? – отрезанный ломоть в семье, – отвечал Антон. – Не переживай.

Я сердито его одернула.

– Понимаете, ваша подруга подошла ко мне в кафе и сказала, что я не должна… так поступать, – видимо, вновь не без труда нашла нужные слова девушка, продолжая удерживать длинные русые волосы от ветра. – И я подумала – как здорово, что есть такие люди: добрые, отзывчивые, искренние… А потом, когда сидела на лавке около кафе, увидела вас вместе. Подумала, что это Кирилл обо всем узнал и глумится надо мной… Подослал свою девушку… У меня перед глазами вообще помутилось – такая ярость накрыла.

– Ничего, разное бывает, – успокаивающе сказала я.

Ничего себе разное! Да она испортила свидание!

И мы, наконец, все же распрощались.

– Меня зовут Дина, – глядя на Антона, напоследок сказала девушка почти спокойно и даже протянула руку, явно желая примирения.

– Мое имя ты слышала, – отвечал тот, но руку не пожал, и это пришлось сделать мне. Да что Тропинин такой невежливый! След на щеке горит?

– Катя, – улыбнулась я.

– Приятно познакомиться… И еще раз извините! Мне так жаль… – И она, подхватив сумочку, встала с лавочки.

– Дина, – окрикнула я ее. Девушка обернулась. – Мои слова в кафе действительно были искренними.

Она улыбнулась мне одними глазами и быстро направилась по дорожке, ведущей к кафе.

Кей даже провожать взглядом ее не стал.

– Больно? – с сочувствием спросила я, касаясь его пальцев своими.

– Нет, – с раздражением отвечал он, и я погладила его по кисти.

– Почему ты был с ней так груб?

– А почему я должен быть мил с тем, кто испортил мне свидание? – спросил музыкант. – Резонно?

– Резонно, Антош. Но давай сделаем вид, что еще ничего не испорчено? – я крепко сжала его ладонь.

– Мы сделаем вид? Легко. Но есть одно но. Теперь ты будешь ассоциировать этот день не со мной, а с ней. Истеричкой, которая забыла надеть линзы. И, – его сердитый взгляд упал на лавочку, – забыла планшет.

Он нагнулся и с недовольным видом вытащил из травы планшет в красном чехле. Все-таки из сумки у Дины успело что-то вывалиться, когда та упала.

– Кому-то повезет, – изучив его, заявил Тропинин. – Неплохая модель.

– В смысле – повезет? – вопросительно посмотрела я на молодого человека.

– Я не собираюсь брать его себе, – не так понял меня Кейтон. – Пусть валяется. Тому, кто найдет, тому и повезет. Эй, – вдруг с великим подозрением спросил он. – Почему ты на меня так смотришь? Я не собираюсь работать курьером, Катенька. Я не понесу ей эту чертову игрушку. Нет. Пошла она…

* * *

Дина почти бегом вернулась к кафе «Старый парк» – ее уже ждало такси, которое она вызвала.

Перед тем как сесть в машину, Дина вытащила из сумочки фотографию – копию той, что передала не так давно Альбине. И, скомкав, выбросила. Правда, из-за усилившегося ветра не попала в урну, но не заметила этого, иначе бы точно подобрала и выкинула туда, куда нужно.

Дине до сих пор было не по себе от этого бешеного эмоционального скачка, который затуманил не только ее глаза, но и душу. Такой ярости – чистой, праведной, она давно не испытывала. Когда ей показалось, что это Кирилл и его новая девица глумятся над ее намерениями, в ней словно бомба взорвалась. Она и опомниться не успела, как стояла перед мерзкой парочкой, что-то крича, и залепила пощечину… не Кириллу.

А, как оказалось, его брату.

Такой неловкости Дина тоже давно не испытывала. И ладонь у нее горела куда сильнее, чем щека Антона.

Она зябко потерла руки, словно на улице и не было так жарко. Задумчивый взгляд ее упал на собственное кольцо. Такое же было и у Кирилла – только бо́льшего размера. Их, парные, выбирала она сама, выбирала долго, не зная, какое взять, а когда продавец, словно стесняясь цены украшений, все же предложила посмотреть эти – дизайнерскую новинку, цену за которые без преувеличения можно было назвать круглой, Дина тотчас решила – покупает!

Кирилл вежливо сказал, что ему нравится. Он вообще всегда был вежливым, не кричал, не спорил, казался галантным в минуты редких встреч: придерживал двери, отодвигал стулья и помогал снимать шубку. Не то что ее родственники мужского пола.

Только у них до сих пор даже поцелуя простого не было, и Дина не была уверена, что будет… до самой свадьбы.

А ей хотелось романтики, ночных огней на свидании, свежего ветра в совместных поездках, нежных поцелуев и горячих прикосновений…

Как и любой другой, ей хотелось любви.

Вместо нее все это получила Алина Лескова, девушка с кошачьими глазами из прошлого Кирилла. Стоило ей позвонить, как он, бросив все свои важные дела и даже отменив встречу с партнером, кинулся в родной город, на свидание.

Дина знала, что иногда они виделись в Лондоне, еще до помолвки, только Кирилл сам туда летал, по своему желанию. А тут Алина сама позвала его, как собачку, – интересно, почему?

Раньше – длинноволосая девушка точно это знала – она отталкивала Кирилла. Даже издевалась над ним, появляясь то с одним парнем, то с другим. Неужели Лескова поняла, как он ей дорог?

Быть не может. Наверное, вновь играет.

Нужно разузнать про нее побольше, про эту стерву. С чего вдруг стала так добра к ее Кириллу?

Только нужно быть аккуратной. Сегодня она уже и так совершила одну ошибку…

Дина силой воли отогнала неприятные мысли, решительно вытащила из сумочки телефон в золотистом блестящем чехле и набрала чей-то номер.

Ответили ей быстро.

– Здравствуйте, Альбина, это я, – сказала Дина тихо. – Знаете, обстоятельства изменились. Я бы хотела отказаться от заказа. Да, я понимаю… Аванс вы можете оставить себе. Да-да. Спасибо.

Разговаривали они недолго, а такси приехало быстро – и пяти минут не прошло.

* * *

Скомканную плотную бумагу, упавшую мимо урны, заметил тот самый старик, которого видели в Старом парке Катя и Антон – тот, что пил чай в одноименном кафе.

Он, проходя мимо, подобрал ее и развернул, прежде чем выбросить.

С фотографии на него вызывающе смотрела черноволосая красивая девушка лет двадцати пяти с ярким макияжем и кокетливой родинкой, как у Мэрилин Монро.

«Лескова Алина Алексеевна», – было подписано сзади аккуратным девичьим почерком с заостренными буквами.

Ничего не поняв, старик выбросил скомканное фото.

* * *

Наверное, было бы очень здорово, если Антон сначала гневался и говорил, что никуда ничего не повезет, никакой планшет и никакой Дине, а потом бы р-р-раз – и уступил.

И уже в следующем кадре нашего несуществующего фильма мы бы находились в его машине и ехали по пробкам и заторам, дабы отдать планшет невесте его брата. Антон сидел бы с кислючим выражением лица, ну а я бы, конечно, торжествовала. И справедливость – вместе со мной.

Однако в реальности дело обстояло иначе.

Во-первых, если Антон сказал, что он – не курьер и ничего никуда не повезет, значит, так оно и будет. И это не потому, что он был плохим равнодушным человеком, а потому, что не видел никакой логики – почему он кому-то и что-то должен, когда у него свидание?

Этот человек не собирался тратить свое время понапрасну.

Я же, со своей стороны, тоже не стала уговаривать его и вообще всячески домогаться, дабы он отвез этот злосчастный планшет. Нет – так нет. К тому же внутренний голос ехидно сообщил, что особого материального урона потеря планшета таким обеспеченным девушкам, как Дина, точно не принесет. Да и, если честно, мне тоже хотелось заняться чем-то иным, нежели ее поиск.

– Все равно, как-то нехорошо получается. Вдруг у нее там важная информация, – вздохнула я, шагая с Антоном за руку по широкому проспекту. Ох уж эти внутренние противоречия!

– Пароли от страничек в соцсети? – спросил Тропинин не без иронии. – Хорошо, – принял он решение. – Отправлю курьера с этим чертовым планшетом, если узнаю ее адрес. Только забудь о ней, Катя. Просто выкинь из головы.

– Хорошо, – улыбнулась я тепло, и мы пошли дальше.

Небо ползло за нами, а в спины дул северный ветер, несущий в этот жаркий день прохладу. И пару часов просто бродили по улицам, разговаривая обо всем на свете и ни о чем одновременно.

Кажется, мы были если не счастливы, то близки к этому.

Когда Антон привез меня домой, погода на улице начала меняться. Небо налилось свинцовой тяжестью, словно намокшая серая вата, а ветер гонял по асфальту мусор и лениво хлестал по щекам.

Расставаться не хотелось, но Антону пора было ехать на студию, а потому я, нежно поцеловав его на прощание, вылезла из машины до того, как он стал поглядывать на часы.

– Пока, Тоша, – помахала я ему.

– Увидимся завтра, – ответил он, открыв окно.

Кажется, Антон был разочарован, что наше свидание закончилось – время, когда мы были вместе, летело как сумасшедшее.

– Буду ждать, – пообещала я и пошла к подъезду, придерживая шляпку, чтобы она не слетела под порывами ветра.

– Катя! – окликнул меня Тропинин.

Я обернулась.

– Жаль, что ты сама научилась пристегиваться, – весело сообщил Антон.

Помнил, наверное, как раньше сам пристегивал на мне ремень безопасности в машине. Это позволяло ему почти на законных основаниях нарушать границу личного пространства.

– Езжай, опоздаешь, – отправила я ему воздушный поцелуй. – Пока-пока!

– Сначала зайди в подъезд, – сказал он и уехал только тогда, когда за мной закрылась тяжелая железная дверь – я слышала удаляющийся звук мотора.

Шагая по лестнице к лифту, я поняла, что уже скучаю по нему…

С тех пор зарядил дождь и, почти не прекращаясь, шел много дней. Без раскатов грома, молний, радуг… Мелкий, частый, прохладный – печальный, успокаивающий и какой-то светлый.

Казалось, он стирал контуры, смещал границы и смывал яркие краски, делая их пастельными и мягкими. Его капли дробно стучались в окна и крыши, и вскоре мы так привыкли к этому мерному, почти медитативному звуку, что перестали обращать на него внимание.

Пепельное небо казалось высоким, задумчивым и грустным. Всюду были лужи, а по утрам улицы окутывал туман.

Воздух пропитался сыростью. А моя душа – насквозь – любовью.

К кому-то в эти длинные дни затянувшегося дождя заглянуло умиротворение. Хотелось кутаться в плед и читать, сидя на подоконнике, интересную книгу, или пить глинтвейн, устроившись за просмотром любимого фильма, или гулять по мокрой улице с наушниками в ушах, вдыхая влажный воздух и слушая хорошую музыку. И просто наслаждаться каждой секундой.

А кого-то, напротив, посетило вдохновение. Оно подарило желание создавать, без остатка растворяясь в творчестве.

Томас сутками пропадал в студии, почти не появляясь дома, и писал, писал, писал… Мы с Нелли ездили к нему и привозили обеды; сестра, правда, всегда возвращалась надутой – папа решительно никому не хотел показывать свою новую работу. На вполне логичный вопрос: «Почему?» он заявил, что сглазим.

– Да у тебя аура железная, – ответил ему как-то на это забежавший домой Леша, который тоже почти все время отсутствовал. Вместе с несколькими коллегами он усиленно готовился к творческому модному проекту, готовя какую-то невероятную, по его словам, коллекцию.

– И мозги деревянные, – добавил он. – Кто тебя сглазить-то сможет?

– Твой черный язык, – отвечал ему на это Томас, оскорбившись, ибо считал себя натурой тонкой. – Помело у тебя, Алексей, знатное. Лучший ученик Фроловны, – явно намекал он на то, что соседка делала поблажки красавчику-дяде. – Не переплюнь учителя.

В Нелли неожиданно проснулся автор, и она сидела с ноутом на коленях, обложив себя шоколадками и печеньем, важно попивала горячий кофе и писала фанфик по любимому аниме. Иногда она хихикала сама себе под нос, а иногда начинала бормотать что-то злобное. Кажется, сестра участвовала в каком-то конкурсе и мечтала выиграть.

Даже на Эдгара напало желание творить – и он днями был занят написанием какой-то хитрой программы, за которую, как обмолвился, ему должны были заплатить неплохой гонорар. Брат даже перестал играть, и из его комнаты был слышен лишь звук стука по клавиатуре.

Меня желание создавать что-либо тоже не обошло стороной. В те долгие часы, когда я ждала Кея, во мне вдруг просыпалось желание готовить вкусности.

Началось все с того, что в блоге одной знакомой мне попался рецепт простого кекса, который, как она заверяла, способен был приготовить кто угодно. Я попробовала и почувствовала себя более успешной, чем «кто угодно», потому что вышло неплохо.

Нет, конечно, я не бралась за сложные блюда, не ставила перед собой цели стать шеф-поваром, но мне нравилось, если у меня что-то получалось. А еще нравилось угощать этим Антона. Нелли смеялась даже, говоря, что он пал жертвой моих кулинарных талантов. А Нинка, увидев фото с моими кексами, заявила, что я однозначно рехнулась. Однако мне нравилось проводить время на кухне – наверное, потому, что это не было моей обязанностью.

Мой милый музыкант, кстати говоря, тоже был много занят в студии, однако перестраивал свое расписание так, чтобы мы могли видеться хотя бы несколько часов в день. Он казался мне настоящим роботом – столько работоспособности и упорства было в нем.

Антон не показывал, что устает, хотя, конечно, многие могут сказать, что быть музыкантом – не такая уж и сложная профессия. От чего там уставать – сиди себе да играй на гитаре, или там на барабанах, или пой. Но я точно знала, что это – лишь иллюзии ленивых людей. Любая творческая работа – от художника до музыканта – энергозатратна и требует, кроме вдохновения, множества усилий, усидчивости и особого желания довести дело до конца, чтобы представить свое детище на суд другим людям. Процесс создания текста и музыки, бесконечные репетиции, заучивание своих партий, сыгрывание, работа в студии, сведение – все это отнимало не только ужасно много времени, но и сил. И я уж не говорю об поддержании имиджа, о концертах и гастролях, на которых выкладываться нужно по полной.

Только те, кто действительно умеет жить музыкой, способны выдержать этот сумасшедший ритм жизни.

Общаясь с Антоном и его друзьями, я вдруг поняла: быть музыкантом – это не только жизнь под знаменитым девизом «секс, наркотики и рок-н-ролл», это еще и упорная, самоотверженная работа…

И я стала уважать Антона еще больше.

Наверное, остальные музыканты «На краю» ненавидели своего лидера за то, что он сбегал ко мне, чтобы мы могли провести больше времени вместе, тет-а-тет, прежде чем он уедет в Германию.

А времени оставалось все меньше и меньше. Финальный концерт в столице вот-вот должен был состояться, да и пора было «На краю» начать записывать новый альбом, о котором уже много говорили как журналисты, так и пользователи Интернета.

Все, от самых бешеных и преданных фанатов до резко негативно настроенных критиков, ждали от группы Кея результатов. Кто-то называл команду «пробной ласточкой российской рок-сцены на западном фронте». А кто-то, откровенно злорадствуя, предсказывал фиаско.

Поэтому я точно знала, что Кей, как фронтмен «НК», не может позволить себе расслабиться и упорно работает над собой: вокалом, музыкой, текстами. А тут у него появилась я – отвлекающий маневр. Поэтому я не устраивала сцен, не пыталась быть навязчивой и просто ждала, когда он освободится.

Иногда я спрашивала сама себя – смогу ли я ждать так его всегда, и пока что не находила ответа. Все ответы ждали меня в будущем.

И препятствия – тоже ждали.

А Кей работал не только над собой, но и над другими. Это я поняла, побывав однажды в студии.

В один из дней он взял меня с собой на репетицию, хотя, как я понимала, это не особо приветствовалось ни менеджером, ни продюсером, ни звукорежиссером, однако тогда Тропинин заезжал в студию повторно и совсем ненадолго, а потому, чтобы не терять времени, потянул меня за собой.

Проведя по знакомым коридорам, Антон оставил меня в той самой двухуровневой комнате отдыха со встроенным баром и удобными креслами на втором этаже. Именно там не так давно я волею судьбы и узнала правду о том, что Антон и Кей – не братья, а один человек.

Признаюсь, в эту комнату я входила без особого желания, словно боясь, что вновь узнаю в ее стенах что-то такое, что вновь разобьет мне сердце. Но все обошлось.

Пока Антона не было, компанию мне вновь составил Филипп, длинная отросшая каштановая челка которого была даже как-то по-девичьи заколота назад, что делало его еще более милым и каким-то открытым.

Он, похожий на плюшевого миловидного медвежонка, сел рядом со мной в черное комфортное кресло и, протянув бокал грейпфрутового сока, сознался:

– Честно говоря, сейчас я чувствую себя куда легче.

– Почему? – подняла я удивленный взгляд на гитариста.

– Было чертовски неловко разговаривать о Кее, зная о его игре. Грязь, она прилипчивая штука, – улыбнулся мне виновато Фил. – А я чувствовал себя соучастником. И когда ты все узнала, у тебя такой вид был… Я думал, с ума сойду… А-а-а! – взлохматил он от порыва эмоций каштановые, с красными прядями, волосы. – В общем, Катенька, извини.

– Принято, – кивнула я благосклонно.

– И помни, что наш Кей любит тебя, – подмигнул мне Фил.

И только сейчас я заметила, что от его глаз, как у Томаса, разбегаются смешливые морщинки-лучики.

– Жизнь – забавная штука. Кей – такой дарк бруталити рок-стар, а влюбился, как ванильный мальчишка.

– Опять заливаешь про любовь, воробушек, – появился перед нами черноволосый Рэн – брат-близнец Фила и второй гитарист «На краю». На щеках его была легкая щетина, смоляные волосы – растрепаны.

Братья были не слишком высоки и худы, однако меня всегда удивляло, какие большие у обоих ладони – узкие, с длинными пальцами, выпирающими костяшками. Сразу видно – гитаристы.

– Зови меня господином Романтиком, увалень, – отозвался Фил.

– Твои слова попахивают БДСМ. Я в такие игры не играю, – громко объявил Рэн и широко улыбнулся мне:

– О-о-о, салют, хорошая девочка Катя! Рад тебя видеть! Скажу тебе прямо – круто видеть человека, который может обуздать нашу певичку, – весьма фривольно выразился он об Антоне, но меня это рассмешило. Слышал бы это «певичка», наверное, разозлился бы.

Рэн уселся на ручку моего кресла и дружески положил мне руку на плечо:

– Официальная жалоба – твой друг совсем осатанел, Кать, – объявил он весело. – Усмири его, а? Я не такой робот, как Тоха. Иногда мне надо спать.

Фил бодро закивал, подтверждая каждое слово брата.

– Желательно с прекрасной девушкой, – продолжил Рэн.

– У тебя все мысли только о девушках, – подколол его брат.

Рэн изловчился и выхватил из его пальцев бокал с колой.

– Отдай! – заорал Фил. – Это последняя бутылка была!

– Купишь еще, – залпом допил газированную воду Рэн и критически оглядел Филиппа:

– Ты опять оделся, как я!

Близнецы действительно оба были облачены в черные рубашки без рукавов и с заклепками и в джинсовые бриджи. На ногах у обоих виднелись «конверсы». Только вот у Фила татуировок не было, а одну из ног Рэна украшало цветное тату в стимпансковском стиле. Оно обхватывало жилистую икру, и замысловатый узор доходил до самого колена, теряясь под джинсовой тканью.

– Это ты оделся, как я, – ничуть не смутился Фил. Подобные перепалки были для этих двоих не редкостью.

Рэн ответил непечатными словами.

– Закрой жало, друг мой, – посоветовал ему брат. – Тут девушка.

– Малыш, прикрой свои очаровательные ушки, – обратился ко мне Рэн.

Я только улыбнулась в ответ. За близнецами интересно было наблюдать.

– Заколку нацепил, как девчонка, а! – содрал Рэн с приглаженных назад волос брата мужской черный ободок-пружинку. – Стыдно, чувак.

– Стыдно, когда ты – свинья, – с великим достоинством произнес Филипп. – Верни.

С мерзкой улыбочкой черноволосый гитарист откинул ободок в соседнее пустое кресло, качая головой, мол, мой брат совсем «не алле», носит девчачьи украшения. Фил тотчас нацепил ободок обратно.

– Игореша, веди себя достойно.

– Не называй меня Игорешей! – тотчас вспылил Рэн.

– Я же не виноват, что родители дали мне красивое имя, а тебя назвали как попало, – пожал плечами Филипп.

Плечи у него были не самыми широкими для мужчины, однако и Филипп, и Рэн были по-своему симпатичны.

Подвижный, проворный Рэн привлекал внимание беззаботной улыбкой, бесшабашностью и драйвом, который горел в карих, с хитринкой, глазах.

Спокойный рассудительный Фил же напоминал плюшевого медвежонка, мягкого, милого, почти ручного, обаятельного и заботливого. Девчонки, словно чувствуя это, липли к нему пачками.

Правда, едва я вспомнила концерт НК и несколько клипов, что специально смотрела недавно, как мои теплые эмоции поутихли, ибо на сцене и тот, и другой в сценических костюмах и профессиональном гриме были больше похоже на глумливых демонов, нежели на людей. Во время концертов эти двое являли миру свой истинный лик, а особенно пугающим был Филипп.

Фил на сцене и Фил в жизни были двумя разными личностями.

– И вообще, для меня ты всегда будешь маленьким Игоречком. Старшим братиком. Который до пяти лет писался в кроватку. Мама всегда стелила ему клееночку, – поведал мне Фил.

Я прыснула в кулак. Ага, вот кто из них старше!

– Слышь, ты, укурок! Захлопнись, пока не прихлопнули самого! – подскочил Рэн к креслу брата и взял его шею в захват. Тот попытался высвободиться, но безрезультатно. Маленький Игореша, он же младший братик, был сильнее.

– Отпусти меня, животное! – потребовал Фил. Лицо его покраснело от натуги, каштановые пряди выбились из-под ободка и падали на лицо.

– Я тебя сейчас задушу! – рявкнул Рэн. – Всякую муть чтобы не нес при людях, – воровато оглянулся он на меня. Я сделала вид, что серьезна.

Рэн отпустил-таки брата и вновь сел на ручку моего кресла, закинув ногу на ногу. Фил, гневно сверкая глазами, поправлял волосы.

– У нас прикольно, да, Катя? – весело спросил меня Рэн.

– Ничего так, – осторожно согласилась я.

– Нет, ты все-таки дала жару, – вдруг выдал он, – уважаю! Мне такие девчонки не попадались. Хот!

– Какие – такие? – удивилась я.

– Настолько хорошие, – коварно улыбнулся гитарист. – Ты ведь знаешь, я в теме с Кеем… был, – поправился он, явно имея в виду игру в плохого и хорошего парня, которая развлекала их долгое время. – Теперь-то он из игры вышел.

– И ты продолжишь играть один? – осторожно спросила я.

Эта тема, признаюсь честно, была для меня болезненной. Стало и обидно, и злобно – в первую очередь на себя: ну почему я ни о чем не догадалась? Как смогла позволить себя так обмануть?!

Дура ибо первосортная.

– Почему один? – крайне весело ухмыльнулся Рэн. – Одному скучно. Есть заинтересованные люди. Целый клуб, – обмолвился он и понял, что сболтнул лишнее, а потому переключил тему. – Вон, увальня подключу, – кивнул он на молчавшего брата.

– Мечтай, – огрызнулся тот. – Я в ваших делишках не участвую.

– Придурок, – беззлобно сказал музыкант, махнув черными волосами, и продолжил с легкой душой:

– Кать, по твоим очаровательным глазкам я вижу, ты злишься. Но отбрось негатив – это же было прикольно! Приключение, согласись? Будни разбавили таким сумасшедшим драйвом…

Ответить на эту чушь я не успела, хотя хотела.

– Игорь, вам больше идет молчание, – появился вдруг на втором этаже комнаты отдыха Арин. Высокий, худой, с черными длинными прямыми волосами и равнодушным бледным лицом, он больше напоминал этакого представителя готической субкультуры. Даже одежда – джинсы и футболка были темных тонов, отчего басист группы «На краю» казался мрачным, словно не из мира сего.

Рэн хмыкнул, но спорить отчего-то не стал. В отличие от того же Келлы, он знал, когда нужно заткнуться.

– Окей, я промолчу. Но хорошая девочка Катя ведет с большим счетом, – заявил Рэн и развязно подмигнул мне. – И я ставлю на тебя!

Парни обменялись рукопожатиями.

Арин, кивнув мне в знак приветствия, подошел к бару и налил себе алкоголь. Не то, чтобы я была рада видеть Лескова, но где-то глубоко в душе мне стало приятно, что он заткнул друга. Нет, Рэн меня не обижал, он не всегда понимал, что был некорректен.

– И мне плесни, – тотчас решил присоединиться к Арину он. – Чуваки, махнем сегодня в клуб, пора расслабиться. Извини, Катя, к тебе это не относится, – не забыл он обратиться и ко мне. – Тебя заберет Кей. А нам он тебя не отдаст.

Арин улыбнулся.

– Я не хочу в клуб, – встал со своего кресла Фил, чтобы взять в руки гитару.

– А тебя никто и не берет. Будешь ныть и динамить клевых чик. А, Катя, вот ты девчонка, скажи мне, – неожиданно обратился ко мне Рэн. – Почему, когда мы тусим где-то, куча телок – пардон, – резко поправился он, видя, как у меня приподнимается бровь, – девушек к нему липнет? Блин, он же никакой, – был весьма щедр на комплименты по отношению к собственному брату Рэн. – Что они в нем находят?

– Сам ты никакой, – закатил глаза его близнец.

– Филипп милый, – сказала я и, чуть подумав, добавила: – Обходительный и добрый, что ли. Когда к тебе относятся чисто по-человечески, это чувствуется.

– Мой брателло – самой доброй души человек, – внезапно фыркнул Рэн. – Ни разу ни злой. Ни жестокий. Ну-ка, Арин, напомни, кто предлагал в качестве шоу поставить на сцену клетки с танцующими обнаженными дамами, которых типа можно было бы хлестать и обливать кровью? – парень сымитировал нечто, напоминающее извивание всем телом.

Я чуть не подавилась. На лице басиста вновь появилась полуулыбка.

– Не путай божий дар с яичницей, – спокойно отвечал Фил, нежно держа гитару в руках. – Я говорил о том, как сделать концерт более зрелищным. А не собирался играть с этими, как ты выразился, дамами, в плохого – хорошего.

– Да ну тебя. Запарил, – махнул рукой Рэн и посмотрел на меня. – Катя! У тебя стакан пуст, черт, что мы за мудаки! Одна гостья, и то не можем поухаживать за ней нормально! Что будешь пить? Извини, какао нет, – он засмеялся, довольный собственной шуткой. – Кстати, Тоха скоро придет. Они там с Иванычем, – назвал он по отчеству продюсера, – решат кое-что, и он придет.

– А Келла где? – удивилась я.

– За установкой. Репетирует. Лажал много, прогоняет еще раз. Злой сегодня, – поведал мне весьма разговорчивый Рэн. – Но он хотя бы не перманентно злой. Кей злой всегда.

И они с близнецом вновь стали жаловаться, что лидер их общей группы посуровел, чересчур серьезно стал относиться к репетициям и даже как-то едва не подрался с опоздавшим синеволосым раздолбаем Келлой, непонятно где проводившим ночь. Они так увлеклись, что не заметили, как Кей, собственно, и пришел. Он стоял около лестницы, слушал, хмурился, но молчал, демонстративно изучая наушники, которые были в его руках, и изредка кидая в нашу сторону нелюбезные взгляды.

– Кей озверел, Катя, – говорил Филипп, не отрывая взгляда от любимой гитары. – Печально, но факт.

Рэн захохотал и заявил, нагло лыбясь, что во всем виноваты женщины.

– Вы – индикатор настроения любого мужика, – сказал он, подкидывая в руке мобильник, правда, не свой новенький смартфон, а смартфон близнеца, который пока что не видел этого безобразия, отдав все свое внимание гитаре.

– Какие еще женщины виноваты? – дернуло спросить меня у Рэна, на что черноволосый гитарист тут же хитро подмигнул и ответил:

– А ты подумай, подруга. Виноваты хорошие девочки. Не дают мальчи… – тут черноволосый гитарист, наконец, поймал на себе задумчиво-предупредительный взгляд подошедшего к нам Кея и добавил поспешно: – э-э-э покоя не дают. Вот Тоха и злится на всех. Все у него виноваты! Да, Тоха? Зато у нашего певуна открылось просто второе дыхание!

– Сублимация, – сказал всего лишь одно слово Арин, и это вызвало дружный ржач у всех, кроме, разумеется, Тохи. Хотя, мне кажется, он больше делал вид, что ему не смешно – я видела, как подрагивают его губы.

Тропинин любезно попросил друга заткнуться и не распахивать свою пасть по поводу и без, а после увел меня на крышу, где, смерив тяжелым взглядом, попросил больше не слушать придурков. Чтобы закрепить согласие, беловолосый посадил меня на широкие перила – дождь временно прекратился, встал напротив и не смог не сделать свою любимую штуку под названием «поцелуй».

С момента встречи у бабы-яги он постоянно приучал меня к себе с помощью прикосновений, и, надо сказать, у него это здорово получалось, как у профессионального дрессировщика, которого безмерно обожали все звери. Бабочки не стали исключением.

Близнецы поднялись следом за нами, и Рэн заявил, что Кей – пропащий человек, а Фил сказал, что мы смотримся очень мило. Единственным, кто молчал, был Арин. Он пил алкоголь и смотрел на нас задумчивым взглядом.

Когда Антона отвлек кто-то из студии, я внезапно для самой себя спросила у Арина:

– Как сестра?

Он, кажется, ожидал этот вопрос.

– Все еще в плену иллюзий, Кэт.

– Все еще хочет вернуть Антона?

Арин пожал плечами.

– Может быть. Ты счастлива? – вдруг спросил он. В его вопросе не было подтекста.

– Да, – с вызовом ответила я. Забыть его обман было сложно. А ведь он так мне нравился…

– Рад, – коротко ответил он. – Антон меняется. Не думаю, что он мог измениться так, останься с Алиной.

Мне не до конца было понятно, что Арин хотел сказать.

– Можешь передать сестре, что я не позволю ей забрать его.

Парень лишь кивнул – то ли принимал к сведению мои слова, то ли знал это.

– Ты – хорошая муза, – напоследок сказал Арин, вводя меня в некоторый ступор, и, извинившись, ушел.

Здание, в котором располагалась студия, я и Антон покинули лишь час спустя. Спускались вниз мы в одном лифте с Андреем – менеджером «На краю», представительным мужчиной лет тридцати пяти или сорока, очень импозантного вида, в темном костюме без галстука и с гарнитурой на одном ухе – ему часто звонили, а Андрей постоянно бывал за рулем.

– Как Томас? – спросил он у меня. С моим отцом Андрею доводилось работать над обложкой альбома группы.

– Хорошо, – отвечала я. – Даже бы сказала, что плодотворно. Очень много пишет в последнее время.

– Слышал, у него будет персональная выставка? – задал новый вопрос Андрей.

– Скорее всего, – кивнула я. – Если все получится – в Риме. Кажется, ближе к концу зимы.

Господин Бартолини действительно всерьез взялся за дело. Его люди постоянно звонили Томасу, чтобы уточнить множество деталей. Кстати, ту самую свою «гениальную» работу, которую никто еще не видел, папа готовился показать именно на этой самой выставке. Итальянец был в восторге и обещал, что все пройдет невероятно – папа не так давно разговаривал со своим благодетелем по скайпу. Как я уже говорила как-то, Томас терпеть не мог компьютер, но тут он даже согласился на переговоры со своим «другом Джино». К моему удивлению, господин Бартолини передавал мне привет. Наверное, я и правда слишком сильно напомнила ему дочь.

– Передайте отцу мои искренние поздравления, Катя, – с уважением сказал Коварин, смотря на свое отражение в зеркале лифта – кажется, своим внешним видом он остался доволен.

Не думаю, что Андрей особо ценил творчество Томаса, но действительно искренне уважал тех людей, которые чего-то могли достичь. Как я поняла, этот высокий темноволосый человек был из породы тех, кто многого добиваются сами благодаря своему трудолюбию, находчивости и деловым качествам и требуют от людей того же.

– Передам, конечно, – пообещала я, делая пометочку в голове.

Мы вышли из лифта и вместе направились на подземную стоянку, где припаркован был автомобиль Антона. Тут же неподалеку стояла и машина Андрея – вместительный брутальный внедорожник с затемненными задними стеклами.

Перед тем как уйти к машине, мужчина вдруг улыбнулся, глядя на нас двоих.

– Катя, вы определенно хорошо действуете на этого молодого человека, – не без некоторой насмешливости, впрочем, хорошо завуалированной, сказал менеджер НК.

– Не слушай его, – потянул меня за руку Кей. – Пойдем.

– Антон! Верни ее домой до двенадцати, – пошутил вдруг Андрей. – Не расстраивай Томаса!

Он явно не знал, что тому все равно, кто, во сколько и откуда приходит. Мне вдруг с едва заметным сожалением почудилось, что к своим детям Андрей наверняка очень строг. Потому что заботится.

– Не твое дело. Кстати, ты куда? – посмотрел на дипломат его в руке Антон. – Работа?

– Нет, в бар с приятелем еду, кхм, – кашлянул Коварин в кулак. – Но над документами дома посижу. Вас же без меня облапошат, дети, – добавил довольно-таки ехидно Андрей. – Ну, прощайте, – заторопился почему-то он, глянув на свою машину. – Отлично провести время. И, Антон, не увлекайся.

Я на какое-то мгновение подумала, менеджер скажет что-нибудь в стиле заботливого папочки, типа: «Вы еще так мало знаете друг друга», «Будьте осторожны», а он выдал, прочем вполне ожидаемо:

– Не ходи в людные места, где много молодежи. Не свети особо лицо. И лицо Кати – тоже.

И в тысячный раз Андрей напомнил:

– Для фанаток Кей должен быть всегда свободным.

– А для фанатов? – спросил тотчас Тропинин.

– А для фанатов – иметь множество однодневных связей с представительницами прекрасного пола, – посерьезнел Коварин и перевел взгляд на меня. – Извини, Катя. Но таковы правила этой большой игры.

Я только кивнула.

Мы уже разговаривали с ним на эту тему.

«Это для твоего блага, Катя, только для твоего. Вам необходимо держать отношения в тайне. Это обязательное условие. Иначе можешь пострадать и ты, и репутация группы», – говорил мне не раз менеджер «На краю». И я кивала, соглашалась. Он был прав. А мешать карьере Антона я не собиралась. Да и быть объектом зависти многочисленных поклонниц Кейтона мне совершенно не хотелось.

– Что же, до свидания. Меня очень ждут, а я терпеть не могу опаздывать, – посмотрел на наручные часы Андрей.

Мы распрощались, и он быстрым шагом направился к автомобилю. Когда он открывал водительскую дверь, мне показалось, в ней кто-то был. Коварин, кажется, даже что-то сказал. Или отвечал на свой очередной звонок?

– Интересно, а кто его ждет в машине? – спросила я, заинтригованная.

– А ты не догадываешься? – даже не оглянулся Антон. Ему было все равно. – Очередная женщина. Я тебе говорил, что тебе с ним ничего не светит, детка? – небрежно осведомился он.

Антон был в курсе, что Андрей казался мне едва ли не эталонным представителем мужского пола, что очень и очень его раздражало. Нет, не то, чтобы Коварин нравился мне, но я иногда чуть-чуть дразнила Тропинина, говоря, что он не такой классный, как его менеджер.

– Почему это? – подначивая его, спросила я, за что тут же была удостоена прищуренного и не самого доброго взгляда серых глаз со суженными зрачками. Кей сжал мои пальцы, которые покоились в его ладони.

– Потому что, – блондин внимательно посмотрел на меня сверху вниз, – я не собираюсь становиться таким, как он.

– В смысле?

Мне вдруг показалось, что на меня кто-то смотрит. Может быть, Андрей, машина которого как раз тронулась с места?

Не без проскальзывающего в спокойном, чуть хрипловатом голосе чисто мужского самодовольства Антон сказал:

– В прямом. Понимаешь ли, я твой единственный и неповторимый. И тебе придется терпеть меня таким, какой я есть. Клоном старика я становиться не буду. Так что уймись, детка.

– Я не детка! – в сто первый раз возмутилась я. – И хватит называть так Андрея!

Я пошла к машине, но он поймал меня.

– Тихо, дурочка, – обнял меня Кей, прижав спиной к своей груди, а я откинула голову ему на плечо и закрыла глаза. Странное дело, но каждый раз, когда он прижимал меня к себе, голова начинала кружиться, а виски словно сдавливало прозрачными руками неведомая, но мощная сила. Даже воздух вокруг нас становился другим: вязким, горячим, насмешливо касающимся кожи даже под одеждой. И этот воздух хотелось глотать ртом, словно он – волшебный.

– Нашла, кого защищать, – продолжал Кей, не убирая рук. – Если бы ты знала, сколько у него было женщин, и предвидела, сколько будет, ты бы считала его не эталоном, а уродом, малышка. Зато я – классный.

Тогда с этими словами он развернул меня к себе и снова обнял, коснулся губами волос, а после поцеловал в губы.

Мне оставалось лишь отвечать на поцелуй, положив руки ему на плечи.

* * *

Молодой человек, сидевший на заднем сиденье внедорожника Коварина, внимательно смотрел в окно, зная, что его самого не видно, а потому и не беспокоясь за сохранение своего инкогнито.

Он с большим интересом разглядывал стоящих неподалеку темноволосую девушку и светловолосого парня. В карих, чуть прищуренных глазах его было некоторое недоумение, совершенно, впрочем, искреннее. Парень озадаченно проводил по губам острыми костяшками пальцев – старая привычка.

Что-то было не так в их поведении.

И дело не в том, что девушка казалась знакомой, хотя за свою жизнь этот человек перевидал тысячи и тысячи лиц, а в том, как на нее смотрел ее спутник. Как касался. Как улыбался в ответ.

Между ними искрило. Или это иллюзия?

Андрей наверняка должен был быть в курсе.

– Кто это? – вместо приветствия спросил у него молодой человек.

– Будто бы сам не видишь, – хмуро отозвался Коварин, усаживаясь на водительское сиденье и пристегиваясь. – Господин Кей своей собственной, без сомнения, невероятной персоной. И ты отлично это знаешь. Или, – мужчина, по-доброму усмехнувшись, повернулся к молодому человеку, – ты имеешь в виду его спутницу, Кирилл?

– Спутницу, – подтвердил тот, жадно глядя на девушку. – Кто она?

– Некто Екатерина, – отозвался Андрей, подключая авторегистратор. Ему вдруг стало смешно. – Любовь всей жизни моего малыша. Не в курсе, что там происходит между ними, но в последнее время он написал уйму отличных песен. Коммерческий успех гарантирован, – всегда больше заботился именно об этом аспекте жизни мужчина.

О том, что происходило между Антоном и Катей, он, естественно, знал – не знать просто не мог по долгу службы, которая обязывала его пристально следить за всеми пятерыми музыкантами. Но рассказывать подробности не собирался. Андрей Коварин был бабником, жестким руководителем и хитрецом, но никогда не был сплетником.

Внедорожник тронулся.

Кирилл все так же смотрел в окно.

Вот оно что, любовь всей жизни… Странно. И звучит глупо. Если только…

– Значит, муза? – переспросил Кирилл и вдруг улыбнулся загадочно, словно задумал что-то.

Андрей взглянул на его лицо в зеркало заднего вида. Взгляд молодого человека ему не совсем понравился. Было в нем что-то коварное и дерзкое – как у шута, знающего о своей безнаказанности, но решившего повеселиться вволю.

– Может быть, и муза, – никогда не вдавался в такие подробности личной жизни своего беловолосого подопечного Коварин. – Хорошая девочка из хорошей семьи.

Они поехали к выезду. Кирилл, повернувшись, наблюдал, как светловолосый прижимает подругу спиной к своей груди. А после – целует. Выглядело это довольно трогательно – Кирилл даже улыбнулся.

– Некто Екатерина, значит, – повторил задумчиво он уже на вечерней улице. – Красивое имя. Так звали мою первую школьную любовь, – хмыкнул он. – И что, она любит его? А он – ее?

– Не интересовался, – коротко ответил Коварин, сосредоточившийся на вождении.

– Жаль. Журналисты знают о ней?

– Нет. Что за глупые вопросы? – не понял Андрей. – Ты приехал сюда интересоваться личной жизнью Антона или решать проблемы?

– Антон – моя проблема, – на полном серьезе заявил Кирилл.

– Хватит нести чушь. Вы едва знакомы, – поморщился менеджер «На краю».

– Мне хватило нашего «едва-знакомства», – весело откликнулся Кирилл, – чтобы память об этом славном малом осталась во мне навсегда. Он все так же равнодушно говорит: «Заткнись»? – с широкой улыбкой поинтересовался парень, спародировав Антона. Получилось похоже и смешно одновременно.

– Чего он только не говорит. Ладно. Закроем тему. Лучше послушай, как идут дела группы.

И Андрей принялся рассказывать что-то о звукозаписывающей компании, в которой, кстати говоря, записывались «На краю» и которая принадлежала Кириллу. Именно он вложил в них кучу денег в свое время.

– Ты меня вообще слушаешь? – раздраженно спросил Андрей Коварин, менеджер «На краю»,

– Да, дядя, – несколько запоздало ответил Кирилл.

Они действительно приходились друг другу близкими родственниками. Не сказать, что их отношения были особенно теплыми, но когда Кирилл, более известный миру под псевдонимом Кезон из «Красных Лордов», инкогнито решил помочь отечественной музыкальной индустрии, связанной с альтернативной сценой, он привлек к делу своего дядю, человека не только с образованием звукорежиссера, не понаслышке знающего, что такое мир музыки и умение раскрутиться в нем, но и хваткого бизнесмена, который умел ставить четкие цели и идти к ним напролом.

Андрей за проект племянника ухватился двумя руками. Используя капитал, предоставленный Кириллом, Коварин создал звукозаписывающую компанию.

Далее они нашли несколько молодых талантливых групп, которые предстояло раскрутить – сначала до уровня рок-звезд страны, а затем – и до уровня мирового. Видимо, Кезон решил сделать деньги, да и Андрею проект представлялся интересным и многообещающим. Группа «На краю», в последнее время приобретающая все большую популярность, стала их этаким знаковым совместным проектом. Только вот сами музыканты НК об этом даже и не подозревали – Кезон не желал, чтобы кто-то был в курсе его задумки. По мнению Коварина, его племянник вообще был весьма странным малым, однако талантливым, с детства занимающимся музыкой – фортепиано, гитарой и вокалом, и все странности списывал на творческую натуру Кирилла. Как и у Кея, у него были свои забавы с людьми, свои непонятные игры и правила, о которых зачастую не знал никто, кроме него самого. Ради музыки он в восемнадцать лет сбежал из дома. Старшая сестра изрядно намучилась с сыном.

– Ты должен будешь послушать сегодня еще одну группу, Кир, – напомнил Андрей по дороге. – Солистка – девушка.

Тот лениво кивнул.

– Почему бы и нет?

Коварин вновь принялся что-то говорить о делах, о документах, о перспективах, затем отвечать на очередной звонок, и Кирилл остался наедине с собственными мыслями.

Вроде бы все шло хорошо.

Только вот было странно.

Как так?..

* * *

В один из последних дней пребывания в городе Антон познакомил меня со своим отцом.

Дождь почти прекратился, и мы долго гуляли вдвоем по улицам, залитым лужами, в которых отражалось впервые за долгое время выглянувшее солнце; бледно-желтое, слабое, оно все же находило в себе силы искриться в стеклах. Когда солнце скрылось за горизонтом, и как-то не по-летнему быстро стемнело, его эстафету приняли огни витрин, фары проезжающих машин и стройные ряды фонарей. И уже их разноцветные огни вытягивались на брусчатке и расплывались в лужах.

Мы то разговаривали, то целовались, что стало невероятно привычно, то мучили на пару фотоаппарат Тропинина – в его объективе вечерние улицы, оживающие после дождя, казались почти волшебными. А после мы приехали в его квартиру, которая, как и всегда, пустовала в своем хай-тек одиночестве и, кажется, даже обрадовалась нашему появлению. Несколько раз Антон уже привозил меня сюда, в эту обитель тишины, строгих линий, стекла и металла, и мне, честно говоря, нравилось проводить здесь время.

В тот день Тропинин-старший приехал из своей длительной командировки, правда, почти тут же уехал вновь, но со мной успел познакомиться. И хотя я боялась нашей встречи, думая, что если отец Антона хоть чем-то похож на его дорогую мамочку, женщину безмерно редкостной души, то мне придется ой как не сладко. Однако Олег Иванович Тропинин оказался человеком, в общем-то, неплохим. Подозреваю, раз он вел бизнес, то его нельзя было назвать мягким, но со мной папа Антона вел себя приветливо. Он встретил нас в прихожей, сделал мне несколько комплиментов, в шутку пожурил сына, за что получил порцию не слишком приятных взглядов, и предложил вместе поужинать.

Ужинали мы в гостиной, потому как на кухне за столом у Тропининых есть было не принято. И за это время я довольно четко осознала – этот русоволосый и не слишком похожий на Антона мужчина в белой рубашке с закатанными рукавами, добродушной улыбкой и усталыми глазами мне нравится.

С Олегом Ивановичем у Антона были отношения куда лучше, чем с Аллой Георгиевной, и присутствие отца его почти не напрягало, скорее даже радовало. Правда, как только Тропинин-старший как бы невзначай спросил сына, не виделся ли он с братом, тот напрягся и коротко ответил, что нет, не виделся, и желания у него такого не возникает. После чего покинул ненадолго комнату.

Его отец покачал головой и сам себе сказал, глядя Антону вслед:

– Алла, Алла, молодец. Умудрилась рассорить мальчишек, – после чего он спохватился, что не один, и повернулся ко мне, сделав забавный комплимент:

– Катенька, а вы очень милая. Не спорьте – у меня нюх на хороших девушек.

Я поблагодарила Тропинина-старшего, но про себя хмыкнула. Видимо, умение чуять хороших девушек передалось Антону от своего папы.

Только интересно, как тот с таким нюхом выбрал себе такую жену, хе-хе?

– Давно знакомы с Антоном, кстати говоря? – продолжал Олег Иванович, наливая себе еще один бокал красного вина. Вино он налил и мне, не спрашивая, а просто увидев, что его в моем бокале почти не осталось.

– С первого курса. Но общаться стали только этой весной, – отвечала я. Деталей нашего знакомства я, естественно, не раскрыла.

– Мой сын умеет тормозить, Катя. Он близорук.

Я лишь с тоской посмотрела на свой бокал – сухое вино мне не нравилось, и как выпить его, я не представляла.

– Так долго был знаком с вами, но не сразу сумел разглядеть такую обаятельную красавицу и не понял, что вместе с ним учится дочка самого Радова, – продолжал весело Олег Иванович.

Самого Радова? Да уж, Томас зажмурился бы от удовольствия, услышь он эти слова. В своей гениальности папа никогда не сомневался.

Я же просто потупилась.

– Не скромничайте, Катя, это лишнее. Томас Радов действительно потрясающий художник. А я даже и не знал, что у него вообще есть дети. Сколько вас, трое? Поразительно.

Это точно, другого слова и не подберешь – именно поразительно. И как мы, бедные, только выжили?

Оказалось, Тропинин-старший, как, впрочем, и его сын, очень ценит изобразительное искусство. Особенно непонятное и странное, находящееся во владениях тщеславного яркого принца современности – постмодерна. Удивительно даже, что у отличного бизнесмена с приземленным и расчетливо-аналитическим складом ума появилась тяга к подобного рода вещам, но именно Олег Иванович несколько лет назад привил Антону любовь к творчеству множества современных художников, в том числе и к работам моего отца. Он даже поведал мне о том, как Кей впервые познакомился с творчеством Томаса.

– До сих пор помню, как привел их с Кириллом – вы ведь не знакомы еще с братом Антона? – на выставку современного искусства в галерею «Старт-арт», принадлежащую и тогда, и сейчас Борису Островному.

– Дяде Боре? – тут же спросила я, услышав знакомое имя.

Этот веселый дядька, что постоянно околачивается у нас дома и которому принадлежала глупая идея превратить звонок в квартире в непревзойденный по тупости вопль: «Убью на хрен!», действительно владел небольшой частной галереей, где постоянно проходили выставки самых разных художников и фотографов и где они все вместе частенько устраивали пиршества с большим количеством алкоголя.

Правда, о последнем знали далеко не все. Для посторонних дядя Боря – господин Островной, справедливый и умный критик, почтеннейший человек культуры и искусства, помогающий как юным, так и не очень юным дарованиям, преподающий в университете на факультете изобразительных искусств и занимающийся бизнесом, связанным с художественным миром. Для своих же он тот еще неугомонный весельчак и любитель всяческих развлечений и приколов, в которых критика и бизнесмена даже заподозрить трудно.

Однажды я видела, как дядя Боря писал крайне важную статью о выставке какого-то крутого немецкого скульптора, привезшего свои экспозиции в галерею «Старт-арт». И если все критики так же пишут свои опусы, как тогда это делал дядя Боря, то читать их вообще не следует. Никогда и не под каким предлогом.

В тот день дядя Боря страдал от жуткого похмелья, которое появилось вследствие чересчур бурного празднования открытия выставки в «Старт-арт». Он с большим трудом, не без помощи Томаса, проснулся в комнате временно отсутствующего Алексея и с его же помощью прошествовал на кухню, где, морщась от головной боли и дикого, по его словам, сушняка, пил минералку и кофе, двумя дрожащими указательными пальцами набирая на ноутбуке текст критической статьи. Эту статью с нетерпением ожидал всероссийский авторитетный известный журнал, посвященный искусству. И ожидал прямо сегодня. А дело двигалось крайне медленно, осложняясь тем, что дядя Боря почти не помнил работ немца. Ярче всего в его голове запечатлелась вечеринка, устроенная в честь скульптора, а потому ничего внятного написать он не мог.

Томас что-то подсказывал другу, то и дело подливая новую порцию крепкого несладкого кофе, а после внезапно вспомнил, что сам виновник торжества и статьи, то есть немецкий скульптор, спит в соседней комнате, и побежал его будить. Немец проснулся не без труда, ибо его организм не привык к таким обильным алкогольным возлияниям, однако через полчаса уже тоже сидел в нашей кухне, щурясь от яркого солнечного света и на ломаном русском что-то нервно объясняя дяде Боре и Томасу.

В результате к вечеру они втроем напечатали невероятнейшую ерунду, выданную всем честным людям за заумную критическую статью, которую журнал напечатал уже на следующее утро. Дядя Боря стал считаться еще более авторитетным критиком, Томас вволю наржался, а немецкий скульптор выучил с десяток русских нецензурных выражений, после чего они втроем покинули нашу квартиру и отбыли на новое торжественное мероприятие, оставив меня, Нельку и Эдгара, наконец, втроем в благословенной тишине.

– Вы знакомы с господином Островным? – с интересом спросил меня отец Кея. Я кивнула. Еще бы! Наверное, из-за дяди Бори в нашем доме никогда не будет больше нормального звонка.

– Это лучший друг То… моего папы, – пришлось пояснить мне. – Я его с детства знаю.

– Как интересно. Творческая семья – это в моем понимании что-то необыкновенное, – улыбнулся Тропинин-старший, явно идеализируя.

Я не стала разубеждать его, лишь улыбнулась в ответ, заправив за ухо волосы. А Олег Иванович продолжал неспешно:

– Так вот, дело было под Рождество. Кажется, дня за два. Алла улетела на юг, оставив Антона и Кирилла мне, и я взял их с собой в «Старт-арт». Парням, наверное, было лет по четырнадцать. Или больше? – задумался он. – Неважно. Им сразу там обоим не понравилось. Думаю, это и понятно: искусство и пацаны – дело малосовместимое.

Я кивнула. Еще бы! Эдгара-то и сейчас в такие места не заманишь, хотя ему уже далеко не четырнадцать и не пятнадцать лет!

– Они сначала таскались за мной с одинаково недовольными рожами, а после остановились около рождественской елки, установленной в самом центре большого зала галереи, – пустился в воспоминания, судя по всему, достаточно приятные, Тропинин. – В обыденном понимании это была очень странная елка. Ветви красные. И ствол тоже. Уж не знаю, как наши художники добились подобного эффекта, но выглядела эта трехметровая красавица впечатляюще. И украшена она была не обычными новогодними игрушками, а игрушками из папье-маше ужасающе-анатомического содержания. Естественно, все это было метафорично, да вот только даже я не совсем разгадал суть этих метафор, – усмехнулся Олег Иванович. – Мои парни вообще ничего не поняли, зато елочкой заинтересовались и около нее застряли.

Еще бы там не застрять! Мне, кажется, вспомнилась эта самая зловещая красная елочка – я видела ее однажды на зимних каникулах, когда только-только вступила в славный период подросткового возраста.

«Новогодний привет из хоррора» – так насмешливо-презрительно называл ее Алексей, выводя Томаса из хрупкого душевного равновесия, когда тот мастерил для нее дома украшения в виде чьих-то скрючившихся полусгнивших обрубленных конечностей с торчащими нитками вен, которые были перемешаны с обыкновенным разноцветным дождиком. Отец Кея был прав – каждая из подобных игрушек имела глубокий метафорический смысл, который сводился к тому, что мы, люди, ежегодно празднуем приближение к своей кончине, оседлав, по словам Томаса, некую необратимость – «стрелу времени», предвестник которой сам хаос.

– А верхушку ели вместо звезды украшала голова ухмыляющегося черного Арлекина? – спросила я Олега Ивановича, вспомнив и эту жутковатого вида голову, стоявшую у нас на столе в кухне – над ней пару дней усердно работал Томас и его несколько сумасбродных коллег. Наша кухня казалась им наиболее подходящим для этого местом.

– Да, кажется, так. Вы тоже видели это чудо, Катя? – удивился Олег Иванович.

– Да…

– И что я спрашиваю? Ваш отец ведь художник. Понравилось?

– Скорее, впечатлило, – осторожно отвечала я.

– Вот и Кирилла с Антоном впечатлило. Правда, – засмеялся вдруг мужчина, – они умудрились слегка опозорить меня там.

– Как? – удивилась я.

Кейчик, по ходу, с подросткового возраста повышенной злобностью отличается! Но мне даже нравится это его качество. Говорят, что если любишь человека, то принимаешь его со всеми недостатками и достоинствами. Кажется, я начинаю это не только осознавать, но и воплощать в жизнь.

– Едва не подрались, – отвечал с мягкой улыбкой воспоминаний Олег Иванович. – Какие паршивцы, представляете, Катя? Прямо в галерее, при интеллигентных людях. Пришлось срочно забирать обоих и везти домой. Было весьма неловко.

– Из-за чего они подрались? Из-за картин? – хихикнула я. Мне так и представлялись два одинаковых озлобленных Кейтона в четырнадцатилетнем важном возрасте, стоявших друг напротив друга с зажатыми кулаками.

– Нет, не из-за картин. Из-за девчонки. Они ведь постоянно ссорились из-за девчонок, – усмехнулся Олег Иванович. – Встретили там кого-то и не поделили.

– А-а-а, вот как, – кивнула я медленно.

Интересно, из-за каких еще девчонок? Антон ведь чуть ли не с детства любил Алину Лескову. Из-за нее?

Эта мысль мне сильно не понравилась, и я попыталась выкинуть ее из головы. Но вместо этого перед глазами вдруг всплыл один малозначительный случай, произошедший со мной как раз на этой самой красной елке в один из предрождественских снежных дней, когда я вынуждена была торчать в галерее дяди Бори вместе с мелкой Нелли.

* * *

До Рождества оставалось два дня. Томас, как всегда позитивно настроенный, привел нас с собой в галерею, дабы мы полюбовались на настоящее искусство. А сам испарился в неизвестном направлении, легкомысленно оставив нас в самом большом зале, пообещав, что через час отвезет домой, и наказал впитывать дух творчества.

Он, честно говоря, не впитывался.

Побродив по галерее, я и Нелли остановились около странной елки. Я держала энергичную и непослушную сестру за руку, чтобы она никуда не сбежала, одновременно переписываясь по мобильнику с Нинкой, в которую влюбился очередной дурачок. Нелли задрала голову вверх, с восторгом из-под длинной челки глядя на мерзкую голову Арлекина, к которой уже привыкла, пока та жила на нашем кухонном столе.

– Катя, Катя, – постоянно дергала меня за рукав сестренка. – Катя!

– Что тебе? – оторвалась я от экрана своего первого мобильного телефона, которые в те времена были тяжелыми, малофункциональными, с небольшим количеством памяти и не со слишком хорошими экранами.

– Это твой муж, – ткнула пальцем вверх Нелька.

– Где?

– На елке!

– Вот мелкая дура, – обозлилась я на сестру, поняв, что она имеет в виду голову Арлекина. Такая перспективка меня никак не радовала. А кому охота иметь в мужьях клоуна, да еще и злобного?!

– Сама такая, – обиделась девочка и с еще большим удовольствием принялась ныть на тему: «Хочу домой прямо сейчас и немедленно». Ее жалобы и сетования прервал лишь шум, доносящийся откуда-то с противоположного конца зала. Но что там случилось, я понятия не имела – огромная елка закрывала весь обзор, да и не слишком интересно мне было, если честно. Меня занимало другое, например, неожиданно пришедшее сообщение от одноклассника Максима. Он всего лишь спрашивал насчет домашнего задания по физике, но я перечитала его послание пару раз, а после глупо разулыбалась – так приятно стало на сердце. Я медленно печатала ответ, то и дело сбиваясь и путая буквы, а Нелли все что-то пищала по поводу моего будущего муженька, до тех пор, пока мимо нас не прошли две дамы. Голоса у них были громкими, а потому не услышать их разговор было невозможно.

– Кошмар, – манерно говорила та, чью голову с пожухло-рыжими кудрями венчала темно-фиолетовая шляпа, украшенная лисьим хвостом. – Пришли в обитель искусства, а устроили позорную потасовку.

Она с удовольствием повторяла это слово, жестикулируя худыми жилистыми руками с яркими лиловыми ногтями.

– Не совсем так, дорогая, – возразила ее спутница, на вид женщина более-менее адекватная. По крайней мере, странной шляпы и лиловых когтей у нее не наблюдалось. – Подростки просто едва не устроили драку, это ведь обычное дело. К тому же мальчишек вовремя разняли. В их возрасте это нормально.

– Нет, это не нормально! На улице пусть дерутся, а не в галерее. И как таких можно приводить в подобные утонченные места? О чем родители думают? И ведь братья. Это как нужно детей воспитать, чтобы они дрались между собой? – негодовала обладательница лисьего хвоста на голове. – Смотри, Лариса, а вот и девушка, которая с ними была. Это ведь из-за нее они драку чуть не устроили! Ты посмотри только, какой взгляд! Как у волчицы. Будущая профурсетка, – тотчас окрестили кого-то нелестным словом.

Я машинально проследила за взглядами женщин и тут же узрела предмет их осуждения: высокую длинноногую девчонку в черных узких джинсах на несколько лет старше меня. Она, скрестив руки на груди, остановилась неподалеку от меня и временно притихшей Нелли, которая задумчиво таращилась на страшноватые елочные украшения.

– Нет, ты погляди, как она только смотрит на нас!

Девушка действительно без особого страха глядела на женщин из-под ровно стриженной густой черной челки, достигающей линии тонких бровей. Чуть подумав, она лениво подняла руку и показала им весьма неприличный жест.

– Нахалка! Ужас! – вспыхнула женщина. – Пойдем же, Лариса. Подальше от бесстыжей!

– Девица и впрямь неприятная, – вынуждена была признать ее более спокойная спутница, и женщины поспешно удалились в соседний зал галереи. Черноволосая зло, но довольно улыбнулась.

Лица ее я, конечно, не помнила, и в моей памяти остались лишь ее черные волосы: гладкие, тяжелые, блестящие, с идеально уложенной челкой, обрамляющие слегка заостренный овал лица и едва касающиеся плеч.

А еще я хорошо запомнила в тот вечер кисти ее рук. Изящные, с тонкими запястьями, закованными в тяжелые браслеты, с длинными пальцами и ярким стильным маникюром. Коротко стриженные ухоженные ногти, покрытые темно-бордовым лаком, понравились даже Нельке, потому что она уставилась на них с немым восхищением, а после долго и нудно просила купить ей такой же лак.

Черноволосая явно слышала разговор женщин и глядела в их удаляющиеся спины так, словно мечтала сжечь дотла, а после добавить их пепел в фарш, приготовленный для котлет в детском саду. Уловив вдруг мой взгляд, она подошла ко мне, встала напротив и сказала, как будто бы мы были сто лет знакомы:

– Подруга, ты была в ситуации выбора?

– Что? – не поняла я и даже невольно подалась назад.

– Ясно. Не была, – констатировала брюнетка. Ничего волчьего в ее глазах я так и не увидела. Они показались мне грустными, встревоженными и злыми одновременно.

– У тебя что-то случилось? – спросила я скорее из вежливости. Меня одарили задумчивым взглядом слегка покрасневших глаз.

– Ага. У меня случилось несчастье жить, – между тем сообщила каким-то пренебрежительным спокойным тоном девчонка. – И, черт возьми, выбирать. И как я должна это делать?

– А что конкретно произошло? Тебе нужна помощь? – робко предложила я. Нелли просто молча смотрела на девицу и крутила кончики волос, заплетенных в две косички.

– Из-за тебя парни дрались? – вопросом на вопрос ответила она. Я помотала головой. В мечтах, конечно, дрались, а вот в реальной жизни как-то мне такого счастья пока что еще не довелось испытать, и вряд ли когда-нибудь я его испытаю. Вот Нина – это другое дело. Драться из-за нее – дело почти что святое.

– А это из-за тебя там была драка? – спросила я удивленно, машинально повернув голову в ту сторону, откуда пару минут назад слышался шум и громкие голоса.

– Ага, – ее губы изогнулись в сухом смешке, как будто бы скопированном с чьего-то взрослого, вечно недовольного всем и вся лица. – Как я должна делать выбор между ними?

Я промолчала, не понимая, что от меня хотят, а непосредственная Нелли, с любопытством глядя на странную девушку снизу вверх, сказала:

– Надо монетку подбросить. Я так всегда делаю, когда не знаю, какое мороженое хочу: шоколадное или клубничное.

– А что, идея, – хрипловато рассмеялась черноволосая. – Малышка, да ты сообразительная.

Она молниеносным движением вытащила из миниатюрной модной и явно дорогой сумочки блокнотик и ярко-желтый маркер. Хищным движением вырвав листик из блокнота и разодрав его на два примерно одинаковых кусочка, незнакомка начертала на каждом из них по букве: на одном букву «А», на другом «К». Обе бумажки черноволосая нервно скомкала, после спрятала обе руки за спиной и через мгновение протянула их вперед, зажав в кулаках бумажки с буквами.

– Что это? – удивилась я.

– Выбери любую руку.

– Зачем?

– Просто выбери, – несколько раздраженно бросила брюнетка мне. – Выбери и все.

Подумав, что легче подчиниться ненормальной девице, нежели спорить – ведь ей сейчас явно ничего не докажешь, я, сунув мобильник в карман и не думая ни секунды, указательным пальцем легонько коснулась ее правой руки.

Девчонка слабо кивнула мне, тем самым благодаря, поспешно раскрыла узкую ладонь и нетерпеливо развернула бумажный комочек. На мятом листочке значилась ярко-желтая заостренная, как будто устремленная вверх, буква «А». Покрасневшие глаза радостно сузились.

– О, да. Это ты, милый. Еще одно подтверждение, – сказала она сама себе, как-то нервно разворачивая и вторую бумажку, с буквой «К». Несколько секунд брюнетка глядела на нее, а после засунула оба листика в задний карман джинсов.

– Спасибо за помощь, – произнесла она, четко проговаривая все звуки. – И чего я думала? В последнее время он стал таким… заставляющим сходить с ума. Тебя кто-нибудь сводил с ума?

Я покачала головой. О Максиме я тогда и не вспомнила.

– Ничего, это еще впереди. Знаешь, а я ведь сама знала, кто мне больше нравится. Просто раньше его брат был мне больше по вкусу. Вот же я дура. – И девушка расхохоталась.

– В смысле? – недоуменно спросила я.

– В прямом. Пока, девочки. Как там говорится? Мой Рубикон перейден, – бросила нам она и, повернувшись, зашагала в сторону выхода, на ходу набирая на дорогом мобильнике чей-то номер телефона и улыбаясь. Улыбка у нее была какая-то асимметричная, но этим и притягательная. Тогда я подумала, что эта особа более чем странная. А внутренний голос добавил, что количество не подкрученных винтиков в ее головушке зашкаливает.

Она ушла, не заметив, что одна из бумажек выпала у нее из кармана. Но от моего взора этот факт не ускользнул. И теперь у меня под ногами валялся измятый листок с желтой буквой «А», безразлично глядящей вверх, на Арлекина. Я нехотя подобрала кусочек бумаги, расправила, немного полюбовалась и тоже сунула в карман – чтобы выбросить в ближайшую мусорку, как только окажусь на улице.

А еще я тогда так и не ответила на сообщение Макса, хотя полностью напечатала ему ответ. Просто я забыла нажать на кнопку «Отправить», когда спешно совала телефон в карман, чтобы помочь черноволосой девушке определиться с ее непонятным мне выбором…

* * *

В моем солнечном сплетении заплясали теплые огоньки.

Неужели тогда, за два дня до Рождества, в галерее «Старт-арт» Антон и его брат подрались из-за той девушки с черными волосами. Получается, это была Алина. Та самая, что хотела обмануть меня. Забрать мою любовь себе.

О, нет!

О, да, милая, да.

Как такое могло произойти?! Как Алина в прошлом могла попросить свою соперницу в будущем о помощи в выборе? Быть этого не может!

Может. И ты своими руками выбрала для нее Антона.

И знаешь что?

Что же?

Если бы твой выбор пал на Кирилла, возможно, ты бы никогда и не познакомилась с Антоном. Между вами ничего не было бы. И возможно Антона – такого, как сейчас, тоже не было.

Я сама выбрала для себя будущее – еще в прошлом.

Если бы Антон никогда не познал прелестей предательства и боль одиночества, он не стал бы заниматься музыкой и не создал группу «На краю».

Их музыка не восхищала бы сердца стольких людей и не дарила им эмоции и надежду.

А я так и не узнала бы, что такое любовь.

В каждый момент своей жизни мы выбираем собственное будущее.

Каждая минута – выбор следующего часа.

А день – года.

Предначертала ли я себе судьбу сама, или это было лишь маленькое предзнаменование моих будущих чувств к Антону Тропинину, я не знала. И никогда уже не узнаю…

Но что я знаю точно – так это то, что он – мой. А Алина уже упустила свое время, потеряла свои минуты и дни. Пошла своим путем.

– Кажется, я зря завел разговор о прошлом, – увидев выражение моего лица, произнес Олег Иванович. Он явно подумал не о том. – Но, думаю, вам не о чем волноваться, Катенька. Все юношеские увлечения Антона остались позади, а к вам – я это говорю с уверенностью – он относится крайне серьезно.

– Нет, все в порядке, просто я немного задумалась, – улыбнулась я через силу, поправляя выбившийся локон.

– Даже и не думал, что Антон найдет себе девушку из творческой интеллигенции, – одобрительно глядя на меня, продолжал Олег Иванович, медленно потирая ладони друг о друга. – Хороший выбор, очень хороший.

Я ничего не ответила, смутившись, и смотрела в лишь свой бокал, надеясь, что Тропинин-старший перейдет на другую тему.

– Знаете, а вы мне чем-то напомнили Аллу… мать Антона, – вдруг прищурился мужчина, все так же рассматривая меня.

– Чем? – даже испугалась я, поднимая на него глаза. Ничего себе сравнение! На мамочку Кея я не желаю быть похожей ни на йоту!

– Судя по вашему голосу, вы с ней уже встречались, – тут же сделал правильный вывод Олег Иванович. – Нет, не характером и не нравом, Катя. У Аллы в юности были точно такие же волосы, как у вас, – он вдруг улыбнулся, и где-то на краешке его губ промелькнула давно забытая мечтательность, которая, впрочем, почти тут же пропала, как будто бы ее, превратившуюся в лесную лань, настигли голодные волки и переломили острыми зубами шею.

– Такие же, как у меня? – недоверчиво спросила я, опуская взгляд на плечи, на которые мои темные волосы, собственно, и падали.

– Ну, цвет был, конечно, другой, – продолжал Тропинин. – Натуральный цвет волос и Аллы, и Антона, и Кирилла – очень редкий: светлый, пепельный. Холодный. Невероятно красивый. А вот прически у вас просто идентичные. И вы одинаково поправляете выбившиеся пряди.

Я провела рукой по своей слегка отросшей челке, несмело улыбнувшись, а он рассмеялся.

– Веселимся? – появился за нашими спинами Антон.

– Конечно, – скорчила ему рожицу я, пока Тропинин-старший не видел. Парень с улыбочкой покачал головой, словно говоря, что я пожалею о содеянном.

– Спасибо, Катя, – нагнулся ко мне Олег Иванович, – у вас получается переубедить его вернуть волосам естественный оттенок. Становится похожим на человека, а не на белокурую куколку.

– Невероятная шутка, – заметил Антон, садясь рядом со мной в кресло и закидывая ногу на ногу. Волосы, честно сказать, у него уже были не такими серебристо-платиновыми, как раньше, но яркий пепельный оттенок сохранялся на них до сих пор.

– Научись уже воспринимать шутки о себе, – по-доброму посоветовал ему отец, после чего умело увел разговор в другую сторону, дабы сын не нервничал из-за явно неприятной ему темы.

В конце ужина Олег Иванович собственноручно принес кофе, сваренное им, и пирожные, которые он специально, как оказалось, для меня заказал в кондитерской.

– Мне даже неловко, – улыбнулась я хозяину дома, помогая на кухне, обставленной по последнему слову техники.

Уютной, однако, ее нельзя было назвать: много стекла и металла. Сверкающая хромированная поверхность привносила холод и даже стерильность. А глянцевый потолок, в котором отражались мебель и окна, добавлял ощущение чего-то ирреально-космического и совсем не домашнего.

– Все в порядке, Катя. Я действительно рад познакомиться с вами. И да, – вдруг сказал мне Олег Иванович серьезно, – если вдруг возникнут какие-то проблемы – смело обращайтесь ко мне.

– Проблемы? – переспросила я, застыв с подносом в руках.

Мужчина очень внимательно посмотрел на меня и почему-то улыбнулся.

– Мало ли что может быть… Семья у нас довольно, – Тропинин-старший замолчал на мгновение, подбирая нужное слово, – сложная. Что ж, идем к Антону? Он наверняка заскучал один.

Но едва только мы устроились за стеклянным столиком, нашему мирному распитию кофе помешали. Раздался звонок в дверь: долгий и настойчивый. А потом еще один и еще. Как будто бы в квартиру звонил кто-то крайне нетерпеливый.

– Ты никого не ждешь? – посмотрел на сына Олег Иванович. Тот отрицательно покачал головой. – Я тоже. Что ж, пойду, открою.

Едва только он скрылся из виду, Антон тотчас нетерпеливо поцеловал меня, одну руку запустив в волосы, а второй обняв за плечи и прижимая к себе. Сопротивляться ему и его желаниям я не могла, однако едва Антон опрокинул меня на подушки, пошла на попятную.

– Ты что, – положила я руки на его часто вздымающуюся грудь, попытавшись отстранить. – Твой папа же здесь… Вдруг увидит.

– Не увидит, – сообщил склонившийся надо мной Антон. Глаза его блестели, как у подростка, дорвавшегося до запретного, а дыхание было горячим. – Катя… – Нежно провел он кончиками пальцев по моим губам.

Антон смотрел на меня так, словно тонул по собственному желанию.

Однако в прихожей послышались голоса, и он вдруг прислушался, отстранившись. Нахмурился. Убрал руку от моих волос.

– Он здесь? – услышала я очень знакомый голос с совершенно незнакомыми интонациями.

– Мы ужинаем, – сказал Олег Иванович. – Присоединишься?

– Не собираюсь! – рявкнули ему в ответ. – Дай пройти!

Через несколько секунд – я едва успела нормально сесть и пригладить волосы, которые Антон успел растрепать, – в гостиную ворвался Кирилл Тропинин собственной персоной. Взгляд его был откровенно злым, губы – плотно сжаты. И хотя одет он был в стильный темно-синий классический деловой костюм, выглядел, как бунтующий подросток. Обиженный, сердитый и жаждущий справедливости.

Кирилл с огромной нелюбовью уставился на брата, тот, впрочем, тоже отвечал ему не слишком добрым взглядом. Здороваться они не спешили.

– Ты, – прошипел молодой человек.

– Что – я? – лениво спросил Антон. Он и не собирался вставать, чтобы поприветствовать брата.

– Решил все испортить? – пнул ни в чем не повинное кресло Кирилл. Кажется, сейчас он пребывал во власти эмоций. Однако ни я, ни Антон, ни стоящий со скрещенными руками весьма недовольный Олег Иванович не понимали, что происходит.

Атмосфера в доме моментально накалилась.

– Все испортить? – приподнял бровь Антон. – Хотелось бы. Но, боюсь, все испортить тебе мне не под силу.

– Нарываешься, козел? – сквозь зубы прошипел Кирилл.

– Полегче со словами, малыш, – посоветовали ему мрачно.

Выражение лица Антона, только что нежное, стало жестким. Он крайне не любил, когда на него наезжали. И моментально становился агрессивным.

– Да пошел ты…

– Хватит! Вы как мальчишки, – вмешался Олег Иванович. – Что опять не поделили? – как к маленьким, обратился к ним отец, явно недовольный тем, как общаются сыновья. – А у нас, между прочим, гостья. Будьте добры, ведите себя адекватно.

Кирилл словно только сейчас заметил меня и ухмыльнулся. Видимо, вспомнил, как я дала ему пощечину.

Ладонь тотчас стало покалывать. До сих пор было ужасно стыдно! Я даже взгляд отвела в сторону.

– Что случилось, Кирилл? – настойчиво продолжал Тропинин-старший.

– Что случилось? – озлобленно улыбнулся тот отцу. – Твой любимый сын узнал, что у меня есть невеста, и решил позабавиться с ней!

Голос его, столь похожий на голос Антона, чуть дрожал – видимо, от сдерживаемого с трудом праведного гнева. В отличие от брата, который обычно говорил размеренно, даже чуть приглушенно, голос Кирилла был громким и в нем слышались истерично-агрессивные нотки.

– Спятил? – поднялся на ноги Антон. В лице его читалось отвращение. – Ты сам понял, что сказал?

– Решил повеселиться за мой счет? Не позволю! – упрямо заявил Кирилл. – Не трогай Дину. Расстроишь мой будущий брак – я тебя уничтожу.

– Мне плевать на тебя, на твой будущий брак и на твою Дину, – угрожающе отвечал Антон, надвигаясь на брата. – Мне плевать на все, что с тобой связано. А если ты будешь лезть в мою жизнь, пожалеешь, малыш.

– Кто еще пожалеет, певичка, – хмыкнул Кирилл. – Я ведь могу использовать твои методы, – насмешливо поглядел он меня и вдруг подмигнул, нехорошо, оценивающе растянув губы в улыбке. – А она мне нравится. Хорошенькая.

Антон перехватил его взгляд, точно поняв, о чем говорит брат, и тотчас схватил его за воротник стильного костюма. Тот не растерялся и точно так же ухватил брата за ворот футболки.

Я испуганно прижала ладонь ко рту.

– Убери руки, – предупредил брата Антон, который терпеть не мог, когда его личное пространство нарушали.

– Пошел ты! Сам убери, – дерзко отвечал Кирилл.

Я почти видела, как воздух вокруг них пылал холодным синим пламенем взаимной давней ненависти. Наверное, они бы точно подрались, если бы дело не взял в свои руки отец, которому поведение близнецов очень не нравилось.

– Если вы сейчас не прекратите, – ледяным голосом проговорил Олег Иванович, – вылетите вон. Вышвырну обоих.

То ли голос его был столь властным, то ли он всегда сдерживал свои обещания, но парни с огромной неохотой отпустили друг друга. Я видела, как сжался кулак на правой руке Антона, словно тот хотел вмазать Кириллу. Он с трудом сдерживался, чтобы не сделать этого.

– Сели, – велел им отец. – Будем разговаривать цивилизованно. Вы меня не поняли, что ли? – рявкнул он на близнецов.

Кирилл, дернувшись, сел на кресло, сдернув с себя пиджак и ослабив ворот рубашки. Антон нехотя опустился рядом со мной, и я украдкой погладила его руку. Он с благодарностью глянул на меня.

– Успокоились? – осведомился Тропинин-старший, переводя взгляд с одного сына на другого. – Молодцы. Я не буду отчитывать вас, как маленьких, да еще и при моей гостье. Но на будущее – в моем доме никаких драк. Итак, Кирилл, что случилось?

Парень поднял на отца взгляд и внятно, почти по слогам, произнес:

– Он пристает к моей невесте.

– Что? – дернулся Антон. – Бред.

– Помолчи, – велел Олег Иванович. – Что значит – пристает? Диана тебе сказала такое?

– Дина, папа, ее зовут Дина, – поправил его Кирилл нервно.

– Отлично. Дина тебе это сказала?

– Нет. Сам стал свидетелем. Твой любимчик пытается подкатить к ней. Шлет подарки. Думаешь, я это просто так оставлю? – обратился он к Антону, и тот послал его в дальние дали, используя, правда, ненормативную лексику.

– Антон! – вскричал рассерженный Олег Иванович. – Кирилл, продолжай.

– Я уже все сказал, – волком посмотрел на него сын и взлохматил светло-русые волосы. – Этот, – кивнул он на Антона, едва сдерживаясь от ругательств, – подкатывает к моей невесте. Он же любит с девками играть.

Антон зло рассмеялся.

– Значит, вы с Диной приехали в наш город? – уточнил Олег Иванович у Кирилла.

– Да, – закинул ногу на ногу молодой человек. Антон громко хмыкнул. Он отлично понимал, почему вернулся его брат и ради кого.

– Почему ты не познакомил ее со мной? – сощурился Олег Иванович.

– Я думал, ты в отъезде, – сообщил ему находчивый Кирилл.

– Думать – твой самый главный порок, – не мог промолчать Антон.

– Твой, идиот, – не сдержался Кирилл. – Этот свой планшет засунь знаешь куда? Не смей дарить подарки моей невесте.

– Ты болен, – понял, кажется, Антон, что произошло. – Твоя Дина потеряла свой планшет, и я отправил ей его курьером.

– А где это ты с ней встречался? – сощурился Кирилл, явно не веря.

– Мы случайно встретили Дину, когда гуляли, – вмешалась я спешно.

– Кажется, разобрались, – явно испытал облегчение Олег Иванович.

– Разобрались? А у вас тут идиллия, – фальшиво улыбнулся нам Кирилл, окинув красноречивым взглядом столик с чайными приборами. – Отец, сын и его девушка.

И тут я поняла – так же, как Антон ревнует мать к брату, Кирилл ревнует к брату отца. Да что же за семья у них такая странная?

В нашей, несмотря на заскоки Томаса, ни я, ни Эдгар, ни Нелли никогда не испытывали подобного. Отец старался уделить нам внимание одинаково. Правда, получалось одинаково мало, но все же никогда не было такого, что кому-то он дарил подарки хуже или улыбался с меньшей теплотой. В моей голове, если честно, никогда и не возникали вопросы – а кого же сильнее всех из нас троих любит Томас?

– А ты зря с ним связалась, – вновь обратил свое внимание на меня Кирилл. Нет, все-таки пощечину он так и не забыл. – Предатели не меняются. Да, Антошка? – бросил он взгляд, полный отвращения, на брата.

– Да, Кирюша, – в тон ему откликнулся тот. – Ты знаешь об этом все.

– Так как тебя зовут? – не обращал на его слова внимания Кирилл. – Катя, да? Так вот, Катя, а ты не боишься, что мой братик вышвырнет тебя вон? Он часто меняет девочек.

– Заткнись, – посоветовал ему близнец.

– Я верю Антону, – сказала я как можно более твердо.

Ну, по крайней мере, начинаю, но тебе это знать не обязательно, парень.

Кейтон улыбнулся. Кирилла едва ли не перекосило.

– Ему много кто верил.

– Алина? – напрямую спросила я, отчего-то и сама заводясь. – Он ей – тоже.

– Не стоит говорить о том, чего не знаешь, – не понравилось Кириллу, что я упоминаю имя Лесковой.

– А твоя невеста Дина все знает? О том, как ты славно проводишь время с Алиной? – тотчас спросил Антон. – Как она тебе?

– Захлопни грязную пасть, придурок.

– Ты бесишься, малышка, потому что приходится подбирать за мной?

– Ты ответишь за свои слова.

– Не я один.

Олег Иванович только изумленно смотрел на сыновей. Наверное, они бы и дальше ругались, но он вновь прекратил ссору и опять принялся отчитывать.

– И старайтесь не ссориться, когда я рядом, – объявил он устало в конце концов. – Изменить свое решение о наследстве я всегда смогу.

– Мне ничего не надо, – в два голоса заявили братья и вновь с ненавистью уставились друг на друга. Они, честно говоря, напоминал мне двух школьников, которые все время что-то не могут поделить. Это было смешно и печально одновременно.

– Раз ничего не надо, – рассердился почему-то Олег Иванович, – я, мать вашу, все деньги отдам государству. Не цените мой труд?

– Да подавись всем! – вспыхнул Кирилл.

Его гнев делал совсем другим, нежели Антона. Искажал черты лица, когда как его брат мог выглядеть совершенно спокойным, даже если был в ярости.

– Мы с мамой имеем достаточно средств. До свидания. Прошу прощения, что помещал вашему чаепитию, – и он просто-напросто вылетел из гостиной. Секунд через двадцать хлопнула входная дверь.

– Сейчас вернусь, – скрылся на балконе и Антон. Ушел успокаиваться – курить.

Олег Иванович прикрыл глаза.

– Прошу простить, Катя. Эти двое с детства мотают мне нервы. Когда были маленькие, так хорошо дружили. А сейчас… Что ж, может быть, еще вина?

Мне оставалось лишь согласно кивнуть.

* * *

Кирилл Тропинин мрачно смотрел на собственное отражение в лифте. Зеркала никогда не казались ему чем-то особенным – ведь с детства он привык смотреть на самого себя и без их помощи. Только если тогда он гордился, что у него есть собственная копия, то сейчас ему от этой копии было тошно.

Вот урод, а!

Еще и отмазался. Остался чистым.

Отражение улыбнулось: противно, ехидно. Или показалось?

Кирилл резко отвернулся. Девушка, едущая с ним в лифте, изумленно на него посмотрела.

Когда-то в детстве они с братом были неразлейвода. Но все поменялось. Сейчас стоило им увидеть друг друга, как они оба закипали. Хорошо еще, что встречались не часто – Кирилл теперь жил в другом месте.

В этом месяце в родной город он прилетел внезапно для самого себя – Алина позвонила ему и предложила встретиться, словно ничего и не было, а он – словно все так же ничего и не произошло – согласился. Взял пару дней отпуска и помчался в аэропорт.

Лескову Кирилл не видел уже давно, в последний раз – прошлой зимой, в Лондоне, когда она училась там. Он приехал в двадцатых числах декабря, в тайной надежде составить Алине компанию в предрождественские дни – может быть, праздничные огни смогут заставить ее сердце немного растаять? Однако девушка встретила его довольно холодно и вскоре просто прогнала, заявив, что он ей не нужен, однако при этом напоследок поцеловала так, что у Кирилла закружилась голова.

Наверное, играла.

А через полгода она уже просила его о встрече и была ласкова и горяча. Он плюнул на все и продлил свой небольшой отпуск, сказав матери, что в командировке.

Алина была головокружительна. Божественна. Даже в тот момент, когда она, забывшись, назвала его именем брата. И он, прижимая ее к себе, понял вдруг – ему все равно. Она может звать его как угодно, кем угодно… Главное, что сейчас она в его объятиях и он может делать с ней все, что захочет.

А потом вдруг ему позвонила мать невесты и поинтересовалась, почему Дина не берет трубку? Кирилл сначала и не понял постановки вопроса. Стоял на лоджии в одних джинсах, а Алина в черном нижнем белье сидела рядом на мягких подушках и неспешно выдыхала дым кальяна. Ей нравились кальяны на вине. А солнцу нравились ее смоляные волосы – блестели в его лучах.

– Скажи, чтобы Диночка обязательно мне перезвонила, – попросила женщина. – Весь день трубку не берет. Или, может быть, позовешь, если она рядом?

– Она отошла, – сообщил сухим голосом Кирилл, который понял, в чем дело. Девчонка соврала матери, что уехала с ним. – Но я передам ей ваши слова.

– Счастливо отдохнуть, милый, – откликнулась мать невесты. – Уверена, твой родной город Динке понравится. У вас такая замечательная архитектура…

Они спешно распрощались.

– Кто звонил? – требовательно спросила Алина. Иногда ей было безразлично все, а иногда она хотела знать ответы на все вопросы.

– Не бери в голову. По работе, – отмахнулся парень, садясь рядом и пытаясь поцеловать девушку; та, однако, оттолкнула его – была не в настроении.

Этим же днем Тропинин стал искать Дину, которая соврала матери, что поехала вместе с ним на отдых. Через день она нашлась.

Дина снимала номер в небольшом отеле, расположенном на тихой улочке почти в центре города. Отель этот хоть и был рассчитан на небольшое количество гостей, но оказался удовольствием не из дешевых.

Увидев на пороге своего номера Кирилла, Дина испугалась, но не стала убегать или прятаться, а пригласила войти.

– Ты за мной следишь? – прямо спросил тогда Тропинин. Дина замотала головой. Ему, впрочем, было все равно, следит она или нет. Единственное, Кирилл не хотел, чтобы невеста или ее отец узнали про Алину – это могло помешать браку.

– Если ты еще раз сотворишь подобное, я обо всем расскажу твоим родителям, – сухо сказал молодой человек, прервав жалкие попытки девушки объясниться. – Веди себя достойно.

А потом он случайно увидел коробку, на которой значилось, что отправитель – его родной и единственный брат. Наверное, если бы посылку отправлял сам Антон, он бы не написал своего имени. Но он попросил сделать это вместо него приходящую домработницу отца, и та аккуратно вписала в отправители сына своего хозяина.

И тогда Дина все рассказала Кириллу.

Не то, чтобы он был против интрижек будущей жены с кем-либо – ему вообще было наплевать, но тот факт, что в его отношения влезает Антон, разъярил. Просто так брат никогда и ничего не делал. А значит, и от Дины что-то хотел.

Известно, что. Поиграть. Забрать себе. Обломать удачный брак.

Назло.

Кирилл стремительной походкой вылетел из лифта.

Наверняка Антон завидует, что после этого чертова брака перспективы у него, Кирилла, будут отменными. Он окончательно поднимется на ноги. Возглавит компанию. Будет развиваться.

А этот придурок лишь шляется по своим концертам. И на них столько денег, сколько планирует получать Кирилл, не сделает. Кому они нужны, эти музыкантишки.

Рок-музыка, выдумал тоже. Гастроли, концерты, фанаты – бред.

В любовь брата к музыке Кирилл верил с трудом, вернее, верить не хотел. Он считал увлечение Антона блажью, способом выделиться из толпы, в очередной раз показать, какой он крутой.

Из-за брата Кирилл перестал слушать музыку. Максимум – изредка включал радио в машине, ну или слушал ее в клубах или ресторанах.

Ему казалось, что из колонок или наушников может раздастся голос Антона. А он не хотел его слышать.

Кирилл подошел к своей машине и широким жестом распахнул дверь. Однако вместо того, чтобы сорваться, откинулся на спинку водительского кресла и несколько раз глубоко вздохнул.

Отец не поверил. А эта Антонова девчонка смотрела на него, как на придурка. Наверняка думает, что он – псих.

Кирилл машинально потер щеку и отчего-то усмехнулся. С виду хрупкая, а вмазала-то как… Остается надеяться, что и братику от нее попадет, хотя с виду она милая, спокойная, но ведь известно, кто водится в омутах.

Есть в ней что-то такое… горячее.

– Все в порядке? – осторожно спросил его тонкий девичий голос – рядом сидела Дина, уронив тонкие руки на мятного цвета платье.

– Что может быть в порядке? – устало спросил Кирилл, с трудом уговаривая себя не сорваться на нее. Не то чтобы Дина его бесила, но порой раздражала своей наивностью. А кричать на нее не стоило – это не оценили бы ни его мать, ни ее отец, человек довольно влиятельный. К тому же мама сразу сказала ему, чтобы с будущей супругой он был предельно корректен.

– Никто не требует от тебя нежности и ласк, мой дорогой, – говорила она не так давно сыну. – Относись к ней, как к другу. Любить ее ты не обязан, но уважай. Жить с человеком, которого уважаешь, легко. Да и не думаю, что ее папаша будет рад, если узнает, что ты обижаешь его единственную дочурку. Я надеюсь, ты все сделаешь правильно. Ты моя единственная надежда.

В тот день Алла Георгиевна, не сдержавшись, обняла Кирилла за плечи, а он отлично понял подтекст матери – единственная надежда, в отличие от Антона. Тот порушил все ее планы.

Интересно, а если бы она знала, что он, Кирилл, влюблен в Алину, предложила бы ему жениться на ней?

Но мама об этом не знала, об этом никто не знал – кроме их троих и брата Алины, которого Кирилл, пожалуй, терпеть не мог куда больше Антона.

Спокойный, рассудительный – так и хотелось вмазать ему по противной роже еще со школы, когда этот волосатый урод появился в их классе и его посадили за одну парту с братом.

А потом они спелись.

Кирилл потер лицо руками.

– Вы поссорились? – тем временем продолжала расспросы Дина.

– Все в порядке, – сухо отвечал Кирилл. – Сейчас я отвезу тебя в отель, соберешь вещи, и поедем в аэропорт. Твои родители волнуются.

– Ты полетишь со мной? – спросила, оживившись, девушка.

– Нет. У меня есть дела, – отозвался Кирилл. – И надеюсь, с моим братом вы больше не пересечетесь.

– Вы не общаетесь? Он хороший, – сказала девушка, и молодой человек мгновенно рассвирепел. – Почему ты не говорил мне, что он твой близнец? Я перепутала вас… Он был вместе со своей девушкой, я подумала, что это ты и… И ударила его, – призналась она.

– Что? – искренне восхитился Кирилл. – Антошка получил по морде? Как приятно.

Он рассмеялся, тайно надеясь, что рука у Дины не легче, чем у этой милой Катеньки.

– Почему ты так говоришь? – удивилась длинноволосая девушка. – Я не совсем понимаю тебя. У меня тоже есть брат… Не близнец, но все же… И я не понимаю, как можно так общаться между собой.

Кирилл резко прекратил смеяться. Слова невесты ему не понравились.

– Дина, лучше молчать о том, чего ты не понимаешь. О'кей?

Она лишь вздохнула. А Кирилл не вовремя подумал, что скажи он подобное Алине, она бы нашла, что ответить – что-нибудь едкое, колкое, неприятное, но бьющее точно в цель.

Всю оставшуюся дорогу они молчали.

А в аэропорту, перед тем, как пройти паспортный контроль, Дина вдруг выдала:

– Поцелуй меня, пожалуйста.

Кирилл с рассеянным видом коснулся губами ее теплой щеки, не видя выражения фиалковых ярких глаз.

Все его мысли были об Алине.

И все ее – тоже.

* * *

После прихода Кирилла ужин, начинавшийся так тепло, был подпорчен. И хотя оба Тропинина – и старший, и младший, выглядели успокоившимися и даже шутили, мне казалось, что они не в настроении. Да и в самом доме все еще витала какая-то тяжелая атмосфера. Потому, когда Антон предложил отвезти меня домой, я вздохнула с облегчением.

– Рад был вас видеть, Катя, – сказал на прощание Олег Иванович, улыбнувшись. – Непременно хотел бы познакомиться с вашим отцом.

– Он тоже был бы рад познакомиться с вами, – вежливо отвечала я.

Еще бы Томас был не рад! Очередной поклонник его искусства – как же можно пройти мимо такого человека?

– Ты в порядке? – спросил Антон, когда мы уже были в лифте.

– Немного устала, – призналась я. – От впечатлений. Ты, кажется, тоже устал, – вгляделась я в его лицо. – Не надо меня провожать, Антоша, я сама доеду.

– Нет, – односложно отозвался он тоном человека, который и не подумает менять своего решения.

– Скажи мне, – вдруг спросила я. – Кирилл тоже влюблен в Алину?

– Что значит – тоже? – нахмурился Тропинин. – Я-то ее не люблю. Катя, не думай о глупостях.

Ответом я осталась довольна и положила голову ему на плечо.

– Но он же к ней что-то чувствует?

– Может быть, – не слишком хотел разговаривать на эту тему молодой человек.

– А она выбирала между вами? – вспомнилась мне сцена у красной елки.

– Почему ты спрашиваешь? – кажется, эта тема не нравилась Антону. Возможно, была слишком болезненной для него. Любовный треугольник, двумя вершинами которого были он и его брат, – не самое приятное воспоминание.

– Мне интересно, – улыбнулась я.

– Выбирала. И результате осталась не с ним. Все, Катя, давай переведем разговор на другую тему, – попросил Антон мягко.

Эй, Тропинин, это не она выбрала тебя, это я тебя выбрала! Я!

– Хорошо, – не стала настаивать я.

Створки лифта распахнулись, и мы вышли в ярко освещенный холл, а после оказались на темной улице и сели в автомобиль. Изредка Антон поглядывал на меня, но молчал. Мне тоже не хотелось разговаривать – от вина по всему телу разлилась приятная мягкость, и хотелось спать. К тому же на улице было тоскливо: рано стемнело, а мелкий дождик вновь моросил, стучась в стекла.

Мы молчали.

– Обиделась? – уже проехав треть пути, спросил Антон.

– Почему ты так решил? – оторвала я задумчивый взгляд от вечернего города, пролетающего за окнами.

– Обиделась, – констатировал он. – Я не хотел тебя обидеть. Но я не в настроении уходить во все эти воспоминания.

– Я не обиделась, – коснулась я его предплечья. – Немного устала. А воспоминания… Мне просто кажется, что это важно – знать о прошлом того, кого любишь.

– А если прошлое тебе не понравится? – уточнил Тропинин.

– Да, твое прошлое мне может не понравиться, – вынуждена была признать я. – Но это не значит, что я не приму его. Мне кажется, что это больше вопрос доверия.

Это прозвучал несколько по-философски, но я действительно так считала.

– Тогда, в номере отеля, после того дня рождения, ты доверяла мне? – вспомнились Антону мои откровения насчет собственного прошлого. Его голос прозвучал несколько резко.

– Мне хотелось тебе доверять, – ответила я, и это, действительно было так.

Антон, вдруг резко подъехав к обочине, заглушил двигатель под неработающим фонарем. Дождь на улице, кажется, пошел еще сильнее, стал биться о машину с большим рвением, и где-то вдалеке даже мелькнула тонкая молния; только грома слышно не было.

– Что случилось, Антош? – удивилась я и даже немного испугалась.

– Прости. – Его руки неподвижно лежали на руле, голова была склонена – так, что на глаза падали пряди волос. Причудливая тень ложилась на лицо, словно венецианская маска.

Маска, сотканная из тени. Эту маску хотелось снять. Я точно знала, что ее можно снять.

– Прости, – повторил Антон глухо – Я не должен был. Не должен был играть с тобой. Это… низко.

Мне сделалось жутко грустно. Может быть, всему виной был тоскливый дождь, а может быть, это были отголоски нашего недавнего общего прошлого.

Да, этот человек попытался разорвать мою душу на две части.

– Иногда я счастлив рядом с тобой. А иногда вспоминаю прошлое, – он прикрыл глаза. – И понимаю, что не имею права быть счастливым. Кто я?

– Знаю, – ласково сказала я, чувствуя непрошеные слезы на глазах. В горле появился ком, и дышать стало чуть-чуть тяжелее. – Ты ведь… Ты не мог… Не по правилам, – очень тихо закончила я, и он понял, что я имела в виду. – Ты должен был дойти до конца.

Антон благодарно на меня посмотрел покрасневшими глазами.

Он действительно играл. Более того, игра, маски, которые он надевал, – все это настолько срослось с ним самим, что поменять правила он был не в силах. И должен был довести свою жестокую игру до самого конца.

Наверное, ему было больно. Смотреть на то, как страдает твой любимый человек, – всегда больно. А если ты выступаешь его мучителем – боль делится на двоих, при этом увеличившись многократно.

И жалела его. И надеюсь на это – на то, что ему было очень больно!

– Не мог, – согласился Антон. – А сейчас не могу быть счастливым с тобой. Не имею права. Прости меня, – в третий раз сказал он.

– Я попытаюсь, – хотелось быть мне честной.

– Получается?

– Мне нужно время, – призналась я. – Поступки. Глупо их требовать, да, знаю, но… Мне немного сложно.

– Ты права, Катя. Нужны поступки. А у меня пока были лишь слова, – с горечью сказал Антон и ударил кулаком по панели приборов, не в силах себя сдержать. А потом неожиданно повернулся ко мне.

– Они будут. Поступки. Это мое новое правило. А я им не изменяю, – усмехнулся он вдруг.

– Знаю, – кивнула я. – Только не говори больше, что не имеешь права быть счастливым, хорошо? Меня это раздражает. Боже, что за разговор, – словно в шутку прикрыла я лицо ладонями, украдкой вытирая уголки глаз. – Может быть, поедем?

– Поедем, – согласился Антон.

Стоящий почти над нами фонарь вдруг мигнул и загорелся. Маска тени с его лица исчезла, и я улыбнулась.

– Я тебя люблю, – упрямо сказал Тропинин.

– Надеюсь, я выдержу это, – отозвалась я задумчиво.

Автомобиль тронулся вперед, и хотя почти всю дорогу мы вновь молчали, слушая играющую ненавязчивую инструментальную музыку и изредка поглядывая друг на друга, на душе стало как-то светлее.

– Спрашивай, я расскажу обо всем, что ты захочешь, – вдруг решил Антон, когда уже затормозил около моего дома. Но я лишь покачала головой.

– Ты не в настроении. Расскажешь, когда оно будет более подходящим. Когда этого захочешь ты, а не я. Хорошо? – я искренне улыбнулась ему, и он, поняв это, поцеловал меня – так нежно, что даже грома, вдруг все же раздавшегося на улице, я не услышала.

* * *

Половину следующего дня мы вновь провели вместе – это были наши предпоследние сутки.

Нелли и Алексей постоянно терроризировали меня вопросами, почему я не уезжаю вместе с Антоном, ведь это такой невероятный шанс. Они вдвоем присели мне на уши, мол, я должна согласиться и пожить, как выразился дорогой дядя, «на халяву в чужой стране».

– Вы меня достали! – вызверилась я в конце концов. – Я хочу отучиться и получить профессию.

– И давно ли ты хочешь работать по профессии? – ехидно осведомился Леша. Я метнула на него сердитый взгляд.

– Посмотри на меня, – принялся рассуждать он. – Вот я – свободный человек. Пошел против системы. Родители хотели, чтобы я был экономистом, а я стал дизайнером.

– Ага, – согласилась я. – Тебя выперли с первого курса за неуспеваемость, и дедушка тебя из дома за это и выгнал.

– За прогулы его выперли, – встрял проходивший мимо Томас, тащивший куда-то свой этюдник.

– Да я физически не мог сидеть на этих лекциях, – поскучнел дядя, который не любил, когда кто-нибудь напоминал о его прошлых неудачах.

Это было правдой. Дедушка, человек суровой закалки, бывший военный, узнав, что его младший сын не способен учиться и не может отслужить в армии, просто-напросто указал тому на дверь, объявив, что кормить дальше такого лентяя, который просто полгода не являлся на занятия, не собирается. Вообще-то это было сделано исключительно в воспитательных целях. Дедушка надеялся, что Леша испугается и восстановится в университете, а после начнет прилежно учиться. Тот, однако, поступил иначе – просто-напросто переехал в другой город к старшему брату и занялся тем, что ему нравилось. Сначала это был модельный бизнес, затем школа дизайна и множество разных курсов, а после у дяди и его компаньона появилась своя студия моды.

– И вообще, доченька, не слушай никого, кроме своего сердца, – уверенно сказал Томас. – Посылай всех то есть, – поправился он спешно, – стой на своем.

– Да она хотя бы до конца каникул могла с ним пожить в Германии! – не так легко уходил со своих позиций дядя. Сестра тотчас согласно закивала.

– У меня в августе практика вообще-то, – сказала я сердито, скрываясь в ванной комнате. – И вообще. Не хочу быть настолько зависимой от него.

После чего я просто-напросто закрылась.

– Вся в тебя, Тимофей, – назвал папу именем, данным при рождении, дядя, явно глумясь. – Такая же своевольная и свободолюбивая.

– А ты дурак, – был сегодня не в настроении Томас.

Дальнейшую их перебранку я не слышала – включила воду.

В этот день мы с Антоном вновь гуляли по городу, под пепельным высоким небом, задумчивым и грустным; и когда начинался надоедливый дождь, шли под одним зонтом, забыв о времени и обо всем на свете. Через несколько часов мы окончательно продрогли и отправились греться – Антон вновь настаивал на каком-то претенциозном местечке, но я повела его в обычную кофейню, в которой пару раз бывала с Нинкой. Там, правда, на него весьма подозрительно смотрели двое парней весьма неформальной внешности, отчего Тропинин явно чувствовал себя очень неуютно, но в конце концов парни все же решили, что, наверное, им чудится, и молчаливый тип в толстовке с капюшоном и обычных джинсах не может быть «тем самым Кеем» из «На краю». Парни ушли, и Антон, кажется, свободно выдохнул.

– Что, – иронично посмотрела я на него, положив руку на колено. – Сложно быть знаменитостью?

– Во всем есть свои сложности, – уклонился он от прямого ответа и вдруг задумчиво выдал, перебирая мои волосы, лежащие на плечах. Каждое его прикосновение заставляло меня таять все сильнее и сильнее.

Не только моя душа, но и тело тянулись к этому человеку.

И это чувствовала не только я. Антона влекло ко мне с огромной силой, но это притяжение было болезненным, и он то и дело сам себя одергивал, боясь перестать контролировать ситуацию и переступить черту.

А я разрешала ему подбираться к этой черте все ближе и ближе.

– Катенька, а что бы было, если бы я пролил этот горячий шоколад, – взглядом указал Антон на мою кружку с густым напитком, – скажем на… – Теперь его жадный взор устремился куда-то в район моей груди, – на твою кофточку?

Я звонко рассмеялась. Нежно-голубая блузка из тончайшего, почти невесомого материала, с длинными рукавами и открытыми плечами была бы безнадежно испорчена.

– Я потом на тебя что-нибудь пролью, – пришлось в шутку пригрозить Тропинину и приподнять стакан с прохладной водой, который прилагался к горячему шоколаду. – Прямо на голову.

– Мне было бы полезно, – отвечал он нерадостно и потер лицо. – Ладно, девочка моя. Ты этого не слышала.

– А ты это, по-моему, уже представил, – покачала я головой, стараясь не улыбаться.

– Конечно же, нет, – живо отозвался Антон. – Как я мог?

Домой он вернул меня часов в девять, когда на улице было по-осеннему прохладно. Дожди не спешили заканчиваться. Прогнозы синоптиков то и дело подводили, а сами они во всем винили циклон, который приносил с востока холод и осадки.

Расставались мы долго, как обычно, целуясь, словно подростки, в подъезде. Целуясь до головокружения, чувственно, бурно. И иногда мне казалось, что Антон с трудом сдерживает приглушенный крик, закусывая губу и лишь сильнее сжимая на мне свои пальцы – до легкой приятной боли. А я податливо льнула к нему, находя в его губах и утешение, и удовольствие.

Мы отлично знали, что завтра – наш последний день, а послезавтра Антон улетает.

Но ни он, ни я не сказали об этом ни слова.

Я с легкой улыбкой и тяжелым сердцем попрощалась с Тропининым, подарив последний поцелуй, самый, наверное, откровенный из всех за последнее время, и ушла домой. И в каком-то совершенно обессиленном состоянии почти сразу легла в кровать. А потом долго не могла заснуть, глядя в темную стену и думая: может быть, я поступаю неправильно? Может быть, стоит бросить все и быть с ним? Может быть, он – мое счастье, которое я могу потерять?

Но стоило мне лишь только допустить мысль, что я улетаю с Антоном, как в дело вступал внутренний голос. Он был категорически против.

Любовь должна оставаться любовью, а не одержимостью.

Любовь должна пройти испытания.

Любовь должна быть вопреки.

Вопреки предрассудкам, расстояниям, страхам.

Вопреки – и до самого конца.

Любовь без борьбы за нее – просто влюбленность. А влюбленность против любви – как день против вечности.

Внутренний голос при поддержке гордости, логики и здравомыслия победил. В этом ему помогала Нина – мы переписывались с ней по телефону.

Подруга обещалась прилететь уже завтра. И настроение у нее было воинственное. Хотя Журавль, к чести своей, не ставила ультиматум «или он, или я», но Тропинина крайне невзлюбила. И из кумира он стал для нее объектом презрительного ехидства и тяжелой степени ненависти.

О Келле же подруга стоически молчала. А я знала, что спрашивать не стоит.

«Я приготовлю тебе сюрприз, Катька! Закачаешься!» – было последнее, что написала Журавль, после чего пропала. Какой сюрприз, я так и не поняла, и медленно погрузилась в сон.

Мне снилось, что Антон уезжает. Он уже в аэропорту и ждет меня, чтобы попрощаться, а я ужасно опаздываю: сначала долго, едва передвигаясь по дому, собираюсь, не могу найти вещи, психую, а потом попадаю в пробку… И мне ужасно-ужасно страшно не успеть – страшно до слез. Потому что я знаю – мы должны попрощаться. Иначе случится что-то плохое.

От тяжелого сна посредине ночи меня пробудил телефон – завибрировал, лежа на прикроватной тумбочке. И я тотчас открыла глаза.

– Катя, мне нужно срочно тебе кое-что сказать, – услышала я голос Антона и моментально проснулась.

– Что случилось? – стало вдруг мне страшно.

– Через пять минут выйди из квартиры, – сказал он и отключился.

И я с бешено забившимся сердцем вскочила на ноги. Мне вдруг показалось, что ему нужно срочно уезжать – не послезавтра вечером, а прямо сегодня ночью, и он хочет со мной попрощаться.

Как во сне.

Осторожно, чтобы не разбудить Нелли, я переоделась и поспешила ко входной двери, столкнувшись в темноте с Эдгаром, который возвращался в свою комнату.

– Ты куда? – удивленно спросил он.

– Да так, – уклончиво отвечала я.

– К ботоводу? – догадался вдруг старший брат.

– К нему, – вздохнула я.

– В четыре часа утра? – вздернул бровь Эдгар и задал вполне логичный вопрос: – Зачем?

– Ну, надо, – замялась я.

Эд посмотрел на меня, как на умалишенную, но ничего не сказал, а скрылся в своей комнате, в которой гудел компьютер.

Когда я вышла на ярко освещенную площадку, щурясь на свету, Антон уже ждал меня. Он стоял несколькими ступеньками ниже, прислонившись к стене, и держал в руке светлую круглую корзину с простыми полевыми цветами. Белые ромашки, голубые и нежно-синие васильки, немного декоративной зелени – казалось, что в корзинке спряталось целое летнее поле.

Правда, куда больше цветов меня интересовал Тропинин и его неожиданное предложение о ночной встрече.

– Что случилось, Антон? – взволнованно спросила я.

Он улыбнулся, но не весело, скорее как-то грустно, но с неожиданной теплотой, почти щемящей.

– Хотел сказать тебе кое-что важное, Катя – Антон поднялся и коснулся прохладными губами моей щеки. Замер так на пару секунд, будто наслаждаясь, и только потом отстранился.

– Что сказать? – не поняла я, боясь в эти секунды больше всего на свете, что он скажет, будто уезжает прямо сейчас и пришел попрощаться.

– Я тебя люблю. – Вместо этого услышала я и облегченно выдохнула.

Антон протянул мне корзину.

– Спасибо… Они чудесные.

– Как и ты.

– Знаешь, мне, конечно, приятно это слышать, но ты до утра потерпеть не мог, чтобы сказать? – спросила я, почти бездумно касаясь тонких лепестков кончиками пальцев. От цветов умиротворяюще пахло луговым разнотравьем.

– Что такое? Ты не рада? – удивился Антон. Судя по его виду, спать он еще не ложился.

Черная футболка с оскаленным в хищной ухмылке черепом, такого же цвета штаны со шнуровкой по бокам, кроссовки на толстой подошве. На одном уже – кафа с шипами и конусом на цепочке. В глазах – мягкий янтарный свет. Волосы уложены в творческом бунтарском беспорядке, словно их и не касались руки парикмахера, а сами они решили растрепаться столь хаотично и привлекательно одновременно. Видимо, Тропинин пребывал в образе Кея. Возможно, где-то тусовался с парнями из группы или общался с фанатами… По крайней мере, концертов в клубах у них больше не было запланировано.

Было в его образе, столь знакомом и далеком одновременно, нечто едва уловимо-агрессивное, эмоциональное, почти неистовое, будто бы он еще не отошел от образа музыканта. А еще чувствовалась усталость – она залегла где-то там, в глубине глаз с чуть расширенными зрачками.

Или все дело было в цветных линзах?

– Ты меня ужасно напугал, – легонько ударила я Антона по твердому плечу. Он удивленно посмотрел на меня, поймал мою свободную руку за запястье и поцеловал. По коже тотчас поползли мурашки. Где-то послышался шум крыльев бабочек.

Бабочки-мутанты?

– Подумалось даже, что ты уезжаешь, – призналась я, а он вновь провел губами по тонкой коже. И ответил уверенно:

– Глупости, зачем мне уезжать сейчас?

– Не знаю, – вздохнула я, касаясь его волос – так и есть, в лаке. – Ты такой необычный сегодня.

– Были на интервью, – отмахнулся он. – Потом в клубе. Прощальная вечеринка и все такое. Прощались и веселились.

– Вот как? – чуть-чуть ревниво спросила я. – Надеюсь, ты ничего запретного не делал?

– Каюсь, опрокинул пару раз виски, – улыбнулся он, накручивая мои волосы на палец. То ли алкоголь, то ли привычный образ крутого музыканта делали его раскрепощеннее. Но нетрезвым он не казался.

– Хоть не целую бутылку, – проворчала я. – А девушки там были?

– Много, – лениво отозвался Кейтон. И лукаво глянул на меня. – Этой ночью без подружки не остался никто. Но давай говорить откровенно, Катя. Если есть ты, зачем мне нужен кто-то еще? Логично?

– Логично, – прошептала я, не в силах перестать смотреть на него – он понял это. Он осторожно взял из моих рук корзину с полевыми цветами и поставил на ступеньку. А после поцеловал меня – так, словно мы не виделись недели две, хотя расстались вечером.

То ли от его чувственных губ, то ли от осторожных, иногда – на грани фола касаний, но у меня стали подрагивать колени. И хотя я была прижата спиной к стене, казалось – стоит Кейтону убрать руки, я упаду.

«Я люблю тебя, Антон Тропинин, какую бы маску ты ни носил», – пронеслось у меня в голове, и я сильнее сжала пальцы на его спине. Он, словно прочтя мои мысли, прошептал едва слышно мое имя, срывая с губ поцелуи.

Вместе с этим человеком хотелось падать в вечность. И небо падало следом за нами, сверкая звездами.

– Я хотел сделать тебе предложение, – спустя несколько минут сказал Антон, с трудом отстранившись, но держа меня за руку. Он всегда умел вовремя остановиться.

– Какое? – удивилась я.

Голос чуть сел от странного волнения, накатывающего волнами и затапливающего сердце. Легкая эйфория еще не прошла, и голова слегка кружилась, впрочем, это были приятные ощущения.

– Я много думал о том, что между нами произошло, – ответил Антон. – О твоих словах, о доверии и прощении. О моих поступках. И я хочу…

До меня дошло. Я вздохнула. Опять…

– Нет, – мягко произнесла я, перебивая молодого человека. – Нет, Антон, я не поеду с тобой. Пожалуйста, не надо меня уговаривать. Пожалуйста, – почти жалобно сказала я после некоторой паузы. – Мне и так нелегко держаться своего слова. И мы столько раз говорили уже об этом… Я хочу, чтобы ты уважал мое решение.

Тропинин только улыбнулся мне и даже головой покачал.

– Катя, ты не дослушала меня до конца, – он сжал мою руку, которую держал в своей. – Я уважаю. И не прошу ехать.

– Тогда… что ты имеешь в виду? – осторожно спросила я.

Вместо ответа Антон раскрыл мои пальцы и вложил в ладонь два кольца – тех самых, из розового золота, со сверкающими сине-голубыми бриллиантами, одно из которых он купил для себя, а второе хотел подарить мне.

Я вернула ему это кольцо после возвращения из загородного дома Валерия. Слишком уж дорогим оно было, слишком сверкающим, слишком… не для меня, да и считалось, как я поняла, обручальным. Тропинин нехотя, но принял его тогда, не решившись спорить со мной.

– Зачем? – только и спросила я.

Кольца лежали в моей ладони без праздничной коробочки или ювелирного футляра. Словно это был дешевый пластик, а не благородное золото самой высокой пробы с дорогими камнями, искрящимися изнутри.

– Хочу, чтобы наши кольца были у тебя. Чтобы ты решала, быть нам вместе или нет, – спокойно объяснил Антон, закрывая мои пальцы. – Договоримся? Если ты поймешь, что простила, что все в порядке, что согласна быть со мной, просто отдай мне мое кольцо. И я все пойму без слов. А если нет, – Антон отвернулся, убрав руку, и я увидела, как он сжал ее в кулак, – пусть оно останется у тебя.

Я отчего-то испуганно замотала головой.

– Или верни оба, если это будет тебя тяготить, – договорил он. – Если вдруг поймешь, что ничего не можешь поделать со своим недоверием. Или если твоя любовь уйдет.

Его голос звучал почти равнодушно, но я понимала, что это деланая интонация. Взгляд, направленный в сторону, оставался тяжелым.

– Хорошо, – отозвалась я. – Так и сделаем. Если верну твое кольцо – я доверяю и хочу быть с тобой.

Если оба – то… То ты что-то сделал не так, потому что я не могу вот так просто взять и разлюбить тебя! – с горечью в голосе почти выкрикнула я.

– Хорошо, пусть будет так, – устало согласился он, и я погладила его по лицу.

– Пойдем ко мне? – предложила я, чувствуя, как Антон устал.

– Меня ждет водитель, – сознался он, а я не стала уточнять, какой.

Мне больше не хотелось спать, не хотелось падать, не хотелось ничего, кроме как заставить время замереть, остекленеть в этой вечности и дать мне возможность всегда стоять напротив этого человека, касаясь его, целуя, глядя в его глаза.

Время, замри!

Сколько мы пробыли в объятиях друг друга, я не знала – время если не замерло, то точно остановилось – для нас двоих.

* * *

Кея ждал не только водитель, но еще и Келла со своей спутницей.

Познакомились они на шумной вечеринке по случаю отбытия группы «На краю», ради которой на целую ночь был снят клуб «Роковой сговор» – местный оплот обитания любителей неформальной музыки.

Черноволосая девушка с точеными чертами лица и неплохой фигуркой сразу привлекла внимание синеволосого, который приехал на вечеринку в крайне отвратительном расположении духа. На входе он по-крупному повздорил с какими-то лихими парнями, дал им от ворот поворот, и, если бы не охрана заведения, то не миновать бы массовой драки.

Однако алкоголь, пара сигарет весьма сомнительного содержания, музыка, всеобщий драйв и веселье сделали свое дело. Пара часов – и Келла подобрел, ожил и даже исполнил соло на ударной установке, безмерно порадовав присутствующих, среди которых, кроме друзей и коллег, а также самых рьяных фанатов, были и специально выбранные симпатичные неформального вида девочки – кажется, об этом позаботился Андрей, отлично понимающий, чего хотят в этом возрасте его питомцы. Сам менеджер «На краю» куда-то уехал после двенадцати вместе с гостем в кепке и черных очках, который не принимал участия во всеобщем веселье.

От девушек у Келлы, как и всегда, отбоя не было, однако гибкая стройная брюнетка с фиолетовыми прядями смогла завладеть его вниманием целиком и полностью. Может быть, дело было в ее готическом открытом наряде, слишком уж хорошо подчеркивавшем все прелести фигуры. Черный корсет с кружевами и шнуровкой по бокам и короткая юбка в складку с кожаными ремнями и пряжками, из-под которой выглядывали ажурные чулки, неплохо смотрелись на ней. А может быть, девушка привлекла внимание Келлы зазывным, многообещающим взглядом: не томным, а игривым и стервозным. К тому же на танцполе двигалась она очень пластично, да и вообще казалась крайне сексуальной, с этакой чертовщинкой. Казалось, девушка полностью растворялась в атмосферной минорной музыке с ломаным ритмом.

Келла заметил ее тогда, когда сидел на диванчике с парнями в ВИП-комнате, находящейся чуть поодаль от остальных, на втором уровне. Отсюда открывался неплохой обзор на танцпол, барную стойку и сцену, на которой выступала местная дарквейв-команда. Их мрачная напряженная песня звучала на весь клуб, занимающий цокольный этаж здания на набережной. Келле, правда, подобное направление не нравилось, ибо он не признавал использование драм-машин. Да и электронный звук не уважал, отдавая предпочтение старому доброму металлу. Зато Арину и Кею нравилось. Первый задумчиво, словно в трансе, сидел на диване, откинувшись на подушки и явно наслаждаясь происходящим. Второй внимательно слушал, будто бы ожидал то ли какого-то классного момента в песне, то ли когда солист с высоким драматичным голосом налажает. Оба по большей части молчали. Зато Рэн, Фил, Келла и парни-техники, а также их общие друзья, сидевшие рядом, много разговаривали и веселились, поднимая тост за тостом.

– Какая крошка, – не сводил синеволосый восхищенного взгляда с танцпола. Рэн тоже приметил яркую пластичную девушку и в шутку присвистнул.

– Она моя, – тотчас предупредил его ударник.

– Твоя-твоя, – закинул ногу на ногу Рэн, одну руку положив на плечо милой девушки-поклонницы, а в другой держа бокал пива. Спутница смотрела на него влюбленными глазами, словно они уже были обручены, и Келла только ухмыльнулся – утром ей так на гитариста смотреть не придется.

Он никогда не остается со своими пассиями на всю ночь – покидает их до рассвета, иногда забыв попрощаться.

Музыка сменилась – началась новая песня, но брюнетка с фиолетовыми прядями танцпол не покинула, продолжая ритмично двигаться под рваную депрессивную музыку.

– Заводная, – загорелись еще больше глаза Келлы. Он закурил, продолжая внимательно следить за ней.

– Слюни подбери, – посоветовал ему Фил, около которого сидели две миленькие девочки, не сводящие влюбленных взглядов с молодого человека, который в этот вечер был в гриме, довольно-таки устрашающем.

Келла по-дружески послал его в далекое путешествие. Филипп, впрочем, ничуть не обиделся. Он считал, что к таким, как Келла, либо привыкаешь, либо просто не общаешься. И если бы Катя услышала его, то согласилась.

– Хочешь вишенку? – проворковала одна из его спутниц, пытаясь с руки покормить музыканта, но тот мягко убрал ее пальцы с ягодой в сторону.

– Потом, милая, – шепнул Фил ей на ухо, и девушка тотчас растаяла. Зато вторая его подружка заревновала и, положив ладонь Филу на щеку, повернула его лицо к себе и поцеловала в губы.

– А как же Ниночка? – осведомился Рэн. Кей хмыкнул. Губы Арина тронула едва заметная улыбка. Остальные захохотали.

– Вот уроды, – тотчас обозлился барабанщик, которого нервировало одно только упоминание о своей бывшей Королеве, перед которой он так неистово играл роль возлюбленного. Он сердито уставился на улыбающегося Кея. Любой другой от такого взгляда едва не подавился бы, но тот выдержал и даже приподнял свой бокал с виски, словно салютуя синеволосому.

– Во всем ты виноват, козел, – буркнул Келла. – Втянул меня в свои тупые игры. Урыл бы, да жалко, – азартно стукнул он в воздухе кулаком по ладони.

– Сам согласился, – пожал плечами Кей, ничуть не испугавшись. – Тебе ведь было хорошо с ней?

Не дожидаясь ответа Келлы, который затянулся сигаретой, он сам же ответил:

– Более чем. А за удовольствия надо платить.

Келла ухмыльнулся.

– У тебя расплата тоже шикарная, чувак. Целибат, он дисциплинирует, – подмигнул он другу, залпом допил пиво, затушил сигарету и направился вниз, к эффектной брюнетке, что захватила его внимание и фантазию. Кей ничего не ответил, но налил себе еще виски. Нельзя сказать, что слова друга его обидели, но на лице воцарилось задумчивое выражение.

– А что за игры? – наивно надеясь, что ей ответят, спросила спутница Рэна.

– Тебе не нужно знать, – поцеловал ее довольно-таки небрежно тот и откинул на подушки.

На них старались не обращать внимания.

Вечеринка продолжалась.

– Скучаешь? – через какое-то время подошел к Кею, стоящему напротив панорамного окна в танцпол, Лис, парень с ярко-красными дредами. Он был не только одним из техников, но и его двоюродным братом, сыном не абы кого, а самого ректора высшего учебного заведения, где до недавнего времени официально учился Антон Тропинин. В Германию, правда, Лиса, младшего сына и по совместительству того еще разгильдяя, не пустили.

– Устал, – коротко ответил Кей.

– Странно видеть тебя одного, чувак, – сообщил двоюродный брат. – Это все она, да? – с улыбкой, впрочем, доброй, спросил он. Историю с Катей Лис знал отлично. Правда, пока что лично они знакомы не были.

– Не могу ее сюда привести. Ты же знаешь, – отвечал Кей.

Лис лишь кивнул в ответ – отлично понимал ситуацию. Хотя мысль о том, что Антон влюбился в ту, с которой играл, его заметно потешала. Не то чтобы Лис одобрял подобное, но всегда было прикольно делать ставки на девчонок Кея и Рэна. Он, может быть, и сам попробовал позабавиться подобным образом, да несколько специфическая внешность и отсутствие актерских данных не давали ему особой возможности так развлекаться.

– А вместо нее?.. – осторожно спросил он.

– Нет, – односложно, но уверенно отвечал Антон. И Лис понял, что переубедить брата не сможет. Да и нужно ли?

– Нет так нет, – похлопал он по плечу Кея. – Главное, не жалей. Как с Алиной, – зачем-то припомнил он старую историю.

– Я не жалел, – сдвинул брови у переносицы солист НК.

– Вообще? – насмешливо поглядел на него брат. Помнил, в каком состоянии был Антон после того, как неожиданно расстался с Лесковой.

– Сейчас – не желаю, – довольно-таки резко отвечал ему Тропинин.

– И это главное, чувак, – улыбнувшись, закурил самодельную сигарету Лис. Он предложил ее и Кею, но тот отказался. Лис настаивать не стал.

– Слышал, Кирилл приехал, – продолжал двоюродный брат. – Заезжал к папане недавно, – крайне небрежно отозвался о собственном отце молодой человек.

– Что хотел?

– Общались по-родственному, – пожал плечами парень с дредами. – Ты с ним не пересекался?

– Было дело, – с ухмылкой припомнил Кей. – Встретились у отца.

– Квартира целая? – с наслаждением выдохнул дым Лис. О взаимоотношениях братьев Тропининых он знал не понаслышке.

– Целая, – не слишком хотел продолжать разговор о близнеце Антон. – У меня к тебе дело.

– Какое? – удивился Лис.

– Присматривай за моей Катей, – сказал вдруг Кей.

Его брат не ожидал услышать этих слов, но согласно кивнул. Они кое-что обсудили и замолчали на некоторое время, прислушиваясь к громкой агрессивно-печальной музыке.

– Смотри, наш Зелибоба подкатил к той телочке, – вгляделся в пеструю толпу на танцполе Лис. Келла действительно, познакомился с очаровавшей его дамой и вовсю танцевал с ней. У него, конечно же, не было ее пластичности, но зажигать он умел. Даже покружил брюнетку в воздухе.

Через какое-то время Келла притащил свою сегодняшнюю подружку в их ВИП-комнату, народа в которой стало меньше, хотя алкоголь на столике не уменьшался. Зато тут работал кондиционер и было не так жарко, как на душном танцполе.

– Располагайся, как удобно, малышка, – голосом гостеприимного хозяина провозгласил Келла, за руку ведя девушку к диванчикам. – Но помни, что должна быть рядом со мной. Вон там, в углу, – Фил с подружками, этот скучающий тип – Арин, – представил он мимоходом своих коллег. – А рядом с ним наша горячая суперстар, – сделал шуточный полупоклон в сторону Кея, который о чем-то беседовал с басистом. С ними рядом сидел Лис, и все трое над чем-то смеялись – они недавно вернулись с танцпола, тоже наслаждались прохладой и пили холодные напитки. Девушек вокруг них не наблюдалось, видимо, обсуждали эти трое сугубо мужские вопросы.

– А Рэн у нас где? – осведомился Келла, горя желанием познакомить спутницу со всеми членами группы «На краю».

– У Рэна важные дела, – громко отвечали ему. Кто-то захохотал. Келла понимающе улыбнулся – широко и радостно.

– Ну и плевать на него. А это моя девочка Веста, – с гордостью сообщил он, мимоходом представив и всех остальных.

Веста с любопытством оглядывалась – взгляд ее голубых глаз остановился на Кее и Арине. Вела она себя, однако, не как одичавшая в секунду фанатка, а вполне себе уверенно.

Келла усадил свою Весту на диванчик, осведомился, что она будет пить, и налил ей полный бокал мартини, разбавив тоником. Его же выбор пал на более простой, можно сказать, почти народный напиток.

– А давайте выпьем за нас, мужики! – провозгласил энергичный Келла.

– А за дам пить не нужно? – хитро спросила Веста, элегантно держа свой бокал. Руки у нее были в тончайших ажурных перчатках без пальцев, которые подчеркивали изящество кистей.

– И за дам, конечно, – тотчас поправился Келла. – За дам – до последнего глотка! – провозгласил он и, заметив, что подружка Фила тянется к бутылке, погрозил ей пальцем.

– Фил предпочитает вино, чертов аристократишка! Вина больше нет, налейте ему виноградного сока! – отдал он новое распоряжение, чувствуя себя в своей тарелке.

Девушка Фила покорно взяла в руки сок, решив напоить того с помощью поцелуя. Второй его сегодняшней подруге это не понравилось. Она попыталась оттянуть внимание гитариста на себя. В результате девушки поссорились.

Кто-то из парней, посмеиваясь, посоветовал им сперва напоить столь экстравагантным образом друг друга, а потом и Фила.

Что сделает гитарист – поцелует обеих или насладится их поцелуем, Кей так и не узнал – вышел из комнаты, чтобы ответить на звонок Андрея, который, как заботливая мамочка, интересовался, все ли в порядке.

Кей пробыл в клубе еще пару часов. Дарквейв-команду сменила панк-группа, а после над танцплощадкой витала неживая музыка. «На краю» выступили с парой песен в самом начале вечеринки и даже сказали что-то вроде прощальных слов со сцены. Несмотря на развлечения, коих в клубе было предостаточно, Кей захотел уехать еще в полночь, но вытерпел до половины четвертого утра. Отвезти домой его пообещал один из ребят-техников, которого этой ночью не соблазнил алкоголь – не потому что парень был столь целомудренным, а потому что принимал какие-то сильнодействующие таблетки, которые нельзя было смешивать с алкоголем. Однако на беду Кея к ним на хвост присел Келла, который все никак не мог расстаться со своей подружкой.

– Нас подбросьте, – заявил он. – До моей хаты. Научу Весту играть на ударных. – И он сделал вид, что стучит по установке. Движения у Келлы были быстрыми и отточенными, словно он и правда держал в руках палочки. Получилось забавно.

Черноволосая девушка погладила его по загорелому твердому плечу – в клубе Келла был в безрукавке и в милитаризованных штанах.

– Только ли играть, – усмехнулся водитель, однако отказывать не стал. С Келлой у них были отличные отношения. Правда, он несколько удивился, когда Кей, сев рядом с ним на переднее сиденье, назвал вдруг не свой адрес, а чужой, и велел заехать туда.

– Зайду кое-куда. Подождете меня минут двадцать, – добавил он.

– Без проблем, – согласился водитель. Иногда солист НК бывал весьма странным, но к этому все привыкли. Попросил – так почему бы не помочь?

– Знакомый адрес, – отозвался с заднего сиденья Келла. – Стой, Кеич, это не там ли Катенька живет? – вспомнилось ему.

– Там, – коротко отвечал ему тот.

– И зачем тебе туда? – полюбопытствовал синеволосый, которого Веста словно с ума сводила.

А Кей не спешил отвечать, впрочем, почти сразу Келла и забыл о своем вопросе, полностью переключив свое внимание на Весту. Водитель с усмешкой поглядывал на них через зеркало заднего вида. А Антон погрузился в свои мысли.

До дома Кати доехали быстро, правда, перед этим Кей попросил завернуть в круглосуточный магазинчик с цветами и купил корзинку с ромашками.

Веста весьма заинтересованно посмотрела на цветы сквозь стекло автомобиля и спросила у Келлы вкрадчиво:

– У Кея кто-то есть? – а после легонько, будто дразня, укусила за нижнюю губу – девушка сидела у парня на коленях, лицом к нему.

– Какая тебе разница, – проговорил тот, проводя рукой по ее шее, ключицам, спускаясь чуть ниже. – У тебя ведь есть я.

– Верно, – согласилась Веста.

Кей вернулся в автомобиль, и они поехали дальше, вдоль безлюдных тротуаров и огней.

У Кати Антон пробыл куда больше положенных двадцати минут. Он задержался у нее почти на час. А трубку не брал – его мобильник радостно сообщал, что выключен или «находится вне зоны действия сети».

Если водитель воспринял это спокойно, куря сигареты и играя на планшете в какую-то игрушку, то Келлу поведение друга взбесило. Он желал поскорее уединиться с Вестой в своей квартире, и вовсе не для того, чтобы научить девушку играть на барабанной установке или показать ей свое мастерство. А придурка Кея все не было и не было. Веста, кажется, тоже была в крайнем нетерпении, но присутствие водителя ее смущало, и ничего кроме жарких поцелуев и объятий она не позволяла.

Келла все больше нервничал.

– Где этого придурка носит, – ворчал он. – Моль унылая… Чтоб его… С его романтикой…

Кей все не шел и не шел. Видимо, чувства завладели им с головой.

– Все, надоело! – рявкнул по истечении часа и двадцати минут синеволосый. – Поехали без него!

– Я обещал дождаться, – отвечал водитель.

– А этот ушлепок обещал быть через двадцать минут! – рявкнул Келла, но вновь получил отказ. – Ладно. Пойду за ним сам, – решил он.

– А надо? – лениво поинтересовался приятель. – Лучше сходи мне за водой.

– Сам сходи, – не собирался работать у кого-то мальчиком на побегушках Келла. – Врезать бы по его наглой морде пару раз, – мечтательно проговорил он, сжимая и разжимая кулак.

– Я с тобой, можно? – сказала Веста. Голос у нее был глубокий, бархатный, с интригующей хрипотцой.

– Тебе все можно, крошка, – погладил ее небрежно по волосам синеволосый. – Пошли.

И он первым вылез из машины на улицу, подав девушке руку, а после, чуть подумав, заглянул в салон:

– Я добрый, – сообщил он. – Чего тебе там купить? Тут неподалеку магаз есть. На обратном пути возьму.

Было довольно-таки прохладно, но эта летняя прохлада была приятной, воздушной, как тонкий шелк, касающийся кожи.

Постепенно светало.

На востоке появилась полоска золота. Воздух, казалось, пропитан влагой и наполнен едва ощутимыми цветочными ароматами – клумб в округе было немало, а еще чувствовалась легкая горечь городского смога.

Келла, родившийся не в мегаполисе, а в небольшом провинциальном городке, где воздух был чистым, и проводивший в детстве и юности лето у родственников в деревне, всегда чувствовал эту почти незаметную для многих горечь и желал вырваться из города на природу. Изредка он поддавался этому желанию, и вместе с Кеем они садились в тачку и просто уезжали за черту города, гоняя по пустым ночным дорогам или сидя у реки или озера. Иногда к ним присоединялся кто-то из парней. Арин – реже всех. Он был типичным индустриальным ребенком, ценящим комфорт больше свежего воздуха.

Около подъезда Келла и Веста остановились и стали самозабвенно целоваться. К тому же железная дверь оказалась под замком, а номер квартиры Кати, дабы позвонить ей по домофону, синеволосый совершенно не помнил. Оставалось дождаться, когда из подъезда кто-нибудь выйдет.

Губы у Весты были пухлыми, мягкими, нежными, и целовалась она умело, только вот ей словно чего-то не хватало. То ли напора, то ли, напротив, обманчивой податливости, а, может быть, и того, и другого вместе. Вот Королева целовалась с огнем: то притворяясь, что мила и беззащитна, и разрешала Келле доминировать, то вдруг превращалась в настоящую львицу и даже могла сделать больно – не нечаянно, а нарочно.

Вспомнив Нину, Келла моментально обозлился.

Думать об этой наглой меркантильной девице в его планы не входило. Хотелось послать ее далеко и надолго, только вот даже образ Ниночки оказался таким же противным, как и она сама. Он вроде бы исчезал из синеволосой головы, но всегда возвращался – и в самый неподходящий момент.

Келла ее ненавидел.

– Что с тобой? – отстранилась Веста, дыхание которой сбилось. – Я что-то не так сделала?

– Э-э-э… Что? – не сразу понял Келла, что сделал.

– Ты меня укусил, – озадаченно коснулась она губы, проверяя, не осталось ли на ней крови.

– Прости, – озадачился синеволосый. А ведь во всем виновата эта ведьма! Вот ее бы до крови… Чтобы знала!

Прогнав Журавля из мыслей, он ласково провел рукой по лицу Весты, которая заложила пальцы за его кожаный ремень.

– Сейчас я достану этого сукиного сына, и мы поедем ко мне, – пообещал он ей.

В это время к подъезду подъехал стального цвета дорогой автомобиль со сверкающим логотипом БМВ на капоте. Оттуда кто-то вышел, но кто именно, Келла не видел – был занят Вестой. Заглаживал вину за укус.

– Я хотел открыть тебе дверь, – раздался мужской приятный голос. – Как джентльмен.

Раздался звонкий стук каблучков по асфальту, и женский бодрый голосок отозвался:

– Прости, я не леди. Все пакеты взял?

Услышав этот ужасно знакомый голос, оторопевший Келла оторвался от Весты и оглянулся.

Около крутой тачки в красном платье, как и всегда, на огромных каблуках стояла та самая Ниночка Журавль, его бывшая Королева, которая настойчиво лезла в мысли: то обзывалась, то обидно хохотала, то давала пощечины, то утыкалась горячим лбом ему в грудь…

Келлу словно обожгло изнутри, и мышцы все напряглись, и мигом пропали эмоции и желания – внезапно вспыхнувший огонь сжег дотла все, что было в его душе.

А она оставалась все такой же.

Светлые волосы, собранные в высокий хвост, расправленные плечи, ангельское личико с большими голубыми глазами, в которых горел поистине демонический огонь – не зря Кей в шутку называл Нину Демоницей. Только вот этим ранним утром Ниночка была совсем не накрашена. Но от этого не менее красива. Более юная, более свежая, немного непривычная.

Нина улыбалась: широко и довольно. Такую улыбку Келла видел лишь несколько раз. Ему она улыбалась редко, а какому-то другому без труда дарила такие улыбки.

Этот «другой» стоял около открытого багажника. Здоровый тип в брюках и рубашке – типичный офисный планктон. Зачесанные назад, с подъемом, волосы, симпатичное, по девичьим меркам, гладко выбритое лицо, мускулатура, явно наработанная в спортзале – этакий мажор, который днем сидит за компьютером, а в пятницу вечером идет в клуб и клеит доверчивых девочек, светя модным смартфоном, стильными шмотками и набитым бумажником.

Кто он ей? Приятель, друг, очередная игрушка?

У них что-то было?

Качку захотелось вмазать, так, чтобы упал. И этому демону в юбке – тоже.

– Будь аккуратнее! – командовала Журавль, не подозревая, кто смотрит на нее немигающим взглядом. – Там подарок Катькиному отцу от моего, ваза какая-то старинная. Не разбей. Не то папа расстроится. А ты знаешь, что бывает, когда он расстраивается, – зловеще добавила Нина. Виктор Андреевич действительно отличался горячим нравом.

Келла с трудом опустил взгляд вниз, не слыша, что говорит ему Веста. Казалось, он слышал только стук собственного пульса в висках и голоса этих двоих.

– Не разобью, Нина, – со смехом отвечал ее спутник, доставая из багажника пакет за пакетом, в которых, видимо, и лежали подарки. Помогать ему Нина даже и не думала.

– Чертов город, – с удовольствием вдохнула прохладный воздух девушка полной грудью и вдруг громко сказала:

– Как я по нему скучала!

Замершему Келле показалось, что она имела в виду его. Но он тотчас понял, что Королева говорит о городе, и его это невероятно обозлило. Сердце ускорилось – как четверти по малому барабану. По венам хлынул чистый адреналин.

– Ты скучала по этой дыре? – тем временем удивился парень, захлопывая багажник. – На Лазурном берегу?

– Представь себе, да, – отозвалась девушка. – Ненавижу жару. И…

Тут она вдруг повернула голову и увидела Келлу, который так и обнимал Весту, что-то самозабвенно шепчущую ему на ухо, и замолчала. Не узнать его Журавль не могла.

Их взгляды встретились.

Келла и Ниночка одновременно отвернулись друг от друга.

Щеки девушки горели сильнее, чем после солнечного ожога.

Она совершенно не ожидала встретить тут этого человека.

Нет, это животное. Эту свинью!

Ее сердце пропустило несколько ударов и забилось чаще. В душе, где-то в районе старых подзатянувшихся ран вспыхнул позабытый огонь обид, ненависти, ревности и ужасного, почти невыносимого притяжения.

Словно и не было нескольких недель разлуки, как будто бы несколько минут назад она попрощалась с синеволосым подлецом, сначала отхлестав по щекам, а после поцеловав так неистово, что потом ныли и губы, и душа.

Словно и не было скупых злых слез, каждую из которых Нинка ненавидела так горячо, как могла. И крепко сжатых зубов не было, и ногтей, царапающих ладони, и обрывочных мыслей: «Я никогда не буду плакать по нему», и бездумных взглядов в стену бессонными душившими ночами, и срывающихся криков на морском ночном берегу, и всепоглощающей ненависти – к нему, к другим, и даже – к себе. К себе – подумать только! Невыносимо!

И любви словно не было.

Или она была?

Или есть?..

Мимо Келлы Нина прошла с равнодушным лицом, как будто бы и не знала его. Совершенно спокойно, несмотря на пожар в душе, вытащила ключи от дома подруги и открыла подъездную дверь. Ее спутник проследовал за ней, держа в руках многочисленные пакеты.

Келла тоже больше не смотрел на Нинку. Равнодушным взглядом уставился в землю. Ни один мускул на его лице не дрогнул. А стук сердца… Кто мог его расслышать?

– Пойдем, – вдруг сказала ничего не подозревающая Веста. – Пока дверь открыта. Ты же сам хотел, ну! – и девушка взяла его за руку.

Услышав ее слова, спутник Ниночки любезно придержал дверь. Отказываться было нельзя. И Келле пришлось войти в подъезд следом с Журавлем и ее ковбоем. Не говорить же при этой стерве, что не хочет он идти следом за ней!

Сердце у него стало отбивать восьмые – все на том же малом барабане.

«Ты ж мужик, – подумал он зло, – соберись. Пошла она, эта Демоница… Вместе со своим упырем в пиджачке».

По ступенькам Келла поднимался с тяжелым сердцем, но легким шагом, вальяжно положив руку на плечо Весты.

Один из пакетов, которые нес качок, упал на лестницу, и Келла вдруг поднял его. Положил тяжелую руку ему на плечо, останавливая. И когда тот удивленно обернулся, молча протянул.

– Спасибо, – поблагодарил молодой человек, не понимая, почему синеволосый тип так странно на него смотрит.

– Не за что, – глядя ему в глаза, с тихой угрозой произнес Келла. Он не понимал, чем этот мажор лучшего него. Тем, что у него водятся деньжата?

Нина так и не оборачивалась, поднималась с прямой спиной.

А около лифта, когда ее молодой человек нажал на кнопку вызова, стоящий позади них Келла поцеловал брюнетку – небрежно, демонстративно, одну руку по-хозяйски положив несколько ниже талии, а вторую – запустив в волосы. Веста, однако, против не была. А Келле в какой-то миг показалось вдруг, что в его объятиях вовсе не она, а строптивая Журавль – и в те секунды был готов перейти грань всех приличий.

Помешал пришедший лифт.

Журавль, естественно, видела страстный поцелуй. И Матвей, молодой человек, который сопровождал ее, – тоже. Он по-доброму усмехнулся, глядя на столь горячую неформальную парочку, а вот Нина настолько обозлилась, что готова была вытащить из сумочки миниатюрный складной ножичек, замаскированный под тюбик помады, и располосовать две нахальные морды. Однако вместо этого, пока смертник Келла и его отвратительная девка с мерзким прыщом на подбородке целовались, она достала из сумочки мобильный телефон и слегка дрожащими пальцами с длинными малиновыми ногтями стала набирать сообщение Матвею.

С ним Нинка была знакома с детства – Матвей приходился племянником ее крестному, который фактически заменил ему сына, ибо своих детей у дяди Саши не было. Матвею крестный помогал, как мог, поставил на ноги, дал отличное образование и научил самому главному – самостоятельности, после чего доверил кресло одного из директоров в собственной компании. Несмотря на то, что Матвей был довольно молод, слыл он неплохим специалистом, да и человеком казался неплохим.

Сегодня дядя попросил его помочь встретить почтенную семью Журавлей, которая в полном составе – в количестве пяти человек – возвращалась с отдыха. Виктор Андреевич с супругой и сыном сели в автомобиль дяди Саши, а Нинка и Ирка – в машину Матвея. Ему же пришлось тащить багаж сестер. А когда он довез их до дома, хитрая Нинка вдруг попросила об одолжении – уговорила довезти и до дома своей подруги, которой решила устроить сюрприз. Правда, Матвею казалось, что заявиться ранним утром кому-то в гости без предупреждения – не совсем тот сюрприз, о котором мечтают люди, но спорить со строптивой Ниной не стал. Он давно не видел ее и рад был пообщаться.

Нинка же племянника крестного особо не жаловала, а в детстве так вообще терпеть не могла – ей вечно казалось, что дядя Саша любит его больше, чем ее, а такого Журавлик терпеть не могла. Однако именно Матвея она заставила учить ее целоваться, когда подросла. Так сказать, он подарил первый поцелуй, который не был оценен по достоинству.

* * *

Чтобы встретиться с Матвеем, Нинка специально подстроила все так, чтобы попасть к нему домой вместе с родителями на какой-то праздник.

– У тебя уже девчонок много было, – заявила она тогда, много лет назад, запирая на замок дверь спальни испуганного такой просьбой Матвея, который вообще-то играл в компьютерную игру и не был готов к столь наглому вторжению. – Так что ты целоваться наверняка умеешь. А ну, иди сюда!

– Отстань, – попытался отмахнуться от Нинки Матвей, но она вцепилась в него словно клещ.

С несколькими девушками из школы он действительно гулял. То есть опыт какой-никакой имел. Но эта наглая девчонка ему была нужна, как собаке пятая лапа.

– У меня скоро будет первое свидание! – шипела Нина. – Я не могу опозориться! Немедленно учи меня целоваться, скот!

– Совсем озверела?! – возмутился парень. – Нужна ты мне, малолетка!

– Учи, говорю, – не отставала та. В голубых глазах появился задор.

– Не собираюсь даже! И убери свои руки!

В результате Нинкина все же взяла, и Матвей, усадив гостью на диван, попытался войти в роль учителя поцелуев. Ученицей Ниночка оказалась прилежной, можно сказать, старательной.

– Ну как? – с любопытством спросил Матвей, отстранившись от нее. Дышать стало чуть тяжелее, как от духоты, хотя окно было открыто.

– Мокро, – пренебрежительно отвечала девушка, проводя по нижней губе пальцем. – И что в этом классного? Никакого кайфа.

Парень недовольно поджал губы. Ему-то в отличие от Журавля было приятно.

– Маленькая еще. Подрастешь – узнаешь, – усмехнулся он.

– Чего там знать-то? – пренебрежительно дернула плечиком Нина. – Я уже и так все поняла. Все эти шуры-муры – фигня! – решительно объявила она.

– А чего тогда на свидание идешь? – хитро прищурился Матвей, пытаясь скрыть некоторую неуверенность. Раньше ему еще не заявляли после поцелуев, что все это – фигня. Мужская гордость была задета.

– Тебя забыла спросить, – отрезала Журавль. Внимание ее уже переключилось на экран компьютера, где стояла на паузе одна весьма популярная и кровавая игрушка с монстрами, оружием и кровищей. Голубые глаза ее загорелись.

Матвей, решивший доказать, что он все-таки целуется классно, попытался погладить ее по лицу, однако потерпел сокрушительное фиаско.

– Иди в лес, убогий. И вообще, дай-ка, я порублюсь, – решительно ударила его по руке гостья, которой было плевать на нежности.

Какое-то время они молчали.

– А почему я-то? – полюбопытствовал Матвей, наблюдая, с каким мастерством Нинка проходит уровни и убивает одно чудовище за другим.

– Ты недавно медкомиссию проходил, анализы сдавал. Не болеешь ничем, – отозвалась Нинка, азартно щелкая мышкой.

– Ну, спасибо! – не ожидал такого Матвей. Ему стало обидно. Он тогда даже подумал, может быть, маленькое ручное чудовище Журавль влюбилось в него, но нет! – Так приятно.

– Какая мне разница, приятно тебе или нет, – отмахнулась Нина. – Главное, теперь я на свидании не опозорюсь. Я – самая крутая!

Перед тем, как выйти из его комнаты, она вдруг решительно подошла к своему «учителю», положила руки ему на плечи и серьезно сказала:

– Еще раз. Чтобы я точно все знала. Только без слюней, пожалуйста.

Впрочем, и второй поцелуй на юную Журавль не произвел должного впечатления.

– Глаза закрывай, – мрачно посоветовал ей Матвей. Происходящее ему не нравилось. И вообще ему казалось, что им попользовалась эта наглая хорошенькая малолетка.

– Зачем? – несказанно удивилась Нинка.

– Так надо, – туманно отвечал парень.

– Ну, хорошо, – пожала плечами Журавль и ускакала есть торт.

«Я тебя еще сделаю», – мрачно подумал Матвей тогда. А потом безнадежно влюбился – этакой подростковой болезненной то ли любовью, то ли влюбленностью, однако он был не настолько глуп, чтобы признаваться в этом Нинке или кому бы то ни было.

* * *

«Притворись моим парнем. И молчи!!!» – написала Нинка и спешно отправила сообщение Матвею.

Тот, услышав писк мобильника, сначала не захотел вытаскивать его, однако Журавль состроила такую рожицу, пользуясь тем, что Келла и Веста встали перед ними, держась за руки, что Матвей все же достал телефон, удивленно взглянув на Нину.

Лифт тронулся вверх, по-стариковски покряхтывая.

– Читай, – одними губами приказала Нина.

Парнем Матвей оказался понятливым. И тотчас вспомнил, что рассказывал ему дядя о неком бывшем синеволосом дружке крестницы, от одного вида которого Виктор Андреевич начинает скрежетать зубами.

Матвей сообразил – синеволосый развязный тип, стоящий перед ними в лифте, – и есть, скорее всего, тот самый дружок. Интересно, что он тут забыл?

«Ок», – только и написал Матвей в ответ, а сам улыбнулся и сказал громко:

– Любимая, ты помнишь, что завтра мы встречаемся с моими друзьями в «Берлине»? – назвал он одно довольно-таки известное местечко – гриль-бар с собственной пивоварней. – В девять.

– Конечно, милый, помню, – мурлыкнула Ниночка, оценив старания своего спутника. Не такой он уж и тупой, как сначала казалось.

Келла, естественно, его слова отлично слышал. От злости у него едва дым из ушей не пошел, и он крепко стиснул зубы. Этого хлыща в пиджаке хотелось хорошенько отделать, так, чтобы кровь по смазливой роже размазать. Хотя – тут парень криво улыбнулся – жизнь его уже отделала, раз свела с Королевой.

Веста удивленно взглянула на музыканта, но ничего не сказала, а положила голову ему на плечо. Келла наклонился и коротко, но очень чувственно поцеловал ее, вновь укусив за нижнюю губу. Девушка едва сдержала крик.

– Скоро мы окажемся вдвоем, крошка, – шепнул он Весте – естественно вполне отчетливо.

– Жду, – выдохнула та.

Нинка все это видела и слышала, и теперь едва ли не рычала от ярости.

Да как он посмел! При ней! Второй раз целовать этот пылесборник в наряде дешевой куртизанки!

Ножик захотелось достать с утроенным желанием, и лишь силой воли Ниночка заставила себя успокоиться.

– Парни очень хотят с тобой познакомиться, милая. Я им столько о тебе рассказывал, – продолжал тем временем Матвей с легкой душой, не подозревая, что творится с Келлой. – Они не верят, что существуют такие девушки, как ты. Идеальные.

Журавль кокетливо рассмеялась и в шутку ударила Матвея по руке.

– Что ты им про меня рассказал, милый. Я ведь совсем обычная…

«Обычная, ага, щас, – с ненавистью и отвращением подумал Келла. – Стерва ты конкретная».

Никто из девушек не унижал его так, как это сделала она.

Лифт в это время как-то странно закашлял и замер.

Синеволосый музыкант вдруг даже подумал мимолетом – а вдруг лифт, как и в тот раз, когда он тащил Королеву на руках, застрянет. Он даже почти надеялся на это, не совсем, впрочем, осознавая. Однако лифт не собирался устраивать такую подлянку, и створки его распахнулись.

Все четверо оказались на полутемной площадке с четырьмя дверьми. Однако тут они были не одни. На ступенях стояли двое парней: один – прижавшись спиной к стене, второй – напротив, уперев кулак в ту же самую стену и не давая возможности уйти.

Парни смотрели друг на друга немигающими взглядами, полными глубокой антипатии.

– Не надо. Не здесь, – тихо говорил тот, что стоял около стены. Одет он был по-деловому: в черный костюм с рубашкой, но без галстука. Однако, увидев новых действующих лиц, замолчал.

Тот, кто удерживал его – светловолосый парень в весьма неформальной одежде, услышав звуки лифта и шагов, повернулся. Красивое лицо его с опасно сверкающими глазами – во всем виноваты были янтарные линзы, не выражало ничего, кроме высокомерного презрения. По крайней мере, так показалось Матвею, которого подобные неформалы забавляли. Он считал их кем-то вроде клоунов.

Веста замерла, и на лице ее промелькнула улыбка, однако девушка промолчала.

Изумленная Нинка немедленно узнала в этих двоих Кея, которого мечтала разорвать собственными руками, и Валерия, своего давнего, липкого, как мед, поклонника. Эти двое смотрелись так комично, более всего напоминая нетрадиционную парочку, решившую устроить разборки. Еще чуть-чуть, и глядишь, один поцелует другого.

Кей, правда, нехотя убрал руку, и Валерий, прозванный Нинкой бабой-ягой, спустился на пару ступеней вниз.

– Да здесь подъездная любовь, – не сдержалась Журавль все-таки и захохотала.

– Что тут происходит? Что за мудак? – обратился к Кею удивленный Келла, готовый, если надо, вступиться за друга и набить морду кому угодно. Вообще-то он готов был увидеть тут Катю, а не левого фраерка в костюмчике.

– За мудака ответишь, – живо отреагировал Валерий и весьма красноречиво обозвал барабанщика.

– Ты! Это же ты, убогий! – с некоторым запозданием вдруг признал Келла в нем давнего недруга, как-то ударившего его в висок бутылкой. А ведь все из-за этой чертовой Демоницы! Которая стоит и смеется! Она опять над ним смеется!

Кровь в нем немедленно вскипела, в голову ударил адреналин, по венам заструилась агрессия, которая требовала немедленного выхода. Вот на ком можно отыграться! Ниночку хочется придушить, но не будет же он трогать девушку. А вот очередного ее поклонника – запросто!

– Какая встреча, крошка, – хищно улыбнулся злопамятный Келла. – Папочка тебя сейчас поучит хорошим манерам.

– Иди к черту, синий, – смело отвечал Валерий. – Я тебя так отделаю, что вставать не сможешь месяц. И жрать будешь через капельницу.

– Такое чувство, что это какие-то слишком мужские разборки, – полушутливым тоном произнес Матвей. – Двое не поделили одного.

– А ты молчи в тряпку, – огрызнулся Валерий, день которого совершенно не задался. Он был ужасно зол.

– Знаете, у вас ширинка расстегнута, – обратился к нему Матвей. – Не подумайте ничего дурного, но тут девушки. Ниночка, нам в какую квартиру?

Вопрос Матвея она проигнорировала – живое воображение подсунуло ей дивную картину в голубых тонах: соперничающих из-за бабы-яги Кея и Келлу. И Нина рассмеялась еще громче и обиднее.

Валерий тотчас отвернулся, дабы исправить свою оплошность, а Кей закатил глаза.

Происходящее стало напоминать ему цирк.

Он только что попрощался с Катей. Только не без труда отпустил ее обратно в квартиру, как дверь квартиры по соседству тихонько распахнулась, и из нее выскользнул Валерий

Он, в свою очередь, наскоро попрощался с Настей, к которой, собственно, и приходил в гости. А потом, в самый неподходящий момент, домой вернулась Настина бабушка – Семеновна. Валерий ей вроде как даже нравился, но Настя не была уверена, что бабушка по достоинству оценит их совместное времяпрепровождение, и спрятала своего незадачливого парня от ее цепкого взора. Весь вечер и полночи просидел Валерий в комнате Насти, ожидая, когда же уснет страдающая бессонницей Семеновна, дабы тайно покинуть квартиру. А когда все-таки дождался, оказался на лестничной клетке, то судьба столкнула его с Кеем собственной персоной.

Тот моментально признал в Валерии того самого человека, который прятал от него Катю и который угостил бутылкой по голове его друга. Слово за слово, и парни зацепились друг за друга. Кей находился под некоторым влиянием алкогольных напитков, Валерий был зол из-за того, что вынужден был прятаться от бабки.

– Надеюсь, что больше не увижу тебя около моей девушки, – серьезно сказал ему Антон. После часа объятий и поцелуев он находился в весьма неопределенном состоянии, которое требовало эмоционального выхода. Набить кому-нибудь морду было неплохим вариантом.

– Надеюсь, я тебя самого больше никогда не увижу, рок, мать его, стар, – огрызнулся Валерий, готовый, если надо, дать отпор.

Зря он, что ли, ходил в качалку и специально занимался с тренером по единоборству, дабы стать Ниночкиным идеалом?

Антон нехорошо улыбнулся. И Валерий, уже готовый дать ему в бубен, вдруг понял, что если сейчас они начнут тут свои разборки, чутко реагирующая на посторонние звуки Семеновна проснется и прильнет к двери. Быть замеченным Настиной бабкой ему совершенно не хотелось, а потому он попытался уговорить беловолосого психа остановиться. Тот прижал его к стене. Валерий вновь попытался объяснить, что здесь и сейчас разборок устраивать не нужно. А потом не вовремя приехали Ниночка с двумя мордоворотами и незнакомая девица в пошлом облачении – такие бабе-яге никогда не нравились.

– Давайте не будем устраивать здесь сцен, – с опаской глянул Валерий на дверь Настиной квартиры. Расстегнутая ширинка если и смутила его, то только из-за Ниночки, которая заливалась громким звонким смехом. Ее присутствие вообще его смущало.

– Я тебя на скотобойню отведу, – пообещал ему Келла весело. – Ну что, Кеич, надерем ему задницу вместе?

Вместо ответа тот лишь загадочно улыбнулся.

– Можно, мы с моей девушкой в квартиру пройдем, а вы делайте, что хотите? – спросил Матвей, которого забавляла ситуация.

– Заткнись, – не выдержал синеволосый, бросив на противного мажора агрессивный взгляд. Честно говоря, ему бы он вмазал с куда большим удовольствием, чем бабе-яге. – И проваливай.

Нинка, услышав это, перестала смеяться, едва не взрываясь от злости.

– Пойдем, милый, – царственно цапнула она Матвея под руку. – Нас это не касается – мужские треугольники, – уточнила она.

– Да, мы с тобой под радужными флагами не ходим, – усмехнулся тот и поцеловал белокурую девушку в щеку.

На него тотчас пристально уставились три весьма недобрых молодых человека, позабыв о распрях между собой. Каждый из них счел сей намек за оскорбление. Кажется, назревал новый по своим масштабам конфликт.

– Ну-ка, повтори, – медленно двинулся на Матвея Келла, у которого от ярости перед глазами замерцали алые полосы.

Однако на этом противостояние их и закончилось.

– Пошли вон, наркоманы! – раздался, наконец, голос Семеновны из-за дверей. – А то милицию вызову!

Валерий, не будь дураком, тотчас отступил к лестнице – видеться с бабушкой Насти для него было очень опасно.

– Сейчас – полиция, – тотчас отреагировал Келла. Дверь одной из квартир приоткрылась, и в подъезд высунула нос Семеновна.

– Так-так-так, – оглядела она присутствующих, аки злейших врагов. Особенного взгляда удостоилась Веста в своем откровенном наряде – при виде нее добрая бабушка просто сплюнула под ноги. – Знакомые морды, – заприметила она и Антона, которого знала, как парня Катьки Радовой. – Буяните, значит?

– Мы в гости пришли, – лучезарно улыбнулась ей Нинка и демонстративно потянулась к звонку в квартиру подруги.

– Вижу я, какие гости. Непотребством занимаетесь? – осведомилась Семеновна. – Щас живо вас в отделение-то доставят, – помахала она трубкой телефона, явно собираясь позвонить, куда следует.

– Бабушка, закрой дверь, – появилась из глубины квартиры и Настя. Она осторожно выглянула из-за ее плеча, удостоверилась, что Валерия среди орущих в подъезде нет, нехорошо глянула на Нинку, которую терпеть не могла, игриво помахала Антону и захлопнула дверь.

Антон в это время молча нажал на кнопку вызова лифта, и тот моментально распахнулся. Он точно знал – если сейчас встретится с Катриной, отпустить во второй раз он ее не сможет.

– Пошли, – хмуро бросил он Келле. Тот, одарив Матвея еще одним весьма недобрым взглядом, тоже зашел в лифт. Веста поспешила следом.

Последнее, что видел злой Келла перед тем, как створки захлопнулись – поцелуй Демоницы и ее хлыща. Она стояла к нему спиной, и барабанщик мог видеть чужие мужские руки на ее талии.

Они упоенно целовались.

Келла до боли стиснул зубы, и когда Веста попыталась прильнуть к нему, отодвинул ее в сторону.

– Не сейчас, – проговорил Келла, вмиг словно протрезвев и став жестче, злее, чем был на вечеринке. Внутренний огонь его вдруг потух, оставив золу.

– Я тебя обидела? – жалобно спросила девушка. Кей понимающе посмотрел на синеволосого друга и хмыкнул, но вновь промолчал. Выглядел он усталым – очередная бессонная ночь давала о себе знать. Ну а все мысли его были о Кате, и о таких мыслях ей не следовало знать.

– Нет, – односложно отвечал синеволосый музыкант. Веста соблазнительно улыбнулась, и ладони ее скользнули по его груди и рельефному животу вниз, к самому ремню. Действовала она очень настойчиво. Кей, видя это, только усмехнулся.

– Я же тебя попросил, – сказал Келла, убирая ее руки. Повторять дважды он не особо любил.

Веста словно и не услышала: глядя ему прямо в глаза, она продолжала свою игру.

– Ты не слышала меня? – запустил пальцы ей в волосы довольно грубым движением барабанщик.

– Слышала, но… Я тебе больше не нравлюсь? – закусила Веста губу, не совсем понимая, почему ее спутник так изменился. Только что был горяч, а теперь…

– Нравишься, малышка, – холодно улыбнулся молодой человек, больно накручивая прядь ее волос на палец. – Ты хочешь прямо здесь? – вдруг жестко спросил он. Его злость никуда не делась.

– Что? – растерялась Веста. – Но тут он, – взглядом указала она на Кея.

– Ничего страшного, – зловеще произнес Келла, окидывая взглядом ее аппетитную фигуру с ног до головы.

– Я закрою глаза, – с готовностью подтвердил солист НК.

Палец Келлы застыл над кнопкой «стоп».

– Ну как? – с любопытством спросил он, беззастенчиво задирая ей и без того короткую юбку. Девушка отвела взгляд, но отказом не отвечала, впрочем, как и согласием.

За нее ответил распахнувшийся с традиционным сиплым кашлем лифт. Келла убрал руку и, широко улыбаясь, сказал:

– Дамы вперед.

Веста как-то странно улыбнулась, но все же вышла и первой оказалась на улице, на которой уже светало.

Келла, достав сигареты, уселся на забор, но почти тут же вскочил, ругаясь, – оказывается, забор, как и лавки, оказался обмазан чем-то липким.

Это была вынужденная мера пенсионного патруля, с генератором идей в лице Фроловны. То, что около подъезда постоянно собирается молодежная компания, которая шумит и мусорит, ей порядком надоело, и потому забор с лавками был обмазан этакой липкой смесью, напоминающей нечто среднее между клейстером и клеем «Момент».

Келла угодил штанами прямо на эту потрясающую смесь, и, конечно же, настроение это ему не повысило. Он был так зол, что Кей даже не стал смеяться в голос, пряча улыбку за костяшками пальцев, которые прижал к губам. Веста же смотрела на шипящего проклятья синеволосого музыканта с некоторым изумлением.

– Просто он употребляет, – просветил ее фронтмен «На краю», пока друг не слышал. – Нестабильное настроение, все дела. Не бери в голову.

Келла все же нервно покурил, и они сели в машину, правда, везти Весту к себе барабанщику уже не хотелось. Он совсем остыл. Спросил только адрес черноволосой девушки и всю дорогу молчал, играя во что-то в телефоне и изредка чертыхаясь. Зато разговаривали водитель и Кей, и Веста внимательно слушала их, словно запоминая.

– Я тебе позвоню, – лениво сообщил Келла, когда машина затормозила около ее дома в одном из спальных районов города.

– Но ты же не знаешь мой номер, – приподняла бровь Веста, а синеволосый лишь расхохотался в ответ.

Он протянул ей свой телефон.

– Забей номерок, малыш. Запиши себя Готической Деткой. Чтобы я запомнил.

– Как скажешь, – улыбнулась в ответ девушка.

Ее взгляд встретился со взглядом Кея, который смотрел на нее через зеркало заднего вида, и Веста неожиданно улыбнулась – не соблазнительно или вызывающе, как Келле, а совсем иначе – тонко, с долей иронии.

Вскоре она покинула машину и направилась к крайнему подъезду безликой высотки со спящим двором.

– Она мне не нравится, – сказал Кей задумчиво.

– Фанатка, которой не обломилось, – только и сказал Келла, забыв, как неистово хотел оказаться с Вестой наедине.

Чертова Журавль.

* * *

Помахав на прощание музыкантам, Веста зашла в подъезд, поднялась до второго этажа и аккуратно выглянула в окно, чтобы увидеть, как уезжает их машина.

– Высокомерные придурки, – усмехнулась, впрочем, не зло, девушка.

Проводив автомобиль взглядом, она вытащила пакет, спрятанный за батареей в укромном местечке, сняла порядком надоевший парик и наскоро переоделась в шорты и простую футболку. Туфли на огромных каблуках сменились легкими летними балетками. От косметики Веста избавилась с помощью пенки для снятия макияжа.

Вместо роковой готической красавицы на улицу вышла симпатичная девушка с темно-каштановым растрепанным каре.

Она улыбнулась солнцу. И, беспечно помахивая пакетом, направилась в сторону дороги, на ходу звоня кому-то по телефону.

– Привет, это я, – сказала Веста. – Да, закончила, возвращаюсь. Ничего пока определенного сказать не могу, но там все очень забавно. Передай клиенту, чтобы подождал. Мне нужно найти побольше информации.

Она выслушала слова своего собеседника и широким шагом направилась дальше, напевая под нос песню «На краю».

* * *

– Ну как, я был похож на ублюдка? – спросил Келла, когда Веста покинула автомобиль и скрылась в своем подъезде.

– Ты и есть ублюдок, – ухмыльнулся Кей. – Лишил меня такого зрелища в лифте.

– Почему девчонкам нравятся моральные уроды? – покачал головой их водитель и вздохнул. Сам он был парнем куда более приятным во всех отношениях, но вот отношения с девушками у него складывались напряженные.

– Дуры потому что, – пожал плечами Келла. – Поехали тусоваться, пацаны? – предложил он, желая с помощью веселья избавиться от непонятной тоски в груди.

Журавль, Журавль, Журавль… Во всем виновата эта сумасшедшая дура!

– Я пас, – тотчас отказался Кей. – Вези меня домой, – обратился он к водителю, и тот кивнул – адрес знал.

– Ты потерянный кусок общества, – фыркнул барабанщик и взлохматил синие волосы. – Интересно, когда ты женишься, кинешь группу, да? Женушка, детишки, дом, дача?

– Заткнись, – по привычке посоветовал ему Кей.

– Уважаю Катрину, – продолжал весело Келла, словно и забыв про Ниночку и Весту. – Приструнила.

– Аналогично могу сказать про Демоницу, – не полез в карман за словом Кей. – Несколько минут вместе – и ты послал красивую девчонку.

– Отыгрался на ни в чем неповинной девушке, – вставил водитель. – Обидел.

– Утешь, – буркнул с заднего сиденья Келла, вновь уткнувшись в игрушку в телефоне.

– Нет, серьезно, Синий, ты идиот.

– Еще раз назовешь меня Синим, я тебе челюсть сломаю, – пригрозил Келла. Он терпеть не мог этого прозвища. И сам уже сожалел о содеянном. Возвращаться в пустую темную квартиру, где самой великой ценностью были барабанная домашняя установка и несколько крутых гитар, ему не хотелось.

Келла любил общение и не терпел одиночества – порою даже Интернет спасти не мог. Поэтому он старался всегда находиться с людьми, желательно – в центре внимания. Обожал тусовки, компании, сходки… Людей.

А в те редкие моменты, когда приезжал домой, рядом была большая семья, и из безбашенного музыканта Келла превращался в веселого простого парня Ефима.

Келла ввалился в душную темную квартиру на десятом этаже, в которой не был больше суток, открыл все окна, впуская утреннюю свежесть и, на ходу разбрасывая вещи, пошел в ванную. Минут десять он стоял под холодным душем, закрыв глаза. Упругие струи били по загорелой коже. Вода стекала по ставшим темно-синими волосам, напряженному телу, смывая пыль города и пот, но вот тревожные мысли с собой унести она не могла.

Заляпанный яростью образ Нины так и стоял перед глазами.

Откидывая назад мокрые волосы, с которых сбегала по лицу вода, Келла бессильно оперся плечами о холодный кафель. В его фантазиях Демоница была одна, без нового приятеля, покорная и податливая. Ей шел загар – еще больше оттенял яркость глаз.

Освежившись и немного придя в себя, Келла переоделся и с последней банкой пива – ничего больше в холодильнике не было, сел на широкий подоконник, включив музыку. Под ее тяжелый изломанный ритм он какое-то время разглядывал сиреневое, с розовыми облаками-осколками небо.

А после заснул на диване, уткнувшись лицом в подушку и свесив руку.

* * *

Нина Журавль смотрела на то же самое небо, только не сидя на подоконнике, а стоя на балконе в доме семейства Радовых, вцепившись руками в перила. По обнаженным ногам ее ползла, как змея, утренняя прохлада – но Нинке нравилось ощущение холода, а потому ей было даже приятно.

Взгляд ее, направленный в рассветное небо, был тяжелым.

– Упади ему завтра на голову, – сказала мрачно Нина.

Настроение ее было поганым.

Не для того она поехала к лучшей подруге сразу после возвращения в город, чтобы встретить этого подлого выродка, вздумавшего играть с ней, с Ниной Журавль! Сволочь пережеванная, ударник, черт его подери, тяжелого музыкального труда. Да она если его еще раз встретит, барабанными палочками выкопает могилу.

Нинка находилась в такой ярости, что готова была с ходу накидать рекомендации для книги «Пятьдесят и один совет уничтожения врагов в радиусе пяти километров посредством барабанных палочек». Но все же она была горда собой, что не показала никаких чувств, когда увидела этого синего муфлона, хотя ей так хотелось плюнуть ему в глаза и расцарапать морду, а потом заняться его мерзкой готичной девкой, которая изрядно бесила. Сделать из ее мордочки кровавую кашу.

И когда только Синего стало тянуть на девиц легкого поведения? Типичная групи.

– Ненавижу, – прошипела девушка, вспоминая, как они целовались в подъезде. Девица впилась в Рыло, как пиявка. А тот весьма откровенно ее лапал.

Нина видела, как хорошо знакомые сильные руки с выступающими венами скользят по чужой спине, обнимают за чужую талию, гладят чужие волосы, запускают в них пальцы.

Она имела честь наблюдать, как чужие ладони касаются его живота и груди, чужие пальцы сжимают его плечи, чужие губы оставляют следы на шее.

Видела, как им хорошо вместе. Видела – и ничего не могла поделать с этим.

Единственное, чем она смогла ответить – поцелуем с Матвеем, которому слишком понравилась роль ее парня. Она лишь могла показать, что и ей неплохо без него. Что он – всего лишь испорченная ненужная игрушка.

Матвей понял, как нужно действовать. И когда Рыло зашел в лифт, племянник крестного подошел к ней и показушно поцеловал – так, чтобы Синий видел. И он смотрел на них до тех пор, пока створки лифта не закрылись, наблюдал, как ту, которую еще совсем недавно считал своей, свободно целует другой.

Правда, границу Матвей все же перешел – не стал делать вид, что это поцелуй, не ограничился простым касанием губ к губам, а решил провернуть все по-настоящему, и не ответить Нинка не могла, дабы не вызвать подозрения, хотя внутри у нее все против подобного бешено протестовало. И даже затошнило слегка, как будто бы она помойку лизнула.

Нина, подыгрывая, терпеливо стойко сносила муки и делала вид, что в восторге. Чего не вытерпишь ради мести?

А Матвею явно нравилось целоваться, и он положил руку несколько ниже, чем то могла стерпеть находящаяся на грани взрыва Ниночка.

– Лапы убрал, – грубо оттолкнула она молодого человека, едва лишь закрылись створки лифта, из кроткого ангела превращаясь в разъяренного демона.

Глаза Матвея весело блеснули. Ему подобный опыт пришелся по вкусу.

– С детства ты подучилась, Ниночка, – весело объявил он.

– Правда? – делано скромно улыбнулась Журавль, и Матвей, ничего не подозревая, кивнул. – Я так рада, специально ради этого момента набиралась опыта, – продолжала она сладким голоском, – чтобы ты оценил. А теперь оцени-ка это, дорогой.

И она с силой наступила ему на ногу, так, что Матвей едва не взвыл.

– А ты горячая штучка, Нина, – усмехнулся он, ничуть не обидевшись.

Нинка вместо ответа сощурилась.

– Спасибо за помощь, дорогой. Можешь идти, – велела она железным голосом. – Или еще добавлю.

Как раз в то время сонная Катя открыла дверь – после расставания с Кеем она еще не успела уснуть, лишь просто легла в постель, а после в дверь позвонили.

– Ты? – жутко удивилась Радова, думая, что спит.

О том, что Ниночка, с которой они не так давно переписывались по Интернету, уже прилетела, она и не догадывалась. А теперь смотрела на нее, красивую, загорелую и отчего-то недовольно кривящую губы.

– Нет, не я, – закатила та глаза. – Тебе показалось.

– А это кто? – перевела удивленный взгляд на посмеивающегося Матвея Катя.

– Никто.

Матвей лишь хмыкнул.

– В смысле? – явно пребывала в недоумении Катрина, не понимая, спит или же это сон.

– Это водитель. Помог донести пакеты. И он сейчас уходит, – не терпящим возражений голосом ответила Нина и, наконец, обняла подругу, энергично постучав по спине. Та обняла ее в ответ.

– Да-да, это все же я, – захихикала Журавль, понимая, в каком состоянии сейчас пребывает Катя, – можешь падать от счастья. А ты иди.

– До встречи, – чуть насмешливо сказал ей в спину Матвей, но Нинка, отпустив ошарашенную Катю и подхватив пакеты, сказала нагло, что чаевых не даст, и закрыла дверь у него перед носом.

– Что происходит, Нин? – спросила темноволосая девушка, одетая в легкую ночную сорочку с медвежатами. Журавль, скептическим взглядом оглядев наряд подруги, отвечала:

– Твоя лучшая и неповторимая подруга устроила тебе сюрприз! Не прошу аплодисментов, но хоть улыбнуться-то мне можно! Пару часов назад наш самолет приземлился в местном убожестве, которое по какому-то недоразумению называется аэропорт. И вот я у тебя. С подарками, между прочим! Как Дед Мороз, – захихикала Нина и приставила к подбородку волосы на манер бороды.

– Но… – ничего не понимала Катя. – Как ты мне писала несколько часов назад, если должна была быть в небе?

– Боже, Катька, сейчас не каменный век. В самолете был вай-фай, – отмахнулась Нинка.

– Вот оно что, – протянула Катя, идя следом за подругой на кухню и зевая.

– Ты что, не рада? – угрожающе сдвинула брови к тонкой переносице Нинка, обернувшись. – Я старалась, по ночи перлась, хотела увидеть свою подруженьку, упросила этого слащавого дегенерата, которого ты только что лицезрела, мне помочь, встретила тут Пыльного и Синекосое рыло, а ты даже и не сказала слов добрых!

Нинка поставила пакеты с подарками около кухонного стола и стала методично что-то вытаскивать из них. Движения ее, правда, как тотчас подметила Катрина, были нервными.

– Кого ты встретила? – не поняла она.

– Рыло и Клея, сиречь Келлу и Кея, – зловеще объявила Нинка – мастерица давать самые разнообразные прозвища разной степени обидности. – Накорми меня, – потребовала она. – Я в последний раз в самолете ела, а там жуткую резиновую дрянь давали. Ну, ты понимаешь, наше авиасообщение оставляет желать лучшего по сравнению с европейским.

– Погоди, – остановила ее Катя, садясь рядом. – Ты встретила их… Где?

– Не тупи, – посоветовала Нинка, хватая из вазочки шоколадную конфету. – На лестничной площадке перед твоей дверью. Ну-ка, поделись рецептиком, как ты настолько привязала этого чокнутого с раздвоением личности, что он аж ночами под твоей дверью пасется? – и, не дожидаясь, пока Катя ответит, Нинка лучезарно улыбнулась. – Молодец, поздравляю! Это успех, Радова! Теперь ты должна достойно отомстить. Он не только пальцы ног целовать тебе должен, но и следы лизать, – воинственность в ее голосе и лице зашкаливала.

– Антон просто заезжал ко мне, – пожала плечами Катя.

– Что значит – «просто заезжал»? – не поверила Журавль.

– Соскучился, – неуверенно отвечала Радова.

– И сколько же вы не виделись, что он так соскучился? – полюбопытствовала Нинка.

– Несколько часов.

– Ого! Несколько часов – это же целая вечность! Какое испытание для любви, – всплеснула руками слишком уж активная Ниночка. – Как вы это пережили? Можно, я начну называть тебя Джульеттой?

Катя лишь улыбнулась и спросила:

– Откуда тут взялся Антон, мне понятно. Но Келла…

– Пришел в качестве группы поддержки, – ухмыльнулась Нинка. – С лесным чудовищем. Девка с ним была, – пояснила она подруге. – Страшная, жесть. С конской заточкой, – воодушевилась Нинка, вспоминая ту, которая посмела целоваться с Келлой. – Зато с дарами божьими, – красноречиво обрисовала она два огромных шара перед собственной грудью, тоже, впрочем, вполне женственной.

Катя только головой покачала. В конце концов, Нинка более-менее внятно объяснила ей, что случилось на лестничной площадке, то и дело давясь от смеха. Вот только за смехом этим прятались обида и злость.

Проклятый Ефим.

А ведь так складно врал ей, когда с точно такой же страстью целовал ее на палубе теплохода или на крыше. Свинья.

Пока Катрина разогревала картофельную запеканку с мясом, Нинка доставала один за другим подарки, поясняя, что и кому должно достаться. Говорить больше о Келле она не хотела, а потому пыталась отвлечься.

– Так, магниты – можешь ими облепиться, хе-хе. Венецианские маски – каждому своя, умора, да? Эта рубашка – Леше. Вроде бы должна подойти, – говорила она, роясь в своих многочисленных пакетах. – Не фуфло какое, а ограниченная серия от Бонне, – назвала она очередного деятеля моды, в которых отлично, как и дядя, разбиралась. – Это – ваза Томасу. Отец решил, что он оценит. Нельке – браслет. Что дарить твоему брату, я решительно не знаю. Поэтому ему – алкоголь. Ты видела его пьяным?

– Не доводилось, – покачала Катя головой. – Он после рейдов и так, как пьяный.

– А это тебе, – протянула ей огромный пакет Нинка.

– Что это?

– Твое самое красивое платье!

Внутри лежало коктейльное атласное платье цвета румян с элегантно задрапированной юбкой в стиле 60-х и с декольте, украшенным прозрачным кружевом. Ткань была отличного качества, да и сам наряд казался очень красивым.

– Спасибо, – слабо улыбнулась подруге Катя. – Красота… Не стоило.

– Я лучше знаю, что стоило, а что нет. Вкусно Леша готовит все же, – похвалила Нинка с набитым ртом.

– Это не Леша, а я, – сообщила ей со смехом подруга. Журавль тотчас подавилась.

– Ты-ы-ы? – протянула она, закашлялась и стала судорожно пить воду из высокого стакана. – Ты что делаешь, Катька? – прокашлявшись, сиплым голосом проговорила Нинка. – Чуть подругу на тот свет не отправила. С такими заявлениями надо быть аккуратнее.

После животрепещущих разговоров обо всем, что происходило за время отсутствия Журавля, Нинка пошла на балкон, где и дышала воздухом, пока хозяйка дома мыла посуду.

Вспомнив Келлу, Нинка совсем не по-женски стукнула кулаком по перилам. До боли.

С соседнего окна испуганно сорвалась птица и улетела от греха подальше.

– Не переживай, – легла не плечо Ниночке рука Кати.

– Я и не переживаю, – дернула плечом та. – Было бы из-за кого.

– Я же вижу, – возразила Радова.

– Ничего ты не видишь, – огрызнулась ее светловолосая подруга, которая не желала признавать, что Синильное рыло, действительно, заставляет ее сердце болеть.

– Смотри, какое небо красивое, – ласково сказала Катя, задрав голову.

– Небо как небо, – никогда не ценила Нинка подобного. – Обычное, утреннее. Ненавижу утро…

– Ты, наверное, обратишь внимание на небо, если там только какое-нибудь слово появится, – вздохнула Радова.

– Матерное, – хихикнула Нинка и невинным тоном озвучила парочку из них, заставляя Катю морщиться.

– Я ведь красивее ее? – вдруг спросила Журавль ни с того ни с сего. Катрина тотчас поняла, кого ее подруга имеет в виду.

– Я ее не видела, – осторожно отвечала она. – Но я уверена, что да.

– Вот же синяя борода, – кровожадно стиснула на перилах пальцы Нинка. – Придушила бы! Все настроение испортил! Я хотела сделать тебе классный сюрприз, а взамен мне в очередной раз смачно харкнули в душу. Да как он смел со своей марамойкой тут вообще появляться!

– В тебе пропадает настоящий женский талант, – заметила Катя.

– Это какой? – удивилась блондинка.

– Обвинять во всем всех, кроме себя. Ты ведь сама не захотела с ним быть, верно? – посмотрела в голубые глаза подруги Радова. Розовый рассвет оттенял их, придавая лавандовый оттенок.

– Еще бы, мне не нужен второй сорт, – фыркнула Нина. – Если бы Рыло встал на колени, я бы еще подумала. Но он ведь начал обвинять меня! Меня, представляешь? – в голосе ее был неподдельный праведный гнев. – Притворялся влюбленным, паук ему в глотку! – Она сжала пальцы так, что костяшки побелели.

– Но ты ведь тоже притворялась, – справедливости ради заметила Катя, которая одна из немногих могла говорить Нинке в лицо правду.

– Положим, притворялась, – стиснула зубы Журавль. – Но я бы не притворялась, если бы Рыло не притворялся! Все, давай не будем, – вдруг хрипло сказала она. Катя, вздохнув, кивнула и заправила Нине за ухо выбившуюся прядь светлых волос.

– Как он целуется? Расскажи! – вдруг спросила Журавль с огромным любопытством.

– Кто?

– Можно подумать, у тебя целый гарем, – хмыкнула Нинка. – Антон, естественно. Господин Пыль.

– Хорошо, – широко улыбнулась Радова и автоматически дотронулась пальцами до нижней губы.

Нинка довольно-таки ехидно посмотрела на подругу.

– Просто хорошо? – занудливо уточнила она. – Или?..

– Очень хорошо. Нет, – поправилась Катя, и глаза ее сделались мечтательными, – безумно здорово. До головокружения. Мне кажется, с ним я лечу…

– Главное, не залететь, – тоном профессиональной бабушки добавила Нинка. – Надеюсь, вы с ним уже… не того, – выразительно поиграла она бровями.

Как бы Тропинин ни раздражал ее, как бы ни хотелось вырвать его пакли и пустить по ветру, ей было интересно. Все-таки, можно сказать, первые взрослые отношения у единственной и лучшей подруги. Ниночка считала своим долгом проконтролировать их, чтобы ее дурочку не облапошили, как это сделал смертник Максим.

– Эй! – возмутилась Катя. – Сама ты того, – и она весьма выразительно покрутила пальцем у виска.

– А что? – сделала ангельские глаза Нинка. – Вы уже большие девочка и мальчик. Хотя ты-то у меня совсем еще тут, – теперь уже Нинка дотронулась указательным пальцем до виска, – ребенок. Хочешь, я тебе раскрою тайны взрослых людей, о том, как отсрочить появление наследников? – изящно вывернула она.

– Отстань, – злобно посмотрела на нее Катрина, а Журавль весело расхохоталась.

– А вы, значит, с Келлой, взрослые, да? – спросила Радова невинным тоном. Нинка тотчас замолчала. – И как он?

– Ничего так, – на автомате отвечала Нинка и, поняв, что сморозила, злобно уставилась на подругу. – Я же сказала, хватит об этом ничтожестве говорить! И запомни, Катька, это я его сделала. Я – его, а не он – меня. – Блондинка зло усмехнулась, но Радова все же заметила в ее голубых глазах странный блеск.

– Конечно, ты, – ласково сказала она и обняла Журавля.

Они болтали еще несколько часов, делясь впечатлениями и рассказывая друг другу последние события. Постепенно Ниночка даже успокоилась – Катрина всегда благотворно влияла на ее взрывоопасный характер.

– Когда «На краю» уезжают? – как бы между прочим поинтересовалась она, прежде чем покинуть квартиру Радовых.

– Уже завтра, в полдень, – посмотрела на часы Катя. Настроение ее резко изменилось, что не укрылось от внимательной Нинки. – Сегодня последний день в городе…

– Понятно, пусть резвятся, пока могут, – изобразила равнодушие Журавль. – Кстати, сегодня у меня тусовка важная, так что мы не увидимся, – объявила она голосом ужасно занятого человека.

Подруги улыбнулись друг другу.

Катя отлично понимала, что никакой тусовки у Ниночки нет и не будет – просто она была не из тех людей, которые открыто скажут: «Знаешь, твой любимый завтра в городе будет последний день, и поэтому я не буду мешать вам прощаться».

В лифт, в котором не так давно ехал Келла, Нинка входила с улыбкой и помахала на прощание Кате. А вот выходила она в совершенно другом настроении. В глазах ее пылал голубой огонь, который мог сжечь все на свете, кроме проклятого издевательского чувства то ли любви, то ли ненависти.

И она все еще помнила, как Келла ее целовал.

Ее, а не какую-то там девку из групи.

Достать бы его сердце из грудной клетки…

* * *

Проводив Нину, я ушла в свою комнату – досыпать. С одной стороны, я была рада, что увиделась с подругой, по которой успела соскучиться, а с другой, в голове вертелись навязчивые мысли.

«Сегодня последний день. Сегодня наш последний день. Последний», – крутилось у меня в голове, и от этого становилось тревожно и даже страшно. До этого дня я не разрешала себе думать о том, а что же будет с нами дальше?

Сможем ли мы преодолеть расстояние?

Разберемся ли в себе?

Докажем друг другу свои чувства?

Я бездумно лежала в кровати, глядя на привычное серое небо сквозь стекло окна, на которое падали косые капли дождя. И уже начала скучать по нему, хотя он еще и не уехал.

«Люблю тебя», – сказала я ему мысленно, зная, что если напишу сообщение – скорее всего, разбужу, а Антону нужно набраться сил и немного поспать после бессонной ночи.

Сама же я так и не смогла уснуть и вскоре выбежала из дома, чтобы забрать одну вещь.

Антон приехал за мной через несколько часов, перебросился парой слов с вечно восторгающейся при его виде Нелли, вручил ей какой-то сверток, заставив ее счастливо завизжать, и забрал меня с собой, не желая ни на кого больше тратить времени.

Этот день мы провели вместе, как и все предыдущие, гуляя, держась за руки, разговаривая, останавливаясь и целуясь. У нас не было маршрута, мы просто шли вперед, наслаждаясь друг другом, и каждая минута, каждая секунда, проведенная вместе, была бесценной.

Мы оба понимали это. Но никто ни слова не сказал о расставании. Наверное, я и Антон должны были не выпускать друг друга из объятий в этот день, шептать ласковые слова, клясться в вечной любви и верности или же молчать, слушая стук сердца друг друга и дыхание, но мы вели себя, как обычно, словно позабыв о том, что это – последний день.

Последний – одно из самых страшных слов. А мы ничего не боялись. И вместе со странным чувством – предвестником тоски и расставания – в наших сердцах появилась странная уверенность.

Решительность идти навстречу невзгодам и перебороть их всех.

В этот день закончился затянувшийся дождь, и впервые появилось солнце – ближе к вечеру, слабое, но все же пробившееся сквозь серую завесу. Идя, держась за руки, по мокрому тротуару, перешагивая лужи, мы видели радугу, и я вновь вспомнила тот самый день, когда мы с Антоном гуляли после дождя. А через пару кварталов должен был появиться тот самый сквер, где высилась статуя Аполлона.

– Напоминает тот день, – вдруг сказал Антон, как и я, глядя в небо. Он крепко, не отпуская, держал меня за руку.

– Напоминает, – согласилась я.

Меня тоже посетило странное чувство дежавю. Тогда мне казалось, что у нас все только начинается. И впереди ждет что-то большое и светлое, как солнце и радуга после ливня. И тот внезапный поцелуй в лифте… И почему я тогда смеялась, как дурочка?

– Что ты загадал тогда? – спросила я вдруг. – Там, у статуи?

Антон только загадочно улыбнулся.

– А ты?

– Говори первый.

– Я хотел стать известным, – признался он.

– А я хотела любви, – ответила я тихо.

– Я тоже ее хотел, но не мог этого понять, – Антон улыбнулся мне, и я в который раз поняла, что у него – самая красивая улыбка в мире.

Самые светлые улыбки у тех, кто знает, что такое тьма, какой бы она ни была, какую бы форму ни принимала: боли, одиночества, страха…

Тогда мне казалось, будто бы и он просил любви. Но нет – Тропинин был верен своему призванию. И меня это не обижало. Любовь у него уже есть, и я никуда от него не денусь, а признание ему, музыканту, необходимо.

Мы дошли до Аполлона и, не сговариваясь, решили вновь загадать желания. Одновременно коснулись холодного влажного камня статуи.

Я прикрыла ресницы.

«Пусть Антона станет известным, – подумала я. – Он – достоин».

– Загадал? – спросила я первой. А вместо ответа он наклонился и поцеловал меня.

Вечером с неба ушли и тучи. Предсумеречные лучи заходящего солнца подсвечивали здания и верхушки деревьев оранжевым теплым светом. А Антон и я, не чувствуя усталости, гуляли по высыхающим дорожкам.

Ночью мы тоже были вместе. Нет, между нами ничего не произошло – просто жаль было расставаться даже на минуту. Сначала я хотела позвать Тропинина к себе, но он сказал, что отец уехал и квартира пуста.

– Не подумай, что это намек, – даже как-то сурово сказал он, открывая дверь и пропуская меня первой – как настоящий джентльмен. – Но у тебя слишком шумно и много отвлекающих факторов, – явно имел он в виду моих буйных родственников и их гостей.

– Все что могла, я уже о тебе подумала, – излишне жизнерадостно объявила я ему, проходя в прихожую. Тотчас зажегся свет.

– А если я заманил тебя к себе, малышка? – вдруг широко улыбнулся Антон, захлопнув входную дверь и прижав меня к стене. – И сейчас сделаю что-нибудь… Плохое. – Он замолчал, явно давая возможность разыграться моей фантазии.

– Сделай, – насмешливо согласилась я, и Антон легко, почти невесомо несколько раз поцеловал меня в шею, заставляя меня откинуть голову назад.

– Сделал, – сообщил он мне, отстраняясь.

– И все? – возмутилась я, чувствуя, как от столь незатейливых поцелуев начинают гореть щеки и отчего-то – кончики пальцев. Хотелось продолжения.

– Все, – подтвердил Антон, словно разгадав мое состояние. – Ты хочешь еще чего-то плохого? Извини, я могу разойтись и стать настоящим злодеем. Устала? – без перехода спросил он.

– Есть немного, – кивнула я.

– Я буду сегодня образцом галантности. Романтический ужин, массаж, совместная ванна. – Антон поймал мой прищуренный взгляд. – Ах, да, прости-прости, Катенька. – И он коснулся указательным пальцем кончика моего носа, а после увел в гостиную.

Антон действительно приготовил ужин. Не то чтобы он был поваром, но получилось у него довольно-таки неплохо. Он даже заказал где-то цветы, и столик на лоджии, за которым мы сидели, украшала ваза с тремя высокими темно-алыми розами.

Мы расположились друг напротив друга, возвышаясь над городом, опутанным летней тьмой, разрываемой повсюду городскими огнями и неоном. И в этом была своя романтика – не легкая, воздушная, а мрачная, загадочная, не лишенная изысканности.

Теперь мы больше молчали, но молчание наше не было тягостным – скорее комфортным и дающим возможность наслаждаться ужином. И друг другом.

Я смотрела на Кейтона и все больше понимала правоту его слов. Мы только-только начали узнавать друг друга. И я все больше понимала, какой он есть.

Не слепящее солнце, а манящая луна.

Не белый хлопок, а черный бархат.

Не легкая приятная музыка, а вкрадчивые звуки ночного города на берегу моря.

Антон молча разлил по бокалам рубиново-красное вино – его аромат был таким пьянящим, что запах ванили – один из моих любимых, показался мне вдруг совершенно пресным по сравнению с ним.

– О чем молчишь, Катя? – разбил тишину, как стекло, Кейтон, и я почти слышала этот тонкий хрустальный звук.

– Думаю о тебе, – призналась я. Наши бокалы соприкоснулись.

– И что надумала? – полюбопытствовал он. – Как сбежать?

Антон произнес это спокойно, но в глазах его появился странный блеск. Или это лишь игра света и теней?

Я протянула руку и коснулась его щеки.

– Нет. Думаю о том, что хочу знать о тебе все. Хочу научиться чувствовать тебя. Понимать. Защищать. Доверять. Если ты позволишь, – мягко добавила я, глядя ему прямо в глаза.

Антон осторожно накрыл мою ладонь своей, не отводя взгляда с лица, и только кивнул.

В эти минуты мне стало как-то совершенно понятно, что я его люблю – и это не те детские восторженные чувства, которые испытывало мое сердце к Максиму, а нечто совершенно иное, куда более глубокое.

Озеро против океана.

Целое небо против его куска, видимого из окна.

Мы завели неспешный разговор.

Антон был вроде бы совершенно умиротворенным, спокойным, будто бы завтра не он улетал из города, а кто-то совершенно ему чужой. Но неожиданно для меня вдруг закурил.

Как поведал мне Филипп, если Антон курит – то сильно нервничает. А если пьет виски и курит одновременно – это просто катастрофа. Тогда, в зависимости от степени потребления алкоголя и табака, он либо злой, либо очень злой, либо безумно злой и нервный вдобавок.

– Крайне неприятная версия Кея, – добавил тогда Арин, проходящий мимо с кучей каких-то проводов – дело было в студии. И Фил с ним согласился.

Я вернулась из кухни, а он уже смолил сигарету, наблюдая за пепельно-белыми завитками клубов дыма. Увидев новую, только что распечатанную пачку сигарет, я в недоумении посмотрела на молодого человека.

– Дым мешает? – спросил Антон, глядя на город – а зрелище действительно было впечатляющим. С лоджии квартиры Тропининых открывался вид на центральные, даже ночью живущие какой-то своей особенной жизнью, кварталы города.

– Он тебе мешает, портит твое здоровье, – отозвалась я, облокотившись на перила, и наслаждаясь тем, что просто могу находиться рядом. Да, я не люблю дым, но если его это успокаивает – пусть курит.

– Заботишься обо мне, Катенька? – Антон последний раз затянулся, затушил сигарету и метко кинул ее в пепельницу. Хорошо хоть, с балкона вниз не кинул, хоть какие-то нормы этикета у нашего рокера имеются.

– А что мне еще прикажешь делать? – я улыбнулась и несколько раз провела указательным пальцем по треугольному вырезу его простой черной футболки, подчеркивающей разворот плеч.

Мне до сих пор хотелось дотронуться до него и не отпускать, и это желание граничило едва ли не с физической болью, очень приятной и мучительной одновременно. Она тотчас проходила, стоило мне коснуться Кея. Даже больше – мучение от невозможности быть рядом с ним заменялось удовольствием.

Не знаю, что чувствовал он сам, когда я была рядом. Мой ехидный внутренний голос шептал, что примерно то же, но помноженное на трижды. А еще неустанно напоминал мне о том, что Антоша у нас мальчик взрослый и просто поцелуи и ласки его только дразнят.

Я не знала, нравится ли мне дразнить его.

Конечно, нравится!

– Ты же у нас сам о себе не в состоянии позаботиться, – продолжала я, глядя с отстраненной нежностью на него, хотя это было неправдой. Заботиться Антон умел – особенно о тех, кто был ему дорог. Правда, порою делал это весьма своеобразно.

Вместо ответа немногословный в те вечер и ночь Кей наклонился ко мне, положив одну руку на мой затылок, а второй проводя вдоль спины, и после без каких-либо слов поцеловал. Делал он это с каким-то мучительным упоением, сжимая в чуть дрожащих пальцах ткань моей блузки и с силой привлекая меня к себе.

После сигареты вкус его губ был слегка горьковатым, как это обычно бывало после того, как он пил свой любимый черный несладкий кофе, и мне вдруг очень понравилось это ощущение. Я даже тогда зажмурилась, чтобы запечатлеть его в своей памяти, а Кей, поняв это, рассмеялся.

– Если хочешь, я буду курить для тебя ежедневно, – своим привычно наглым тоном прошептал он мне на ухо, заставив меня едва заметно вздрогнуть. – А после целовать.

– Хочу, – с вызовом сказала я, глядя в его немигающие глаза. – Когда вернешься.

– Я запомню, – пообещал он, гладя меня по волосам, а я прижималась щекой к его груди.

Мы стояли на лоджии, наблюдая за ночным городом сверху, словно молодые боги Олимпа, озирающие свои греческие владения. Я пила виноградный сок, задерживая его во рту и наслаждаясь вкусом напитка, а Антон пил вино и вновь курил, облокотившись о перила и глядя перед собой, почти не мигая. В темноте серые глаза казались темно-сизыми, почти черными.

Небо над нами было темное, усеянное редкими звездами, самая яркая из которых парила почти над нами. Молодой тонкий месяц едва различался в дымке.

– А ты смотришь только на красивое небо, Катя? – задал новый вопрос Тропинин, разрешая своим пальцам неспешно, как будто изучающе переместиться с моей скулы вдоль по щеке и шее до самой ключицы, на которой она замерла, заставляя меня непонятно от чего сглотнуть.

– Глупый вопрос, Антош. Любое небо может быть прекрасным.

– А сейчас оно красивое? – продолжал Тропинин, и я поняла, что имеет он в виду вовсе не небо.

Его пальцы оказались немного ниже моей ключицы, и он не сразу догадался убрать руку. Наверное, контролировать себя ему было все-таки тяжеловато.

– И сейчас.

Кея это несколько удивило.

– Что в нем особенного сейчас? Звезд и месяца почти не видно. Закат был яркий, красивый, а эта ночь… – Он отчего-то, ухмыльнувшись, замолчал.

– Ну и что? Я ведь все равно запомнила это небо, – серьезно ответила я своему музыканту. – Знаешь, почему любое небо может быть прекрасным? – Я положила обе руки ему на плечи. – Потому что оно мое. Оно над моей головой. И я могу на него смотреть. – Я погладила озадаченного Антона по волосам. – Пойми, мне не важно, насколько ты яркая звезда и звезда ли вообще. Главное для меня то, что ты – мой человек. Мое небо.

Этот дурак видел себя в двух ипостасях: и одна была похожа на яркий закатный небосвод, а вторая – на ночное невзрачное темное небо.

– А кроме яркого заката и ночи есть еще утро и день, – мягко напомнила я. И он, поняв меня, улыбнулся несмело.

А я обняла ладонями его лицо.

Мой милый Антон, я так надеюсь, что однажды ты сможешь побороть обе стороны одной своей медали: гордость и ненависть, из-за тандема которых ты и играл с людьми, пытаясь отыскать в них искренность.

Пытаясь избавиться от недостатков в глазах других, ты стал тем, кому сложно поверить – даже невзрачное небо может быть самым лучшим.

Ты – мое небо.

Мне вдруг захотелось закрыть Антона собой, чтобы никто не смог сделать ему больно, и я крепко – почти до боли – обняла его.

Тропинин, что бы ни случилось, я не откажусь от тебя. И ты не делай этого. Небо не может исчезнуть из глаз того, кто любуется им. Иначе – конец.

Я не знаю, произнесла ли я это вслух или подумала.

Подул вкрадчивый ветер, заставляя зябко поежиться. Темнота несла прохладу.

– Холодно? – тут же спросил меня Антон. Он точно чувствовал, что со мной происходит. Он вообще тонко чувствовал людей. Один из его многочисленных плюсов, которые были занесены им самим в минусы.

– Немного, – призналась я.

– Пойдем внутрь?

– Нет, я хочу еще немного здесь побыть.

– Все никак не можешь налюбоваться на свое небо, детка? – попробовал пошутить он. Эта тема все же его задевала.

– Может, и так.

Какое-то время мы вновь говорили на посторонние темы, держа в руках бокалы. А потом я умудрилась уколоться о шип розы – на пальце появилась капелька крови.

– Тебя ловить? – шутливо спросил Тропинин.

– Что? – не сразу поняла я, чувствуя легкое головокружение, но я не поняла, то ли от вида крови, то ли от того, что Антон был рядом.

– Ты уже теряешь сознание? – отчего-то моя фобия веселила его.

– Я что, по-твоему, Тропинин, совсем того? – недовольно отозвалась я, а он, взяв салфетку, вытер кровь и даже заботливо обработал ранку.

– Может быть, и не того, – лукаво улыбнулся парень, – но я точно не смогу забыть, как ты эпично сползла по стенке вниз в той драке, – припомнил он клуб, в котором я и познакомилась с Кеем – солистом рок-группы «На краю». – Я не то, чтобы был без ума от тебя. Но подумал – если не вытащить эту ненормальную, ее затопчут.

– Вот как, – сделала я вид, что надулась. Да, наша любовь, к сожалению, не была тем самым чувством с первого взгляда. Или к счастью?

– Тогда ты и показалась мне подозрительной, – вдруг со смехом признался Антон.

– Что значит – подозрительной? – осведомилась я.

– Я не рыцарь, Катя, не кидаюсь спасать всех дев подряд, – уже серьезно отозвался блондин. – А тебе помог.

– А тебе было стыдно, когда ты играл со мной? – с любопытством спросила я.

– Очень, – то ли в шутку, то ли всерьез отвечал Антон и развернул меня к себе так, чтобы видеть мое лицо, и провел тыльной стороной ладони по щеке и шее, а после наклонился и стал прокладывать дорожку из коротких поцелуев – от скул до самых ключиц. Лишь потом отстранился, с усмешкой наблюдая, как мои пальцы сжимают перила.

– Лучше продолжи дальше, – прошептала я, наконец, разрешая себе вдохнуть воздух.

– Дальше? Дальше вниз? – он поднял голову, крайне озадаченный. Я весело рассмеялась.

– Продолжи дальше поцелуй!

– Как скажешь, моя девочка.

Антон послушался меня, обнял, разрешая себе то, что раньше фактически не позволял. Впрочем, я была не против – и каждое новое прикосновение дарило новый штрих в общую гамму чувств и ощущений, накрывших с головой.

Наш поцелуй прервался минут через пятнадцать или двадцать. Не мной, как это часто бывало, а Кеем, хотя я не прочь была бы и продолжить дальше – тонуть в нашем общем болезненном головокружении мне безмерно нравилось. Я ощущала себя Алисой, падающей в бесконечном колодце – но только не следом за белым кроликом, а в объятиях белого принца.

– Все, Катя, – тихо сказал мне Антон, нехотя отстраняясь, уже просто обнимая и ловя мои руки, дразняще касающиеся его живота с замысловатой татуировкой. – Не надо.

Я молчала, скрывая улыбку.

Фолд. Он не выдержал, первым сбросил карты! Ты молодец!

Парень посмотрел на меня больными блестящими глазами человека, у которого как будто бы была высокая температура. Да и кожа у Кея была не такой как всегда, а чересчур горячей.

– Что с тобой? – прошептала ему на ухо я, касаясь губами серьги. – Такой горячий… Заболел?

– Издеваешься? – мрачно осведомился тот.

Я невинно похлопала ресницами. Тропинин, понимая, что я играю, ухмыльнулся.

– Заболел одной неприятной штукой.

– Какой еще штукой? – улыбнулась я ласково.

– Любовью. Ладно, – он замолчал, жадно оглядывая меня. – Катя…

– Что? – спросила удивленно я.

– Нет, ничего. Просто остановимся, хорошо?

Прерывистое дыхание Кея, раздающееся рядом с моими виском и ухом, щекотало нервы, зажигая на их концах фитили.

– Иначе мы оба будем жалеть. Особенно ты.

Я вздохнула, поняв, что теперь Антон не шутит.

Он подставил лицо ветру, пытаясь успокоиться. А я стояла рядом и пила свой ледяной сок.

Естественно, мне было понятно, почему не надо продолжать, но подобные ситуации мне безумно нравились – как будто бы я в меру своих скромных сил дразнила запертого в клетке зверя. Он принял правила игры под названием «Большая Любовь», почти неукоснительно их соблюдая и очень надеясь, что они все же в скором времени поменяются. Мне нравилось, что теперь он играет по правилам.

Я смотрела на Кея, успокаивая свое разбушевавшееся сердце и наслаждаясь тем, то могу видеть его в такой близи.

Наверное, во всем была виновата тьма, но вдруг мне показалось, что в глубине серых радужек Антона сверкнули драгоценные камни – полупрозрачный благородный кошачий глаз, величественный горный хрусталь или даже гордый в своем великолепном королевском одиночестве алмаз. Я от неожиданности даже остолбенела, поняв, как прекрасны его глаза.

– Ты чего? – удивленно спросил меня Антон. Зловредный ветер усилился и взлохматил наши волосы. Мне нравилось, как они смотрелись вместе: светлые и темные, удачно гармонирующие друг с другом.

– Твои глаза…

– Что с ними не так? Ты вновь увидела в них извращенность? – припомнил он мне двухнедельный случай, когда я заявила Кею, что в его голове живут не тараканы, а голодные скорпионы, а в глазах прыгают одни инстинкты.

– Нет. Они просто красивые.

– Надо же. Комплимент. Но твои глаза куда лучше, поверь. Катя, идем в дом, – мягко попросил Антон. Голос у него сейчас был мягким, плавным, таким, каким я привыкла слышать его у своего одногруппника Антона Тропинина.

Он одной рукой легонько, почти едва касаясь, обнял меня за талию и завел в квартиру, а после плотно закрыл дверь на лоджию, оставив ветер на улице биться о прочные стекла.

– Я в душ, – бросил он мне, включая освещение и стягивая с себя футболку. Меня Кей как-то не очень стеснялся. А может быть, специально это делал, чтобы слегка подразнить, что-что, а манипулировать он умел.

– В душ? Я тоже хочу, – заявила я.

– Со мной вместе? – рассмеялся блондин, направляясь в свою комнату.

– Дурак, – даже немного покраснела я. – И не мечтай. Не сбудется.

– Не сомневаюсь, – помрачнел он.

– Я одна хочу, – торопливо пояснила я.

– Хорошо, иди, – согласившись, уступил мне пальму первенства Антон, и через пятнадцать минут я вновь уже была рядом с ним, пахнущая его мужским цитрусовым гелем для душа, собравшая волосы в пучок на затылке и облаченная в лучших законах жанра в его красно-черную клетчатую рубашку, доходившую мне до середины бедер.

Кей не без ухмылочки во взоре посмотрел на меня, и на пару мгновений я даже заподозрила его в умении видеть сквозь одежду.

Еще минут через двадцать из душа вышел и сам хозяин квартиры. Волосы у него были влажные, растрепанные, а на шее и обнаженных плечах до сих пор оставались капельки воды. Он с размаху сел на необычный круглый диван, находившийся в гостиной перед огромным плоским телевизором, и я тут же оказалась около него.

– Ты такой милый после душа, – сонно захихикала я, положив голову ему на колени. – Смешной, – и, протянув руку вверх, я дотронулась до его светлых прядей.

– Ты хочешь спать? – заглянул он мне в лицо. Глаза у меня действительно слипались.

– Нет, – замотала я головой. Какое спать, если это наши последние часы вместе?!

Мы расположились на диване с бокалами в руках, Антон включил фильм – старую французскую комедию, которую мы почти не смотрели, разговаривая и целуясь, и я сама не заметила, как все-таки стала засыпать.

– Катя? – шепотом позвал меня парень, когда я уже закрыла глаза. Мне показалось, Тропинин сейчас скажет что-нибудь такое, что заставит мою душу перевернуться или расколоться надвое, но он был в своем репертуаре.

– Мне кажется, у тебя рубашка расстегнулась, – поведал Антон насмешливо. Я тут же нехотя приподнялась и смущенно провела рукой по застегнутым, конечно же, пуговицам.

– Очень умно, – буркнула я, вновь кладя голову ему на плечо. И все-таки его плечо самое удобное в мире. Это я поняла еще тогда, когда впервые побывала с Антоном в кинотеатре.

Он провел ладонью по моим волосам.

– Я действительно хочу доказать тебе, что не так безнадежен, как ты думаешь. Поняла меня?

– Это прозвучало, как обвинение. Днем я была уверена в своем выборе. А сейчас боюсь, – призналась я, слыша, как в окно бьется ставший неистовым ветер.

– Чего? – Кей так еще и не закрыл своих глаз, а все глядел в потолок.

– Того, что я сделала неправильный выбор. Или что меня будут осуждать. Или что я причиню кому-то боль. Тебе причиню.

Мстить ему не хотелось. Боль за боль – разве в этом смысл любви?

Любовь – это прощение.

– Не думай об этом, Катя. Твоя судьба – это череда только твоих решений, и ты вольна распоряжаться ею так, как ты того желаешь. Это твоя свобода. И это твоя жизнь, – уверенно отозвался Кей. – Всего несколько недель прошло, а я понял одну важную вещь. – И, не дожидаясь, когда я спрошу, что это за вещь, он сказал тихо: – Я приму любой твой выбор.

Я ничего не ответила и отвернулась, чтобы Антон не видел затаившихся в уголках глаз слез.

Уснули мы незаметно.

* * *

От Кати Нина Журавль возвращалась в ярости.

Нет, виной тому была, естественно, не подруга и даже не ее новоприобретенный парень, которому хотелось пинцетом выдернуть волосы на голове, а после натереть сверкающую лысинку перцовкой. Все дело было в синеволосом музыканте, которого с легкой руки Ниночка прозвала Синильным рылом.

Ей казалось, что весь тот огонь, который пылал в ее душе после предательства Келлы, она погасила в теплом море, плавая ночью под тусклыми звездами. Но это была лишь иллюзия, в которую она по глупости своей и поверила.

Нина и сама не ожидала, что неожиданная встреча поднимают в ее душе такую бурю. Да, она была зла, она ненавидела его, она хотела задушить этого наглого придурка собственными руками или же подвесить за те места, о которых в приличном обществе предпочитают молчать, но… Но она никак не ожидала, что ей будет… Обидно? Неприятно? Больно?

Пожалуй, ей было больно.

Больно видеть, как он целует разговаривающего прыща. Слушать его веселый смех. Чувствовать, как он наслаждается жизнью.

Из-за этого Нинка злилась больше всего. Рыло не имеет права быть счастливее нее. Ни один из ее парней не имеет на это права – радоваться, когда она этого делать не может.

– С-собака, – прошипела она, и перед глазами встал образ Келлы, целующего ту девку. Хихикающее сознание Ниночки тотчас представило в объятиях парня не девушку, а огромный прыщ с ручками, ножками и черными волосами. К прыщу добавились грудь и табличка: «Не отказываю даже убогим». На лапе Келлы тотчас появилась татуировка-надпись: «Более чем убогий».

Стало легче, но не намного. Ярость не отпускала.

С такими мыслями светловолосая девушка и открыла дверь собственной квартиры. В коридоре было темно. Домочадцы, по всей видимости, спали после перелета.

«Я тебя еще сделаю, придурок» – подумала Нина, кидая сумочку на пуфик. И сказала шепотом, имея в виду месть:

– Ты меня никогда не забудешь, малыш.

И Нинка в великом раздражении на весь мир с размаху скинула туфли: одна из них угодила в стену, а вторая едва не попала в ее отца, почтенного Виктора Андреевича, который с пакетиком орехов в руках и в пижаме бродил по дому, безуспешно пытаясь уснуть. В ногах его крутился Кот и глядел на молодую хозяйку с укоризной.

Настроение у главы семейства Журавлей было отвратительным. Перелет показался ему долгим и утомительным, и с самого начала все пошло не так. Из-за диких пробок Журавли едва не опоздали на регистрацию, и их спасло только то, что рейс немного задержали. Затем возникла неразбериха с местами, дядя Витя дважды умудрился повздорить с соседом, несколько раз поспорил со стюардессами, высказывая им свое недовольство и пытаясь наставить на путь истинный, облился бокалом вина – отвратительного, если говорить откровенно, не смог посмотреть кино – его наушники оказались сломанными, а в завершение всего дядю Витю стало мутить. Последним аккордом стала путаница во время выдачи багажа, когда его чемодан чуть не уволок наглый мужик.

Из-за всего этого у Нинкиного папы поднялось давление и начисто отбило желание спать, а потому по приезде домой он долго маялся в постели, слушая тихое сопение жены и представляя вместо барашков договоры с зарубежными партнерами, летящими к нему на стол. Заснуть это не помогло, и Виктор Андреевич попытался почитать книгу модного немецкого автора, от которого его всегда неудержимо клонило в сон. Это тоже не помогло. Выдержал он целых тридцать страниц, ни черта не понял, а что понял, хотел забыть.

Затем дядя Витя, злясь на все на свете, направился на кухню, надеясь, что ранний сытный завтрак поможет прийти ему в нужное расположение духа, ибо в самолете, по его словам, «кормили отменнейшей дрянью». Однако, уже только глядя в холодильник, Журавль-страший понял – никакого завтрака не светит, поскольку несколько недель никто не готовил ни завтраки, ни обеды, ни ужины, да и продуктов дома почти не было. Софья Павловна позаботилась о том, чтобы холодильник дожидался хозяев пустым.

– Даже корочки хлеба в этом доме не сыскать, – пробурчал Виктор Андреевич, однако супругу свою будить не стал, мужественно решив дождаться, когда она сама соизволит проснуться. Зато Виктор Андреевич нашел орехи и кошачьи консервы. Он интереса ради даже открыл одну из них и понюхал – консервы заманчиво пахли тушенкой. Дядя Витя сглотнул невольно. Кот, крутившийся рядом с независимой мордой, с прищуром глянул на хозяина.

«Даже не вздумай, – говорил Кот. – Это мое».

Пока хозяева прохлаждались на отдыхе, он жил на даче приходящей домработницы, которая согласилась поухаживать за ним – щедрый от случая к случаю дядя Витя приплатил домработнице за это неплохую сумму, втайне надеясь, что на даче Кот сбежит и пропадет с концами. Тот, однако, пропадать не желал.

Со вздохом Виктор Андреевич накормил консервами Кота и с орехами в руках направился в гостиную – смотреть телевизор, когда услышал, как открывается входная дверь. Ниночка вернулась домой.

– Так-так-так, – уставился Журавль на дочь, поднимая туфлю, которая едва не угодила в него. – Родного отца чуть не зашибла.

– Я не нарочно, папа, – отозвалась устало девушка. – Не надо было в темноте прятаться.

– Я не прятался, – насупился Виктор Андреевич.

– Ну, бродить, – отмахнулась Ниночка.

– Я что, не имею права бродить по собственному дому? – взревел Виктор Андреевич, но, вспомнив, что домашние спят, понизил голос.

– Имеешь-имеешь, – буркнула девушка и пошатнулась – когда шла от Кати, неудачно наступила на какой-то камень и подвернула ногу. Камень она с силой отбросила в кусты, напугав собачников неподалеку.

– Пила? – тотчас пытливо уставился мужчина на дочь.

– А если и пила? – отвечала Ниночка с вызовом. Иногда отец казался ей поехавшим. Да что и говорить, весь мир казался ей поехавшим – кроме нее, разумеется.

– Что пила? Сколько пила? С кем пила? – мигом завелся подозрительный Виктор Андреевич, которому сейчас только и нужен был повод за что-нибудь уцепиться. – Я так и знал, что ты не к Кате своей едешь, а к этому голодранцу!

– К какому голодранцу? – закатила глаза девушка.

– Знаю, к какому. К малышу! – все слышал Виктор Андреевич и сделал неправильные выводы. – Который тебя не забудет. Вместе пили, да?

– Папа! – взвизгнула Нина. – Что ты мелешь!

И она, выхватив из рук отца туфлю, вместе с ней убежала в свою комнату.

– Ты обещала, что у вас с этим расписанным под хохлому Зелибобой ничего нет! – поспешил дядя Витя следом за дочерью. – Не смей с ним встречаться! – завел он старую песню, на ходу роняя орехи и не замечая этого. Потому немудрено было, что Журавль-старший наступил на них и едва не упал. – А, черт возьми, – выругался он. – Почему все разбросано? Скоро в этом доме начнет плесень на потолке расти… Нина! Будь он трижды граф, да хоть царь египетский, нам это отребье панковское не нужно в родословной! И я… – Договорить мужчина не успел.

Нинка захлопнула дверь прямо перед носом родного отца, свирепая, как тысяча чертей. На Виктора Андреевича она тоже злилась. Папочка, решив заграбастать денежки тетки Эльзы, разрешил ей делать вид, что она встречается с Рылом! Нет бы, как настоящий отец, стукнуть кулаком по столу и сказать грозно, что его дочь – не продается. И чтоб ноги Рыла в их доме не было! И пригрозил бы лишить ее всех денег, забрать мобильник и шмотки из бутиков, выгнать из квартиры, в конце концов. А он стал потакать во всем! И мать ни слова против не сказала вначале. И эта сумасшедшая старая жаба – запала на Синего…

Едва Журавль вспомнила его, как непроизвольно сжала кулаки.

Катя оказалась права. Нина была слишком гордой, чтобы признать виноватой себя, а потому винила других с каким-то болезненным упоением, словно боясь сказать самой себе: «Это моя вина».

Гордыня никогда не скажет слов прощения и не простит сама.

Светловолосая девушка прижалась спиной к двери, слыша, как в коридоре разоряется отец. Взгляд ее упал на собственный письменный стол, на котором около принтера лежало детское пластмассовое колечко. Тигрицей Нинка бросилась к колечку, схватила и бросила о стену.

Колечко ловко отскочило и полетело в лицо разъяренной девушки – та чудом успела увернуться, а не то ходить бы ей пару недель с фингалом под глазом. От переполняющих эмоций Нинка зарычала. Дядя Витя озадаченно почесал маковку.

– Немедленно открой! – потребовал он, весьма озадаченный поведением дочери. Нина, конечно, не была сахарным ангелочком, но обычно вела себя иначе, зная его взрывной нрав и вообще всячески манипулируя. – Как ты смеешь вести себя так с отцом?

Угрозы на Нинку не действовали.

– Говори, что случилось? – занервничал Виктор Андреевич, стуча по двери. Та вдруг распахнулась.

– Отнеси в прихожую, – сунула в руки озадаченного отца туфлю Ниночка, и дверь вновь захлопнулась. Мужчина растерянно поморгал, не зная, что и сказать.

– Что случилось, Витя? – вышла в коридор сонная Софья Павловна.

– Соня, она совсем обалдела! Пришла, наорала на родного отца и закрылась в комнате, – стал рассказывать раскрасневшийся Виктор Андреевич, жестикулируя и махая туфлей. – А там рычала. Представь себе!

– Оставь девочку в покое, – посоветовала ему супруга, увернувшись от острого каблука, и забрала туфлю себе во избежание травмоопасных ситуаций. – Она уже взрослая.

– Не знаю, как для тебя, – нравоучительно произнес Виктор Андреевич, – а для меня мои дети навсегда останутся детьми. Которых я должен наставлять на путь истинный! Может быть, у нее с гармонями проблема? – спросил он Софью Павловну. Та весьма выразительно посмотрела на мужа, покачала головой и отправилась в спальню. Виктор Андреевич, последний раз глянув на дверь комнаты Ниночки и решив устроить с ней завтра содержательную беседу, дабы больше отцу дерзить не смела да и вообще вела себя подобающе, отправился следом за супругой. И пока думал, как бы половчее наказать дочь, дабы неповадно было держать отца за круглого идиота, заснул.

Нинка тоже заснула быстро – упала на кровать, обняв подушку, закрыла глаза и тотчас отправилась в царство Морфея. Снов она не помнила, но проснулась не то чтобы в хорошем настроении, но энергичная и какая-то бодро-злая. Она привела себя в относительный порядок и с остервенением принялась распаковывать сумки и раскладывать вещи, после вообще перетряхнула весь свой обширный гардероб и чуть ли не до блеска вылизала комнату, а затем, к немалому удивлению всей семьи, принялась за уборку всей квартиры, надо сказать, немаленькой.

– Это все мои методы воспитания, – сказал, сидя на диване, довольный Виктор Андреевич, с одобрением наблюдая, как дочь энергично носится по всему дому со шваброй в руках и нехорошо горящими глазами. Он был свято уверен, что такое поведение вызвано его профилактической беседой.

– Это какие же? – спросила Софья Павловна, гладя лениво разлегшегося посреди дивана Кота.

– Все просто, моя дорогая. Разговор между отцом и дочерью, – поднял указательный палец вверх глава семейства, не подозревая, что хитрая дочь в который раз обвела его вокруг пальца. – Искренний разговор.

Поздно осознав, что не стоило так разговаривать с отцом, который наверняка затаил обиду, Нинка, закапав глаза специальными каплями, пришла на покаяние первой, смиренно сложив руки на груди, попросила прощения и выдавила даже пару слез. Кипевший от негодования дядя Витя тотчас успокоился и великодушно простил дочь, для порядка полчаса прожужжав у той под ухом о правилах поведениях членов семьи и взаимоуважении между оными. Нина его не слушала, вставив незаметно в ухо наушник, и только лишь кивала изредка, а после убежала тратить свою кипучую энергию на продолжение уборки. В руках у нее все так и горело.

– Она на ведьму похожа, – необдуманно сообщил Сергей, видевший, с какой яростью трет кафель сестрица. При этом она еще и шипела что-то злобное, и обычно хорошенькое тонкое личико казалось перекошенным. Видели бы ее сейчас все эти многочисленные поклонники! Только вот Нина Журавль была не тем человеком, который позволит застать ее врасплох.

– Скоро все молоко в доме скиснет, – продолжал Сережа зловредно. – Ма, па, как я выгляжу? – провел он рукой по модной прическе.

Сестра действительно напоминала ему сейчас ведьму, у которой вместо помела была швабра – с таким озлобленным лицом занималась она уборкой; словно и не пыль уничтожала, а врагов. Изредка она начинала хохотать, и это впечатлительного парня пугало. Нинку он вообще побаивался с детства, когда она однажды едва не макнула его головой в унитаз. На море она тоже попыталась проделать этот трюк – хоть сестренка и была стройна, аки тростинка, силища в ней была неимоверная.

– Как ты говоришь о сестре, – незамедлительно отреагировал дядя Витя. – Извинись, идиот!

– Она же не слышала, – вяло возразил Сережа.

– Я зато слышал, – нахмурился Виктор Андреевич. – А я, смею заметить, дорогой мой оболтус, ваш отец.

И еще часа полтора дядя Витя с упоением капал на мозги сыну, который, вообще-то, назначил свидание девушке и теперь не мог уйти из дома, потому как хитростью Нинки и Ирки не обладал и даже пытался спорить с отцом, желая доказать свою правоту.

Нинка в это время, громко и фальшиво распевая песни известной метал-группы, играющей у нее в наушниках, продолжала убираться. После она, чувствуя, что кипучая злая энергия в ней так и не улеглась, позанималась на велотренажере, покачала пресс и долго потом отмокала в ванной, усталая, но отчего-то довольная. После Ниночка, сгоняв на улицу и накупив сладостей, включила онлайн-трансляцию реслинга, в котором шла борьба за очередной чемпионский пояс. Правда, ее ждало полнейшее разочарование – любимец проиграл, и в итоге пояс достался какому-то долговязому ослу с улыбкой не слишком полноценного члена общества.

– Холера! – стукнула о стену кулаком Нинка и обнаружила, что сломала ноготь. – Да что за день такой! Катилось бы оно все в могилу! – И она крепко, по-матросски, выругалась. Тут на ее несчастье, в комнату весьма некстати заглянул дядя Витя.

– Что за слова? – хищно раздувая ноздри, спросил он.

– Какие слова, папочка? – подняла на него невинный взгляд ангельских голубых глаз девушка.

– Повторять уж не буду. Не для женских ушей, – фыркнул Виктор Андреевич, который сам частенько крепко бранился.

– Тогда я не понимаю, о чем ты, – похлопала длинными ресницами Ниночка. – Это, наверное, Сережка играет в свою приставку втихушку, – сдала она без зазрения братца, который из-за опоздания рассорился с девушкой и вернулся домой ни с чем, злой и обиженный на весь мир. – Наверное, он и ругается. Или персонажи в игре.

– Я ему эту приставку сейчас на голову надену, бездельнику, – пообещал доверчивый Виктор Андреевич, который был крайне против бесполезного, как он считал, проведения времени за компьютерными играми и Интернетом. – А ты что делаешь? – заметил он, что перед Ниночкой стоит открытый ноутбук.

– Читаю, – мило улыбнулась та, лихорадочно закрывая вкладки с реслингом, почти не глядя на экран.

– С компьютера? – въедливо уточнил дядя Витя. Как обычно, ему нужно было все знать.

– С компьютера, – наугад открыла его дочь одну из книг в интернет-библиотеке, не глядя, на что именно щелкнула мышью. – Этой книги нет в печати, есть только электронная версия, папа. А прочитать очень хочется… Для меня это важная книга. Знаешь, есть такие книги, которые дарят опыт. – И она улыбнулась отцу самой светлой своей улыбкой из арсенала образа девочки-ангела, потерявшей на этой земле грешной крылья.

– Надо же, когда я был в твоем возрасте и учился, днями и ночами не вылезал из библиотеки, – сказал Виктор Андреевич, подходя к дочери и садясь рядом с ней на кровать. – Корпел над знаниями. А что было делать? По некоторым профильным предметам на весь курс приходилась одна книжонка и то ее не давали на руки, а преподаватели спрашивали по ней.

Нинка лишь хмыкнула – по словам мамы, в юности отец отличался крайне буйным нравом и учебе предпочитал веселье и студенческие тусовки в общаге. Витя Журавль много прогуливал, дрался и пару раз был на грани отчисления из института, зато умудрялся хорошо учиться, проявляя нехилую сообразительность и ловкость ума, которые во взрослой жизни и помогли ему стать преуспевающим бизнесменом.

– А вот у вашего поколения просто золотые условия, все знания мира – под рукой, успевай только клювом по клавиатуре щелкать, – продолжал глава семейства Журавлей. – Вас бы в наше время, ох, и запели бы… Что читаешь, дочь? – пытливо уставился он в экран, желая увидеть там имя и текст какого-нибудь маститого писателя. Однако его ждало большое удивление. Нина механически прокрутила страничку вверх, и глаза ее отца полезли на лоб.

– «Счастливое материнство», – с удивлением прочитал обалдевший Виктор Андреевич. – «Клуб молодых родителей». Книги, которые, значит, опыт дарят? Соня! – заорал он, тотчас потеряв все свое благостное расположение к миру. Лицо Журавля пошло красными пятнами. – Соня, немедленно иди сюда!

«Ну все, приехали.*Запрещено цензурой*, – подумала хмуро Нинка. – Окончательно тронулся».

– Ой, папа, это не то, что ты думаешь! – сказала она как можно более спокойным тоном. – Пожалуйста, успокойся.

– Успокоится?! Да я с вами только на том свете успокоюсь! – воздел тот руки к потолку.

– Что случилось? – появилась на пороге Софья Павловна, утомленная деятельным супругом. Следом за ней появились Сережа и Ирка, которая собиралась на какую-то вечеринку.

– Твоя дочь несет тебе подарок! – торжественно объявил дядя Витя. Голубые глаза его метали молнии.

– Какой подарок? – удивилась хозяйка квартиры. Она смотрела крайне интересный сериал и недовольна была тем, что ее отрывают от важного момента в серии.

– Закатай-ка подол, – велел Виктор Андреевич Нинке, одетой в длинную свободную футболку и шорты.

– Зачем? – не поняла она.

– Чтобы подарок показать! В подоле! – вскричал Журавль-старший. – Вы знаете, дорогая семья, что она тут читает? Справочник для будущих матерей! Готовится, так сказать! Говорит, информация ей эта нужна позарез!

Софья Павловна в изумлении уставилась на дочь. Насколько ей было известно, Ниночка меньше всего на свете хотела быть матерью.

– Это случайность! – следом за отцом покраснела от гнева и Нинка, проклиная все на свете. – Что за бред, папа!

– Я Синего наркомана в своей семье не потерплю, так и знай! – заявил он упрямо. Келла мерещился ему за каждым углом.

– А мне нравится такая версия зятька, – хихикнула невпопад Ирка, которую барабанщик изрядно веселил. Да и сложен он был весьма неплохо.

– Хватит уже о нем, – отрезала вдруг с совершенно холодным видом Нина, и глаза ее на миг сделались такими страшными, что даже до Виктора Андреевича дошло, наконец, что его дочь ничего к этому наглому типу не испытывает. Кроме ненависти, разумеется.

– Давайте-ка все успокоимся, – призвала мужа и дочь к миру Софья Павловна. – Вообще-то время к ужину подходит. За столом и поговорим. Витя, хватит строить невероятные гипотезы. А ты, Нина, не обижайся на отца. Он устал.

Закончилось в семействе Журавлей все вполне благополучно. Дядя Витя вновь пришел в хорошее расположение духа и вскоре благополучно уснул, дав детям свободу действий. Все они разбежались по своим комнатам приводить себя в порядок.

Ирка умчалась на какую-то «потрясающую», по ее словам, тусовку. Сережа увязался было следом за ней, однако без потерь уйти из родного дома не смог.

– Стоять. Куда? – в последний момент поймала его за шиворот Нинка, облаченная в новенькое глубокого синего цвета платье-футляр. Оно было таким обтягивающим, что ходить в нем было не слишком-то и удобно, зато на фигуре Ниночки оно смотрелось просто потрясающе. Неудобства для нее проблемой не были – красоты ради девушка перетерпела кучу модных туфель, натирающих до крови кожу, так что узкое платье не казалось ей чем-то нестерпимым.

– В клуб, – признался Сергей. – У чела одного днюха. Отпусти, меня Стас ждет на тачке!

– Подвезете меня до одного местечка, – решила тотчас Нинка.

– Такси вызови, – воспротивился ее младший брат.

– Ты мое такси, – ласково пропела Нинка из вредности. – Можешь проваливать без меня, но тогда отец узнает, кто в нашей семье любит поиграть в паровозика. – Девушка поднесла к алым губам два пальца, делая вид, что держит в них сигарету, и с силой дунула в лицо брату. Тот сразу же машинально схватился за волосы, проверяя, не случилось ли чего с таким трудом уложенными прядями – мужская стильная прическа андеркат требовала умения делать укладку, и ради красоты и Сергей готов был терпеть многое.

– Он тебя так возьмет и послушает, – фыркнул парень, поняв, что с волосами все в порядке.

– Я не шантажирую без доказательств, – обворожительно улыбнулась Нина.

– Ладно, подвезем, – буркнул Сергей.

Еще двадцать минут он ждал, пока сестра закончит выбирать туфли и сумочку и, порядком взмыленный, первым выбежал из квартиры. Стас, не знакомый с Нинкой и в сообщениях бухтевший, что, мол, никакую сестру он куда-то там везти не собирался, увидев эффектную длинноногую блондинку, мигом растаял и почти влюбился.

– Куда вас отвезти? – обратился юный водитель к Ниночке с придыханием и на «вы». Сережа, севший рядом, только хмыкнул.

– Бар «Три четверти», пожалуйста, – отвечала Нинка, устроившись сзади. Она была прелестна и любезна, и казалась просто милашкой. В душе ее, однако, до сих пор продолжала плясать злая буря.

– Может быть, вы с нами… Того? – предложил молодой человек, выруливая со двора.

– Того? – приподняла бровь Ниночка, доставая косметичку и изучая в маленькое круглое зеркальце идеальную кожу.

– Ну, поедете? – отчего-то пересохшими губами спросил Стас. От блондинки едва заметно пахло терпкими волнующими духами.

Сергей едва не треснул друга по морде – терпеть на вечеринке эту ведьму?! Нет уж, спасибо! Он и так рядом с ней вынужден был тусоваться на море! На всю жизнь хватило.

– Нина занята, – поспешно заявил Сергей. – У нее куча дел, важные встречи и все такое. И вообще, чувак, не клейся к моей сестре, – сказал он другу без стеснения. – Она занята.

– Было бы странно, если такая девушка была бы свободна, – поникше согласился Стас, то и дело глядя на прекрасную пассажирку через зеркало заднего вида. – Наверное, надо быть суперменом, чтобы быть с вами? – пошутил он, чувствуя, как быстрее бьется сердце. Кажется, зловредный Амур только-только пронзил своей тугой стрелой его сердце.

Сергей только головой качал, понимая состояние друга. Красивых девчонок он тоже ценил, но одна только мысль, что его герлой будет некто, похожая по характеру на старшую сестру, ужасала.

– Надо быть человеком, – подняла умело подведенные глаза на водителя Ниночка, которая умела говорить нужные слова. Она любила играть эту роль милой барышни. – С большой буквы, имею в виду. Смелым и достойным. Умеющим отвечать за свои слова и поступки. Уверенным. Каждая девушка мечтает о таком человеке рядом.

– Ты прям своего Синего описываешь, – заржал, как всегда, не вовремя Сергей, вспомнив Келлу. – Капитан самец! Уверенный и достойный. Ты не злись, систер, – обернулся вдруг парень, почувствовав, как сверлит взглядом его затылок сестра.

– Ну что ты, милый, – проговорила она. – Я никогда не злюсь.

И пока Сергей о чем-то разглагольствовал, Ниночка молча достала из косметички маникюрные ножницы и аккуратно отрезала на модных, поставленных вверх, волосах пару клоков. Сергей ничего не заметил, а когда заметил, было поздно.

Когда машина почти доехала до бара «Три четверти», в котором Нинка условилась встретиться с приятельницами – такими же, как и она сама, гламурными девицами, ей позвонили.

– Что надо? – нелюбезно ответила она.

– Я же твой парень, чего ты такая неприветливая? – спросил весело Матвей. Слышно его было не слишком хорошо – на заднем плане играла музыка и раздавались голоса.

– Окстись, убогий, какой ты мне парень, – прошипела Журавль, с отвращением вспоминая тошнотворный поцелуй с этим больным болваном.

Стас в некотором недоумении прислушивался к ее телефонному разговору.

– Как грубо, Ниночка, – ничуть не обиделся он. – А ведь я звоню по делу.

– По какому такому делу?

– Помнишь, утром в лифте я обронил, дабы позлить твоего синеволосого дружка, что мои друзья ждут тебя сегодня в «Берлине» в девять? – спросил хитрым голосом племянник крестного.

– И?

– Догадайся, – хмыкнул Матвей.

У Нинки внутри вдруг все похолодело. И даже огонь вдруг превратился в синий лед.

Рыло… приехал? Ревнует? Победа, мать ее, победа!

В ее душе злодейски засмеялись тысячи голосов. На лице появилась полубезумная улыбка. И вдруг некстати вспомнилось. как целуется Келла: горячо, с тем самым напором, которому она может противостоять, не заботясь, как и где это происходит, видят ли это люди, и не соблюдая приличий, но все же по-своему нежно – с этакой дикой бережностью, искренней, пламенной. Хрупкой. Травящей душу.

Девушка решительно тряхнула головой, отгоняя воспоминания.

Этот сукин сын – ее враг. Тот, кто потоптался на гордости. Унизил. А унижать себя Нина Журавль никому не давала права.

– Он приехал? – будничным тоном, боясь выдать свои эмоции, спросила блондинка.

Матвей лишь рассмеялся.

– Мы с друзьями будем тут до одиннадцати, – сообщил он. – Если решишь подъехать и подразнить парнишу, я буду ждать. Готов сыграть ту же роль, моя актриса.

Журавль позволила себе злорадную улыбку.

Зачем мальчик пришел? Поглумиться? Проверить, действительно ли Нина – девушка Матвея? Или это случайность?

В случайности Нина не верила. Зато точно знала, что если Келла притащил свой зад в «Берлин», его что-то задело. Возможно, он попытается ударить первым, да только тот, кто бьет первым – проигрывает.

– Я приеду, – кровожадно пообещала Ниночка. – Изобрази ко мне самую пылкую свою любовь, зайка, – добавила она хищно, клацнув зубами.

– Как только увижу тебя, уведу в отель напротив, – пообещал со смешком Матвей, которого, кажется, все это весьма веселило.

– Сбавь обороты, идиот, – обозлилась девушка. – Я тебе не шалава с района с ценником на заднице.

– Верно-верно. А твоя грубость даже заводит, – все так же шутливо сообщил ей Матвей. – Ладно, Нина. Жду. И не только я, – обронил он.

– Жди. Скоро буду. Напишу, как буду подъезжать. – И девушка выключила мобильник. – Поворачиваем, – голосом железной леди велела Нинка. – Теперь мне нужно в «Берлин».

– А в Лондон тебя не отвезти? – взвился Сергей, не так понявший сестру. – Или на Мальту?

– Не груби! – шикнул на него Стас. Сережа только горестно посмотрел на приятеля, но ничего не сказала.

– Нина, куда вы хотите? – галантно уточнил водитель.

– Гриль-бар «Берлин», – отрывисто ответила Журавль. – И побыстрее.

– Будет сделано!

– Ой, дура-а-ак, – протянул тихонько Сергей. – Это же другой конец города! – возмутился он. – А нас ждут!

– Подождут, – лихо развернул тачку Стас. – Нина, я вас мигом домчу! – с этими словами он едва не врезался в впереди едущую машину.

– Аккуратнее, – поморщилась Нинка, растерявшая всяческое желание притворяться ангелом перед каким-то малолеткой. – Я на тот свет еще не планировала.

Домчал Стас Нину действительно быстро. К сияющему огнями заведению, названному в честь немецкой столицы, она приблизилась спустя двадцать минут, громко стуча по асфальту длиннющими каблуками. Матвей ждал ее у двери в гриль-бар, который этим теплым вечером был переполнен. В элегантной светлой рубашке с закатанными до локтей рукавами, брюках, летних ботинках, с зачесанными назад чуть волнистыми волосами, он чем-то едва уловимо напоминал успешного студента из какого-нибудь престижного зарубежного университета. И его друзья, сидевшие внутри за столиком у окна во всю стену, были ему под стать: молодые, веселые, успешные с виду, с дорогими часами на руках и модными гаджетами, в которых помещалась целая жизнь.

Как они условились по переписке, Нина подошла к Матвею, положила руки ему на плечи и, мимолетом улыбнувшись друзьям, поцеловала. И он тотчас обнял девушку, прижимая к себе. Со стороны эти двое казались красивой парой: оба высокие, светловолосые, статные. И целовались они красиво и нежно – может, лишь немного наигранно, но не каждый смог бы увидеть это. Матвей, отчего-то довольный, не позволял Нинке прервать поцелуй, кажется, на какое-то мгновение потеряв голову, и она вынуждена была отвечать ему. Пусть Синяя гниль видит, как ей хорошо с другим! Ха!

– Я его понимаю, – наконец прошептал Матвей, одной рукой зарываясь в густые длинные волосы, а второй гладя Ниночку по отчего-то бледной щеке. – Ты горячая штучка.

– Убери от меня свои лапы и жабры, пес, – прошипела разгневанная Нинка, которой казалось, что она облизывает мокрый асфальт, а не целует красивого парня. Никаких чувств, кроме очередной порции отвращения, поцелуи с Матвеем не вызывали. Нет, он был симпатичен, ухожен, приятно пах, касался нежно, но то, что он – не ее человек, Нинка ощущала очень остро.

Матвей нехотя отпустил девушку и рассмеялся.

– Боже, Ниночка, ты как что скажешь… Ты же девушка, что за уличный сленг?

– Захлопнись, – мило улыбаясь, сказала Журавль. – Где он? – шепнула Нина, которую накрывал злой восторг от того, что Келла видит эту картину. Чтобы позлить проклятого барабанщика, она могла пойти и не на такое.

– Давай, сначала ты познакомишься с моими друзьями? – зачем-то предложил Матвей. В сообщениях он писал ей, что Синий – в «Берлине», но Ниночка не видела его сквозь стекла окон. Возможно, он просто далеко сидел.

– Сначала ты скажешь мне, где этот ублюдок, – грозно посмотрела на него Нина, вдруг заподозрив неладное.

Матвей улыбнулся и, пользуясь моментом, погладил ее по волосам – почти невесомо, но ласково, словно они и впрямь были парой.

– Ты говорить умеешь? – окончательно вышла из себя блондинка.

– Умею. Он уже ушел, – ответил, наконец, Матвей. Глаза его весело блестели. Журавль сощурилась. – Идем внутрь, дорогая? Друзья жаждут с тобой познакомиться. Они о тебе много слышали, как оказалось.

– Пять минут назад ты писал мне, что он тут, – медленно проговорила девушка, окидывая тяжелым взглядом парня. Идти с ним она никуда не собиралась.

– Ему хватило и минуты, чтобы сесть в тачку и свалить, – пожал широкими плечами Матвей.

И Нина вдруг поняла совершенно точно, что ее развели и что Келлы тут не было, а она – гордая, сильная и независимая женщина! – ухватилась за соломинку.

Ее обманули.

Она сама себя обманула.

– Ты, кусок навоза, – медленно проговорила Нинка, и в глазах ее зажегся опасный огонек. Если бы рядом была Катя, она посоветовала бы Матвею в спешном порядке делать ноги, ибо огонек этот был демоническим. – Играть со мной вздумал?

Наверное, окажись на ее месте другая девушка, она бы почувствовала себя растоптанной – таким коварным способом, используя силу эмоций, украли поцелуй, да еще какой! Нинка, однако, чувствовала себя не раздавленной, а еще более разъяренной – сейчас ярость ее достигла апогея.

Она не была бы сама собой, если не воспылала бы жаждой мести: немедленной и беспощадной.

– Хотел перед друзьями со мной поиграть? – зловеще уточнила она.

– Ты не так поняла, Нина, – отвечал Матвей лукаво. – Я тебе помог сегодня утром, будь добра, отплати мне той же монетой сейчас.

– Отплачу, – пообещала Журавль.

Голубые глаза ее цепким взглядом обвели стоянку. И прежде чем Матвей успел что-либо сказать или сделать, Нинка быстро сняла с себя туфли и в три прыжка оказалась около его машины – даже узкое платье не помешало. Каблуки были высокие и острые, а стекло не такое уж и прочное. Несколько ударов туфлями – и по переднему стеклу стала расползаться паутина трещин.

Вообще, по идее стоило бы уйти с гордо выпрямленной спиной, холодно улыбаясь, а затем нанести удар в спину, но Ниночке нужна была разрядка, и мстить хотелось прямо сейчас и прямо здесь.

– Ты что делаешь! – заорал потрясенный Матвей.

Он знал, что у дяди ненормальная крестница, но не до такой же степени! Новенький автомобиль ему было откровенно жаль, да и друзья прилипли к окну бара, явно обалдев от происходящего.

Матвей схватил Ниночку, пытаясь спасти машину, думая, что Журавль начнет вырываться и орать, та, однако, в его объятиях притихла, с яростью сжимая в пальцах туфли. И Матвей, ожидая подвоха, отпустил девушку.

Она нападать на него, впрочем, не стала, как и на злосчастную машину.

– Ты думаешь, это все? – злорадно улыбнулась Нинка. – Твои страдания еще впереди.

Она невозмутимо обулась и пошла с гордым видом по улице.

На нее оборачивались люди, но Ниночке было все равно. Она продумывала долгосрочный план мести наглецу, посмевшему решить, что обман Нины Журавль сойдет ему с грязных рук.

«Ничего, паскуда, – думала она, не обращая внимания на сигнал проезжающего мимо автомобиля, в котором сидели молодые люди, обратившие не совсем здоровое внимание на яркую девушку в синем платье. – Я тебе еще кровь гнилью разбодяжу. Ха-ха-ха».

Матвей же стоял около своего автомобиля, глядя то на побитое стекло, то на удаляющуюся высокую женственную фигуру.

– С ума сойти, – подоспели к нему ошарашенные друзья. – Что ты ей сделал?

– Изменил, а она узнала, – слабо улыбнулся тот.

– Ну, ты и дурак, такой девчонке изменять, – покачал кто-то из парней головой.

– Верность – для слабаков, – живо возразил ему другой приятель, и парни засмеялись.

Матвей лишь улыбнулся и погладил машину по капоту.

* * *

Этот вечер явно не был Нинкиным. Она прошагала гордо пару кварталов, а после, узрев знакомую вывеску клуба, решительно направилась к дверям. Кровь ее кипела, и хотелось отрываться по полной.

Танцевать, кричать, растворяться в музыке…

Хотелось веселья, драйва и алкоголя. Хотелось не страдать, а веселиться.

Наслаждаться жизнью.

Фейс-контроль проблемой для Нины не стал, да и охранник знал ее – Журавль часто тусовалась в этом местечке. Ей хотелось тянуть за собой и Катьку, да только та подобные заведения терпеть не могла. Ей больше нравились сериалы и книги.

– Давненько не было видно, – улыбнулся крепкий парень на фейс-контроле, оценив обтягивающее фигуру платье.

– Отдыхала, – состроила ему глазки Ниночка и словно невзначай коснулась его предплечья, проходя мимо. На нее недовольно уставились те, кто все еще стоял в очереди – желающих попасть в сие заведение было немало.

Клуб, небольшой, но в городе достаточно известный, встретил ее звуками громкой ломаной энергичной музыки, и девушке тотчас захотелось на танцпол, в пеструю двигающуюся толпу, похожую на калейдоскоп из людских тел. По этой толпе, стенам, потолку метались разноцветные огни, выхватывая лица, руки, металлические конструкции – клуб был оформлен в футуристическом стиле.

Почти тут же Ниночку, которую резкие громкие звуки, вопреки логике, успокаивали, узрели знакомые и потащили к своему столику – справляли чей-то день рождения, а после Журавль, выпив для разогрева шампанского, пошла на танцпол. И там она была настоящей королевой, давая выход всем своим эмоциям. На нее завистливо смотрели девушки и восхищенно – парни. А она ни на кого не обращала внимания, превратившись в поток ритма.

К диванчикам Нина отправилась довольная, с гудящими ногами, но легкой головой. Там-то она и встретила свою давнюю врагиню Алину Лескову, которая в окружении своей свиты царственно плыла к танцполу.

Девушки не просто увидели друг друга или встретились взглядами, они столкнулись – плечом к плечу.

– О, Журавль, – почти обрадовалась Алина.

– О, Лескова, – передразнила брюнетку Нина.

С одинаковыми змеиными улыбками они принялись осматривать друг друга. Выглядели обе девушки прекрасно, но отличались, как день и ночь: эффектная голубоглазая блондинка в синем и яркая темноглазая брюнетка в алом – два разных типажа. Красивые, стильные, на высоких каблуках, самоуверенные и гордые – и совершенно разные. Духи, украшения, макияж – у обеих все это было подобрано с тем самым вкусом, который можно назвать почти безупречным. Не зря эти девушки много лет находились в состоянии холодной войны, не в силах решить, кто из них лучше.

Только вот глаза Алины были холодны, как лед, а глаза Нины горели сухим огнем.

Девушки из свиты Лесковой о чем-то зашептались, кто-то даже засмеялся, отпуская колкости, но не тем была человеком Нина Журавль, чтобы смутиться из-за такого пустяка. Впрочем, и Алина Нину не боялась. Справедливо опасалась – да, но готова была дать отпор. Взаимный отпор.

– Рада видеть тебя, дорогая, – проговорила блондинка милым голосом, обворожительно улыбаясь и с трудом подавляя желание мертвой хваткой вцепиться мерзкой Лесковой в длинные черные волосы, рассыпавшиеся по бронзовым плечам. – Похудела, – констатировала Ниночка и вздохнула делано печально. – Несчастная любовь – лучшая диета, да?

– Лучшая диета – качественный секс, но, скорее всего, тебе об этом неизвестно, – отвечала Алина, пропустив мимо ушей слова о несчастной любви. Кажется, она несколько перебрала с алкоголем, и от нее исходила энергетика завуалированной агрессии.

– И кто же тебя в облака поднимает? – хихикнула Ниночка, не сводя глаз с Лесковой. – Что за гигант подушек и простыней?

– Журавль завидует. Журавль, не надо так, – хихикнула подруга Алины, которую блондинка когда-то прозвала Плохой Печенью, и сразу же попала в черный список скорой расправы, возглавив чарт недругов.

– Тс-с-с, – повернувшись к свите, приложила палец к губам Алина. – Не спугните пташку.

Раздались издевательские смешки. Журавль хищно улыбнулась в ответ.

– На фоне грязи и камни блестят, да, Алинчик? – с задором спросила она. Та коротко рассмеялась.

– И ты отлично выглядишь. Была бы мужиком – запала, – и Лескова развязно подмигнула. Красные губы ее растянулись в улыбке. – Любила бы тупых стерв, – и черноволосая ласково провела рукой с длинными темно-вишневыми ногтями по лицу Ниночки.

Та, ничуть не смутившись, убрала руку Лесковой, взяв двумя пальцами ее запястье. На пару секунд Журавль развернула ладонь Алины тыльной стороной и с большим скепсисом посмотрела на изящное кольцо из белого золота в виде спирали на всю фалангу.

– Любимый подарил? – невинным тоном спросила Ниночка. Кольцо она оценила по достоинству. А то, что такая красота украшала лапу Лесной Кикиморы – нет. – А, он же тебя бросил, – «вспомнила» Журавль.

– Брат, – вырвала руку Алина.

– Если брат похож на тебя, хотела бы я с ним познакомиться поближе, – хищно улыбнулась Ниночка. – Ох, мы бы и зажгли. А, подождите-ка, я же уже с ним знакома.

– Какие знакомства, дорогая. У тебя ведь траур? – осведомилась Алина и выразительно посмотрела на платье Журавля. – Ты вся в синем: платье, туфли, сумочка, – с большим намеком добавила она, явно находясь в курсе событий.

Нинка усмехнулась.

– Милая, тебе не идет помада, – встряла вновь Плохая Печень.

Алина недовольно взглянула на подружку, а Ниночка же провела несколько раз большим пальцем по пухлым губам, а после с невинным видом, глядя прямо в глаза Лесковой, размазала помаду по нежно-фиалковому платью посмевшей встрять в разговор девушки. Та взвизгнула.

– И правда, не идет, – согласилась Нина задумчиво, глядя на испорченный наряд.

– Нарываешься? – лениво спросила Алина, делая шаг вперед и стоя теперь вплотную к блондинке. Она была немного ниже, но это ее не смущало.

Алина знала, что лучше. В разы лучше этой крашеной твари в человеческом обличье.

– Нарываться на тебя, Лескова, – это так примитивно, – сморщила носик Нина, чувствуя, что «взаимное расшаркивание» сейчас закончилось и веселье вот-вот начнется. – Как кидать камни во вшивую собаку.

– Притормози, Журавль. Помни, с кем разговариваешь. Иначе вшивая собака перегрызет тебе горлышко. И передай своей подруженьке, – на ухо Ниночке проговорила Алина ласковым голоском, зная, на что нажать, – я заберу свое. Я всегда забираю. Она пожалеет. Дракон – мой.

– Какого Дракона, Лескова? – спросила Нина, смеясь. – Ты трипуй, но в меру. Ау, очнись, мы не в фэнтези! Хотя твой братец похож на эльфа, признаю. Сэдбой. Я все-таки познакомлюсь с ним поближе.

Журавль не выглядела растерянной, хотя упоминание о Кате задело ее, да еще как – аж кровь вскипела, и надрать задницу проклятой Лесковой захотелось сильнее.

– Позабавлюсь с ним немного. Всегда мечтала намотать мужские волосы на кулак. Знаешь ли, нравится быть доминантой, – поделилась она.

У каждого сильного человека есть свое слабое место. У Нины это была Катя, а у Алины – Арин. И теперь обе девушки смотрели друг на друга с неприкрытой ненавистью. Чувство это со стороны Лесковой подпитывалось алкоголем – сегодня она выпила немало, а со стороны Ниночки – бурей чувств, которые вызвало появление Келлы, и ей очень нужна была разрядка.

Алина положила руку на плечо Нины.

– Еще слово о моем брате, – проговорила она тихо – Журавль едва расслышала ее голос из-за музыки. – И я тебе кишки выпущу.

– Закрой флудило, – посоветовала ей мрачно блондинка. – Хотя лучше открой пошире, чтобы я твои кишки прямо оттуда вытащила.

* * *

Пока эти две замечательные во всех отношениях девушки вели сей содержательный разговор, стоя так близко друг к другу, что, казалось, вот-вот обнимутся, на них весьма выразительно пялилась компания молодых людей, отдыхающая у столика рядом с барной стойкой.

– Какие девочки, – сказал с придыханием один из парней, засмотревшись на Нину и Алину. – Вот бы их обеих закадрить…

– Отменные, – подтвердил его друг, не зная, что ему больше нравится: ножки одной или декольте другой. – Фигурки – класс!

– Только они, по ходу, того… – Встрял третий, рыжий, с бокалом пива в руке.

– Чего – того? – не поняли остальные.

– Не той ориентации, – уверенно проговорил рыжеволосый, глядя сначала, как брюнетка, улыбаясь, касается лица блондинки, а после и вовсе по-свойски кладет руку ей на обнаженное плечо. Да и блондинка была не промах – полезла к какой-то девице с приставаниями. То, что Ниночка всего лишь вытерла о ту самую девицу помаду, с этого ракурса видно не было. Да и разговор Журавля и Лесковой, естественно, никто не слышал.

– Закадрить двух таких девочек да еще и не той ориентации – вишенка на моем торте, – сообщил тотчас один из парней с мечтательной улыбкой.

– Что за идиотские фантазии? – возмутилась какая-то девушка. – Они просто подруги или, – пригляделась она и хмыкнула, помешивая свой коктейль трубочкой, – терпеть друг друга не могут. Сейчас как вцепятся в волосы…

– Или поцелуют, – не согласился рыжий, не сводя влюбленного взгляда с Нины и Алины, которая так и не убрала руку с плеча блондинки.

– Придурок, – поморщилась еще одна девушка, которой фантазии друзей тоже казались глупостью и пошлостью.

Ребята, впрочем, не остановились и с легкими сердцами стали рассуждать о возможных романтических отношениях между брюнеткой и блондинкой. Те, конечно, услышав подобное, забыли бы обо всех обидах и дружно придушили наглецов, но Нина и Алина были заняты другим делом – выяснением отношений, и потому молодые люди остались в добром здравии.

Зато их разговор услышал сидящий за барной стойкой черноволосый парень в модном клубном пиджаке и солнцезащитных, несмотря на то, что находится в помещении, очках. И Журавля, и Лескову он знал отлично – был из той категории тусовщиков, что и они сами. И обеих терпеть не мог: обе они ему отказали, с той лишь разницей, что Алина сразу послала к черту, заявив, что на такое дно она не планирует опускаться, а Ниночка – милостиво разрешив сводить себя на свидание и разведя на ужин в дорогом ресторане. После ужина – за одну только бутылку вина пришлось заплатить, как за полет на Луну! – Нина высокомерно заявила, что он – не в ее вкусе, и ушла, громко стуча каблуками.

Услышав новость о том, что между ненавистными Лесковой и Журавль что-то есть, брюнет в очках встрепенулся. Поскольку уловил он не весь разговор, а лишь его фрагменты – музыка все-таки была громкой, он сделал неправильные выводы, решив, что Лескову и Журавля связывает нечто большее, чем дружба.

«Надо разузнать подробнее, – подумал молодой человек, горя желанием отомстить обеим девицам и наблюдая, как Алина запускает пальцы в шикарные светлые волосы Нины. – Если реально правда – то это просто зашквар!».

* * *

– У меня нет никакого желания играть с тобой в игры, Журавль, – тихо произнесла Алина. Отчего-то вся ее ненависть к Кате Радовой в эти минуты перекинулась на ее омерзительную подружку.

Не удивительно, что они общаются. Дерьмо всегда липнет к дерьму.

– Ну что ты, милая, – проворковала Нинка. – Какие игры? Я тебя сейчас просто разорву на кусочки, и никаких игр. Хотя… Может быть, сделать из тебя живой пазл? Собирать и разбирать, когда вздумается. Или лучше поиграть с твоим братиком? – никак не могла она оставить в покое Арина. – Такой парень, так бы и обманула!

– До уровня моего, как ты выразилась, братика тебе не дорасти, сладкая, – проговорила, едва сдерживая ярость, Алина. – Ты ведь знаешь, кто он? – вновь на ухо сказала она врагине.

Та знала – один из музыкантов «На краю».

– Моя Катя доросла до такого уровня, – нашла, что сказать, Нина.

– Твоя Катя слишком много на себя берет, – процедила сквозь зубы Лескова. – Начиная с факта своего существования, заканчивая ее последней детской проделкой. Или это ты ей подсказала? Думаешь, я не знаю? – вдруг хрипло спросила она.

– О чем ты, собачка?

– О ее плане. Глупо. Но глупость и иллюзии – девиз твоей Катеньки. Научи ее, ты ведь умная девочка, – ухмыльнулась Алина, и ледяные глаза ее все же стали таять – она вдруг крепко схватила Нинку за волосы – со стороны казалось, что она просто запустила в них руку, но Журавлю стало больно, и она крепко сжала пальцами тонкое запястье Алины – как потом оказалось, до синяка. Да и ногтями впиться в нежную кожу не забыла.

Еще бы несколько секунд – и они бы набросились друг на друга, забыв обо всем на свете, как их внезапно прервали.

– Какие девушки! – раздался над ними громкий, хорошо поставленный мужской голос. – Гоша, сюда! Дамы, расскажите, как вам в клубе? Можно взять у вас интервью?

Поскольку смотрелись обе девушки потрясающе, немудрено было, что к ним подкатили два типа: один представительный, с микрофоном, второй – невзрачный, с профессиональной видеокамерой на плече.

– MBS, Алексей Лукашевич, – представился молодой мужчина, сверкая белозубой улыбкой. – «Клубная жизнь» – программа о лучших ночных клубах России, ближнего и дальнего зарубежья.

И Нина, и Алина о такой передаче по популярному музыкальному каналу слышали. Более того, знали, что она пользуется большой популярностью. Ведущие делали обзоры на самые классные или же, напротив, самые жуткие клубы, и в программе вперемежку мелькали кадры то с отрывами на лучших танцполах, известными диджеями и тематическими вечеринками, то с грубым персоналом, ужасной музыкой и клиентами, находящимися в состоянии алкогольного или даже наркотического опьянения. Попадать в программу с дракой ни Алине, ни Нинке совершенно не хотелось – позора не оберешься. И обе барышни мигом остыли.

– Не хочу, – бросила Алина и гордо удалилась со свитой, шепнув Журавлю:

– Туалет, через десять минут.

В планы Нины светиться в какой-то там передаче не входило – вдруг увидит отец и поймет, как она проводит свободное время, а потому она принялась очаровывать Алексея, вскоре и забывшего, зачем он сюда пришел. Когда Лукашевич опомнился, девушки уже и след простыл.

– Ну, ты и идиот, – проскрипел оператор. – Упустил таких цыпочек. Обе в кадре смотрелись бы шикарно.

– Отвяжись, – косо глянул на него ведущий, придя в себя и всматриваясь в пеструю танцующую толпу.

Клуб ему категорически не нравился своей вторичностью, но деньги за пиар уже были заплачены, более того, на них уже был куплен последний навороченный смартфон одной крайне известной компании – так что обратно не отдашь. Как хвалить это провинциальное убожество, завсегдатай лучших ночных заведений столицы представлял с трудом, хотя сие местечко, судя по всему, пользовалось популярностью – взять хотя бы толпу на входе.

«С нее и начну, – решил про себя Лукашевич. – Пусть расскажут, зачем в этот клоповник лезут».

А порядком заинтригованная Нина в это время шагала в туалет, мечтая о том, что сейчас разобьет этой наглой Лесковой куцее личико. По дороге она выпила еще один коктейльчик, отчего злость в ее крови увеличилась втрое.

– С дороги, – оттолкнула она плечом какую-то девицу и зашла в туалет.

Алина уже ждала ее – без подружек, что Журавля несколько удивило. В кабинках они, что ли, спрятались, чтобы выскочить и напугать ее? Вот же тупые курвы. И Нинка покрепче сжала в руке миниатюрный перцовый баллончик, который, если понадобится, она собиралась пустить в дело.

– Так что ты там пиликала, скрипка моя однострунная? – уже совсем другим голосом спросила Нина, входя в пустой светлый туалет, в котором по сравнению с танцполом была благословенная тишина – лишь негромко играла музыка. Алина, стоящая у раковины, даже и не посмотрела на соперницу – взгляд ее был направлен в глаза собственному отражению в большом прямоугольном зеркале.

– Передай подруге, что еще есть время все исправить, – сказала она. – Пусть оставит Дракона. И я обещаю, что забуду о ней.

В ее голосе не было сарказма, усмешек или иронии. Одно лишь только обещание и серьезность, и блондинке это не понравилось.

– Лескова, ты понимаешь, что больная? – прямо спросила Нина. – Тропинин тебя бросил. Выбрал ее. Тебе не кажется, что все претензии – к нему, а не к моей подруге?

– Она выбрала за него, – Алина глядела в глаза своему неподвижному отражению. – И забрала Антона. Он глупый. Решил, что это любовь, – Лескова замолчала, стиснув зубы. В глазах ее, как звезды на черном небе, сияла ярость. – Только это не любовь, Журавль. Это большое заблуждение.

Ниночка приподняла и без того высокую бровь.

– Да у тебя диагноз, Лескова. Антонофриния. Честно – не понимаю, что вы нашли в этом белобрысом выродке. Певец-то он, может, и хороший, – словно забыла Ниночка, как сама убивалась по нему, – а вот человек – дрянь. Мне тебя даже жалко, милая. Сколько лет вы встречались? Около пяти? Теперь понятно, почему ты стала поехавшей, – усмехнулась она. – После стольких лет рядом с этим двуличным вантузом.

– Не говори о нем, Журавль, – предупредила Лескова с тихой угрозой. – И Катеньке не забудь сказать, чтобы готовилась к ответу.

Она, наконец, перевела глаза с отражения на Нину. Их взгляды встретились.

– Твоя Катенька – его очередная игрушка. На месяц, два или на год. В твоих интересах защитить ее. Мне надо вернуть Дракона. Тебе – помочь подружке. После Дракона сложно прийти в себя, – прошептала Алина, и Нинке стало не по себе. – Справиться ли Катенька с этим?

– Как ты заботишься о моих друзьях… Я растрогана. Стоп, Лескова. Ты мне предлагаешь сделку?

Алина улыбнулась уголками губ.

– Не заставляй меня думать, – ухмыльнулась Нина.

– А ты не так безнадежна. Да. Сделку.

– О'кей. Ты пытаешься рассказывать о своей невероятной настоящей любви к Тропинину. Я бы, может, и поверила, но ведь в похудении тебе помогали оба братика, – подмигнула Ниночка, используя информацию о Кирилле, которую узнала от Радовой. – Кто из них лучше: Антон или Кирилл? Или Кирилл заменяет тебе Антона? – в голосе Нины слышался яд.

Ответа Нина не получила – Алина с размаху ударила ее по щеке.

– Не смей говорить обо мне своим грязным языком, – прошипела Лескова.

Кажется, Журавль только этого и ждала. Она молнией бросилась на Алину, ударив по скуле и вцепляясь в волосы, и повалила ее на кафельный холодный пол. Лескова, впрочем, не испугалась, и уже в ее пальцах виднелись белые волосы.

Журавль оказалась сверху, сидя на животе Алины, та попыталась сбросить с себя столь тяжелую ношу – и девушки покатились по полу, что характерно, совершенно молча, точно зная, что не стоит привлекать внимание посторонних к своим разборкам.

Хоть Лескова и была сильной и проворной, но Нинка все же оказалась сильнее и вновь очутилась сверху, попытавшись схватить Лескову в захват – правда, ничего не получалось из-за обтягивающего платья, да и соперница крепко вцепилась в ее волосы, а потому голову блондинке пришлось склонить к Алине, дабы не лишится прядей.

Обе девушки не слишком хорошо соображали, что делают. Обоюдная ненависть пьянила почище алкоголя.

На какое-то мгновение они обе замерли.

– Отпусти меня, – прошипела Алина, морщась от боли.

– Бегу, – выдавила тяжело дышащая Нинка, – трусы на ходу роняя…

– Я твои трусы сейчас запихаю тебе в рот, – пообещала зловеще Лескова, пытаясь вырваться – не получалось.

К чему бы привели столь сильные, почти яростные объятия, осталось загадкой, ибо дверь в туалет неожиданно открылась, и на пороге появились девушки – те самые, из компании глядевших на Алину и Нину молодых людей. Фразу про трусы они расслышали и в обалдении уставились на лежащих на полу Лескову и Журавль. В глазах подруг они страстно обнимались прямо на кафеле.

– Ой, продолжайте, – пролепетали девушки, неправильно поняв ситуацию.

– Что там? – заглянули в женский туалет и парни, сопровождающие их – мужской находился напротив.

– Да тут… – растерялись девушки, не зная, что ответить, зато молодые люди тотчас все поняли. Раздались удивленные голоса и смех.

Нина и Алина же как-то мгновенно отлепились друг от друга – растрепанные, тяжело дышащие, злые. У Алины саднило скулу – все-таки Журавль здорово ударила ее, наверное, до синяка, у Нины было порвано платье в двух местах: на юбке появился впечатляющий разрез, а декольте стало слишком уж откровенным. Да и губа была разбита.

Алина стрелой устремилась к выходу.

– Пошел вон, – грубо оттолкнула она рыжеволосого парня. Тот только присвистнул.

– Что глаза ломаем? – раздраженно осведомилась Нина, тяжелым взглядом окидывая всю компанию. Настроение у нее было хуже некуда. Второй раз они сцепились с Лесным Чудовищем, и второй раз их обламывают. Ну, хоть на видео никто не снимал, и то хорошо. А наподдала Лесковой она знатно.

– Извините, – вновь стали оправдываться девушки, так и не поняв, что это была всего лишь драка. – Мы в туалет хотели. Много выпили и…

– Без подробностей, – скривилась Журавль, рассматривая себя в зеркале.

Волосы она быстро привела в порядок. Лицо – тоже. А вот с платьем было проблематичнее. Пришлось заколоть места, где ткань порвалась, булавками, дабы не выглядеть откровенно провокационно.

И после гордой походкой, не обращая ни на кого внимания, Ниночка направилась к барной стойке, решив «накидаться», как говорила Ирка.

Настроение у нее было гаже некуда.

Девушки проводили ее удивленным взглядом и разошлись по кабинкам.

– Тут так и занято? – удивленно спросила одна из них спустя несколько минут.

– Какая разница, – пожала плечами ее подруга. – Пойдем к парням.

Едва они ушли, как кабинка распахнулась и из нее вышла довольная Веста. Она даже и не думала, что станет свидетелем такой сцены.

«Чокнутые девки», – подумала Веста с ухмылкой, вышла из туалета и, обогнав подруг, скрылась в густой толпе.

Девушки же, вернувшись к друзьям, долго обсуждали увиденное, и черноволосый парень в солнцезащитных очках услышал много всего интересного. Подозрения его подтвердились – к большому восторгу, и вскоре его усилиями всю тусовку облетели невероятные слухи о новой ступени во взаимоотношениях Алины Лесковой и Нины Журавль.

* * *

Ниночка расположилась за барной стойкой, злая на весь мир, задумчиво глядя в ярко-голубой фирменный коктейль и мешая его трубочкой. Изредка ее губы беззвучно шевелились, словно она шептала слова проклятия. На хорошеньком лице поселилась мрачная тень. В глазах разлилась ярость, делая их еще более яркими.

Бармен посматривал на Нину, явно считая, что клиентка не в себе, но ничего не спрашивал.

Журавль пила, о чем-то думая и болтая босой ногой в воздухе. Пока она шла к бару, умудрилась запнуться, вновь подвернуть ногу и теперь вдобавок ко всему еще и хромала. Ее туфли гордо стояли на соседнем стуле.

Еще пара бокалов – и Нинка вдруг сделалась совершенно иной: мягкой, милой, послушной и податливой. Она уронила белокурую голову прямо на стойку и принялась разговаривать сама с собой. Бармен и туфли выступили в роли вынужденных слушателей.

Сначала Ниночка рассказывала о том, как здорово она отдыхала на море, и какие ракушечки там она нашла, как бегала по голубеньким волнам, после зачем-то переключилась на мультик про пони, обстоятельно поведала о каждом из героев, а затем стала жаловаться на Матвея, который хитростью поцеловал ее.

– И я ему поверила, – хныкала она, подперев щеку кулачком, – пришла, а он стал меня целова-а-ать, представляешь? Целовать, – она почмокала губами в воздухе, – и все такое…

– Что – такое? – спросил порядком уставший сотрудник клуба.

– Ну, такое, – сложила на груди ручки лодочкой Ниночка, и взгляд бармена в который раз уцепился за неоднозначно порванное платье.

«Приставал к ней кто-то, что ли?» – подумал он, решив, что клиентка пала жертвой чьего-то гнусного домогательства, а после решила напиться. Да и немудрено – девка красивая, на таких всегда западают уроды.

– Ты его знаешь? – осторожно спросил он. – Напиши на него заяву.

– Заяву на Матвейку? – похлопала глазами Нина. – Что такое заява, зайчик?

– Заявление. В полицию. Раз он приставал к тебе. Вот что за придурок? – посетовал бармен. – Аж платье порвал.

– У меня везде платье порвано, – сказала тоненьким голосочком Нина и продемонстрировала разрез на бедре, заставив бармена сглотнуть. И вдруг заплакала, жалея и себя, и наряд, и вообще всех на свете. Приступ алкогольной доброты захватил ею полностью.

Она пыталась обуться и плакала, рассказывая туфлям, как ужасен этот мир.

– Вот животное, – покачал головой парень за стойкой. – Слушай, тебе бы домой, а? Ты уже порядочно выпила.

– Домой? – задумалась Нина. – Домо-о-ой, – протянула она и всхлипнула еще горше.

– Что такое? – появился за стойкой еще один работник клуба, порядком уставший от клиентов и шума.

– Да вот девчонка напилась, – шепотом поведал ему бармен. – Тип к ней какой-то приставал жестко. Видишь, все платье порвано?

– Домо-о-ой, пора домо-о-ой, – пропела Ниночка, ничего не слыша. Мысли ее приятно путались. Клонило в сон.

– Тебе точно пора домой, – согласился бармен.

– Отвези меня домой, милый, – заявила она, глотая крупные редкие слезы, которые стекали вместе с тушью по щекам.

– Сама не доедет, ей бы такси, – шепнул коллега. – Или чтобы приехали за ней.

– Ты адрес свой помнишь? – вздохнул бармен, порядком ошарашенный, что успел стать «милым».

– Ниночке нельзя домой, милый, – выдала девушка сквозь слезы. – Папочка будет ругаться. Пусть Ниночку заберет ее парень.

– Позвони ее парню, – посоветовал бармену коллега. – Пусть за своей девчонкой приезжает. У нас и без нее проблем хватает.

– Вы такие милые! – громко сообщила в это время Журавль и схватила бармена за руку. – Бедненький, – посмотрела она ему в лицо, – ты такой страшный. Но я тебя все равно люблю!

И она засмеялась весенним колокольчиком. Молодые люди переглянулись.

– А ты можешь позвонить своему парню? – спросил коллега бармена. – Где твой телефон?

– Вот мой любименький телефончик, – с грохотом выложила его на стойку Нина из сумочки. У нее задрожали губы. – Я хочу домой, – вновь приготовилась она плакать.

– Скоро поедешь, – пообещал бармен и принялся искать номер гипотетического парня, дивясь странному списку контактов. Кто там только не встречался! И Косорылая, и Умертвие, и Туповозка, и Земноводное, и даже Лицо Клизмой, которые затерялись среди обычных имен и фамилий.

– У нее тут тысяча контактов, – раздраженно бросил бармен, которому Журавль уже порядком поднадоела – даром, что красотка, но с головой проблемы. – Где тут ее парень? Эй, – потормошил он по плечу Ниночку, которая начала засыпать. – Как твоего парня-то зовут?

– Рыло, – пробормотала она.

– Что за Рыло? – почесал затылок бармен.

– Может быть, какой-нибудь Рылий? – предположил его коллега.

– Издеваешься? – раздраженно буркнул бармен. – Что за имя такое? И вообще, донской рылей – это музыкальный инструмент вроде бы…

– Может, его в честь инструмента назвали, – не прекратил подшучивать второй парень. – После того, как моего племянника назвали Цезарь, я уже ничему не удивлюсь.

– В честь салата? – усмехнулся бармен, листая записную книжку в телефоне.

– В честь салата, да, с креветками. В честь императора, вестимо. Так что у нас в семье растет Цезарь Петрович.

– Нашел! Есть! – радостно воскликнул бармен и тотчас замолчал, оглядевшись по сторонам – клиентов рядом не было. – Есть у нее в записной книжке некто Рыло С. Сейчас позвоню. Пусть забирает свою ненаглядную.

И бармен с легким сердцем и без задних мыслей, несмотря на очень позднее время, стал названивать таинственному Рылу С. Ответил неведомый Рыло С. не с первого раза.

Голос его был хриплым и недовольным. И каким-то напряженным.

– Что надо? – спросил он грубо.

Бармен прокашлялся.

– Рылий, тут ваша девушка…

Его коллега покрутил пальцем у виска, но было поздно.

– Что? – тихо, но с угрозой спросил Келла – Рылом С. мог оказаться лишь он. – Ты как меня назвал?

– Извините, она сказала, что вы – ее парень, – поспешно добавил бармен.

– Кто – она? – зло осведомился Келла, давно уже удаливший номер Ниночки из телефона, поддавшись внутреннему порыву.

– Ваша девушка, – вздохнул бармен и глянул на спящую Ниночку.

– Какая девушка, мать твою?! – заорал барабанщик «На краю» и вскочил на ноги.

Девушка, оставшаяся на кровати, удивленно посмотрела на полуобнаженного парня снизу вверх, но промолчала. На ее лице был написан восторг от столь тесного общения с любимым музыкантом.

Келла только что уединился в комнате с очаровательной фанаткой, с которой познакомился сегодня у Фила и Рэна в доме. То, как он глупо поступил утром с Вестой, Келла в полной мере осознал лишь вечером, когда вполне себе естественное желание остаться наедине с какой-нибудь привлекательной особой женского пола достигло своего пика. И вот он вроде бы закадрил классную девчонку, увел в пустую темную комнату и только-только приступил к объятиям и поцелуям, как стали раздаваться настойчивые звонки – один за одним. Пришлось взять трубку. И какой-то смертник стал называть его Рылием и нести дичь.

– Высокая красивая блондинка в синем платье, – отчеканил бармен. – Совершенно нетрезвая. Называет себя Ниночкой. Вы не могли бы забрать свою подругу из нашего заведения? – и молодой человек озвучил адрес клуба.

– Пошел ты, – мигом понял Келла, про какую такую нетрезвую блондинку Ниночку говорят ему по телефону. Он моментально завелся, и всяческий интерес к симпатичной полураздетой девушке, которая продолжала смотреть на него влюбленными глазами, пропал.

– Вы ее заберете? – скрипнул зубами бармен и был послан в крайне далекие земли.

– Пиастры! – голосом противного попугая выкрикнула Нина и вновь уронила голову на руки.

– Бедная девушка, – вздохнул бармен, которому хотелось обматерить ее тупого парня в ответ, но сделать этого на работе он не мог. – Столько всего пережить, еще и Рылий кинул.

– Слышь, ты, чмо, – отрывисто сказал Келла. – Я приеду только ради того, чтобы надрать тебе твой сморщенный зад.

И он бросил трубку.

– Вот придурок! – начал возмущаться бармен, а его коллега только смеялся. – Что за быдло! Почему всегда таким свиньям достаются такие девушки, – кивнул он на Нину. – Чего с ней? Уснула? Вот черт! И куда ее девать? Этот ее Тупорылий не приедет.

– Звони тому, с кем девочка последним разговаривала, – дал новый совет второй парень. – Пусть забирают. Не будешь же ты с ней нянчиться. Твоя смена скоро кончается.

Бармен вздохнул и покорно набрал последний номер, который значился как «Мистер Бица». Бица, видимо, происходило от слова «бицепс».

Мистер Бица оказался не в пример приветливее Рылия и пообещал приехать через полчаса.

Однако Матвей – последним с Ниночкой разговаривал именно он, опоздал. Минут через двадцать в клуб все же приехал Келла: в джинсах и рубашке с капюшоном, который закрывал синие волосы. Следом за ним беспечно шагал Рэн, которому было дико смешно – он и привез друга в клуб.

Келла, решив, что над ним изощренно измывается стерва Журавль, не выдержал и сорвался с места, а Рэн, ради интереса, потащился следом и всю дорогу, пока барабанщик дико ругался, ржал. Он же отговорил своего разгоряченного товарища не брать с собой в клуб биту. «Не пропустят», – стало единственным веским доводом.

Увидеть действительно спящую на барной стойке Ниночку Келла даже как-то и не ожидал. А она сладко спала, положив голову на скрещенные руки. Белые волосы разметались по спине в творческом беспорядке.

Нина сладко сопела и улыбалась, зажав в одной руке каблук туфли.

– О, вы, должно быть, Матвей? – улыбнулся бармен, который успел выяснить, как зовут Мистера Бицу.

– Это Рылий, – вежливо пояснил из-за спины друга Рэн и, удостоившись грозного взгляда, вынужден был замолчать, смеясь почти беззвучно. Происходящее его забавляло.

Келла подошел к Журавлю, как к бомбе замедленного действия, словно опасаясь, что она в любой момент сможет рвануть. И дотронулся с крайне брезгливым видом до ее плеча. Естественно, Ниночка просыпаться и не думала. Келла потыкал ее в спину – никакого эффекта.

– Она не просыпается, – опасливо сообщил бармен, подумав, что охрана – полные идиоты, раз пропустили в заведение этого мужлана в капюшоне.

– Проснется, – кровожадно пообещал Келла и потряс Ниночку так, что она едва не свалилась со стойки. Безрезультатно. Зато он, наконец, увидел ее заплаканное лицо со следами потекшей туши, разбитую губу, какие-то странные царапины на руках и в довершение всего – порванное платье.

Выглядела Нина беззащитно и трогательно, и вдруг Келла почувствовал себя ужасно усталым. Рука его сама собой потянулась к ее волосам, и парень с каким-то иррациональным страхом отдернул ее.

– Что с ней? – удивленно спросил он, понимая, что дело не чисто.

– Сложно сказать, – пожал плечами бармен.

– Говори, как есть, – потребовал синеволосый.

– Это не я, – сразу решил откреститься тот – слишком уж у парня в капюшоне глаза были злые.

– А кто? – встрял Рэн, который любил задавать для прикола тупые вопросы.

Бармен же занервничал.

– Откуда мне знать?! Она пришла, хромая и несчастная, в своем разодранном платье, напилась, расплакалась, рассказала, что к ней приставал какой-то тип, – понял все совершенно иначе работник клуба. – Вашей девушке нужна помощь. Мне кажется, у нее серьезная психологическая травма, – поделился еще одними своими мыслями бармен.

Бармен говорил, а Келла считал удары сердца. Он вдруг резко осознал, что кто-то причинил Нинке вред. И хотя она и была Королевой стерв, но все же оставалась девушкой – слабой, беззащитной, хрупкой.

Он никогда не бил женщин и не принуждал ни к чему. Не хочет – не надо. Не нравится – ее проблемы.

Но так думали не все.

И тот, кто приставал к Журавлю, считал, что вседозволенность – его конек.

Глаза застелила мутная пелена, в висках стучал отбойный молоток, в душе бушевала гроза, и молнии били наотмашь прямо в сердце.

– Ты в порядке? – озадаченно спросил Рэн, видя, что друг сжимает кулаки.

– Я его убью, – вдруг сказал тот.

– Кого?

– Того, кто к ней приставал.

– Не надо, – запротестовал гитарист. – Я хочу всемирной славы, а если ты кого-нибудь убьешь, тебя посадят и НК развалится. И вообще, чувак, очнись, это же твоя Демоница.

– Ключевое слово – моя, – обронил Келла и взвалил Ниночку на плечо. – Уходим.

Вот так он и вышел на улицу с Журавлем на руках, испытывая острое чувство дежавю.

Ночь, клуб за спиной, бесчувственная блондинка на руках… Только тогда было весело, а сейчас он был растерян и зол. Так зол, что виски горели.

Зол на этого ублюдка, которого был готов разорвать руками, на Демоницу, которая позволила так обойтись с собой, а потом просто напилась, на самого себя. Да какого черта он вообще беспокоится о ней?!

Но какой бы стервой ни была Журавль, никто не имел права так с ней поступать.

– И что теперь? – осведомился Рэн, который шел следом за другом, держа в руках туфли Журавля и что-то весело насвистывая. Кажется, ситуация его порядком забавляла. И праведного гнева друга он не разделял. – Пойдем искать хулителя чести госпожи? Я буду его держать, а ты чистить ему рыло. Пардон, дружище, – хмыкнул он и был послан в дальнее пешее путешествие.

Синеволосый был так разгневан, что Рэн даже не стал говорить ему пару заранее подготовленных колкостей.

– Подгони тачку ко входу, – велел ему Келла.

– Да, босс, конечно, босс, ваш покорный слуга все сделает, – отвесил шутливый поклон другу темноволосый парень. Если Келла был в капюшоне, то Рэн – в кепке и в очках, не солнцезащитных, а обычных, с массивной темной оправой, но без диоптрий. О том, чтобы их не узнали, приходилось думать постоянно.

– И давай быстрее. Тяжело, – проворчал Келла.

– Ты же сильный, – встал в позу культуриста Рэн, подняв руки с туфлями вверх и напрягая мышцы, демонстрируя несуществующие бицепсы. – Крепись, чувак! А лучше положи ее на асфальт, – посоветовал он и под прищуренным взглядом друга скрылся на стоянке, где бросил машину.

Келла вздохнул, поудобнее взяв свою ношу. Как бы он ни ненавидел эту наглую высокомерную взбалмошную девицу, как бы она ни топталась на его гордости и мужском самолюбии, как бы ни издевалась, он все равно не мог ее ударить.

Она – смогла. А он – нет.

«Я мужик», – с долей ехидства подумал Келла и заботливо поправил импровизированный разрез на платье Нины. Едва парень только представил, как кто-то пристает к ней, разрывая ткань платья, ударяя по губам, хватая за волосы, как он непроизвольно сжал челюсти, как его обжигало непонятной бессильной ненавистью.

Через минуту черная машина остановилась около синеволосого и тот, бережно уложив Ниночку на заднее сиденье, сел рядом, так, что ее голова покоилась на его коленях. Выглядела при этом девушка так женственно и беззащитно, что Келла только сглотнул. Все его боевое настроение, задор и желание показать ей, где раки зимуют, исчезли.

– Чем пахнет? – подозрительно спросил с переднего сиденья Рэн, громко театрально принюхавшись.

– В смысле? – не понял Келла, который пытался понять, что теперь делать.

– Не чувствуешь? – повернулся к нему друг. – Серьезно?

– Не чувствую, – нахмурился барабанщик, который не мог оторвать взгляда от лица спящей пьяным сном девушки: алые губы ее были чуть приоткрыты, на лицо налипли светлые пряди.

– Странно. Этот зловонный запашок… Ваниль, все провоняло ванилькой, – объявил Рэн. – Рылий, вы чувствуете?

– Если не заткнешь пасть, будешь чувствовать запашок крови – своей, – серьезно пообещал Келла, у которого на время отключилось чувство юмора.

– Нервный какой. Куда едем, шеф? – забыв пристегнуться, завел мотор Рэн.

Келла задумался. Отвезти ее домой? Или закинуть к подружке? А, может…

– Ко мне, – решил он.

– Долго соображал, – хмыкнул Рэн, нажимая на газ.

Автомобиль рванул вперед, и Нинка чуть не свалилась – синеволосый едва успел удержать ее.

– Аккуратнее веди, придурок, – рявкнул он.

– Как могу, так и еду, – огрызнулся водитель.

Рэн машину водил в достаточно специфической манере: очень неровно, быстро, резко, с заносами, вечно кого-то подрезая и неожиданно тормозя. По меткому выражению Фила, его брат водил, «как идиот на летней резине по гололеду».

– Ты это своим девкам говорить будешь, – никогда не страдал особым наличием манер синеволосый, который отчего-то занервничал еще больше. Демоница и так повреждена, а они ее сейчас вообще угробят. Вот весело будет. Ее сдвинутый папаша устроит ему пару десятков кругов ада.

– Я так ментам говорю, – хмыкнул необидчивый Рэн, прилично разгоняясь по свободной в темное время суток дороге.

– Плевать, что и кому ты говоришь, – отмахнулся Келла, который чувствовал себя крайне странно. – Просто не угробь меня и Королеву.

– Ты меня пугаешь, – сообщил ему Рэн.

Казалось, он отлично понимал, что чувствует его друг и коллега, однако состояние Нины его совершенно не трогало – и дело было не в том, что один из гитаристов «На краю» был черствым, жестким человеком. Просто он видел куда более страшные вещи – действительно страшные, а потому обладал толстой шкурой и иногда казался кому-то бездушной сволочью. Его не трогали бездомные щенки, душу не щемило при просмотре слезливых фильмов, он принципиально не подавал милостыню, считая это полным разводом. Рэн любил циничные шуточки, черный юмор и отлично чувствовал себя за маской парня-рубахи с веселым нравом и позитивным драйвовым настроем. Впрочем, отчасти он таким и был.

– Я сам себя пугаю, – нахмурившись, признался Келла, все-таки разрешив себе прикоснуться к лицу спящей Ниночки – убрал прядь волос. По пальцам словно током ударило, и парень мысленно выругался. Ему дико не нравилась собственная реакция на эту стерву.

Почему женская беззащитность так сильна?

– Любовь и все дела? – спросил Рэн, и хотя голос его звучал весело, как обычно, по-разгильдяйски, карие глаза были серьезными.

– Какая любовь? – поморщился Келла, с трудом подавляя в себе вполне естественное желание поцеловать девушку – его останавливало только то, что она спала. Приоткрытые губы казались соблазнительными.

– А что же? – полюбопытствовал Рэн.

– Она же Демоница. Естественно, одержимость, – буркнул барабанщик.

– Что мне нравится в нашем дядюшке Келле, так это то, что он не врет себе, – хмыкнул Рэн, лихо крутанув баранку и едва ли не дрифтуя.

– Скотина, я сейчас сам за баранку сяду, – прошипел синеволосый зло.

– Сиди ровно со своей царевной, – весело отвечал Рэн.

Однако никуда сесть ему не удалось – за очередным поворотом их остановили удобно спрятавшиеся в кустах представители правопорядка.

– Засада, – огорчился Рэн и, не дожидаясь, пока инспектор подойдет к машине, вылез на улицу с документами.

– Придурок, – проворчал Келла и перевел взгляд на лежащую на его коленях Нинку. Во сне она была настоящим белокурым ангелом.

Он зачарованно смотрел на тонкое спокойное лицо, на разметавшиеся светлые волосы, не в силах оторвать взор. Тот, правда, как-то быстро переместился куда-то в район разодранного на груди платья, скрепленного булавкой, а после – на соблазнительный вырез на бедре. Келла провел рукой по этому самому разрезу, касаясь загорелой кожи кончиками пальцев, и отчего-то плотоядно улыбнулся. Однако как-то быстро улыбка эта сошла с его лица, и он, одной рукой взъерошив волосы, второй попытался поплотнее запахнуть подол порванного платья.

С каждой секундой Келла все больше и больше мрачнел.

Не стоило приезжать в клуб и забирать ее. Проблемы Журавля – не его проблемы. Почему он должен теперь с ней таскаться? Ведь придет в себя и устроит истерику. Обвинит, что приставал. Надает опять по морде. А вдруг он не стерпит и…

А может, ее сейчас высадить где-нибудь?

Или оставить под дверью квартиры, позвонить и свалить, чтобы не объясняться с ее папашей.

А может, обратно в клуб? Или найти ее качка – при мысли о нем Келла только зубами скрипнул.

А может быть это сделал он.

Келла распалял сам себя все больше и больше.

Однако что делать с девушкой, он так и не придумал, ибо Ниночка неожиданно распахнула глаза – голубые-голубые, чистые и наивные. По крайней мере, так казалось синеволосому.

Он тотчас напрягся, не зная, какой реакции ожидать от Журавля.

– Какой сон, – проговорила она тихо, нежно, улыбаясь и протягивая вдруг руку к его лицу. – Это ты? Это ведь ты…

Кончики ее пальцев коснулись его подбородка, и Келла даже не стал спихивать Нинку со своих колен.

– Я хотела увидеть тебя во сне, – голосом тонким и звенящим, как хрустальный колокольчик, поведала Ниночка. – И вот ты приснился.

Келла, не понимая, прикол это или же Журавль до сих пор под волшебным воздействием алкоголя, криво улыбнулся.

– Ну, типа, я, – хрипловато отвечал он. – Чего хочешь?

Девушка не отвечала, глядя на него с какой-то совершенно неземной радостью и счастливо улыбаясь. Пальцы ее пробежались по щеке и поглаживали теперь скулу. Приятные прикосновения, только отчего-то сердце заныло.

– Что надо? – с недоверием спросил барабанщик, сглатывая.

– Рылий, – вполне отчетливо сказала Ниночка все тем же нежным голосом. – Поцелуй меня?

– Зачем? – с глупой ухмылкой спросил Келла.

– Я хочу, – прошептала Ниночка и первой потянулась к нему.

Синеволосому ничего не оставалось делать, кроме как наклониться и выполнить просьбу дамы, которая сидела теперь на его коленях.

Этот поцелуй вышел гипнотизирующе нежным и осторожным. Словно был детским – почти невинным, воздушным.

Поцелуй-сказка. Поцелуй-нежность. То ли первый, а то ли последний.

До того, как поссориться, эти двое целовались иначе: с напором, жаром, до легкой приятной боли в губах и стука пульса в висках. А сейчас все было совсем иначе: их губы касались друг друга медленно, осторожно, ласково… Не изучающе и не изнуряюще друг друга – кто быстрее сдастся? – а бережно, почти опасливо.

Легкий романтический поцелуй вызывал не желание обладать друг другом или показать друг другу, кто главный, а совершенно иные эмоции: слабую горечь от взаимного поражения, сожаление и неожиданную нежность.

Нина прижималась к его груди, положив руку на плечо, а он целомудренно держал ладонь на ее спине. Поддавшись странному порыву чувств – не привычно огненно-обжигающих, а больше теперь похожих на легкий ветер, уносящий прочь обиды, Келла стал касаться губами ее щек, лба, линии волос, понимая, что безумно соскучился, но не собираясь и сейчас признаваться в этом. Он настолько погрузился в эти новые чувства, что не сразу заметил, как ладонь Нины безвольно соскользнула с его груди.

– Воу-воу-воу, да тут салон для взрослых, – неожиданно уселся на свое место Рэн, вернувшийся от полицейских. И Келла тотчас отстранился от Журавля.

– Слушай, чувак, она же спит, – продолжал, обернувшись, Рэн. – Не приставай к ней, а? Серьезно, тупо как-то.

Синеволосый выругался.

– Она не спала, – весьма озадачился он и потормошил заснувшую на его руках девушку за плечо. – Эй, просыпайся. Просыпайся, говорю. Вот черт!

Флер очарования куда-то испарился. И озадаченный синеволосый вновь начал закипать.

Заснула на таком месте, стерва! Ну, специально же!

Рэн крайне неодобрительно посмотрел на друга.

– Давай-ка, отвезем ее к нам, – серьезно предложил он. – Я тебя с Ниной оставлять боюсь. Фиг знает, что ты с ней решишь сделать наедине. Ты не подумай, мне на твою деву прекрасную плевать с высокой колокольни. Но если на тебя статеечку повесят, у группы будут проблемы. А нам бы завтра просто улететь отсюда…

– Захлопнись, а? – прервал друга обозлившийся Келла. – Какого ты тут вообще тявкаешь?

– Я хочу помочь, чувак, – поднял руки вверх Рэн.

– Она сама сказала меня поцеловать! Она не спала!

Ниночка так и не открывала глаз, зато поуютнее прижалась к Келле, потерлась щекой о его грудь. Кажется, ей очень удобно спалось.

Парень состроил страдальческое лицо, пытаясь прогнать прочь мысли о том, что ему безумно приятно чувствовать эту девицу рядом.

Нет, он просто разрешает ей быть сейчас около него.

– Едем? – весело спросил водитель.

– Трогай. Кстати, приятель, – почти тут же остыл эмоциональный барабанщик. – Что с ментами?

– Штраф выписали, – равнодушно отозвался гитарист.

– Как у тебя только права не отобрали, – хмыкнул Келла.

– У меня их и нет, – поведал ему правду друг. – Их у меня уже отобрали.

– Только не говори, что у тебя права Фила, – недоверчиво уставился на него Келла.

– Ты сам сказал, – широко улыбнулся Рэн. – Утром подложу ему обратно. Он пока все равно с теми девочками развлекается. Я, кстати, на права так и не сдал, – признался он, пытаясь ехать более ровно. Получалось это у него не слишком хорошо. Гитарист словно все ямы и кочки на дороге собрал. Если бы не высокая подвеска, им бы явно пришлось туго.

Синеволосый оглушительно расхохотался, не боясь разбудить Нинку, волосы которой машинально гладил, сам этого не замечая.

– А права как получил? – заинтересовался он.

– За меня Филиппок сдал, – жизнерадостно отвечал Рэн. Брат, в отличие от него, водил аккуратно и тихо, не нарушая правил и не превышая скорости. – С первого раза, удачливый ублюдок.

Парни, болтая, поехали дальше. И Келла не раз и не два ловил себя на довольно странных мыслях. Ему даже пришло в голову, что сейчас он сможет отомстить ей за все унижения и за те пощечины. Скажем, разденет ее, уложит в кровать и сделает улетные горячие фоточки, а потом будет шантажировать ее ими. Или утром с довольной лыбой скажет, что им с Рэном безумно понравилась ночь с ней, заводной девочкой. Или…

Однако едва только Келла переводил взгляд на мирно спящую Ниночку, все эти нехорошие мысли мигом испарялись из его головы, оставляя лишь странную болезненную нежность, которую парень совершенно не хотел признавать и сам себе внушал, что это жалость. А когда Нина вдруг что-то пробормотала тихо – что-то, весьма напоминающее его настоящее имя, синеволосый вдруг точно понял, что никаких гадостей этой девушке сделать не сможет. И ему еще больше захотелось узнать, что за урод приставал к ней, а потом найти и поучить его хорошим манерам.

Когда они добрались до дома Келлы, и автомобиль только-только затормозил, синеволосый выдал:

– Я передумал.

– Чего? – удивился гитарист НК. – Что ты там передумал?

– Не хочу ее к себе домой.

– Капризничать изволил? – рассердился Рэн.

– Нет, – мотнул головой Келла. – Просто… Не надо ее ко мне.

– А-а-а, – догадался друг и понимающе кивнул. – Боишься, что не выдержишь и продолжишь дело того чела, который на малышке платьице порвал?

– Типа того, – криво усмехнулся Келла, хотя боялся он совершенно не этого.

Он еще все-таки был – как сам считал – в добром здравии, дабы контролировать свои поступки и желания. Опасался он совершенно другого. Того, что останься с ним на всю оставшуюся ночь эта ведьма, она окончательно околдует его. А просить прощения и все такое он не намерен. Он не тряпка. Не подкаблучник. И не даст Королеве больше унижать себя.

– И куда мы ее денем? – спросил Рэн.

– Давай, в парке оставим на лавке, – предложил Келла, мотнув головой влево – слева от жилого комплекса как раз находился парк с высокими деревьями и многочисленными дорожками. В ночи он казался черным и зловещим.

– Ты дурак, Синий? – внимательно посмотрел на него друг. – Забавная, конечно, месть. Но ее там, по-моему, местные гоп-стоперы не только обчистят.

– Твоя правда, – вынужден был признать барабанщик. Он пытался не глядеть на Журавля, с ненавистью чувствуя, как плавится от мерзких непонятных чувств его железное сердце. – К вам ее не потащу. Не хочу, чтобы вообще помнила про меня.

– В отель? – предложил хитрый Рэн.

– Идея, – оживился Келла. – Есть что поблизости?

– Это ты тут живешь, а не я, – хмыкнул гитарист. – Должен знать.

– Да я тут почти и не бываю, – нетерпеливо мотнул головой Келла.

В результате отель пришлось искать через Интернет.

Поблизости нашлось несколько частных гостиниц. И уже спустя полчаса в номер одной из них входили Рэн и Келла с Ниночкой на руках. Получилось так, что номер был хоть и двухместным, но класса «люкс», и барабанщику пришлось хорошенько раскошелиться за то, чтобы снять его – других свободных в наличии просто не было. Сверху пришлось добавить парню-администратору на ресепшн – дабы тот зарегистрировал номер без паспорта, на поддельное имя.

– Неплохой номерок, – Рэн, которого ситуация крайне развлекала, с размаху плюхнулся в мягкое кресло.

Келла уложил Нинку на огромную мягкую двуспальную кровать с белоснежными простынями.

– Неплохой, – согласился он. – Но не понимаю, зачем отваливать огромную сумму денег, если можно остановиться в хостеле.

Синеволосый не то, чтобы был жадным – чаще наоборот, но умел обходиться малым. Когда он еще до того, как играть в группе «На краю», путешествовал по стране, всегда так и делал – останавливался в хостелах или вообще у друзей, да и на каком-нибудь вокзале мог спокойно заснуть.

– У тебя психология нищеброда, – ухмыльнулся ехидный Рэн.

Келла тотчас запульнул в него подушку. Честно говоря, он устал – морально более всего. Хотя и таскать Журавля туда-сюда было тяжело.

– А что? – ловко поймал ее гитарист. – От жизни надо брать все. У тебя философия бродяги, чувак. Ты в восторге, когда у нас турне. Все эти перелеты, переезды, дороги – это же твое, да? Весь мир – дом?

Он пытливо, словно издеваясь, взглянул в лицо друга. Келла отчего-то улыбнулся и уселся в кресло напротив – теперь парней разделял лишь журнальный стеклянный столик, на который синеволосый без зазрения совести положил ноги.

– Не-а, – возразил он уверенно. – У меня есть дом. Далеко отсюда. Но есть. Не навязывай мне свои тупые мысли.

Рэн улыбнулся.

– Ты такой умный. Так ловко меня раскусил, приятель.

– Я еще и треснуть тебя по морде могу не хило, – сообщил барабанщик.

– Охотно верю. О'кей, прощайся со своей красоткой. А я пока покурю. Вид отсюда неплохой, – с этими словами Рэн действительно скрылся на балконе. – Не заиграйся, – напутствовал он друга напоследок, и тот лишь показал ему кулак, мол, не трепи лишнего.

Номер располагался на пятом этаже, и вид с его балкона открывался довольно-таки неплохой – на реку, недавно построенный на противоположном берегу жилой комплекс и парк, прилегающий к нему. Ночью, правда, всей красоты не было видно, зато глаз радовали огни моста, мерцающие в черной воде.

Рэн достал сигарету, зажигалку и с блаженством затянулся.

Ночной свежий воздух холодил кожу. Ветер играл с волосами. Дым сигареты успокаивал.

Парень улыбнулся.

Он умел получать удовольствие от малого – пришлось научиться. И теперь, куря и глядя с высоты на реку, Рэн чувствовал себя не то чтобы счастливым, но наполненным энергией и вместе с тем умиротворенным.

В скором времени исполнялась мечта его брата – и, наверное, и его мечта тоже. Одна на двоих – почему бы и нет? Мечта – не девчонка, ею можно делиться. По крайней мере, Рэн готов был сделать это.

Келла оказался прав – не он был тем самым бродягой, которому нравились все эти дороги, перелеты и гостиницы, новые люди и спешка, суета и скорые саундчеки с вечными накладками. Таким человеком был сам Рэн. Ему доставляла удовольствие вся эта движуха: город за городом, клуб за клубом, новые впечатления и встречи с фанатами в местных музыкальных магазинчиках или квартирниках. Он заряжался энергией, когда они были в пути, и «стухал» на репетициях, хотя, конечно, отчаянно старался соответствовать уровню остальных музыкантов. Рэн знал, что он – самое слабое звено группы, да и вообще потащился в НК следом за братом, которому нужна была музыка – нужна, как глоток свежей воды. И хотя Рэн умел неплохо играть на гитаре, все же много репетировал, чтобы догнать остальных. Старательно, до изнеможения, зная, что не должен сдаться. И если сначала идея быть музыкантом – этаким свободным художником казалась ему странной, позднее Рэн так проникся ею, что начал получать немалое удовольствие от всего, что с ними происходило.

Может быть, он и не был выдающимся гитаристом, но отлично знал свои партии, старался не лажать и вносил в общее звучание что-то свое, особенное, свойственное лишь ему одному – что-то с двойным дном: заводное, но в то же время почти отчаянное.

А еще Рэн был ответственным, хотя казался таким же разгильдяем, как Келла. Недаром по просьбе Кея он столько часов проторчал у ресторана в ожидании Кати и не уходил – потому что обещал другу. И пока тот не позвонил, не уехал.

Быть не ответственным Рэн не мог – из-за Фила.

Огни в реке замерцали ярче.

Молодой человек в очередной раз беззвучно затянулся сигаретой, думая о чем-то своем. И услышал странный звук, похожий на приглушенный всхлип. Интереса ради парень, затушив сигарету, заглянул за тонкую фанерную перегородку на балкон соседнего номера, из окон которого лился теплый свет.

На балконе в плетеном кресле сидела худенькая девушка в ночной короткой рубашке. Длинные темные волосы, стянутые в высокий хвост на затылке, заплаканные глаза, миловидное узкое личико – она была хороша собой, но чем-то безумно расстроена.

– Что случилось? – с улыбкой спросил Рэн.

Девушка с испугом глянула на него и немедленно села прямо, словно боясь, что ее увидели в каком-то неподобающем виде.

– Все хорошо, – сказала она, спешно вытирая лицо. Голос ее был хриплым.

– Когда все хорошо – не плачут, – заметил Рэн.

– Я не плачу, – тотчас ответила брюнетка.

– Да ну? – прищурился музыкант.

Она молчала, и он продолжил:

– Я – Игорь. А тебя как зовут?

– Дина, – несмело отвечала та.

– Приятно познакомиться. Он не стоит твоих слез, Дина, – сказал все с той же улыбкой Рэн. Незнакомка подняла на него изумленные глаза.

– А откуда ты знаешь?.. – спросила она нерешительно и замолчала.

Молодой человек позволил себе усмехнуться – по-доброму.

– Девушки странные. Могут не плакать, когда им дико больно, но если дело касается Его, то рыдают взахлеб.

– Я не рыдала взахлеб, – пробормотала Дина.

– Я тихо поливала подушку слезами пару часов, – шутливо отвечал Рэн.

Не то, чтобы она ему понравилась, но отчего-то показалась интересной – этакой хорошей девочкой, которую можно было включить в игру. Правда, Рэн уже давно не играл – было некогда, а, может быть, вырос из этого развлечения. Кею тоже было особенно некогда играть во всю эту любовь, чувства и прочие глупости, однако Катя воистину его покорила. И устоять он не смог.

Повторять ошибки друга Рэн не собирался – он вообще был умным парнем, одним из тех, кто умеет учиться на промахах других.

– Поссорились? Бросил? Предал? – стал перечислять самые популярные причины девичьих слез музыкант, подставив лицо ветру, который все усиливался.

Дина вздохнула.

– Первое и третье, – зачем-то призналась она, глядя на свои руки, бессильно лежавшие на коленях.

– Сочувствую. Сильно его любишь?

– Сильно, – сказала она с неожиданным напором. – А он сам не понимает, что делает. Не мне портит жизнь, себе. Я стерплю, – вдруг добавила девушка, прикрывая длинной узкой ладонью рот, едва вновь не расплакавшись, но справившись с собой.

Эти слова показались Рэну ужасно знакомыми, и вся его насмешливость куда-то пропала.

– Когда у меня в жизни происходит жесть, знаешь, о чем я думаю? – спросил Рэн и сам себе зачем-то ответил:

– О том, что все пройдет. И это тоже. Изречение на кольце Соломона.

– Я слышала. Все пройдет… – повторила, словно пробуя слова на вкус, Дина и встала с кресла. Она подошла к перилам своего балкона. Между ней и парнем теперь было совсем небольшое расстояние – тонкая фанерная перегородка не в счет.

– Он – мой жених. Но сейчас резвится с той, которую называет первой любовью, – призналась Дина зачем-то, глядя бездумно на черную реку. Ее ладони легким движением легли на широкие перила, как на клавиши фортепиано. – Она использует его. А он творит такие вещи, которые испортят его будущее. Я хочу спасти его, Игорь. А он совсем-совсем ничего не понимает.

– Пока человек не одумается сам, его не спасти, – сказал Рэн, словно забыв, где находится, и перед глазами его замелькали картинки, о которых он бы хотел забыть навсегда. Их удалось прогнать усилием воли. – Но как только он протянет руку, ты сможешь вытащить его из болота.

– Он не понимает, что тонет.

– Сделай так, чтобы он это понял.

– Пытаюсь…

– Я вытаскивал, и ты сможешь, – сказал зачем-то Рэн и закурил вновь.

– Можно мне? – вдруг попросила Дина.

Парень удивленно глянул на нее, но все же протянул сигарету и чиркнул зажигалкой. Почему-то не думал, что такие хрупкие милые девочки, как Дина, курят. И, видимо, давно.

С минуту они курили молча – каждый на своем балконе.

– А знаешь, самое неожиданное, я уже простила его, – вдруг призналась девушка и посмотрела в лицо Рэна – незнакомца, который нарушил ее уединение. Глаза ее оказались неожиданно васильковыми.

– Кого любим – прощаем. За все прощаем. Но гнев-то в тебе живет, – заметил вдруг он. – Ты не похожа на смирившуюся.

Дина затянулась, и только после того, как выдохнула дым, ответила:

– Я не хочу смиряться. И те, кто тянет моего Кирилла на дно – ответят за это.

Голос ее был неожиданно тверд, и Рэну понравилось это. В девочке был характер.

– Так держать, Дина, – коснулся он ее туго стянутых в хвост волос. И она как-то даже благодарно на него взглянула.

– Ты долго еще? – раздался позади музыканта сварливый громкий голос Келлы, который, видимо, наконец, распрощался со своей Демоницей.

– Иду! – крикнул ему Рэн. – Жаль, телефончик у тебя не попросить, – улыбнулся он Дине. – Крепко любишь другого и все такое.

Она только улыбнулась, а волосы ее под новым порывом взметнулись вверх.

– Одолжишь?.. – вдруг попросила она, взглянув на сигареты, которые лежали на перилах балкона. – Мои кончились.

– Без проблем, – легко расстался с пустой наполовину пачкой парень.

– Спасибо, – улыбнулась Дина слабо. Возможно, она благодарила не только за сигареты.

– Хватит дымить! – вновь нетерпеливо заорал Келла и высунулся на балкон. Услышав его, Дина автоматически сделала шаг назад.

– Иду, не ори, – поморщился Рэн. – Пока, Дина! – заглянул он на соседний балкон и отсалютовал. – И это пройдет, – повторил он и подмигнул девушке.

– Пока, Игорь, – тихо произнесла Дина и юркнула в номер, не забыв ловко схватить пачку сигарет, в которую пальцы Рэна успели вложить бумажный прямоугольник – шуточную визитку, целую стопку которых когда-то презентовал ему брат.

«Дон Жуан XXI века, профессиональный ловелас Игорь. Эффективно и быстро завоевываю сердца. Результат 100 %! Гарантия! Качество! Безопасность! Позвони мне – и я тебя очарую, крошка», – было выведено черными важными буквами на алом фоне с сердечками.

Ниже шли телефон и электронный адрес современного Дон Жуана.

– Уже и тут себе девчонку нашел? – появился на балконе Келла, отчего-то злой, и взлохматил синие и без того растрепанные волосы.

– Тебе показалось, – спокойно отвечал Рэн, и только темные глаза его были хитрыми.

– Да ты что? – сощурился Келла, но махнул рукой и потребовал закурить. – Я свои сигареты в тачке оставил, – добавил он.

– У меня кончились, – отвечал Рэн.

– Да когда? – изумленно приподнял брови Келла. – Ладно, сваливаем. А то эта проснется, – явно имел он в виду Ниночку.

– А должна? – поинтересовался Рэн.

– Хватит задавать тупые вопросы, – недовольно пробубнил Келла. – Погнали.

– Погнали, – согласно кивнул Рэн, заходя в номер. – Ты свою Королеву там – не того? – зачем-то поинтересовался он весьма ехидным тоном и получил ощутимый тычок в бок.

– Я тебя сейчас – того, – прошипел Келла, и голос его был злой. – Так отфигачу битой, ходить не сможешь. И на гитарке играть разучишься.

– Да ладно тебе, – поднял обе руки Рэн, проходя мимо кровати, в которой в весьма живописной позе расположилась спящая Нина Журавль. Обнимая одной рукой подушку, она возлежала на белоснежных простынях в своем великолепном порванном синем платье, закинув длинную ногу на сбившееся одеяло – импровизированный разрез доходил до середины бедра, что крайне смущало Келлу и развеселило глазастого Рэна. Туфли Ниночки аккуратно стояли рядом с кроватью.

– Че пялишься? – пробухтел синеволосый, подталкивая друга к выходу.

– Может, фоток сделаем? – предложил тот. – Ты и она. Она и ты. Я сниму с нужного ракурса.

– Уймись, а? – не пришлась Келле идея по вкусу, хотя, положа руку на сердце, это было бы очень забавно.

– Она же тебе нравится, признайся, чувак, – теперь настал черед Рэна пихнуть друга в плечо. – Только я свалил, ты к ней, спящей, полез с целовашками.

– Она проснулась и сама полезла! – гаркнул синеволосый. – И закрой, пожалуйста, пасть.

Последний раз глянув на кровать со спящей белокурой девушкой, Келла щелкнул выключателем, погружая комнату во мрак, и удалился в прихожую.

Дверь с шумом закрылась.

И едва лишь это произошло, как Ниночка вдруг резко поднялась и села в кровати.

Келла молчал всю дорогу, нервно куря в открытое окошко. Рэн тоже особенно много не разговаривал – думал. И мысли его переплетались: то в голове появлялся образ Дины, то – фрагменты из прошлого, навеянного ее словами.

Ему казалось, что в ее жизни произошла личная трагедия, похожая на его.

Обыденная трагедия, которая «бывает только у других».

* * *

Почему люди начинают принимать наркотики?

Причин много: попытка уйти от реальности из-за проблем и одиночества, способ сделать жизнь ярче и веселее, банальное «за компанию».

Ответов множество, у каждого – свой.

Однако почему Филипп стал наркоманом, Игорь долго не мог понять. Ему всегда казалось, что у брата было все для счастливой жизни: любящая семья, подкидывающая деньги, крепкое здоровье, неплохая внешность, образование, хобби.

Некоторые проблемы были лишь с личной жизнью – но у кого их нет? Сколько Игорь помнил, женским вниманием брат обделен не был – девчонки всегда клевали на милую беззлобную мордаху, на теплый взгляд и чуть вскинутые, словно в удивлении, брови. И их не смущало даже, что Фил не соответствовал стандартам эталонной мужской красоты: не был брутальным высоким самцом с бицепсами, трицепсами и шестью кубиками на прессе. Если сам Игорь привлекал девчонок за счет своего веселого ветреного нрава, чувства юмора и умения, если надо, постоять за себя и за даму сердца, то Филипп притягивал мягкостью, чувством такта и умением слушать и поддерживать. Надо сказать, девушками он не пользовался. Говорил, что благороден для этого, и Игорь всегда острил, что братишка вскрывает женские сердца, как консервные банки, скальпелем из нежности. А к тому, что внутри этих банок, не притрагивается, оставляя тухнуть.

У Фила не было несчастной любви, проблем со здоровьем, деньгами или учебой. Общество принимало его, а родные и близкие – любили. Родители близнецов относились к ним одинаково, никогда не выделяя кого-то из сыновей. Да и отношения между братьями были крепкими: да, они подтрунивали друг над другом, прикалывались, дрались даже – обычно в шутку, но несколько раз и всерьез, по делу.

Все было, как у других, не хуже, не лучше. По крайней мере, так казалось.

Рэн не раз потом думал со злостью, безостановочно куря, что все-таки чего-то он не понимал, что-то упустил, ведь с чего-то все началось. Он и сам не был пай-мальчик: сигареты, алкоголь, даже травка – все это пробовал и не раз шутил над братом, который даже от алкоголя воротил нос.

Однако Игорь мог остановиться, а Фил – нет.

И никого не было рядом, чтобы сказать ему: «Хватит».

Самого Игоря не было рядом, чтобы помочь брату.

Он не почувствовал, не понял, что происходит с Филом. Не поддержал и вовремя не отвел руку. Что было виной – расстояние или то, что на какое-то время Игорь забыл о брате, забыл вообще обо всем на свете, он так и не понял.

А чувство вины, казалось, навечно вмерзло в его сердце.

Все началось с того, что Филипп уехал почти на год за границу – по университетской программе обмена студентами. Это был первый раз, когда братья прощались так надолго. Оба, впрочем, по этому поводу не рефлексировали – надоели друг другу, и идея не видеть ежедневно собственную рожу пришлась им по вкусу. Рэн в это время как раз встречался с девушкой, в которую был влюблен по уши – первые серьезные отношения, романтика, поцелуи в подъезде, цветы, бессонные ночи с телефоном в руке. Тогда для Игоря не существовало никого, кроме Ульяны. Он забил на учебу, на друзей, на брата и наслаждался жизнью. Это уже потом он изменился, стал насмешливым и циничным, а тогда, в двадцать лет, был глупым мальчишкой.

А Фил хотел увидеть мир, приобщиться к чужой культуре, общаться с иностранцами, узнавать все новое. Да и мешать брату ему не хотелось – близнецы вместе жили в одной квартире, которую презентовали им родители на совершеннолетие. И он понимал, что влюбленный Игорь рано или поздно захочет привести в дом свою девушку. Он по привычке уступил.

Фил уехал. Игорь остался.

Встретились братья спустя месяцев девять – Игорь без предупреждения нагрянул к близнецу. Вроде бы как решил сделать сюрприз, но на самом деле ему просто хотелось уехать подальше. Ульяна оказалась той еще тварью – с Игорем она просто развлекалась, да и не одна, а в компании с сестренкой-близняшкой, ее точной копией.

Как выяснилось, любимой забавой Ульяны и Карины была игра с глупыми мальчиками – они встречались с ними по очереди, притворяясь одной девушкой. Ульяне и ее сестре было интересно, увидят ли те подмену или ничего не заподозрят?

Многие и не понимали, что их водят за нос.

На Рэна они клюнули только потому, что знали – у него есть брат Филипп. Сестрам стало интересно – а тот, у кого есть близнец, сможет раскусить их или же будет тупить, как и остальные?

Когда позднее Кей предложил Рэну по-своему поиграть с девочками, тот сразу же принял предложение – как известно, лучшие мучители появляются из тех, кого мучили самих.

К брату Игорь заявился внезапно, с рюкзаком за плечом – много вещей брать не стал, да и гостиницу не хотел бронировать, решив остановиться в доме, который снимали Фил и еще несколько студентов.

Дверь ему открыла незнакомая полураздетая девчонка с растрепанными волосами, которая, увидев Игоря, проговорила на английском что-то насчет хорошего прихода и, беззаботно смеясь, пригласила войти.

– Ты там и здесь, – сказала он сквозь смех. – Ты здесь и там. О, Боже мой!

И, закрыв лицо ладонями, хихикая, убежала наверх. А Игорь, оглядываясь по сторонам, вошел в гостиную.

На весь дом гремела музыка – тяжелая агрессивная музыка, явно из плей-листа Фила, который подобный стиль очень любил – он вообще отлично разбирался в музыкальных направлениях и сам довольно неплохо играл на гитаре. Даже закончил вместе с Игорем в свое время музыкальную школу.

Музыка билась о легкие. Воздух был пропитан табаком. Всюду царил беспорядок – и не творческий, а хронический. Вещи валялись на полу вперемежку с какими-то обертками, бутылками, бумагами… На столе целовалась отвязная парочка, на которую удивленный Игорь глянул с некоторым даже отвращением.

В центре гостиной веселились несколько человек. Они прыгали, размахивая волосами, что-то крича. Их словно зарядили – такими энергичными они казались. Как будто не ведали, что такое усталость.

Среди них был и Филипп. И Рэн не сразу его узнал – несколько месяцев они не разговаривали по скайпу, ибо брат ссылался на плохой Интернет и предпочитал общаться по телефону. Худой, со впалыми щеками и мешками под стеклянными глазами, с отросшими волосами, завязанными в небрежный хвостик, он выглядел болезненно, но улыбался так радостно, словно выиграл миллион.

Игорь тотчас понял, что что-то не так, однако сначала подумал, что правильный Филипп напился и теперь веселится. Он попытался докричаться до него, дабы оповестить о своем присутствии, но тщетно.

Сидящий неподалеку в кресле темнокожий парень радушно предложил Игорю сигарету, которой сам дымил, и тот только головой покачал, догадываясь, что тот курит. Тот, правда, ничуть не обиделся и, сделав затяжку, спросил только:

– Брат Фила? Лица – один в один.

Игорь кивнул, наблюдая за тем, как бесится с друзьями близнец.

– У них «марафон» третий день, – сказал темнокожий парень. – Точно не будешь?

– Нет, спасибо, – отвечал Игорь на автомате, мгновенно поняв, о каком-таком марафоне тот говорит. Только верить в это не хотелось.

Бросив рюкзак на пол, он подбежал к прыгающему Филиппу и, схватив за плечо, развернул к себе.

– Игорь! – закричал Фил радостно. – Эй, все! Народ! Это мой брат!

Он попытался даже обнять Игоря, но тот схватил его за ворот влажной от пота футболки.

– Что с тобой? – почти прорычал Игорь, а Фил только улыбался и кричал, что к нему прилетел брат.

Игорь смотрел на близнеца и не узнавал. Тот не мог стоять спокойно и дергался в такт музыке, не совсем контролируя свои движения. Улыбка казалась сумасшедшей. Но особенно страшными были его глаза: пустые, блестящие – словно Фил смотрел сквозь полиэтиленовую пленку. Из-за расширившихся зрачков его глаза казались черными.

Это были чужие глаза.

Это был не его брат.

Это все было не по-настоящему.

Наверное, тогда Игорь как-то сразу вдруг и повзрослел, и все глупости вроде страданий из-за девчонки ушли на второй план.

К тому времени Филипп уже попробовал марихуану, таблетки, и от треков – амфетаминовых дорожек из порошка, перешел к инъекциям.

Он не понимал, что тонет – а, может быть, не хотел понимать.

Но Рэн твердо решил – он вытащит брата из этого дерьма.

* * *

Я заранее ненавидела день прощания и так же заранее болезненно предвкушала его. Мне казалось, что именно этот день станет той самой разграничительной чертой, этакой границей, которая даст нам с Антоном понять – а что действительно мы чувствуем, уважаем ли и бережем друг друга? Сможет ли расстояние отдалить нас и на духовном уровне, или же оно сделает наши чувства более крепкими и зрелыми?

Сможем… Сможем… Сможем… Эти вопросы страшили, но ответы на них мы оба должны были получить. И понять, чем стали для нас последние недели: иллюзией или правдой. Если все, что произошло между мной и Антоном, не имело ценности и могло разрушиться в один миг, я бы хотела узнать об этом сразу, до того, как иллюзии окрепли бы и закостенели, превратившись в нерушимую стену зависимости от человека.

Однако я все же верила ему. Верила в него. Можно ли поступать иначе, если любишь?

Тот остаток ночи, который я проспала, мне снился аэропорт и взлетающие в высокое синее небо самолеты – их было так много, что я не понимала, в каком из них Антон. И я в отчаянии бегала по взлетно-посадочным полосам, с трудом уворачиваясь от огромных белоснежных летающих машин, которые то взлетали, то приземлялись, так и норовя задеть меня крыльями.

Глаза я открыла внезапно, словно что-то почувствовав.

За окном уже было светло, и по полу скользило солнце. А постель рядом со мной пустовала – Антон пропал.

Еще отчаяннее заколотилось сердце, которое еще не отошло от дурного сновидения. Показалось вдруг, что Тропинин уже уехал, решив не прощаться со мной, и эта мысль была острее лезвия ножа. Отпускать Антона просто так, не увидев, не поцеловав, не сказав напоследок важные слова, казалось немыслимым и даже жестоким.

Я вскочила с кровати.

Может быть, Кеюшка совершает утренний променад по уборным-душевым? Ворвись к нему и застань врасплох!

Господи, что ты опять несешь.

А что, будет очень неожиданно! Отличный способ заставить Кеюшку запомнить тебя.

Антон, конечно же, никуда не уехал – он был на кухне с чашкой кофе в руках и, стоя у окна, с кем-то тихо говорил по телефону. Тропинин сразу услышал мои шаги, хотя мне казалось, что я шагаю беззвучно, и обернулся, внимательно слушая своего собеседника.

Я молча подошла к нему и обняла, прижавшись щекой к спине и сцепив руки на его поясе. Сразу стало легче, и сердце застучало в том ритме, в каком ему было положено стучать.

– Почему ты меня не разбудил? – спросила я, едва Антон закончил разговор и положил телефон на подоконник, рядом с пачкой сигарет.

– Зачем? – как-то даже устало спросил он. – Ты милая, когда спишь.

– А когда не сплю – не милая? – делано сердито спросила я, поднимая голову.

– Спящие – беззащитны. Глядя на них, можно почувствовать себя сильным, – голос его был обычным, но слышалась в нем какая-то отстраненность и неуверенность.

Антон развернулся ко мне и взял меня за предплечья, внимательно глядя в глаза. Лицо его казалось спокойным, но вот выражение глаз было странным, кажется, даже слегка растерянным. Видимо, вчерашнее спокойствие и у него сменилось страхом разлуки.

– Ты и так сильный.

Он лишь покачал головой в ответ.

– Сильные не боятся, – услышала я.

– Все боятся, – пришлось возразить ему. – Но кто-то преодолевает страхи, а кто-то поворачивает назад или ищет отступные… Антон! О чем мы говорим с самого утра?

– Прости, – он погладил меня по щеке и привычно уже заправил волосы за ухо. – Я нервничаю.

– Все в порядке, – ободряюще улыбнулась я и отобрала чашку с кофе, который уже остыл. Сделала глоток – бодрящий, крепкий, без сахара. И протянула Антону. Поить его из своих рук было забавно.

– Концерт пройдет отлично, – уверенно сказала я. – Ты знаешь, Антош, я не люблю такую музыку, но выступаете вы с ребятами отлично. Я слышала в студии, что все билеты уже распроданы. А в Интернете читала, что вас очень ждут фанаты. Готовят какой-то флешмоб, – раскрыла я тайну, о которой узнала в одной из групп в социальной сети.

Это было правдой. Ажиотаж вокруг НК только рос, и на последний их концерт в стране, который должен был вот-вот состояться в столице, собрались поехать поклонники из разных городов. Нелли рассказывала, как ее знакомая старшеклассница, соратница по любимому аниме, разработала целый план, чтобы попасть на концерт, обманув и родителей, и учителей. Помнится, сестра мелко хихикала и говорила: «Знала бы она, что ее любимый Кей вчера приходил к нам в гости, облезла бы! Эх, почему я никому не могу рассказать, с кем Катька встречается!». Сестра так убивалась, что мне пришлось напомнить ей, что я с ней сделаю, если вдруг она проболтается кому-нибудь своим длинным языком. На что Нелька заявила тотчас, что меня не боится и хранит сей секрет только «из-за уважения к Кей-саме».

– Я не о концерте, – мягко сказал Антон. – Я о тебе. О нас.

– Все будет хорошо, – твердо сказала я. – Ты вернешься и…

– Я буду прилетать к тебе так часто, как смогу, – перебил меня Антон. Все-таки эта привычка была неискоренима.

– Знаю, – улыбнулась я. – И буду тебя ждать.

– Эта фраза звучит глупо, – заметил он почти сердито. – Меня не надо ждать, – Антон легко поцеловал меня в щеку и, не отстраняясь, касаясь губами кожи, прошептал:

– Потому что я буду с тобой.

Поначалу я даже испугалась, что Тропинин все-таки никуда не полетит, и приготовилась даже к страшной мести всех рьяных поклонников музыки «На краю», однако Кей уточнил, что со мной он будет мысленно.

Мы вместе позавтракали, разговаривая, улыбаясь друг другу и смеясь и словно почти придя в норму. Как будто бы и не был этот день – днем прощания.

Светило солнце – это было первое яркое теплое утро за последние дни, насквозь промокшие под холодным дождем; негромко играло бодрое радио, по квартире разносился аромат свежесваренного кофе. Все было так по-домашнему тепло и уютно, что я забылась и почувствовала себя счастливой – счастливой тем самым неторопливым, хрупким, обыденным счастьем, которое зачастую не ценят и почти не замечают.

Только продолжалось это недолго. Едва я сделала последний глоток кофе, Антон будничным тоном сообщил, что рейс перенесли на пару часов раньше. И эта новость обрушилась, как зеркальная волна, которая разбилась об меня, ранив крохотными осколками.

– Тогда тебе пора начать собираться, – улыбнулась я Тропинину, хотя знала, что вещи он собрал заранее – сумки стояли в одной из комнат.

– Сначала я отвезу тебя домой, – сказал он отстраненным голосом.

Мы заранее договаривались, что я не поеду провожать его в аэропорт. Во-первых, велик риск того, что меня увидят поклонники или журналисты, хотя официально «На краю» улетают завтра. А, во-вторых, Антон заявил, что будет переживать за меня – как я доберусь до дома. Но я точно знала, что его пугает другое.

В аэропорте расставаться больнее.

Когда за человеком закрывается дверь дома, возникает этакая иллюзия-обезболивающее, что он просто ушел и скоро вернется. В аэропорте и на вокзале все иначе, там все предельно ясно. Уехали ли, улетел – все одно: пропал из жизни.

– Я сама могу доехать, Антош, – попыталась улыбнуться я весело. Кажется, получилось, но Тропинин глянул на меня с подозрением и только головой покачал.

До моего дома мы добрались не без приключений.

Из квартиры я вышла первой, все с той же дурацкой приклеенной улыбочкой, не в силах поверить, что это – все. Антон в это время искал ключи от машины, попутно вновь разговаривая по телефону.

Я только хотела вызывать лифт, как тот распахнулся, и к моему изумлению, из него вышли три девушки лет восемнадцати или чуть больше, весьма неформальной внешности, что-то бурно обсуждая. Они были так увлечены разговором, что не сразу меня заметили.

А я сразу же поняла, по чью душу они пришли.

– Ты уверена, что он тут живет? – низким голосом спросила самая высокая, черноволосая и очень симпатичная, несмотря на прикид, который больше бы подошел парню, нежели девчонке: черная футболка с устрашающим принтом, широкие военные штаны и кеды.

– Уверена! – громко воскликнула вторая девушка – рыжеволосая и с горящими глазами. – Я же говорю, брат нового парня моей сестры работает в здешней охране. Думаешь, почему нас пропустили?!

– Боже, я умру, если увижу его живьем, – томно проговорила третья, за плечом у которой висел рюкзак с красноречивой символикой «На краю». Щеки ее были отчего-то алыми. А вот волосы – ярко-синими. Видимо, девица более всего фанатела по господину Келле.

– Селфи и автограф – мой план-минимум, – заявила первая, размахивая зажатым в руке телефоном. – Главное – дождаться!

– А максимум? – захихикала рыжая, и подруга толкнула ее в бок, заливаясь счастливым смехом.

Я обмерла. Антон вот-вот выйдет, и состоится «счастливая» встреча фанаток со своим кумиром. Не думаю, что кепка и темные очки спасут его от их внимательных глаз.

Хищных глазенок!

Тут девчонки, наконец, заметили меня и прошли мимо, подозрительно разглядывая. Я же, сохраняя невозмутимый вид, зашла в лифт, дрожащими пальцами набирая суматошные сообщения Антону, чтобы он не выходил из квартиры – слава богу, их мой музыкант увидел сразу.

«Ок», – прислал он первое сообщение.

«Ты в порядке?» – спрашивал Тропинин во втором.

«Я сейчас что-нибудь придумаю, – гласило третье, – жди меня на стоянке».

Створки лифта медленно закрылись, однако едва мой палец коснулся кнопки первого этажа, не успев нажать на нее, я вдруг поняла, что должна что-то сделать, должна спасти Антона от нездорового внимания поклонниц. Конечно, он может вызвать полицию или охрану, которая, видимо, «по знакомству», пренебрегая своими обязанностями, пропустила девчонок-фанаток, однако все это разбирательство займет время, а время сейчас для меня – большая ценность. Потому что наше с Антоном время подходит к концу. И я не хочу отдавать каким-то незнакомым дурным девицам драгоценные минуты, которые могла бы провести рядом с Антоном!

Я решилась, тряхнула волосами для уверенности и храбро вышла из лифта.

Для начала я незаметно выглянула из-за угла. Девчонки в это время оглядывали двери квартир.

– Кажется, Кеечка живет вот в этой, – ткнула пальцем с длинным черным ногтем брюнетка в дверь Тропининых, и по моей спине пополз холодок.

Ее рыжая подружка фанатично схватилась за ручку:

– Боже, ее касался сам Кей! Она хранит его тепло! – заговорила она взволнованно.

– Тепло Кея хранит сам Кей, – расхохоталась синеволосая. – Если вы, конечно, понимаете, о чем я, – добавила она заговорщицки.

Я, кажется, понимала – и это было связано с программой-максимум одной из них. И не скажу, что эти слова мне особенно понравились. Я раньше считала себя совершенно неревнивым человеком, но сейчас отчего-то вдруг обозлилась. А чего они засматриваются на моего парня?

– Тише вы, – зашипела брюнетка. – Нас же просили вести себя незаметно, а вы орете на весь подъезд! Не подставляйте Пашу!

Ага, значит, Паша – это тот самый охранник. Надо запомнить.

– Хорошо, хорошо, – закивали ее подружки. – Интересно, а когда Кей выйдет?

– И выйдет ли вообще? – зловеще спросила синеволосая. – Или нам тут ждать до второго пришествия?

– Должен. Хватит тупить, Паша же говорил, что он дома с ночи, – видимо, в который раз объясняла брюнетка и поморщилась, словно ей под нос сунули чью-то открытую баночку с анализами. – И с ним деваха какая-то.

– Я бы этой девахе ноги-то пооткручивала, – меланхолично заявила рыжая. – Чтобы не ходила по чужим парням.

Я едва не задохнулась от возмущения. Каким-таким чужим парням? Тропинин – мой парень, глупые вы создания!

А теперь иди и скажи это им вслух! Вот веселье начнется.

– Да это одноразовая деваха, – рубанула воздух ребром ладони синеволосая. – Чуваки из НК – крутые. У них у каждого подружек – навалом. Им постоянная – по боку.

– А, может, не зря слухи ходят, что у Кея подруга есть? – спросила рыжая.

– Ага, и что она – школьница, – ухмыльнулась брюнетка.

– Я бы сказала, что покойница… Увижу – убью.

Да, подслушивать оказалось крайне неприятно, но информативно. Зато сразу стала куда более понятна позиция Андрея насчет того, чтобы не светиться рядом с Антоном. Одно дело знать гипотетически, а другое – почувствовать, так сказать, на собственной шкуре. Хотя я уже чувствовала – никогда не забуду того случая в школе, когда мы с Кеем оказались заперты в каморке, спасаясь от моря его фанатов.

Вот же охранник – свинья, а! Взял и сдал жильца!

Включи внутреннюю Нинку – иди и сдай охранничка начальству!

А вот и включу! Зря я, что ли, с ней общаюсь столько лет?

И я неспешно вышла из-за угла, попав в поле зрения поклонниц «На краю», которые вновь посмотрели на меня напряженно – не потому, что заподозрили во мне девушку любимого музыканта, а потому, что настороженно относились к жильцам сего дома, обоснованно считая, что те могут выгнать их.

Я, помахивая сумкой и с трудом удерживая на лице безразличное выражение, подошла к соседней квартире и демонстративно достала ключи от собственного дома, гремя ими на весь коридор, как кентервильское привидение – своими цепями, дабы дать понять, что живу я именно в этой квартире. Однако открывать дверь я не спешила, а сделала вид, что заинтересовалась подружками.

– Ой, девочки, – улыбнулась я, старательно копируя Нинкин ангельский образ. – А вы тут музыканта ждете, да?

Они переглянулись.

– А что? – спросила брюнетка, которая, видимо, в этой маленькой компании была лидером.

– Просто интересно, – похлопала я ресницами, чувствуя себя полнейшей идиоткой. – У нас ведь в доме живет модный музыкант. Такой красавчик, но музыку играет ужасную. Его постоянно кто-то ждет.

Подружки переглянулись.

– Ну, может, и музыканта, – сказала рыжая неопределенно.

– Так вы его не тут ждете, – улыбнулась я мило. – Вам на этаж выше надо. Тут вы его будете долго ждать, девочки.

– Спасибо, – вернула улыбку синеволосая. – Мы Кея ждем, да…

– А зачем ты нам помогаешь? – подозрительно спросила ее подружка-брюнетка, которая была более мнительной.

Тут во мне проснулся актерский талант, и я на одном дыхании выдала:

– Этот ваш – как ты сказала? – Кей живет надо мной! У него вечно орет музыка и собираются толпы народа! А у меня, между прочим, ребенок маленький, – заявила я, сама почти поверив в собственную легенду. – Сашенька не может спокойно спать из-за этих постоянных тусовок! Вот два дня назад там драка была! А на прошлой неделе они там репетицию устроили! А у нас уважаемый дом, вообще-то! Знаете, сколько тут квадратный метр стоит? Мы с мужем платили деньги за комфорт, а не за пьянки звездного соседа. И наш подъездный актив скоро будет собирать, между прочим, подписи с жильцов, чтобы музыканта вашего выселили, – повторила я давнюю фразу одной из собственных соседок, которая очень недолюбливала нашу квартиру. Подписи, и правда, пытались собрать, но ничего у них не получилось, да и Томас с друзьями стали вести себя гораздо тише.

– Это все, конечно, здорово, то есть печально, но при чем тут помощь нам? – удивленно спросила брюнетка. Кажется, моя небольшая тирада ее впечатлила.

Я раздраженным жестом убрала назад волосы.

– При том. Этот ваш Кей не любит публичности и когда его достают дома, – моя улыбка вышла почти обворожительной. – Но почему бы мне не подсказать таким милым девочкам, как вы, где живет их любимый певец? А то будете ждать его не на том этаже. А он выйдет из квартиры, сядет в лифт и поминай, как звали, – я махнула рукой, копируя какой-то из Нинкиных жестов.

Кажется, фанатки НК мне поверили. Они вновь переглянулись.

– Ну, спасибо тогда, – несколько растерянно сказала брюнетка. – Мы, видимо, не так поняли, на каком этаже Кей живет.

– Вам повезло, что встретилась я, – было совсем не стыдно врать мне. И я вновь загрохотала ключами, давая понять, что разговор окончен и мне пора возвращаться в «свою» квартиру.

Девушки стали подниматься наверх, не оглядываясь и шепчась, но я умудрилась расслышать их слова – видимо, от стресса обострились органы чувств.

– Странная какая-то, – говорила тихонько рыжая синеволосой. – Над ней сам Кей живет, а она недовольна.

– Овуляшка, – поставили на мне клеймо. Меня это, правда, не разозлило, только рассмешило – наверное, это была нервная реакция, ибо коленки у меня тряслись.

– Замолчите, – велела им брюнетка.

Девушки поднялись наверх, а я бросилась к двери квартиры Тропининых, которая осторожно открылась – за ней стоял Антон. Он не выглядел обеспокоенным или расстроенным. И тихо смеялся, а глаза его были веселыми и лукавыми одновременно. Оказалось, Антон все слышал, стоя за дверью. И это нереально развеселило его. Я с великим подозрением смотрела на парня снизу вверх, а он улыбался, стараясь не засмеяться в голос.

– Ты чего? – топнула я ногой. Нам нужно было быстрее убегать, пока девицы не опомнились, а он тут стоит и ржет!

– Неожиданно. Да ты у меня актриса, – легонько поцеловал Кейтон меня, запустив пальцы в волосы, которые я, между прочим, за отсутствием привычной нормальной расчески не смогла расчесать нормально.

– Вся в тебя. Пойдем быстрее, – потянула я его за рукав тонкой темной кофты с капюшоном, который он накинул на голову.

– Веди, детка, – разрешил Антон, и я потащила его за собой к лифту, который, слава богу, оставался на этаже.

– А Сашенька – это девочка или мальчик? – полюбопытствовал он на ходу.

– А? Что за Сашенька?

– Твой ребенок, – поведал мне Антон. – Который не может спокойно спать.

– Девочка, – сердито выдохнула я, чувствуя себя почти героиней, подвиг которой не оценили.

– Прикольно. А если я захочу мальчика, мы тоже можем назвать его Сашенькой. Будет забавно, как думаешь?

– Тропинин, – грозно посмотрела я на парня, входя в лифт. – Замолчи или огребешь.

Эти слова его вновь рассмешили – настроение Антона сделалось вдруг искристым, даже веселым, и напряжение, в котором он пребывал в квартире, почти пропало.

Только когда мой палец все-таки нажал кнопку первого этажа, я выдохнула.

– Это невыносимо, – заявила я, прислонившись к стене. Лифт спускался бесшумно и почти незаметно.

– Что именно? – не отпускал мою руку Антон.

– Как ты живешь? – подняла я на него глаза. – За тобой идет настоящая охота. Эта девицы ненормальные! Ты бы слышал, что они говорили!

Антон пожал плечами.

– Мы справляемся, – все с той же улыбкой сообщил он мне, имея в виду собственную команду. – Жалей меня, Катенька, – вдруг внезапно наклонился он к моему уху, – когда женщины жалеют, то быстрее прощают.

Я сделала вид, что не расслышала.

– С другой стороны, если ты постоянно живешь под таким прессом внимания, я даже почти понимаю твое желание поиграть с девушками. Но не оправдываю, – погрозила я ему пальцем в шутку. Хотя, как известно, в каждой шутке лишь доля шутки.

Его поступок я так и не смогла оправдать, но должна была найти в себе силы, чтобы простить – не потому, что была такой доброй, а потому что знала – Антон действительно раскаивается. Да и отношений на фундаменте из недоверия и обид не построишь.

Мы быстро оказались в его машине, и стоило только нам выехать со стоянки, как мы увидели, что из подъезда вылетают те самые три девицы: брюнетка, рыжая и синеволосая. Они отчаянно оглядывались по сторонам. То ли догадались, что я их надула, то ли просто-напросто позвонили своему другу-охраннику Паше, а тот поведал им горькую правду.

– А как ты домой вернешься? – вздохнула я. – У тебя же там вещи…

– Придумаю что-нибудь, – ответил Антон. – Не волнуйся, Катя, я все улажу.

– Как я могу не волноваться, – вздохнула я. После этого небольшого приключения с фанатками настроение поменялось и у меня – печаль и уже просыпающуюся тоску затмили другие эмоции, и мне вновь показалось, что день течет, как обычно, и что никакой он не последний, не прощальный. И что наше с Антоном время не утекает, как песок сквозь пальцы.

До дома мы добрались быстро и, хоть времени у Антона оставалось не так уж и много, мы, как и раньше, стояли около моей двери, не в силах оторваться друг от друга, и не замечая, что время летит, как пули, – так же быстро…

Мы целовались – так обыденно, но упоенно, наслаждаясь впрок, не размыкая объятий, что-то друг другу шепча и обещая, и, наверное, в эти минуты нас понял бы только тот, кто сам прощался и был в разлуке.

Последние поцелуи – они всегда горькие и с привкусом надежды на скорую встречу, и мне довелось сполна ими насладиться.

– Это всего лишь расстояние, – прошептал Антон уверенно. – Ты же сильнее каких-то жалких километров?

– Каких-то жалких тысячи километров, – поправила я его, гладя по волосам. – Конечно, сильнее. Расстояние – не время. Оно безжалостно. А расстояние всегда можно преодолеть, в отличие от времени, правда?

– Мой маленький личный философ, – улыбнулся мне, как ребенку, Антон, а серые глаза его все равно были тревожными.

К удивлению, плакать не хотелось – сердце затопила удивительная нежность, смешанная со внезапной уверенностью, что все будет хорошо. Он ведь пообещал – все будет хорошо.

И я верила.

В квартире Тропинин наскоро попрощался с моими домочадцами, которые, как назло, все были дома и каждый из них хотел с ним напоследок поговорить.

Нелли скакала вокруг, выпрашивая какие-то особые сувениры, которые продаются только на концертах «На краю», и Антон был так мил, что согласился, чем довел сестрицу до счастливого визга.

Леша, важный, как султан, сначала с легкой душой рассуждал, как важна в наше время верность, а после в своей любимой манере принялся нахваливать свою племянницу, то есть меня, с явными намеками на то, чтобы Антон увидел во мне не просто подружку, а спутницу жизни, что меня ужасно смутило.

– Нелли уже взрослая, хватит ей с Катькой комнату делить, – сделал он намек Антону и, глядя на мое мрачное лицо, засмеялся.

Томас, руки которого были перепачканы краской – сегодня он писал дома, а не в студии, прощался с Антоном дольше всех и был так растроган, что, в конце концов, пребывая под властью душевного порыва, заключил его в свои объятия, испачкав кофту, что парня, правда, не смутило.

– Ох, что я забыл! – вдруг подпрыгнул Томас и убежал в свои покои, из которых вернулся в картиной в руках и жутко довольный.

– Сынок, это тебе на удачу, – вручил он Антону очередной свой шедевр – небольшое полотно с яркими крупными мазками.

На нем было изображено пять совершенно невнятных чудовищ. Двухголовое и беловолосое развалилось на королевском кресле, похожем на трон. Зубастое и синее уселось на полу рядом; с другой стороны трона расположилось и третье – черное, мохнатое и унылое. Рядом с креслом стояли еще два чудовища, похожих между собой: оскалившихся в ухмылочке и взъерошенных. Не то чтобы они были пугающими и отталкивающими, скорее гротескно выполненными и забавными, однако впечатление производили.

Мы с Антоном переглянулись – рук так и не разжали, до последнего держась друг за друга.

– Друзья для Чуни, – не сводя глаз с картины, произнесла Нелька. – Пап, может, ты Чуне девушку нарисуешь, а? Или парня, – захихикала она.

Алексей закатил глаза.

– Перестань, дочь. Это высокое искусство, а не твои убогие финтифлюшки. – Царственным жестом отодвинул мешающуюся под ногами Нелли Томас, который на днях с ужасом узнал, что его младший ребенок фанатеет от некого слэша. Он совершенно случайно увидел, как Нелька смотрит картинки в одном из сообществ, посвященных творчеству популярной девушки-артера. Картинки были не самого высокого рейтинга, но содержание имели достаточное, чтобы и Томасу стало понятно, чем увлекается дочка. Правда, ругать Нелли он не стал – так и придерживался своих демократических свободных принципов в воспитании, зато два часа выносил ей мозг по поводу того, как некачественно, анатомически неверно картинки выполнены, и разобрал их по косточкам, доведя Нелли почти до истерики. С тех пор она на Томаса обиделась.

– Это… высокое… искусство, – принялась записывать в телефон фразу младшая сестра. – Как ты там дальше сказал? Убогие финтифлюшки? Я эту фразу буду теперь всем писать, кто плохо о моих фиках говорит!

– Если они так же плохи, как и те рисуночки, то не удивлюсь, что тебя заклевывают.

– Это завистники, – ничуть не смутилась Нелли – точно так же Томас обычно говорил о тех, кто смел критиковать его великие картины. Но он дискуссию продолжать не стал, а лишь улыбнулся молчащему Антону, который, кажется, догадывался, кто изображен на подарке – как и я.

– Групповой портрет «На краю», – гордо известил всех папа.

Леша, глянув на «портрет», только хмыкнул, Нелли едва не расхохоталась, а я слабо улыбнулась. Зато Тропинин с удовольствием рассматривал картину, словно увидел в ней что-то, неподвластное нам всем.

– Незамысловато, но идея пришла ко мне посреди ночи, и я вынужден был оставить свою… – Тут папа с некоторой заминкой глянул на нас с Нелькой, и поправился, – музу, конечно же, чтобы воплотить задумку на холсте! Не гениально, но от души мастера, – скромно закончил Томас.

– Вы всегда гениальны, – услышал он тотчас ожидаемую похвалу, на которую, собственно, и набивался.

– Вам удалось передать… внутреннюю сущность, – продолжал Тропинин вглядываться в картину. И тут я, наконец, тоже поняла весь замысел Томаса – картина была с оптической иллюзией, и, присмотревшись, в грубых крупных мазках каждого из чудовищ, можно было разглядеть схематические, но довольно четкие портреты каждого из музыкантов «На краю»: Кей, Арин, Келла, Фил, Рэн – каждый из них получился узнаваемо.

– Пап, ты удивил, – призналась я.

– Как говорится – нет пророка в своем отечестве, – поднял он указательный палец и тотчас пожаловался Антону: – Я уже и не жду, что моя семья однажды признает меня творцом.

– Ну что ты говоришь, – возмутились мы с Нелькой вместе и долго убеждали его, что ценим. А Леша пообещал, что закажет у брата картину, всенепременно шедевр – только вот разбогатеет. И при этом глянул на меня.

В конце концов, когда Антон уже собирался уезжать, даже Эдгар вылез из своей комнаты и буркнул:

– Не знаю, что за чит-код ты в нее ввел, – явно имел в виду меня старший братик, – но и сам прокачаться не забудь. Или в следующем данже не выживешь.

Это все, что я слышала, ибо разговаривали эти двое отдельно ото всех. Видимо, хоть и быстро, но как-то по-мужски сурово. Однако компромисс нашли, и Эдгар с того момента стал относиться к Кейтону более мягко.

Попрощались мы на удивление быстро, и Антон попросил меня не выходить провожать его.

Дверь за ним закрылась.

Он ушел.

Казалось, прошло всего лишь несколько мгновений, ярких, словно вспышки, – и я осталась одна, в своей комнате, стоя у окна и глядя на дорогу, по которой уезжала темно-синяя машина Антона.

Неожиданно комната показалась очень пустой. И душа показалась пустой. Весь мир стал пустым.

Меня охватило не уныние, не печаль и не тоска, а растерянность.

Какое-то время я просто сидела на кровати и смотрела в никуда.

Казалось бы, совсем недавно еще я пряталась от Кейтона в доме Валерия и помыслить не могла, что человек, которого я жажду задушить, станет для меня еще более любимым и близким.

В комнату поочередно заглядывали домашние, но тревожить меня не решались, а я улыбалась им, чтобы они ничего не заподозрили. Чтобы не поняли, какая у меня в душе теперь непонятная пустота. Но, кажется, у меня это не слишком хорошо получилось.

В конце концов, я притворилась, что сплю.

Человек, по которому я уже скучала, позвонил мне через пару часов – сказать как ни в чем не бывало, что вещи он забрал, а во всей этой ситуации с охранником, пропустившим знакомых девчонок, разобрались. И сейчас он едет в аэропорт. На заднем плане слышался смех Келлы, похожий на козлиный.

– Ты в порядке? – осторожно спросил Антон.

– В полном, – бодро отозвалась я, не желая портить настроение и ему.

Завязался бессмысленный разговор, и на меня вновь нахлынуло чувство, что мы совсем и не расставались. И что сейчас Антон приедет, и мы пойдем на свидание.

– Позвони мне, когда прилетишь, – попросила я.

– Позвоню, – пообещал он.

Келла опять заржал, а мы распрощались.

За окном разгорался чудесный день. Солнце светило вовсю, не опаляя, а радуя своими яркими лучами. Однако жарко на улице не было – дул ветер, и не слабый, мягкий, бережно касающийся волос, а порывистый и треплющий пряди в разные стороны.

Ветер ворвался в комнату, ударив мне прямо в лицо и смахнув со стола какие-то бумаги. Мгновенно вспомнилось, как мы с Кеем – тогда еще Кеем – мчались по трассе на его автомобиле с сумасшедшей скоростью, и он наслаждался гонкой и ветром, бьющим в лицо…

Я сама себя оборвала – неужели теперь все, что будет со мной происходить, станет вызывать из глубин памяти ассоциации, связанные с Антоном?

Вот так и становятся помешанными.

Помешанной мне быть не хотелось, и я, ища поддержки, набрала номер Ниночки.

Ниночка и поддержка – ну просто два синонима!

Журавль трубку взяла почти сразу.

– Выпроводила? – первым делом поинтересовалась она, даже не поздоровавшись.

– Да, – согласилась я. – Через полтора часа регистрация. Рейс перенесли.

– Отлично, – обрадовалась она непонятно чему. – Теперь ты только моя, – и подруга почему-то захохотала.

– Что смешного? – вздохнула я.

– Да так. Что, неужели уже скучаешь? – усмехнулась ехидно Нинка.

– Мы расстались несколько часов назад, – устало сказала я. – Думаешь, я скучаю?

– Вы, влюбленные, все не алло, – заявила подруга уверенно. – Наверняка сидишь и ноешь. Зацеловываешь клеевский портрет. Пускаешь слюни на его шоколадный торс.

Я поморщилась.

– Но тебе повезло, – не переставала бодро вещать Журавль. – Твоя лучшая, невероятная, неповторимая и любимая подруга даст тебе пинок под зад и придаст бодрости и ускорения. Короче, Радова, сегодня идем в новый клуб. Вход – только для особенных. По ВИП-билетам. Но ты же меня знаешь – я их достала. Прошвырнемся по магазинчикам и пойдем тусить. Нина Журавль знает толк в веселье! – провозгласила она уверенно.

– Я не хочу в клуб. Давай просто погуляем.

– Сначала сходим в клуб, а потом отправимся гулять по ночному городу в компании классных парней! Ты думаешь, твой певец ртом красавчик? Есть тысячи куда более классных! А, ты мне сейчас скажешь, что тебе не нужны эти тысячи, нужен только он один, да? Любовь делает из человека тряпку! – разошлась Нинка, и мне почему-то стало смешно от ее слов. Она всегда такая: разоряется, орет, придумывает какие-то невероятные многоходовочки, заставляет людей себя любить и ненавидеть и при этом всегда держит нос по ветру. Или не всегда?

– Ну что ты так вздыхаешь, Радова? – возмутилась Нинка, которая была слишком бодрой, что показалось мне несколько подозрительным – с чего это ее так штормит? – Я тебе не преступление предлагаю совершить, а отдохнуть в приличном месте и с приличными людьми!

– Давай так: сначала просто встретимся, а потом решим, куда пойдем и что будем делать, – осторожно предложила я.

По Нинке, честно говоря, я соскучилась, и нескольких часов вчера утром в компании с ней мне не хватило. Хотелось столько всего рассказать, стольким поделиться и столько услышать, что я готова была встретиться с Журавлем прямо сейчас.

– Ладно-ладно, я так и знала, что ты – скучная особа и моих душевных порывов не оценишь, – проворчала Нинка. – Но на этот случай у меня готов план «Б». Сходим в новый ресторан. Там какое-то вино улетное есть, прямо из частной винодельни в Италии.

Я только улыбнулась, и, кажется, подруга улыбнулась в ответ. По крайней мере, мне так показалось.

– Кстати, как подарочки, понравились? – спросила она, когда наша беседа уже подходила к концу.

– Понравились, конечно. Папа даже сказал… – И тут я осеклась и прикрыла глаза.

Господи, подарок!

Как же я могла забыть!

Я приготовила Антону подарок и не подарила ни вчера, хотя он лежит у меня в сумке, ни сегодня!

Никчемная дура!

Сердце сжалось в предчувствии чего-то плохого. Пальцы заколол холод, и захотелось хлестнуть себя по щекам.

Мелочь, но все же… Как, как я могла забыть?

– Что – папа даже? – спрашивала между тем Нинка. – Алло, Катька! Ты чего там, уснула, что ли? Да что случилось-то, – рассердилась на мое молчание подруга. – Отвечай!

– Я забыла отдать Антону подарок, – безжизненным голосом сказала я.

– О, тот самый, – была в курсе всего Журавль. – По почте послать можно. Или курьером, – как и всегда, мигом нашла она решение проблемы.

– Можно, – только и обронила я, лихорадочно соображая, что делать.

– Только не говори, что ты сейчас попрешься за ним в аэропорт, – недоверчиво произнесла Нинка, которая все-таки хорошо меня знала.

– Ты сама это сказала, – ответила я. – Ладно, пока. Позвоню, как приеду обратно домой.

– Ты идиотка?! – заорала Журавль в трубку, но слушать ее я не стала и отключилась.

И, как назло, тут же пришло сообщение от Тропинина – он писал, что приехал в аэропорт. Скоро начнется регистрация, а после он и музыканты НК окажутся в стерильной зоне.

В эти минуты со мной творились странные вещи – от осознания того, что я так и не успела отдать Антону прощальный подарок, который заготовила заранее, холодела кровь, и пальцы начали едва заметно подрагивать. Это был совершеннейший пустяк – ведь подарок действительно можно отправить по почте, однако сейчас я словно сошла с ума. Мне казалось, из-за моей оплошности может случиться что-то ужасное, почти непоправимое – ведь мой подарок хранил те слова, которые я так и не смогла сказать ему вслух.

Мы смеялись, шутили, говорили о наших отношениях, о любви – иногда казалось, так, между делом, словно боясь поверить в то, что влюблены – и взаимно, но именно эти слова я так и не произнесла вслух.

А, может быть, именно сейчас я окончательно, наконец, осознала, что Антон улетает, и я остаюсь одна, и мне хотелось увидеть его еще раз – самый последний. И забытый подарок был лишь предлогом, чтобы сорваться с места, вытащить деньги на дорогу, схватить сумку и выбежать в прихожую, едва не снеся с ног Лешу, разговаривающего с кем-то по телефону с важным видом.

– Совсем, что ли? – заорал дядя и тут же елейным голоском произнес в трубку: – Нет-нет, моя чудесная Виолетта, это не тебе. Племянница бегает. Нет, дорогая, она уже не ходит в садик, – добавил он со смешком, покачал головой и ушел в свою комнату продолжать разговор с новой дамой сердца.

– Ты куда? – с интересом уставилась на меня Нелли, выглянувшая на шум из кухни.

– В аэропорт, – отвечала я, застегивая босоножки, которые, как назло, застегиваться не хотели, и я начала нервничать еще больше, даже выругалась вслух. Пальцы от нервного возбуждения стали дрожать еще больше.

– Что случилось, Кать? – немедленно оказалась около меня любопытная сестра.

– Все хорошо, – выдохнула я, пытаясь справиться с застежкой.

– Не ври, – поморщилась Нелли и потребовала: – Отвечай, что случилось!

– Ничего.

– Ты не умеешь врать, анэ, – заявила сестричка. – Колись!

– Катенька, куда ты так торопишься? – появился в довесок и Томас с зеленым яблоком в руке. – На тебе просто лица нет.

– Забыла отдать кое-что Антону! Довольны? – рявкнула я, не в силах контролировать свои эмоции.

– Что? – хором спросили папа и сестра. Им явно стало интересно.

– Подарок…

Босоножки я застегнула и теперь пыталась вызвать такси. Как назло сначала я забыла его номер, потом неправильно набрала его, а затем вместо голоса оператора услышала навязчивую мелодию и голос, просивший остаться на линии до тех пор, пока со мной не свяжется первый освободившийся оператор. Связываться никто не хотел.

– Да примите заказ, идиоты! – рявкнула я, нервничая еще сильнее.

Уверенность в том, что если я успею увидеть Антона и передать ему подарок, то все будет хорошо, только росла. Эмоции взяли верх над разумом. Воздух вокруг, казалось, полыхал невидимым пламенем.

Нелли и Томас взирали на меня с немым удивлением, а я в очередной раз набирала номер такси. На этот раз оператор все-таки ответил мне, принял заказ на текущее время, однако любезно пояснил, что машина приедет не сразу – из-за пробок.

– И сколько мне ждать? – спросила я устало.

– Может быть, десять минут, – спокойно пояснила девушка, – а, может быть, сорок. Я не знаю. Как только на ваш заказ назначат автомобиль, вам придет сообщение.

Я с разочарованным вздохом опустилась на пуфик, понимая, что время идет, и я могу не успеть, если быстро не домчусь до аэропорта. От разочарования хотелось кричать.

– Катенька, что такое? – осторожно спросил папа.

– С такси проблема. А на автобусе не успею, – с отчаянием призналась я, в который раз кляня себя за глупость и забывчивость. Аэропорт находился за чертой города, и чтобы добраться до него, нужно было садиться на специальный рейсовый автобус…

– И в городе пробки, – радостно вставила Нелли, которая громко чавкала жвачкой. – Центр-то перекрыли, дороги делают. Я в новостях читала…

Ее слова меня не обрадовали – напротив, я стала нервничать еще больше. К горлу подкатил ком, ногти впились в ладони, щеки, кажется, побледнели, что не укрылось от взгляда Томаса.

– Все проблемы решаемы, – улыбнулся вдруг он и откусил кусок яблока.

– Не решаемы, – буркнула я. И отец только улыбнулся:

– Ну что ты такой пессимист, Катенька. Сейчас позвоню кое-кому, и тебя с ветерком домчат, – пообещал он.

– Кому? – подняла я на него удивленные глаза. Кажется, у надежды появились невесомые легкие крылья бабочек.

– Есть кое-кто, чудесный человек, байкер, живет неподалеку, – туманно изрек Томас и ушел в свою комнату, а я прислонилась к стене, вытирая лоб. Слова о том, что тот, кто «с ветерком меня домчит» – байкер, я как-то упустила из виду, переписываясь с Антоном, у которого, слава богу, еще не началась регистрация. Звонить ему и говорить, что приеду, я не стала – мне вдруг подумалось, что не стоит заставлять волноваться и Тропинина. Вдруг я не успею, а он из-за меня опоздает на рейс.

Мне нужно приехать до того момента, как Антон окажется в «стерильной зоне» после регистрации и проверки документов. Иначе мы не сможем встретиться.

– Я все устроил! – торжественно оповестил меня и Нельку Томас, выходя из своей комнаты с сияющим лицом.

– Что устроил? – вышел наговорившийся по телефону со своей новой пассией Леша. – Что тут у вас творится, дорогая семейка? Чего моя племянница истерит?

Я поджала губы. Признаваться в том, что я – истеричка, не хотелось.

А кому бы хотелось?

– Любопытная Варвара, Алексей, носа лишилась, – отвечал ему вместо меня Томас.

– Да ты что? Какая незадача! – всплеснул руками дядя. – Какая неуклюжая женщина, эта ваша Варвара.

– Можно подумать, ты лучше, – махнул рукой папа и ехидно напомнил: – А кто к пластическому хирургу обращался?

– Зато теперь у меня нос аккуратный, – обиделся Леша. – Не то, что у тебя – шнобель.

– Может, у меня-то и шнобель, зато все свое, естественное, – не остался в долгу его старший брат. – Я, знаешь ли, ценю природную красоту. С чем человек рожден, то он и должен в себе любить!

– А чего ты тогда имя поменял? – осведомился тотчас Алексей. – Тимку в себе ты как-то не особо любил, братец.

И они принялись самозабвенно, не без участия Нельки, спорить. А я молча сидела, не слушая их.

В результате спустя пятнадцать минут, когда я вся изнервничалась, папе, наконец, перезвонили – сказать, чтобы я спустилась вниз. Едва только Томас передал мне это, как я выбежала из квартиры и лихорадочно стала тыкать кнопку вызова лифта, пока тот не поднялся. Еще через полминуты я вылетела из подъезда и первое, что увидела – черный, с хромированными блестящими элементами мощный мотоцикл. Не легкий, маневренный, какие частенько носились по дорогам города, обгоняя транспорт на зависть пассажирам в автобусах и водителям в машинах, а тяжеловесный, брутальный – на подобных гоняли друзья Томаса из местного байк-клуба.

На байке восседал водитель и смотрелся, честно говоря, гордо и грозно: шлем, похожий на маску хищника, черные джинсы, заправленные в тяжелые ботинки, того же цвета короткая куртка с карманами, молниями и надписью на спине, перчатки – полная байкерская экипировка. Не удивлюсь, если под одеждой куча протекторов для защиты.

Я с долей опаски глянула на очередного друга Томаса, только сейчас, наверное, осознав, что мне придется ехать в аэропорт на настоящем байке и с настоящим байкером. Всю дорогу прижиматься к постороннему мужику не особо вдохновляло, но выбора не было.

Если будешь с таким отрывом от реальности осознавать все на свете, в лучшем случае сойдешь за чудачку, а в худшем – за первоклассного тормоза!

– Ну, чего стоишь? – раздался голос, но совсем не мужской.

Байкер приподнял стекло шлема, и я с изумлением увидела темные глаза с подводкой, явно принадлежавшие молодой женщине.

– Ты – Катрина? – спросила меня знакомая Томаса.

Мне оставалось лишь кивнуть в ответ.

– Отлично. А я – Светлана. Не знала, что у Томаса есть дочка. Такая взрослая. Надевай каску, и погнали к аэропорту по обходной, – продолжала она.

– У него две дочки, – зачем-то сказала я, беря протянутый шлем – увесистый и закрытый. Подобные мне раньше доводилось лишь видеть на других людях.

– Какой кошмар, – расхохоталась весело Светлана и, видя, с какой нерешительностью я смотрю на шлем, слезла с мотоцикла и помогла мне надеть защиту – на земле байкерша смотрелась менее грозно, чем на своем железном коне. Светлана оказалась одного со мной роста и, скорее всего, экипировка скрывала неплохую женственную фигуру, делая ее похожей на мужскую, широкую в плечах, и скрывая грудь.

– Хорошо, что сына нет, – умело застегнула мне кожаный ремешок под подбородком Светлана. – Второго Радова этот мир не пережил бы. Наверняка он бы унаследовал его сумасбродство.

– Есть сын, – слабо улыбнулась я. – Только он на Томаса не похож.

– Я даже не знаю, что сказать, – расхохоталась Светлана.

– А за сколько мы доедем? – спросила я.

– Минут за двадцать, не тушуйся, – подмигнула байкерша и наскоро объяснила, как сидеть на байке и за что держаться.

Я, перекинув сумку через плечо, залезла на мотоцикл, тотчас крепко вцепившись в Светлану. Отлепляться от нее во время поездки я совершенно не планировала, ибо скорость все же пугала. Хотя перспектива опоздать в аэропорт пугала куда больше.

Я успею. Я обязательно успею. Я…

И тут, как назло, к подъезду бодрым мелким шагом подошла Фроловна, совершающая свой обыденный дневной моцион. Под руку с ней семенила еще одна бабулька, которая живо что-то рассказывала – подозреваю, очередную сплетню:

– И тут энта Валька кавалеров своих…

Узрев меня на мотоцикле, бабулька удивленно замолчала, а Фроловна только языком зацокала. Взгляд ее был крайне неодобрительным.

– Вчера с одним целовалась, сегодня уже в другого вцепилась, – услышала я ее надтреснутый голос. – Шалава, как есть, тьфу ты, прости Господи, – обласкала она меня, продолжая испепелять взглядом.

– Яблоки от яблоньки недалеко падают. У этих сектантов все яблочки с гнильцой, – закивала ее спутница, мигом забыв про некую Вальку и ее кавалеров.

– Тот хоть высокий, а этот недоросток, – досталось и моей случайной темноглазой помощнице.

– Погнали? – весело осведомилась Светлана. Ее байк послушно взревел и вылетел прочь со двора, оставив позади зловредных старушек, которые явно выбрали меня сегодняшней темой пересудов во дворе.

Гонка на мотоцикле запомнилась мне плохо. Улицы, дома, люди – все проносилось мимо с бешеной, как мне казалось, скоростью, и от ветра заледенела кожа, но я продолжала холодными пальцами цепляться за байкершу. Упасть я не боялась, однако и скоростью не могла насладиться – воздух был не моей стихией, и куда увереннее я чувствовала себя, твердо стоя обеими ногами на земле.

Зато я, кажется, поняла, почему байкеры всегда, даже летом, одеваются в кожу – на скорости даже жара не чувствуется.

Светлана сдержала слово – примерно через двадцать минут мы добрались до аэропорта, и как только я слезла, чувствуя головокружение, тотчас проверила мобильник – Антон писал, что вот-вот начнется регистрация и недоумевал, почему я перестала ему отвечать.

– Спасибо! – от чистого сердца поблагодарила я Светлану. – Что я вам должна?

– Ничего, малышка, – улыбнулась она, помогая снять мудреный мотошлем. – Рада была помочь дочери Томаса. Твой папаша – свой в доску мужик! Передавай ему, чтобы заходил, – куда конкретно, байкерша так и не пояснила.

– Ну-ка, стой, – потянулась она к моим волосам, которые после поездки были весьма, подозреваю, взъерошенными, – листик прилип, – пояснила Светлана. – Все, убрала, беги к своему парню, красавица.

– Почему к парню? – была я безумно рада, что успела.

– А к кому еще так будут торопиться девчонки? – коротко рассмеялась байкерша. – Ну, давай, удачи. А я погнала, тут долго стоять нельзя.

Мы распрощались, и я, прижимая к уху мобильник, почти бегом бросилась к нужному терминалу аэропорта, похожего на огромный громкий стеклянный улей. Суета, постоянное движение и едва уловимая атмосфера тандема предвкушения и неуверенности с лихвой наполняли это место, переполненное людьми: пассажирами, провожающими и встречающими. Мне не слишком нравились подобные скопления людей, и я терялась, но попыталась взять себя в руки и отыскать того, ради которого примчалась сюда.

Антон трубку взял почти сразу.

– Ты сейчас где? – выкрикнула я, оглядываясь по сторонам и пытаясь отыскать Тропинина взглядом.

– У стойки регистрации. Скоро наша очередь. Что случилось? – удивился тот. Слышно его было плохо.

– Мне надо найти тебя. Я в аэропорте.

– Катя! – воскликнул Тропинин, явно ошарашенный моим поступком. – Зачем ты приехала? Мы же договаривались!

– Извини, Антош! – прокричала я, пробираясь дальше и вертя головой. Терминал казался мне огромным. – Но мне нужно кое-что тебе отдать. Объясни, где ты, я быстро отдам тебе кое-что и уйду.

– Стой на месте, – велел мне парень, и я послушно замедлила шаг. – Что находится рядом? Я сам найду тебя.

– Но у тебя же посадка, – растерялась я.

– Регистрация только началась и будет длиться два часа, – оборвал меня Антон. – В любом случае не опоздаю. Говори, что находится рядом. Найду тебя.

– Я стою около информационного табло. Неподалеку бар.

– Понял, где ты. Сейчас буду, – тотчас бросил Антон и спустя минуту появился рядом со мной.

Родной. Серьезный. Как всегда в кепке и в солнцезащитных очках – привычная его «экипировка», помогающая сохранить инкогнито. В этом обычном с виду парне в простых джинсах и в клетчатой рубашке нельзя было заподозрить популярного музыканта. Даже походка изменилась.

Я в который раз убедилась, что он – отличный актер.

– А сумки где? – спросила я отчего-то растерянно. За плечами Антона был лишь рюкзак. – Ты уже сдал вещи?

– Вещи с Арином. Он ждет меня, – отрывисто ответил Антон, странно глядя на меня.

Я не могла расшифровать его взгляда, да и свои чувства – тоже. Я так рвалась сюда, боясь не успеть, но не кинулась к нему на шею и не заплакала от переизбытка эмоций, а лишь вглядывалась в до боли знакомое любимое лицо и слабо улыбалась.

– Катя, что ты хотела? – близко-близко подошел ко мне Кейтон, но не обнял. А меня тянуло к нему, как к магниту. Хотелось уткнуться лицом в грудь и счастливо вздохнуть. И как я теперь проживу без этого?

Сама выбрала, никто тебя за язык не тянул!

– Я хотела отдать кое-что, – улыбнулась я и, не сдержавшись, провела пальцами по его щеке.

– Нет, – замотал он вдруг головой, убирая мою руку. И я поняла, что в его глазах – страх. – Нет, – повторил он.

– Но…

Я совсем растерялась.

– Если кольца – то уходи. Не возьму, – вдруг жестко сказал Кей – и этого тона я не ожидала услышать. И этих слов – тоже.

– Глупый, – покачала я головой, поняв, почему это он так напрягся. Подумал, будто я отдам ему кольца – ведь если по нашему уговору я верну их, это будет значить, что я возвращаю ему и свои чувства.

Антон совершенно этого не желал, и я тихо порадовалась сему факту.

– Не кольца, – вновь лучезарно улыбнулась я, жестом фокусника доставая из сумки небольшую темно-синюю бархатную коробочку. – Тропинин, ты такой дурак! – не преминула объявить я.

Мне показалось, что он выдохнул от облегчения и решительно взял коробочку.

– Что это? – полюбопытствовал он.

– Открой.

И он открыл мой подарок, ставший предлогом для последней встречи в терминале аэропорта. Я не была особым оригиналом, в отличие от своих родственников и, наверное, самого Антона, а потому подарок мой был простым, без особых изысков – серебряный широкий браслет с гравировкой ручной работы на обеих своих сторонах. На внешней была изображена звуковая волна, на внутренней – несколько слов от меня.

Тех самых, важных.

Антон с интересом рассматривал браслет.

– Пока что я могу дать тебе немногое, – сказала я негромко, отчего-то глядя в пол, – хотя ты заслуживаешь намного большего. Но…

– Мне достаточно, – перебил Кей, надевая браслет на широкое запястье – украшение оказалось ему впору. – Спасибо. Правда, спасибо.

Наши взгляды встретились, и я с облегчением поняла по его глазам, что браслет понравился ему.

– Что ты записала? – спросил Антон, все же обнимая меня – очень легко, словно я была не человеком, а хрустальной статуей. Я с трудом прогнала непрошеные слезы.

– Как ты догадался?

Гравировка действительно была изображена в виде звуковой волны моего голоса. Я записала небольшое послание, которое мастер преобразил в волновую картинку, а после перенес и на серебро.

– У меня хорошая интуиция, – усмехнулся Антон. Его губы касались моего лба.

– Я хотела, чтобы ты расшифровал эту звуковую волну, но мастер сказал, что этого сделать не получится. Поэтому скажу тебе так, – отвечала хрипло я, наслаждаясь последними объятиями. – Все просто. Я тебя люблю. Банально? – прошептала я. Голос охрип от душивших слез, но я не давала им волю. Нельзя.

– Искренне.

Мы смогли отвоевать у времени еще один час, ставший нашим.

Стояли, не замечая всего этого людского потока, не слыша голосов и автоматизированных объявлений о прибытии рейсов, растворившись друг в друге – словно в последний раз.

А потом появился Арин, нагруженный сумками, как вьючный осел, хотя по его совершенно безэмоциональному флегматичному лицу сложно было сказать, что он недоволен. Как и Тропинин Арин был «замаскирован»: капюшон худи закрывал глаза и скрывал длинные черные волосы.

– Кэт, здравствуй, – поприветствовал он меня и тотчас обратился к другу: – Антон, время.

– Иду, – нехотя ответил Тропинин и наклонился ко мне, сжимая руки на моих плечах.

Наш последний поцелуй был коротким и горьким, и эта горечь затмила всю сладость, головокружение и ощущение полета, которые были до этого. Она въелась в сердце, как чернила в белоснежную скатерть. И осталась клеймом разлуки.

Я проводила Антона до стойки регистрации, которая в скором времени заканчивалась. И, как назло, народу в очереди почти не было.

Когда он уходил, я стояла и улыбалась старательно, махала рукой, а на сердце горело это мое свежее клеймо.

– Прощай, Антон, – тихо сказала я.

Любовь не только греет, она умеет сжигать сердца.

* * *

Антон приказал себе не смотреть на Катю, стоящую позади, за стойкой регистрации, но не смог этого сделать и оглядывался до тех пор, пока ее было видно.

А она стояла, улыбалась – искреннее – и махала ему, как маленькая девочка. Только вот глаза ее были грустными, и улыбка ее Антона обмануть не могла.

Но то, что она все же приехала, отдала ему этот браслет – он с неожиданной нежностью глянул на свое запястье, – Антона впечатлило.

Ему было тяжело не меньше, чем ей. Но он привычно спрятал все свои чувства поглубже, в нижний ящик сердца, тщательно упаковав, чтобы они не разбились. Сейчас следовало сосредоточиться на другом, но, черт возьми, как тяжело было это сделать!

Катя. Катя. Катя.

Его Катя. Беззащитная, хрупкая и такая сильная. Ни проронила ни слезинки, и Антон был благодарен ей за это.

Он не хотел, чтобы она плакала, хотя она плакала из-за него много раз. Парадокс.

В какой-то момент Антону показалось – уже в который раз, – что на него смотрит кто-то еще, помимо любимой девушки, но кто, парень так и не понял. Слишком уж много было в терминале людей.

Уже стоя в небольшой очереди на предполетный досмотр, неподалеку от рамок, Арин вдруг спросил:

– Сожалеешь?

– Что? – не сразу вынырнул из своих мыслей Антон.

– Хотел остаться с ней?

– Что за вопросы? – поморщился Тропинин.

Говорить об этом ему не хотелось. А друг любил выбирать больные темы – больные для других, естественно. Потому что говорить о том, что остро беспокоило его, не желал. Он почти никогда не говорил о своей Ольге. Так, пару раз, когда был порядочно пьян.

– Не знаю, что было бы, если бы ты все бросил и остался, – своим обычным спокойным голосом продолжал Арин. – Это бы был конец. Так?

– Не так, – ухмыльнулся неожиданно Кей. – Я – профессионал. И ты прекрасно знаешь, что музыка – не только мое хобби, но и моя работа, чел. И твоя тоже. Ты никогда не думал, что нужно искать баланс между работой и личной жизнью?

– Спасибо, – тронула легкая улыбка тонкие губы длинноволосого. Кажется, он ждал этого ответа.

– Идиот, – фыркнул Антон и прошел вперед – на досмотр.

Слова, выгравированные на обратной стороне серебряного браслета, въелись ему в память.

«Не забывай меня. Ведь я помню о тебе всегда. К.»

Когда они с парнями усаживались на свои места в самолете, Антон улыбался, глядя в иллюминатор. И совсем скоро он окажется в царстве Кати – среди облаков.

С этими мыслями он засунул в уши наушники с любимыми треками.

По крайней мере, над ними всегда будет одно небо.

Келла, сидящий рядом, с недоумением и почти брезгливо смотрел на друга и изредка качал головой.

Влюбился – вот мудак, а?

Андрей, который сегодня с группой не летел, но провожал, вернее, контролировал, чтобы все пятеро музыкантов и техники успешно погрузились в нужный самолет, чуть не съел Кея, когда тот просто взял и, отдав вещи Арину, свалил прочь от регистраторской стойки к своей милашке. И успокоился только тогда, когда Тропинин принес свою задницу обратно.

Зато поспешный уход Кея дал классный повод поржать. Правда, как только тот вернулся, шуточки прекратились – при этом психе, особенно когда он был без настроения, прикалываться было совершенно нельзя.

Келла уставился на соседний ряд – напротив сидела умопомрачительная блонди с шикарной грудью. Она поймала взгляд синеволосого и улыбнулась ему. Тот тотчас растянул губы в ответной улыбке – хулиганской, многообещающей. А они бы могли попробовать экстрим в самолете.

И тут перед его внутренним взором возникла картинка с другой блондинкой – в драном платье, потекшей тушью и с разбитой губой. Честно говоря, раньше Келла никогда не целовался с девушкой, у которой была разбита губа. Обычно губы в кровь били ему.

И что за урод попался этой стерве?

Келлу отчего-то передернуло, и реальная блондинка, приняв это на свой счет, мигом перестала улыбаться и отвернулась.

Барабанщик обозлился и уткнулся в планшет.

* * *

Живые карие глаза, принадлежащие темноволосому молодому человеку по имени Кирилл, чье лицо было спрятано за огромными темными очками, с интересом наблюдали за молодой девушкой с тяжелой копной длинных темно-ореховых волос, собранных в небрежный хвост.

Она заинтересовала его еще тогда, когда прощалась со своим парнем, который был обладателю темных глаз отлично знаком. Он совершенно случайно заприметил их в пестрой шумной толпе, пройдя после прибытия в общий зал ожидания, где должен был встретиться с дядей.

Кирилл прилетел буквально на день, для подписания кучи документов, связанных со второй группой, которую он решился спонсировать – инкогнито, конечно же. Местный аэропорт ему не нравился – ни в какое сравнение он не шел с теми международными аэропортами, в которых молодой человек привык бывать в последние несколько лет в составе своей группы. Хотя надо признать, что бывал он и в настоящих дырах.

Чтобы скоротать время, Кирилл купил в какой-то забегаловке кофе на вынос – божественное дерьмо, как сказал бы Гектор, фронтмен их общей группы. Гектор вообще любил всяческие оксюмороны и запутанные выражения и наслаждался, когда люди не понимали. Глядели на него удивленно, силясь понять смысл сказанного, а он пытливо смотрел им в глаза, копируя выражение их лиц, и только пожимал плечами, не утруждая себя пояснениями. А когда они уходили, не смеялся и не вздыхал глумливо, а только лишь приподнимал бровь, умудряясь демонстрировать всю глубину своего разочарования в подобных экземплярах. Правда, так Гектор делал, когда у него было настроение. Когда настроения не было – мог и ударить какого-нибудь наглеца. А если рядом находился Марс, то он обязательно встревал и начиналась драка. В начале их карьеры менеджер задолбался разруливать последствия этих самых драк.

Впрочем, сейчас о друзьях-музыкантах Кириллу думать не хотелось. Все мысли были об этой темноволосой девчонке.

Как сказал Андрей, ее зовут? Катя?

Катя трогательно прощалась с Кеем – и это Кирилл тоже видел. Он аккуратно последовал за ними к стойкам регистрации, глотая на ходу горячий, слишком сладкий кофе. Казалось, они не могли оторваться друг от друга, и это умилило случайного свидетеля их прощания. Кирилл вообще любил наблюдать за людьми – они были источником его вдохновения. Он с детства мог смотреть на человека, хоть стоя рядом, хоть глядя из окошка, и придумывать историю о нем: куда он идет, какое у него настроение, что его ждет дома – или кто. Детская игра стала взрослым невинным хобби.

Как только оглядывающийся, как мальчишка, Кей, – этот самый высокомерный тип, который покорил Кирилла своим голосом и манерой исполнения и выбесил нарочито равнодушно-надменным поведением, скрылся из виду, Катя изменилась в лице. Улыбка медленно сошла на нет, и Кирилл с удивлением заметил, что растерянные большие глаза ее полны слез. Девушка вытирала их украдкой, явно не желая, чтобы люди вокруг заметили, но не могла справиться с собой. И в какое-то мгновение – Кирилл даже вперед подался – закрыла лицо ладонями.

Пришла в себя девушка не сразу – минут десять простояла у колонны, вытирая слезы, а после направилась к бару, откуда открывался вид на взлетное поле. Кирилл, который написал встречающему его Андрею, что скоро будет, направился следом. Отчего-то ему стало интересно – а что такого эта Катя нашла в Кее?

Уже много позже Кирилл понял, что поймало его на крючок – его задела ее искренность, та самая искренность, которую он боготворил и в то же время ненавидел в людях; подобная искренность была в Дэне – его лучшем друге.

Кажется, чувства этой Кати были искренними, хотя ему было сложно понять, как можно испытывать любовь – настоящую, не фанатизм или страсть – к таким, как он, Кирилл, известный в миру под псевдонимом Кезон, или к таким, как Кей.

Им двигало любопытство – и оно же сгубило его в конечном счете.

Кирилл сел за столик рядом с Катей, которая даже не притронулась к заказанному ею чаю, и вместе с ней взглядом проводил самолет, в котором сидел, если верить объявлением, Кей. Самолет разогнался, взлетел, словно птица, и скрылся в голубом высоком небе.

Катя больше не плакала, но сидела с потерянным видом, явно не понимая, что ей теперь делать. И Кирилл вдруг на какое-то мгновение осознал, что несколько завидует белобрысому – у него есть тот человек, который по нему искренне скучает. Уже скучает. Спустя полчаса после расставания.

Катя, так и не притронувшись к чаю, вышла из бара, вновь оказавшись в общем зале, где было много людей. Она достала телефон, попыталась сделать звонок, но тут же, поморщившись, запихала мобильник в карман джинсов – видимо, тот разрядился.

Кирилл шел рядом, а она его совершенно не замечала, что его устраивало более чем.

Они почти дошли до выхода, когда вдруг в буквальном смысле из-за угла выскочили три девушки весьма неформальной внешности: брюнетка, рыжая и синеволосая. Они едва не столкнулись с Кириллом, правда, не обратив на это никакого внимания. Зато увидев неподалеку Катю, очень оживились.

– Это же та девчонка! – воскликнула рыжая эмоционально. – Из подъезда Кея!

– Точно, она! И это она нас подставила, получается, – сощурилась брюнетка. Но слышавший все Кирилл не понимал, о чем идет речь. – Хорошо, что Паша нас предупредил, что «На краю» сегодня улетают…

– А что она тут делает, интересно? Кея провожает, что ли, по-соседски?

– Надеюсь, они еще не улетели…

– Слушайте, а если она и есть его подружка? – вдруг спросила синеволосая, нехорошо вглядываясь в ничего не подозревающую Катю. – Эй! – заорала она, как сирена. – Ты!

На ее вопль оглянулась добрая половина народа в округе – и Катя в том числе. Увидев фанаток Кея, она остолбенела от удивления – явно не думала встретить их здесь и сейчас.

– Иди сюда! – завопила с азартом синеволосая. – Решила нашего Кея увести? Смелая, да? Жить надоело?!

Катя огромными глазами смотрела на приближающихся фанаток «На краю».

– Говори, где он? – бушевала рыжеволосая, и в глазах ее загорелся отлично знакомый Кириллу огонек фанатичности. Именно из-за таких поклонников «Красным Лордам» приходилось гастролировать с охраной и ночевать в гостиницах, под окнами которых собирались толпы фанатов, готовых разорвать кумиров на части.

– Украла нашего Кея! – воинственно завопила и брюнетка.

Тут перед изумленным Кириллом вихрем пронеслась высокая светловолосая девица на огромных каблуках, цапнула Катю за руку и побежала с ней к выходу. Неформальное трио бросилось следом, но хитрый Кирилл вовремя поставил подножку брюнетке, возглавляющей погоню, и она, запнувшись, остановилась. Синеволосая, которая бежала следом, врезалась в подругу, и они обе упали. Рыжеволосая погоню в одиночку продолжить не рискнула и осталась рядом с ругающимися подружками.

Кириллу вдруг послышалось, что девица на каблуках демонически захохотала, но бежать следом за ней и милой Катей он не стал – нужно было встретиться с Андреем. Тот, как оказалось, уже ждал его в автомобиле на стоянке, и молодой человек тоже направился к выходу.

И вдруг остановился – от изумления. На миг Кириллу показалось, что он увидел Кея, но без привычного сценического грима и несколько странного, и только потом уже осознал, что это не солист «На краю», а некто, очень на него похожий: немного ниже, у́же в плечах, с более темным оттенком волос и несколько иным овалом лица. В нем Кирилл узнал брата-близнеца Кея, которого, кажется, тоже звали Кириллом – как и его самого.

Он стоял рядом с невысокой тоненькой девочкой с яркими синими, как у какой-нибудь эльфийки, глазами, и что-то сухо ей говорил. Кирилл подошел ближе и услышал обрывок разговора:

– …сейчас улетаешь, поняла меня, Дина?

– Но я не хочу, – возразила та, которую звали Диной, и в синих глазах ее плескалось отчаяние. – Я хочу быть рядом с тобой.

Брат Кея вздохнул и потер лицо ладонями.

– Мы договорились, что ты улетишь домой. А ты прилетела опять. Зачем? Тебе скучно? Скажи мне, Дина?

– Я просто… – Она закусила губу. – Хочу быть рядом.

– Нет, – свел, совсем как Кей, брови к переносице Кирилл. – Ты просто сходишь с ума и сводишь с ума и меня заодно! Что за цирк ты устроила?

– Это не я устроила, а ты! – звенящим голосом проговорила Дина. – Ты ведь здесь из-за нее! – поняв, что сказала лишнее, девушка прикрыла рот рукой.

Кирилл, услышав это, только улыбнулся едва заметно. О, эта неверность! Сколько раз он сталкивался с ней.

Брат Кея, кажется, рассердился еще больше.

– Не неси ерунды. Я тут по делам компании. И в этом городе, знаешь ли, живет моя мать.

«И брат», – мысленно добавил Кирилл. Отчего-то ему стало смешно.

– Значит так, Дина, – тоном, не терпящим возражений, заявил Тропинин. – Я иду покупать билет на ближайший рейс, как и сказал. И ты улетишь домой. Иначе твоей матери все станет известно о твоем очередном вранье. Ясно? И не надо смотреть так на меня! – воскликнул он. – Я забочусь о тебе!

С этими словами он ушел, оставив Дину с большой сумкой. Та проводила молодого человека печальным взглядом, а после достала телефон из маленькой аккуратной сумочки. Кирилл стал случайным свидетелем ее разговора.

– Добрый день. Это опять я, – проговорила Дина, не обращая на музыканта в солнцезащитных очках никакого внимания. – Такие обстоятельства… Я возвращаюсь домой. И то, что мы хотели, нужно отложить. Иначе Кирилл может догадаться. Нет-нет, не вы. Я сама. Сглупила случайно… Проговорилась на эмоциях. Нужно перенести… И еще – прошу об услуге. Кое-что отправлю вам в письме…

Разговор показался Кезону не слишком интересным, и он двинулся к выходу.

«Если мы еще раз увидимся, Катя, я тебя больше не отпущу, – вдруг подумал он. – И ты расскажешь мне, каково любить таких, как я и малыш Кей. А лучше покажешь».

Из аэропорта он уезжал в отличном настроении.

* * *

– И-ди-от-ка! – сложив ладони рупором, прокричала Нинка подруге, уже сидя в комфортабельном салоне такси, которое ждало девушек на стоянке – она заранее вызвала его, как только приехала в аэропорт. Чувства чувствами, но вот о своем комфорте Журавль не забывала позаботиться никогда, действуя в этом случае в соответствии с принципом: кто, кроме меня?

– Знаю, – хмуро отозвалась Катя, все еще тяжело дышавшая после стремительного бега. Спасение в виде Нинки появилось внезапно, но особой деликатностью не отличалось.

– Как можно было спалиться перед этими сумасшедшими девками? Уму непостижимо – моему, разумеется, – недоумевала Нина. – Ну и фанатки у этого долбодятла, просто жесть! Под стать кумиру. Хотя какой он кумир – так, кумиришко невразумительное. С-с-сопляк, – прошипела она по-змеиному, не в силах забыть грандиозную игру Кея. Если бы он играл не с Катей, она бы даже оценила эту забаву по достоинству. – Но ты видела, как они дружно упали? – захохотала блондинка, ничуть не смущаясь весьма заинтригованных взглядов, которые бросал на девушек через зеркало заднего вида водитель.

– Видела, – все так же хмуро отозвалась Катя.

– Не иначе, как кара Божья их настигла, – веселилась Журавль. – Ну и рожи у них были – и так не красавицы, а тут вообще хоть без очереди к пластическому хирургу шуруй. И… Эй, ты чего такая вялая? – ткнула она подругу в бок. – Уже страдаешь по своему блудоногому? Да ладно тебе, Катюха, он же обещал озарять наше захолустье своим сиянием. Приезжать то есть.

Это была максимальная поддержка, на которую была способна Журавль, и Катя это знала.

– Ревела? – строго осведомилась Нинка.

– Немного, – слабо улыбнулась ее темноволосая подруга.

– Ну и дура, – вынесла вердикт Журавль.

– Я же не железная леди, как ты, – отвечала та спокойно, ничуть не обидевшись. – Ты из-за своего Ефима и слезинки не проронила.

– А чего я должна по нему рыдать?! – крайне изумилась блондинка. – У меня на лбу написана, что я страдаю психическими отклонениями? Нет уж, подруга моя милая, по этому выродку я плакать не буду, – уверенный громкий голос ее отчего-то едва заметно дрогнул, и Катя внимательно посмотрела на Ниночку.

– Точно? – осведомилась она.

– Точнее некуда. А, ну его к свиньям, – отмахнулась девушка. – Рыло – к рылам, – решила она, рубанув ребром изящной ладони по воздуху. – Дьявол, я опять мозоль натерла. – И она, сняв туфли, с ногами устроилась на сиденье.

– Как ты вообще тут оказалась, Нин? – спросила Катя.

– Да так, – пожала та плечами. – Ты же сказала, что помчишься в аэропорт, вот я и подумала, что надо бы и мне приехать, а то пропадаешь без меня. И была права, – сварливо заметила Нинка, которая чувствовала себя героем после того, как вовремя нашла Катьку и утащила в такси, подальше от чокнутых фанаток. – Твои простофильские замашки до добра не доведут. Давай, я тебе лучше расскажу, с кем вчера подралась! – перевела она тему.

– Да, мне тоже интересно, кто тебе губу рассек, – покачала головой Катя. – Этот человек еще жив?

– К сожалению, – поцокала языком Ниночка. – Дышит еще одним и тем же воздухом со мной. Но и этой овце замызганной досталось нехило, чтоб ее клопы застремали! – от души пожелала она Алине Лесковой и выдала еще пару фраз, но уже весьма нецензурных. И девушка эмоционально, в красках стала рассказывать историю встречи с давней врагиней, не зная еще, какие слухи ходят о них двоих в местной тусовке.

На самом деле Нина Журавль немного кривила душой. Не потому что не доверяла Кате, своей лучшей подруге, а потому что не хотела вспоминать то, что произошло с нею ночью.

В себя заснувшая Нинка пришла уже лежа на мягкой широкой кровати гостиничного номера, который окутывала вполне себе уютная загадочная полутьма. Перебравшей с алкоголем Нинке, голова которой кружилась, показалось вдруг, что она находится в доме у деревенской бабушки – когда Нина, будучи девочкой, оставалась там, такая же уютная кружевная полутьма накрывала спальню, и свет пробивался сквозь наполовину прикрытую дверь вместе с обрывками неспешных разговоров взрослых на кухне и ароматами свежей выпечки. Маленькая Ниночка, пряча под подушкой пистолет – чтобы убить всех монстров и слушающая разговоры старших, незаметно засыпала… Взрослой же Ниночке потребовалось не меньше четверти минуты, чтобы осознать, что никакой она не ребенок и что находится не в старом бабушкином доме, а в незнакомом месте.

Девушка с трудом приподнялась, пытаясь понять, где она. На пересохших губах отчего-то чувствовался противный привкус мяты. Нинка осторожно провела языком по губам – нижняя была разбита. И ей показалось отчего-то, что недавно она с кем-то целовалась.

Не слишком эффективно соображавший после возлияний мозг подкинул идею, что, возможно, кто-то притащил ее невесть куда, дабы посягнуть на девичью честь, однако Нинка сразу поняла, что если ее умыкнули из бара именно с такой целью, то ничего еще не случилось – ибо одежда все еще была на ней. Но, скорее всего, собирались сделать это, ибо где-то за стенкой слышался шум воды, словно кто-то принимал душ. Журавль тотчас сделала выводы, для каких целей.

«Какая-то скотина привела меня в отель», – догадалась девушка. Испугаться она не испугалось – страх хлынул потом, но мгновенно пришла в ярость. Кто-то решил поиграть с ней, Ниной Журавль, решив, что это сойдет ему с грязных лап? Захотел воспользоваться ею, пока она была без сознания?

– Ублюдок, – ласково прошипела блондинка, сжав кулак. – Я тебя сейчас евнухом сделаю.

Нинка на автомате вытащила из валяющейся рядом с ней сумочки ни много ни мало, а настоящую миниатюрную отвертку, и, слегка пошатываясь, бесшумно, словно заправский ниндзя подкралась к двери, ведущей, судя по шуму воды за ней, в ванную комнату. Блондинка тихонько приоткрыла дверь, дабы вначале оценить противника, однако ее ждало большое потрясение, ибо человека, склонившегося над раковиной и упершегося в нее руками, она без проблем могла узнать и со спины. И дело было не только в ярких синих волосах. Фигура, походка, жесты, голос – как ни пыталась гордая Журавль забыть этого человека по имени Ефим, у нее ничего не получалось и – парадокс – она начинала ненавидеть его еще больше.

Келла не опускал тяжелого взгляда с отражения собственного лица: недовольного, небритого, мокрого от воды – холодные капли стекали по нему, попадая на грудь и за шею.

«Рыло обдолбанное», – кровожадно подумала Ниночка, стискивая свое маленькое, но грозное оружие и не сводя хищного взора с парня. Решил поиздеваться над ней, смертник! Ну, сейчас она ему пару лишних дырочек в теле сделает!

От внезапно нахлынувших чувств даже голова кружиться перестала – или Нинка больше не замечала этого.

Она уже хотела было залететь в ванную и напасть на своего обидчика сзади, как зазвонил его телефон, лежавший рядом с раковиной. Келла выключил воду, наскоро вытер о полотенце руки и поднес телефон к уху.

– Привет, Андрей, – сказал он со вздохом. – Да, я с Рэном. Он курит. Где? В отеле каком-то. Нет, мы там не пьем, – скучным голосом отвечал парень. – И никаких наркотиков. И девочек с нами рядом нет, – рыкнул раздраженно Келла, и Нинка поняла, что, скорее всего, звонит менеджер «На краю», которая скоро лишится своего барабанщика.

– Какая разница, зачем мы сюда приехали? – продолжал Келла, которому явно не нравился допрос. – Идиотку одну пьяную привезли. Напилась в баре, уснула, мне позвонили, пришлось забирать. Не к себе же я домой ее потащу.

Видимо, менеджер стал втирать Келле нечто такое, что тот разозлился еще больше:

– *Запрещено цензурой*, ты в порядке? – с шумом выдохнул синеволосый. – Какое приставать? Мужик, ты чего мне втираешь? – не слишком-то и уважительно обратился он к Андрею. – Если ты привык с каждой спящей резвиться, то не надо и мне это приписывать. – И для надежности он добавил еще пару непечатных выражений.

А Нинка, поняв, что Келла вроде бы как на честь ее не посягает, и вообще где-то неподалеку тусуется и Рэн, вдруг почувствовала себя крайне глупо, хотя подобное состояние было для нее нехарактерно. Девушка отступила на шаг, еще на один, а после развернулась и прокралась обратно к кровати.

Как кара, ее настигло воспоминание – все-таки выпила она сегодня не так много, как в прошлый раз, чтобы совершенно забыть, что с ней происходило: кое-какие обрывки воспоминаний промелькнули в белокурой голове.

Она точно целовалась сегодня с этим синильным выродком. Классно целовались. По крайней мере, воспоминанию это казалось именно так.

Отвертка выпала из ее ослабевших рук и беззвучно приземлилась на край пушистого ковра. Возвращаться за ней Ниночка не стала – Келла закончил разговор. И вот-вот должен был выйти из ванной.

Однако она успела.

Когда синеволосый вернулся в комнату, хитрая девушка уже лежала на кровати, живописно раскинувшись на оной и успешно изображая из себя спящую.

– Бесишь, – непонятно к кому обратился парень тихо и, судя по очередной порции экспрессивных ругательств, на что-то наступил.

– Отвертка? Откуда тут отвертка? Чертов отель, – забубнил Келла. – Отвалили им до хрена денег, а они убраться нормально не могут, удоды.

Нинке вдруг стало безумно смешно – синеволосый музыкант вдруг ужасно напомнил ей собственного отца, Виктора Андреевича, который был недоволен по поводу и без. Ее вообще вдруг стало веселить происходящее. Защитная реакция организма или она сходит с ума? Она и граф в одной комнате – подумать только.

Она напилась и позвонила ему? Это Ниночка с трудом, но допускала.

Но чтобы этот кабан приехал за ней и увез спящую в отель? Быть не может! И глумиться не собирается. Даже обидно.

– Спишь? – склонился над ней Келла. От него пахло мятой – мерзкой, ненавидимой всеми фибрами души мятой. Они точно целовались.

«Думаешь, скажу, что нет?» – ехидно подумала блондинка, обнимая подушку.

– Спи-спи, – уселся на кровать Келла.

«Спасибо, что разрешил, мразь».

– Небось, мускула-кун сниться? – продолжал парень, очень занятно обозвав Матвея – Ниночка даже оценила. – Понятно, на каких парней фапаешь, крошка.

«Мракобесина. Ответишь за эти слова», – гневно подумала Ниночка и вдруг почувствовала его руки на своей лодыжке. Правда, лягнуть извращенца она как следует не успела – парень не приставал, а всего лишь снимал с нее туфли. Довольно-таки аккуратно снимал.

– Орудие пыток, – усмехнулся он, снимая правую туфлю. – Демоница, куда тебе такие каблуки? Дядю Степу косплеишь?

«Низкорослый черт», – продолжала ругаться про себя блондинка. Каждое слово Ефима вызывало в ней бурю эмоций. А еще… Еще ей были безумно приятны эти простые касания.

Нинка даже подрастерялась, не зная, то ли любить этого человека, то ли ненавидеть.

– Знаешь, куколка, – снял с нее и левую туфлю Келла, которого, видимо, пробило на разговор. – Бабки – не залог счастья. Ты можешь обсыпаться ими, использовать вместо посуды, да хоть зад вытирать, но счастливее не станешь.

«Да ты что, милый. Скажи это любому, кто нуждается в деньгах», – усмехнулась про себя девушка. Подобные мысли она считала глупыми и крамольными.

– Но такие, как ты, этого никогда не поймут, – словно прочитал ее мысли Келла. – Надеюсь, Эльза завещает тебе порядочную сумму, и ты захлебнешься в своих деньгах, – вдруг достаточно жестко договорил он. – Хотя, знаешь, малышка, если бы ты просто чисто по-человечески попросила меня побыть твоим, – он вдруг хмыкнул, – парнем, я бы согласился. Люблю, когда такие гордые неприступные девки, как ты, поступаются гордостью или что там у вас в мозг вмонтировано? Ну, то, что отвечает за: «Я не такая, как все»?

«Да заткнись ты, горилла», – раздраженно подумала Журавль, которая прилагала все свои внутренние усилия, дабы не вскочить на ноги и не вырвать язык этому наглецу. После слов Рыла она была уже в шаге от этого, а потому срочно начала заниматься самопрограммированием, твердя про себя:

«Я сплю. Я не слышу тебя. Я ничего не слышу. Я восхитительно спокойна. А, нет, я восхитительна».

Но это не особо помогало.

– Если бы ты не маялась дурью, у нас могло все получиться, – горячо сказал Келла.

Эти неожиданные слова задели Ниночку за живое – словно пламя коснулось беззащитной руки, оставив на ней красный след. И ей оставалось лишь стиснуть зубы.

Девушка не видела, как его пальцы в некоторой нерешительности замерла над ее коленом, но молодой человек так и не притронулся к нему, хотя к этой девчонке его тянуло нереально. И сердце колотилось, как после бега.

«Заткнись, я сказала», – зло приказала Нина, которой совершенно не нравились его слова.

– Береги себя, Журавль. Не позволяй больше придуркам прикасаться к тебе, – зачем-то сказал барабанщик. – Мускула-кун должен порвать его за тебя.

«Молчи!» – кричал внутренний голос девушки.

И Келла вновь словно прочитал ее мысли – и больше не проговорил ни слова, посидел еще немного рядом, а после ушел на лоджию, к Рэну, который, судя по слабо слышащимся голосам, с кем-то разговаривал.

Эти двое быстро покинули номер, оставив пылающую яростью Ниночку в одиночестве. В гордом одиночестве, естественно.

А отвертку Келла забрал себе.

Когда дверь за парнями закрылась, в нее полетели подушки – одна за другой. А после Журавль как-то вдруг внезапно замерла, села на постели, закинув ногу на ногу, и долго сидела, вцепившись пальцами в мягкие простыни.

В комфортабельном номере гостиницы Нина, не будь дурой, осталась до утра, так и не заснув, а просто полулежа на кровати и глядя куда-то мимо включенного экрана телевизора. Когда солнце неохотно вылезло из-за синих туч, она заказала ранний завтрак и приняла душ, оставаясь подозрительно спокойной.

Нина не устраивала истерик, не рыдала, не кричала от злости, не кидала вещи – то ли перегорела, то ли те эмоции, что вызвала в ней последняя встреча с Ефимом, затаились глубоко внутри, не желая показываться.

Приведя себя в порядок, девушка вызвала такси и уехала домой, где никем незамеченной шмыгнула в свою комнату и с какой-то мерзкой улыбочкой стянула платье, которое решила выбросить. В мусорное ведро она решила отправить и туфли и даже сумочку – из-за ненавистного цвета.

На душе у Нинки было скверно и странно, даже обманчиво пусто. В голове издевательски стучал отбойный молоточек – отдельное спасибо коктейлям в баре. И отчего-то ныло в груди – как будто бы сердце затвердело.

Уснуть дома Журавль тоже не смогла. Сделав вид, что только что проснулась, она пошла завтракать вместе с домашними. Мама, естественно, была, как и всегда, в курсе, что Ниночки не было дома ночью, а вот Виктор Андреевич пребывал в святом неведении, считая, что младшая дочь только что встала. Настроение у главы семейства Журавлей было отменным, и он, пространно разглагольствуя о том, как хороша жизнь и как плохи и глупы все, кроме него, плотно позавтракал.

– А ты почему не ешь? – прервал дядя Витя свой хвастливый монолог о том, как он ловко надул со своими юристами какого-то столичного прохиндея, заключившего с его фирмой контракт. Обращался он к Нинке, которая лениво ковыряла ложкой в тарелке с овсяной кашей и сухофруктами. Овсяную кашу в семействе Журавлей почти никто не любил, но с недавних пор ее готовили на завтрак в обязательном порядке – дядя Витя решил, что их семье необходимо полезное сбалансированное питание.

– Аппетита нет, папа, – кротко улыбнулась Ниночка.

– Вот я в твоем возрасте ел все, что было дома, – покачал головой мужчина, который мог, как говорил сидящий тут же, за столом, Сергей, «докопаться до чего угодно». – А знаешь, почему?

– Почему? – покорно поинтересовалась Нинка, которой было абсолютно все равно.

– Потому что мои мама и папа не готовили мне разносолов! Они много работали и часто бывали в командировках. А я был предоставлен самому себе. Было варенье – ел варенье, не было варенья – мазал сахаром хлеб! И в карманных расходах был крайне ограничен, – очень любил говорить о своих детстве и юношестве Виктор Андреевич, которые, по его рассказам, были не столь счастливыми, как у его отпрысков.

– А больше у вас ничего дома пожрать не было? – встрял Сергей. Пожалуй, он единственный уплетал кашу с удовольствием – ему все равно было, что есть. И мама, Софья Павловна, с умилением смотрела на сына, с аппетитом отправляющего в рот ложку за ложкой.

– Во-первых, не жрать, а есть, – поправил его тотчас отец. – Ты не среди своих звероподобных дегенератов, Сергей. А, во-вторых, было, но готовить я не умел, а матушка моя находилась в постоянных разъездах, как и батюшка. Поэтому домашней еде я всегда был рад.

– Как же, – с улыбкой вдруг посмотрела на него супруга. – А кто отказался есть салат оливье у моих родителей, когда ты пришел знакомиться, Витя?

Муж с укоризной глянул на нее, но ничего не успел сказать в свое оправдание – зазвонил его телефон, и мужчина, чертыхнувшись, ответил на звонок. Пока он разговаривал, все семейство Журавлей спешно закончило утреннюю трапезу. Ниночка отправилась в свою комнату, где нашла утешение в компьютерной стрелялке – кровь монстров всех мастей так и летела в разные стороны, но вот былого азарта девушка не чувствовала. Забыть о том, что было ночью, не удавалось, тяжесть никуда не исчезала, и Нинка в какой-то момент пожалела даже, что притворялась спящей. Нужно было не глотать слова синеволосого козла, а сказать все, что она о нем думает, в лицо. Подумаешь, Рыло бы посчитал ее совсем двинутой, зато ей бы не было сейчас так тошно.

Нина Журавль крайне редко жалела о содеянном, искренне полагая, что подобные чувства – показатель глупости, беспомощности и неуверенности, и холодная жгучая ненависть к Келле начала подниматься в ее душе волна за волной. Быть глупой и беспомощной Нинка быть не собиралась – не ее стиль.

«Ты пожалеешь», – думала она, автоматически щелкая мышкой и тыкая по клавишам длинными ногтями.

Пройдя уровень и видя в каждом монстре Келлу, девушка решила, что пора прекращать тухнуть и позвонила Радовой. А та вдруг засобиралась в аэропорт.

Решение в прелестную белокурую головку пришло мгновенно. Она тоже едет в аэропорт. Может быть, Катьке нужна будет ее поддержка? Почему бы и нет?

Господин Рылий тоже ведь будет там.

Нина быстро привела себя в порядок и, напоследок решив побрызгаться любимыми духами с одноименным названием, потянулась к полочке с флакончиками. На ней она совершенно случайно заметила дешевое пластиковое кольцо, то самое, подаренное малолетками на школьном дворе, и схватила его – зачем, девушка и сама не поняла. А после, еще раз оглядев себя с ног до головы в зеркало и удостоверившись, что выглядит великолепно, направилась в гостиную.

Там она встретила крестного, который приезжал к Виктору Андреевичу по делам – передать какие-то срочные бумаги.

– Хорошеешь с каждым днем, крестница, – тепло улыбнулся ей мужчина, вставая с кожаного кресла. – Недаром Матвей впечатлен, – вспомнил он слова своего племянника, который недавно виделся с Журавлем.

– Ой, спасибо, – сделала вид, что застеснялась, Ниночка и на всякий случай польстила Виктору Андреевичу. – Это все гены, от родителей передалось.

– Тетя говорила, что ты на Эльзу Власовну в молодости похожа, – радостно ляпнул Сережа, и только присутствие гостя подарило ему возможность избежать щедрого сестринского тумака. Впрочем, Нинка не была бы сама собой, если бы не записала в мысленный черный блокнот брата-идиота.

Дядя Саша только по-доброму усмехнулся. Он отлично знал коварный характер крестницы, впрочем, все равно тепло к ней относился с самого детства. И был бы очень не против, если у крестницы и его племянника завязались бы теплые отношения романтического характера.

В лифт они зашли вдвоем.

– Куда направляешься? – поинтересовался крестный.

– В аэропорт, – призналась Ниночка, которая чувствовала, что все делает правильно. В ней цветком просыпалась уверенность в себе и своих намерениях. – Хочу проводить кое-кого.

– Подвезти? – щедро предложил крестный. – Мне по делам в «Восточный» надо, – назвал он коттеджный поселок, находящийся за городом и расположенный не так далеко от аэропорта. – Заодно и тебя подброшу.

– Спасибо, – широко улыбнулась девушка. Дядя Саша ее не раздражал и часто помогал, а еще с ним было приятно болтать.

Они сели в новенький «Мерседес», разговаривая на нейтральные темы, и машина тронулась вперед. Нинка, несмотря на то, как была зла, весело смеялась и даже шутила, но время от времени посматривала на изящные наручные часы. Уже когда автомобиль выехал за город, разогнавшись по трассе, девушка вспомнила, что хотела кое-что спросить у крестного, и, решив не откладывать сей вопрос в долгий ящик, поинтересовалась невинным тоном:

– Ты случайно не знаешь, к кому можно обратиться по поводу мошенничества?

– Что? – не сразу понял ее дядя Саша и насторожился. – Что-то случилось?

– У меня – нет… Просто хотелось бы наказать одну мошенницу, которая выдает себя за экстрасенса и дерет бешеные деньги.

Шарлатанку Альбину, из-за которой и завертелась вся эта карусель, злопамятная Журавль прощать не собиралась.

– Погоди, Ниночка, ты обратилась к экстрасенсу? – веселым тоном поинтересовался мужчина, человек прагматичный до мозга костей. – Я был о тебе лучшего мнения.

Девушка только зубами скрипнула, но в лице не изменилась.

– Не я, ты что, – округлила она глаза. – Я в подобную чушь не верю. Но моя подруга вбила себе в голову, что приворожит парня. Представляешь?

– Катя, что ли? – удивился крестный. Катю он помнил с младших школьных Ниночкиных классов. Спокойная, тихая и улыбчивая девочка из творческой семьи была полной Нинкиной противоположностью, но каким-то образом они подружились и общались до сих пор.

– Какая разница, кто, – отмахнулась девушка. – Другая подруга.

– У тебя есть еще подруги? – весело поинтересовался дядя Саша.

– Ее зовут Алина, – вдохновенно соврала Нинка, которая всегда считала, что самая лучшая ложь – это та, в которой есть частица правды. – И эта дура решила, что приворожит к себе обратно своего Антона.

– И как, успешно? – осведомился дядя Саша.

– Нет, конечно, – фыркнула блондинка, раздраженно перекинув волосы с одного загорелого плеча на другое. – Шарлатанка сказала ей провести ритуал – абсолютно дурацкий, Алина все сделала – и, конечно же, ничего не случилось, – словно забыла Ниночка о том, как сама следовала мудреным инструкциям Альбины.

– Вот оно как. И сколько же твоя Алина заплатила за столь щепетильное дело? – рассмеялся крестный. Нинка со вздохом озвучила потраченную на ее услуги сумму. На эти деньги она могла бы купить несколько модных нарядов из последних коллекций видных европейских дизайнеров, еще бы и на всякую мелочевку осталось.

– Сколько? – изумленно переспросил дядя Саша. Сумма его впечатлила. – Эта твоя Алина – полная тупица, уж прости меня, крестница.

– Я согласна, – скромно кивнула девушка. – Обобрали бедняжку до нитки. Я теперь ей денег заняла даже… Но шарлатанку надо наказать. А ведь к этой Альбине записаться почти нереально! Такие очереди! И всем она головы дурит, представляешь? Алина хочет наказать мошенницу. Алиночка вообще остро на несправедливость реагирует… А я хочу помочь подруге… У отца спрашивать без толку. Думала, ты поможешь.

– Как ты, говоришь, зовут экстрасенса? – вдруг спросил крестный другим тоном – веселье из него пропало, зато появилась настороженность.

– Альбина. Фамилию, уж прости, не знаю. Принимает на дому, в очень крутой хате. Хотя антуражик у квартирки не очень – денег вбухана куча, а обстановочка дебильная, – поведала Нинка и тотчас добавила: – Это мне Алина рассказывала. А что? – с огромным любопытством вгляделась она в сосредоточенное лицо крестного.

– Я, конечно, не могу утверждать, – задумчиво проговорил мужчина, – но есть у меня подозрения, что эта Альбина – так сказать, сотрудница одной интересной и не самой приятной организации.

Девушка скептически приподняла идеальную бровь.

– И что это за организация, крестный? – спросила она. – Масонский орден? – пошутила она.

– Отнюдь, – оценил юмор мужчина. – Давай-ка сделаем так, – не стал сразу же отвечать на вопрос Нинки дядя Саша. – Если ты так хочешь помочь своей подруге, достань мне адрес этой самой Альбины. И тогда я скажу тебе точно. А на всякий случай – передай своей остро реагирующей на несправедливость Арине…

– Алине, – поправила его Ниночка, видя издалека здание аэропорта.

– … чтобы пока к этой мошеннице не приближалась, – крестный повернулся и внимательно посмотрел в голубые изумленные глаза крестницы, словно поняв, что та сама стала жертвой лжеэкстрасенса.

– Конечно-конечно, – не растерялась Ниночка. – Передам, не волнуйся.

– Вот и отлично.

Больше эту тему девушка поднимать не стала, однако слова крестного ее удивили – она не ожидала услышать от него подобную информацию.

А уже через десять минут Журавль стояла в одном из терминалов аэропорта, цепким взглядом оглядывая все и всех вокруг. Посмотрев на информационное табло и удостоверившись, что регистрация на рейс, на котором должна была лететь группа «На краю» в полном составе, только-только началась, Нинка уверенно двинулась в сторону регистрационных стоек, буквально сканируя каждого молодого представителя мужского пола взглядом, дабы понять, не один ли это из музыкантов НК, которые улетали на день раньше, чем было объявлено на фан-сайте и в фан-группе. Как она отлично понимала, музыканты будут хотя бы в минимальной, но маскировке. В последнее время поклонников их творчества становилось все больше и больше, и как знала Нинка, завтра самые рьяные из них собирались приехать, дабы проводить кумиров. А сами музыканты хотели уехать без лишней шумихи.

Девушке повезло – она смогла найти Келлу, правда, по менеджеру, который очень удачно пронесся мимо осматривающейся Ниночки, разговаривая, как и всегда, с кем-то по телефону:

– Ты уже прилетел? Кирилл, дай мне час. Я провожу парней и сразу же заберу тебя. Все в порядке? Долетел без эксцессов?

Нинка, победно улыбнувшись, поспешила следом за Андреем, который не обратил на нее внимания – так занят был разговором и одновременно перепиской по телефону.

Менеджер НК приблизился к одной из отдаленных стоек регистрации – для пассажиров бизнес-класса, по крайней мере, так было написано на ярких желтых баннерах, около которой собралась небольшая очередь желающих покинуть город. Часть этой толпы и составляли музыканты «На краю», больше похожие на каких-то отщепенцев общества, нежели на людей, летящих бизнес-классом. Все как один в солнцезащитных очках, капюшонах или же кепках. Келла – его Нинка приметила сразу и хищно сощурилась – выделился тем, что напялил, видимо, ради прикола, парик с черными дредами, став похожим на растамана со стажем. Стоящий рядом с ним Кей, который вновь сумел каким-то непостижимым для Нинкиного разума способом перевоплотиться в того, кого она с первого курса знала как Антона Тропинина, переговорив по телефону, вдруг взвалил свои сумки на Арина, а после под негодующие вопли Андрея куда-то сбежал.

«К Катьке», – поняла почему-то Нина. И довольно улыбнулась. То, как подруга приручила «певичку», ей нравилось. Она искренне была уверена, что Кей должен страдать.

Музыканты остались вчетвером – если не считать разозленного Андрея. Остальные, видимо, летели другим классом. Журавль парни не замечали, зато она, стоя у противоположной стены, отлично видела их. Решение подойти к Рылу и высказать о нем все, что она думает, Нинка забраковала. Выяснять отношения на виду остальных ей не хотелось, а странное чувство все сильнее и сильнее давило на сердце тяжелым камнем. Нужно было что-то делать, пока есть время, и Нинка все-таки решилась. Она набрала номер телефона синеволосого и, коротко выдохнув, прижала мобильник к уху, не отрывая взгляда от жертвы.

Келла, услышав звонок, вытащил из заднего кармана джинсов телефон – не крутой и новенький, какие привыкла видеть у своих кавалеров Ниночка, а, по ее авторитетному мнению, стремный и порядочно побитый то ли жизнью, то ли хозяином. Ответил парень быстро – Журавль целенаправленно звонила с другого номера.

– Да, – услышала она знакомый голос. Связь оказалась плохой – слишком шумно было в аэропорте.

– Знаешь, клоп, я тут подумала, – небрежно начала Ниночка, стараясь сделать собственный голос более уверенным. – Если бы не твоя фирменная тупость, может быть, что-нибудь и получилось. Иногда я бываю милосердной.

Келла молчал. Нинка воспрянула духом.

– Конечно, сопоставить тебя и деньги невозможно – они однозначно выигрывают, но ты бы мог попробовать, мой милый Ефимка.

– Ты дура? – только и спросил парень, и в какой-то момент Журавль почувствовала себя, и правда, дурой. Зачем, спрашивается, притащилась сюда? Зачем звонила? Чего хотела добиться таким детским садом?

У этой проклятой твари вновь получилось задеть ее за живое! За гордость! За душу! Всего лишь двумя словами.

– Следи за языком, кретин, – холодным тоном отчеканила она, сверля в барабанщике дыру взглядом. – Пока не вырвали с корнем.

Ее не было видно за большой компанией. Зато она отлично видела Синего.

– Мне было хорошо с тобой, – вдруг сказал Келла, и Нинка замерла от неожиданности. Чего-чего, а уж этого она не ожидала услышать.

– Это было здорово. Хоть ты и та еще стерва, но рядом с тобой было классно, – продолжал он странным голосом. – И я скучаю.

Ниночка растерялась, почувствовав близкий вкус победы, но вида не подала.

– Бедняжка, – посочувствовала она. – Ты не в моем вкусе. Некрасивый и нищий. Без образования и стремлений. Ты никакой. Но тетя Эльза тебя по достоинству оценила. Не хочешь к ней в жигало? Она не любит нахлебников, но ты ее покорил.

– Ты, и правда, дура, – спокойно констатировал Келла. – Ты спокойно говоришь такие слова человеку, который любит тебя?

– Я говорю эти слова человеку, которого я не люблю, и это главное, – поспешила его заверить Нинка. Нет, все-таки победа над ним была близко, и это затмило разум. Она совершила еще одну ошибку. – Понимаешь, малыш, меня любят многие. Например, такой мусор, как ты. А я люблю только себя.

Девушка улыбнулась – так понравились ей ее слова.

– Журавль, это шутка. Плевать я на тебя хотел. Вот ты вроде бы умная девка. Но, черт побери, какая же ты бываешь тупая! – расхохотался вдруг Келла. Рэн рядом с ним откровенно ржал. Фил и Арин – улыбались. – Твое высокомерие тебя погубит, куколка. Думаешь, ты действительно мне нужна? Я не знаю, кем надо быть, чтобы любить тебя. Твой формат – одна ночь. От силы – две, – вынес он суровый вердикт. – Такие тян, как ты, вешаются на нас десятками. Ты не особенная. Сними корону.

Тут большая компания, за которой пряталась Нинка, пошла куда-то и этого хватило, чтобы Келла заметил девушку. Какое-то мгновение они смотрели друг другу в глаза, и, как назло, людей в этом месте отчего-то стало издевательски мало. И воздуха мало. Только огонь – жаркий и испепеляющий.

– Ради меня приехала? – улыбнулся Келла широко, и какая-то часть Нины вдруг отчетливо поняла, что скучает по этой улыбке.

– Мечтай. Я здесь вместе с Катей, к которой убежал твой дружок, – фыркнула Нинка. – Ты – мой способ скоротать время, пока они вместе. Да, кстати…

С приросшей улыбкой Нинка достала из сумки кошелек, из кошелька – крупную купюру, скомкала ее, обернула вокруг кольца – оно первое попалось под руку, и пошла вперед. Остановившись неподалеку от Келлы, она бросила кольцо, завернутое в купюру, вперед.

Оно упало прямо ему под ноги.

– Это – тебе. Ты хорошо развлек меня, малыш. Заслужил награду, – сказала Нина. Лучше бы, конечно, было прикрепить купюру жвачкой к стене, да вот беда, у Ниночки не было жвачки. – Подбери. Твое. Заслужил.

– Я тебя сейчас поймаю, Журавль, – удивительно спокойным тоном проговорил Келла, хотя Нинка ждала, что он начнет рычать от ярости. – И заставлю извиняться.

– Ой, да ты что? – проговорила она, не в силах избавиться от улыбки. К этому времени на нее глазели и все остальные участники группы. Только менеджер не видел – вновь разговаривал с кем-то по телефону. – А как? Бить будешь, Рыло?

– Я девушек не бью, – отвечал молодой человек, глядя на нее в упор. Их разделяло всего лишь несколько метров. – А жаль. Тебе бы с удовольствием вмазал.

– А как будешь заставлять извиняться? – была не в силах замолчать Журавль. С ней редко кто разговаривал подобным образом. – Кстати, паричок просто отпад. Акцент на волосах помогает не замечать в глазах твою фирменную тупость.

Однако то, как Келла решил это делать, ей так и не суждено было узнать – и без того плохая связь прервалась. Ниночка улыбнулась и была такова – даже воздушный поцелуй слать не стала.

Она ни разу не обернулась, но, кажется, надеялась, что Келла все же догонит ее – он же ведь обещал заставить ее извиняться.

Не заставил.

Нинка оказалась в другой части аэропорта. Где-то неподалеку от выхода она увидела Антона и Катю, которых явно было не оторвать друг от друга. И решила их не тревожить, отлично понимая, что это их последние минуты, если не секунды. Пусть наслаждаются. Самой же себе Ниночка объяснила это нежелание нарушать их идиллию тем, что она не хочет лицезреть белобрысого недоумка, которого еще недавно искренне считала идеалом номер два – после Гектора, естественно.

Ей было важно убеждать себя в том, что она – плохая.

И она действительно ценила тех, кто говорил ей, что она – хорошая, хоть и никогда бы не призналась в этом.

Девушка покинула аэропорт и какое-то время просто находилась на улице, неподалеку от стоянки, с которой было видно взлетное поле, огражденное высокой сеткой. Самолет, который уносил из города Келлу, она тоже видела – прочитала об этом на одном из уличных информационных табло.

Провожала его взглядом.

Голубые глаза ее следили за железной птицей внимательно, и в голове проносились сказанные Ефимом фразы: «Мне было хорошо с тобой», «Я скучаю».

Это были ее фразы.

Из-за яркого солнца слепило глаза – даже слезы выступили.

И все-таки жаль, что Рыло все испортил. Притворялся влюбленным. Врал. Ей – и врал. Надо же! Уму непостижимо. А теперь она действительно чувствует себя дурой. И зачем только приехала?!

«Этого человека не существует», – дала сама себе установку Журавль. Жаль, она не смогла отхлестать по щекам еще раз.

Нина пыталась дозвониться до Кати, но так и не смогла этого сделать, а потому, справившись с эмоциями, пошла искать ее. И нашла – очень вовремя. Мигом оценила ситуацию, схватила за руку и понеслась вон из терминала к такси, которое заранее вызвала.

И сейчас девушки ехали обратно в город. Катя явно была подавлена, а вот ее светловолосая подруга бодрилась. Она не собиралась страдать из-за Синильного Рыла, хотя, положа руку на сердце, давящее чувство никуда не исчезло. Но Нинка не была бы сама собой, если бы поддалась плохим мыслям. Напротив, она старалась быть веселой и громкой, делая вид, что все отлично. Катя, кажется, понимала это, но больше молчала. Журавль вскоре тоже замолчала – уткнулась в мобильник.

– Боже, Радова! – вдруг воскликнула Нинка уже тогда, когда автомобиль ехал по городу. Катрина вздрогнула.

– Что случилось? – с удивлением глянула она на уставившуюся в телефон подругу. Глаза у нее светились, едва ли не искрились от подозрительного восторга.

– Случилось невероятное! – фальшиво пропела Журавль. – Божественное! Небеса услышали мои слова! Они все-таки приедут!

– Да в чем дело-то? – так и не могла понять причину бурной радости подруги Радова.

– Ты знаешь, кто приезжает? – в чувствах потрясла подругу за плечо Нинка.

– Кто? – устало откинула со лба тяжелую прядь темных волос Катя.

– Та-да-а-ам! – сунула ей прямо под нос свой телефон Журавль.

Как оказалось, она читала статью на сайте, посвященному «Красным Лордам». На экране виднелась мрачная афиша, на которой было изображено шестеро не менее мрачных молодых мужчин, более, правда, по мнению Кати, похожих на демонов из царства Аида, нежели на людей. Кожа, цепи, заклепки, специфический грим. В глазах каждого из них горел воистину демонический алый огонь – то ли специфические линзы, то ли эффекты графического редактора.

«Молния! Новость с официального сайта! В рамках масштабного мирового турне в поддержку нового альбома «Snollingoster», в октябре известная рок-группа Red Lords посетит Москву и даст единственный концерт».

Далее содержалась информация о том, на каком именно стадионе «Лорды» собираются выступать, обсуждались масштабы события и, конечно же, несколько раз словно бы вскользь упоминалось, какая же это невероятная и почти легендарная группа. Особенно хвалили лидера и по совместительству солиста.

– Здорово, конечно, – сказала, прочитав это, Катя, переведя взгляд на афишу и изучая музыкантов.

Ей почему-то казалось, что точно так же кто-то смотрит на парней из «На краю» и тоже видит в них не людей, а потусторонних сущностей. – Ты так радуешься, потому что собралась на концерт?

– Конечно! Это же уникальная возможность увидеть моих малышей! – находилась в эйфории Нинка. – И вообще, сначала Лордики не должны были лететь к нам, и я уже думала, что смогу попасть на их концерт только в Париже. И то, если траблов с отцом не будет. А тут… – И она восторженно замолчала. Катя только головой покачала. Что-то подсказывало ей, что в Гекторе Нина может разочароваться еще больше, чем к Кее.

– Я рада, что ты поедешь на их концерт, – искренне сказала темноволосая девушка, видя, как радуется подруга – искренне, почти по-детски.

– И ты тоже поедешь, – поспешила ее обрадовать Нинка. – Мой дорогой папочка не отпустит меня одну. Ах, Катька, какой все-таки Гектор невероятный. Мужчина из мечты.

– Из розовой, – улыбнулась в ответ ее подруга.

– Почему розовой? – отвлеклась от восхищения Нинка.

– В цвет твоих очков, – подразнила ее Катя, которая постепенно приходила в себя.

– Это мои слова! – живо возразила Журавль.

Вот так, препираясь, они и добрались до того самого ресторанчика, в который Ниночка хотела попасть, и до вечера подруги сидели там, разговаривая обо всем на свете – долгая разлука дала о себе знать.

После они погуляли по вечерним улицам и, когда темнота опустилась на город, наконец-то распрощались, условившись завтра вместе пойти по магазинам.

– Уже скучаешь по нему? – напоследок, когда девушки стояли уже около подъезда дома Радовых, вдруг спросила Нинка, и Катя удивленно посмотрела на нее, сразу поняв, кого та имеет в виду.

– Я не осознала, что он уехал, – призналась она.

– Ты у меня глупая, – сказала Нинка насмешливо и даже потрепала подругу по волосам, пообещав: – Ничего, скоро осознаешь. Но тебе повезло, что рядом есть я, – и для наглядности блондинка постучала указательным пальцем по груди.

– А ты у меня хорошая, – сказала Катя, и Нинка лишь фыркнула и вскоре ушла, громко стуча каблуками. В ушах ее были наушники – играла любимая музыка «Лордов».

Катя провожала фигуру Нины взглядом до тех пор, пока блондинка не скрылась за поворотом, а после перевела взгляд на небо, высокое и чистое. На северо-западе сияли звезды, неожиданно яркие и четкие, и девушка без труда нашла Полярную, Малую и Большую Медведиц – два созвездия, которые она знала. Недели две назад, когда погода была хорошей, они с Антоном точно так же смотрели на небо, искали созвездия, и она смеялась, что он не может отыскать ковши Медведиц. Катя пыталась его научить находить их, а Антон слушал ее внимательно, а после поцеловал, и на этом их импровизированный астрономический урок завершился…

Вспоминать было больно.

А Тропинин ведь тоже – звезда. Сияет на своем небосводе, и ей остается только смотреть на него с земли.

«Я смогу подняться к нему?» – спросила вдруг сама у себя Катя. Но ответ дать не успела. Открылась подъездная дверь, и на улицу вышел мужчина лет сорока с небольшим, интеллигентный и находящийся в дружеских отношениях с творческой семьей Радовых. Этот сосед преподавал на геологическом факультете, а еще являлся астрономом-любителем. Именно поэтому он сейчас тащил к своей машине телескоп в чехле.

Увидев глядящую в небо Катю, мужчина поздоровался, задрал голову вверх и сказал весело:

– Погодка сегодня – отличная. Небо ясное. Звезды яркие. Романтика. Даже из города отлично видно. Знаете, где Большая Медведица? А Малая Медведица? – спросил словоохотливый сосед Катю. Та кивнула.

– Отлично, – отчего-то обрадовался астроном-любитель. – Кого ни спрошу, никто не знает, где они. Вы меня порадовали.

Катя вежливо улыбнулась, а сосед продолжал, с восхищением рассматривая небо:

– Между ними простирается созвездие Дракона. Смотрите, между ковшами – хвост. А вон те четыре звезды выше и левее – да-да, вы правильно смотрите – голова дракона. Хотите, я покажу вам Кассиопею? Ее необычайно хорошо видно сегодня и невооруженным глазом.

Сосед рассказывал Кате о созвездиях с восторженным видом, а после скрылся, наконец, в своей машине.

Девушка же, услышав про Дракона, отчего-то почувствовала себя еще хуже. И в глазах защипало, а виски сдавило тугим обручем. А на губах все еще чувствовалась горечь последнего прощального поцелуя.

На спине Антона была татуировка с драконом. Дракон же был одним из символов группы «На краю». И именно так называла Кея Алина, когда они были вместе.

Он ведь, и правда, как дракон – белый дракон, редкий, летающий среди звезд.

Любимый дракон, который улетел в другую вселенную.

Последний раз глянув на звездное небо, Катя вошла в подъезд. Лифт не работал, и она отправилась на последний этаж пешком. По ступеням девушка шагала медленно, едва переставляя ноги и держась за перила. Чем выше, тем хуже ей становилось. Она останавливалась, вздрагивала, закусывала до боли губу.

На этаже четвертом Катя не выдержала – не смогла больше тормозить эту лавину чувств.

Она остановилась.

По щекам покатились слезы.

Соленые, горячие, те самые, невыплаканные при прощании, замененные на улыбки, ласковые слова и уверенные обещания.

Катя с трудом двинулась дальше.

На седьмом от слез хотелось кричать, но она молча шагала вверх, глотая их и чувствуя, как сердце раздирается в клочья.

На десятом, вытирая мокрое лицо и шею, Катя дала себе обещание – не плакать, ведь все хорошо, это лишь временное расставание, которое нужно переждать с достоинством.

На одиннадцатом слезы начали подсыхать, и на свой, двенадцатый этаж, она пришла с хоть и покрасневшими, но сухими глазами, читая сообщение от Антона о том, что все хорошо и он позвонит позднее.

Первые дни без Антона были самыми тяжелыми. И как только она жила раньше без него?

Этого Катя не понимала, но решила, что обязательно дождется возвращения Тропинина.

Дракон обязательно вернется на свою землю.

Ведь это ее дракон. Белый. Волшебный. Любимый.

* * *

До родного дома Нина дошагала почти без приключений – если не считать за оное весьма настойчивые попытки познакомиться со стороны двух парней не слишком примечательной наружности, которые, впрочем, потерпели полное фиаско. Журавль, как говорил ее младший братик, умела включать «режим гопника» и отвечать на равных кому бы то ни было. А потому отшить незадачливых кавалеров ей было проще простого. Единственное, не хватало уверенности от осознания, что в сумке лежит отвертка. Отвертку уволок Рыло.

Дома же Ниночке было решительно скучно – ей нечем было себя занять. Она сидела на подоконнике, согнув ноги в коленях, и смотрела в экран планшета, бесцельно путешествуя по сайтам и страницам, игнорируя многочисленные сообщения. И когда вдруг случайно наткнулась на обсуждение ожидающегося в столице концерта «На краю», на который собиралась поехать целая делегация местных фанатов, вдруг отключила планшет, швырнула его на кровать.

А потом решила – все, хватит с нее. Пора веселиться. И она сделала несколько звонков старым знакомым.

Через пару часов под покровом ночи из квартиры Журавлей, в которой старшее поколение видело десятый сон, выбралась не стильная красавица с лицом ангела, а настоящая оторва с ярким макияжем и пышной распущенной гривой с нежно-розовыми прядями – не зря Ниночка заказывала особые мелки-тени. Образ завершали широкая черная футболка, оголяющая одно плечо, порванные в коленях джинсы того же цвета, завязанная вокруг талии фланелевая клетчатая рубашка и обычные кеды – этакая бунтующая грандж-герл. Девушка тихо выскользнула из квартиры, и единственным свидетелем ее ночного побега стал Кот, который неодобрительно косился на хозяйку.

Около подъезда Ниночку встретил старый знакомый, один из тех, с кем она раньше, еще до того, как обратилась к Альбине, тусовалась не в гламурных клубах, а местечках, где любили рок, ставя его на первое место со свободой.

Молодой человек девушкой был явно очарован, а потому казался вне себя от радости после ее звонка, не подозревая, что пал Ниночкиной жертвой лишь потому, что у него была довольно неплохая, по сравнению с остальными, машина.

– Я думал, ты меня забыла, – говорил он весело, то и дело глядя на Нину.

– Ну что ты, – отвечала та спокойно, хотя как раз-таки и забыла – ей незачем было помнить об этом человеке, слишком уж непримечательным он казался. – Я была на сессии, а потом отдыхала с родителями. Как я могу о тебе забыть. Кстати, – спросила Журавль уже тогда, когда они подъезжали к клубу «Морализатор», в котором играли исключительно рок и исключительно вживую, – есть новые классные группы?

– «На краю» зазвездились и свалили, и у нас остались местные лабухи, – ухмыльнулся ее спутник. – Хотя правильно. Надо ковать железо, пока горячо. Может, парни прославятся за границей. Наварят бабла.

Нинка едва сдержалась, чтобы не закатить глаза.

– Кстати, говорят, сегодня будет выступать какая-то кульная команда, – продолжал парень. – У них солистка – девчонка.

– Отстой, – тут же сморщила носик Нина. Ей куда больше нравилось, когда песни исполняли парни.

– Ничего не отстой, – был с ней не согласен водитель. – Кто слышал, говорят, отличная команда и вокал яркий. Сегодня вообще выступать многие будут, ибо слушок один прошел, – заговорщицки проговорил парень, который часто бывал в «Морализаторе», да и вообще вращался в местной музыкальной тусовке.

– Какой еще слушок?

– Что сегодня там будет чел, у которого свой независимый лейбл. Тот, на котором НК записывались. Будет искать свежую кровь.

«Удачи ему. В этом гадюшнике он даже качественного дерьма не найдет», – мрачно подумала Ниночка, но от комментариев вслух воздержалась.

Вскоре она оказалась в клубе. Громкая жесткая музыка, энергетика толпы и рваные ритмы – все это помогло на время забыться и частично отпустить эмоции. И даже та самая команда с девушкой-солисткой, высокий голос которой отлично сочетался с тяжелой мрачной музыкой, ей почти понравилась. А еще она познакомилась с парнем, волосы которого были ярко-голубыми.

Нина не собиралась страдать.

Но могла ли она что-нибудь поделать с сердцем?

Ей казалось, что – да, но время все обещало расставить по своим местам.

Два месяца спустя, сентябрь

Осень в этом году была ранняя, яркая, пышная. Она пришла на смену прохладному дождливому лету и всего за несколько дней захватила власть. Пролила золотую краску на кроны тополей и берез, опалила багрянцем осины, подарила воздуху особую прозрачность – теперь он казался стеклянным, и в легких звенели его тонкие осколки. Они же резали душу – осторожно, нежно, почти незаметно, но один крохотный порез за порезом – и вот уже готова саднящая рана.

Душа болела от этих мелких ран, но стойко держалась.

А осень играла с людьми. Выходила к ним в шикарном одеянии, сотканном из рассветов, и с венцом из листьев на аккуратно собранных медовых волосах, улыбалась загадочно, и пока ею любовались, доставала незаметно серп из засохших роз – срезать веселье и радость, но оставляя печали, сожаления и боль.

Осень всегда была для меня жнецом душ, но в этом году она особенно зверствовала, хоть и была краше прежнего. Ее лозунгом стали слова о расставании, а символом – экран телефона. Но все-таки как же она была хороша и как умопомрачительно пахло в Старом парке! Том самом, старинном, где мы с Антоном гуляли однажды. Летом Старый парк казался сказочным дивным лесом, где под каждым кустом – своя фея, но осень расставила все по своим местам: срезала иллюзии волшебства и вернула родовой усадьбе Болховицких былую величественность и пышность. Листопад еще почти не тронул деревья, а потому благородные пурпур и золото вперемежку с неунывающим зеленым обступали аллеи и дорожки, как почтительно склонившиеся слуги.

В Старом парке было умиротворяюще тихо.

– В последнее время у тебя очень плохое настроение, Антон, – осторожно сказала я, неспешно шагая вперед. А он держал меня за руку. – Ты высыпаешься? Нормально ешь?

– Дело не в этом, – живо возразил Антон, который – я уверена! – не соблюдал хотя бы что-то, напоминающее режим дня, и работал на износ. – Песня. Мне нужно написать песню. Одну нормальную чертову песню!

В серых глазах росчерком молнии сверкнула самая настоящая ярость. Или мне показалось?

– И в чем же дело? – спросила я.

Положа руку на сердце, можно было сказать, что писать песни получалось у Антона очень даже хорошо, хотя и крайне специфично. Как бы сильно я ни любила его голос, как бы ни восторгалась его слухом и умением подчинить музыку себе, я так и не смогла проникнуться творчеством группы «На краю». Впрочем, Антон и не настаивал на этом. Лишь изредка посмеивался над моими музыкальными предпочтениями. Помнится, однажды он просматривал мой плей-лист, но к его чести, не комментировал, но смеялся, и это было обиднее.

– Не получается, – коротко сообщил Антон, и я услышала в его голосе не только злость, но и бессилие.

– Может быть, тебе лишь кажется, что не получается? – осторожно уточнила я. – Когда дело доходит до творчества, ты всегда к себе м-м-м… строг.

– Ты не понимаешь, Катя! – горячо воскликнул он. – Я могу написать с десяток дерьмовых вещей, но мне нужна особая песня.

– Это прозвучало очень пафосно, – хихикнула я. – Что за особая песня тебе нужна? Про очередного тихопомешанного?

Тропинин только головой покачал. За то время, пока он был в отъезде, прическа его поменялась, стала короче, с новой модной укладкой, и цвет волос постепенно приближался к более естественному.

– А про что? – продолжила выяснять я, все таким же неспешным темпом следуя по аллейке старинного парка, укрытой тенью красно-оранжевых крон. – Про ненависть? Месть? Страх? – стала перечислять я. – Бездну? Страдания?

– Про любовь, Катя, – перебил меня Антон. Кажется, он никогда не отучится от этой своей привычки.

– Про любовь? – приподняла я брови, с трудом сдерживая смех.

В песнях «На краю» темы о любви, конечно, присутствовали, но об очень специфической любви: темной, мрачной, чудовищной. Обычно в таких песнях все заканчивалось крайне плохо – как влюбленный, так и объект его чувств покидали сей мир.

Песни НК были жесткими, яростными. Но фанатам это очень нравилось. Нинка в пору ее поклонения группе просто тащилась от их песен. Ходила и фальшиво напевала вслух.

– Мне кажется, я вижу в твоих глазах насмешку, – заявил Тропинин, сощурившись. Иногда я не понимала, когда он шутил, а когда был серьезен.

– Нет, что ты, Антош, – тотчас принялась заверять его в обратном я. – Просто было бы странно, если ты вдруг стал бы петь о сладких поцелуях, трепещущем сердечке и обнимашках под луной.

– Катя, детка, у тебя крайне специфическое представление о любви, – рассмеялся мой собеседник нервно. А я не могла не улыбнуться в ответ, глядя в его ставшее родным лицо, которое казалось мне самым красивым на свете. Впечатление портил лишь отпечаток усталости на нем.

– Не хуже твоих, – поддразнила я его и поинтересовалась: – А зачем тебе писать песню именно о любви?

– Привык писать о том, что чувствую, – усмехнулся Антон, глядя мне в глаза. – Ты ведь помнишь, Катенька? Я тебя люблю. А то, что я люблю – только мое.

Я вновь едва сдержалась, чтобы не рассмеяться. Так вышло, что во время отъезда Тропинина в Германию ревновать больше стал он, а не я, хотя у меня на это было куда больше причин. Кейтон постоянно напоминал мне, что он – мой единственный и неповторимый. И конечно же, делал это крайне своеобразно. Так, однажды на асфальте под моим окном появилась надпись: «Катя, я тебя лю». «Лю» – не потому что Тропинин питал склонность к сокращению слов, напротив, замечен в этом не был и даже в текстовых сообщениях, которыми мы с ним часто обменивались, следовал всем правилам орфографии и пунктуации. А потому, что люди, которых он попросил эту надпись изобразить одной тихой темной ночью, были пойманы пенсионным патрулем. Кто-то из его друзей как раз писал слово «люблю», когда доблестные пенсионеры напали на вандалов, портящих недавно заасфальтированную дорогу. Естественно, слово дописано не было, но смысл фразы оставался понятным. Еще более забавным было то, что пока один приятель Антона выводил слова на дороге, его двоюродный брат, тот самый, с дредами, по кличке Лис, усердно рисовал цветочки и звездочки. Вернее, он только-только начал это делать, изобразив пару весьма симпатичных пятиконечных звездочек, как его мирному занятию помешали разъяренные пенсионеры.

Парням пришлось спасаться бегством, побросав баллончики, а также рулетку и мелки, которые нужны были для разметки. Патруль вслед за антисоциальными элементами не бросился, но лишь послал вдогонку несколько десятков весьма неприличных выражений, о которых, думаю, даже Келла с Нинкой не подозревали. Зато ближе к утру кто-то, обладающий весьма странным чувством юмора, баллончики подобрал и забрал себе, не забыв коряво нарисовать вокруг каждой звезды круг, в который оная была заключена. Таким образом звезды Лиса превратились в пентаграммы. И наша семья в глазах многих соседей вновь была дискредитирована, поскольку единственной Катей, окна которой выходили на эту сторону, оказалась я. А предрассудки были неискоренимы…

Узнав об этом, Антон был в ярости, потому что дружки не только испоганили его замысел, но еще и не ту фразу написали. Но самое главное – выставили его полным идиотом. Зато я насмеялась на месяц вперед.

– Я тоже тебя люблю, – улыбнулась я Тропинину, ступая на ажурный нарядный полукруглый мостик, под которым журчал прозрачный ручеек. Кажется, в прошлый раз мы с Антоном тоже гуляли по нему.

– Раньше я думал, если говорить эти слова часто, они затираются, – признался вдруг Антон.

– А теперь? – лукаво улыбнулась я, заправляя за ухо прядь волос.

– А теперь все иначе.

– То есть Алиночке ты не говорил часто, что любишь? – тотчас поинтересовалась я, надеясь, что все было именно так. Однако говорить о своей бывшей Тропинин не захотел, отмахнулся досадливо. Лишь поинтересовался:

– Она не появлялась?

На что я, поморщившись, ответила:

– Я бы сразу тебе об этом сказала.

В глубине души мне очень хотелось, чтобы эта девушка никогда больше не появлялась в моей жизни. Но она, видимо, не собиралась оставлять Антона.

Моего Антона, надо заметить.

Эта настырная девица все же пришла попрощаться с Антоном в аэропорт, а может быть, даже следила, потому что каким-то образом умудрилась увидеть меня именно тогда, когда я подъезжала к терминалу на байке. Светлану в шлеме и в экипировке Лескова приняла за мужчину, а потому с легким сердцем сделала несколько снимков, где я лихо подъезжаю на мотоцикле, держась за байкера. И сделала снимки на телефон.

А потом отправила их по электронной почте Антону.

Он, правда, не сразу добрался до них – из-за занятости долго не заглядывал на почту. А когда все-таки увидел фото, крайне удивился. Наверное, особенно его впечатлил последний снимок, тот, где Светлана убирала у меня с волос листик. С ракурса Лесковой это было похоже на поцелуй.

Нет, Антон не устраивал сцен, не спрашивал, с кем это я тусуюсь в его отсутствие, просто переслала фото мне и сказал, чтобы я была осторожна. От увиденного я обалдела – по-иному не скажешь, и тотчас стала объяснять Тропинину, что вообще произошло. Даже приложила фотки Светланы рядом со своим байком – благо на снимках Лесковой были видны номера.

Тогда, правда, Антон мягко меня осадил и сказал, что не стоит ничего доказывать – он верит мне. И попросил верить и ему. Правда, все равно ревновал, вернее даже постоянно напоминал, что я – его. Возможно, всему виной были его собственнические чувства.

Больше Лескова не появлялась, затаилась где-то. А я жила спокойно, но с оглядкой. Мало ли что этой сумасшедшей придет в голову?

– Как учеба? – поинтересовался Антон, переводя тему.

– Не хватает тебя, – призналась я. – Все-таки так странно. Мы никогда не обращали друг на друга внимание, хотя были так близко. Мы потеряли много времени, да?

Подул ветер, все еще по-летнему теплый, насыщенный ароматом цветов.

– Все еще впереди, – спокойно сказал Антон.

Иногда он был сущим ребенком, иногда – капризным подростком, но иногда казался по-взрослому мудрым. И эти простые слова вдруг успокоили меня. В последнее время мысли о том, что мой любимый человек далеко, были вытеснены мыслями о том, что мы допустили ошибку в прошлом. Смотрели друг на друга, но не замечали, хотя могли быть счастливы уже давно…

– Не накручивай, – строго сказал Антон, явно поняв мои мысли. – Кто знает, как все могло быть. Да, детка? Скажи мне да.

– Хватит называть меня деткой, – привычно возмутилась я. Эта была наша своеобразная игра.

– Малышка? Куколка? Леди? – явно смеясь, предлагал он все новые варианты.

– Называй меня госпожой, Тропинин, – отвечала я. – А я буду величать тебя пупсиком.

– Что ж, я не против, госпожа, – усмехнувшись, легко согласился он, и я мысленно чертыхнулась, ожидая совсем другой реакции.

Смеясь и по-доброму подкалывая друг друга, мы продолжили разговор, ничего не значащий, но приятный.

Впереди показалась беседка-ротонда, которая так и манила. Мне захотелось побывать в ней – как и в прошлый раз. Мы стояли и целовались, и ветер так же дул нам в спину, как и сейчас.

Мне до ужаса захотелось коснуться губ Антона, но все, что я могла – только завороженно смотреть на них.

– Кей! Пора на студию! – раздался еще один голос, тоже знакомый.

И на экране телефона, который я держала перед своим лицом, появилось лицо Фила. Волосы его были растрепаны, еще больше делая его похожим на медвежонка. Кажется, на ходу он что-то жевал.

– Привет, Катенька! – увидев, что солист НК разговаривает со мной по скайпу, поздоровался со мной Филипп, а я помахала ему в ответ.

Кей нехорошо на него покосился, но промолчал. Прерывать наш разговор ему совершенно не хотелось, но нужно было уезжать в студию, в которой парни из НК и так, кажется, едва ли не жили.

– Я позвоню тебе, когда будет время, моя девочка, – пообещал Антон. – И как смогу, прилечу.

– И не переживай насчет песен, – сказала я ему напоследок. – Ты напишешь отличную песню, Антош. Я верю в тебя.

Я послала ему воздушный поцелуй, и мы распрощались.

Последнее, что я слышала, прежде чем отключиться, веселый голос Келлы, который, видимо, ошивался где-то неподалеку:

– Что за розовые сопли развел, Кеич?!

– Пошел ты…

Куда именно его отправил бывающий резким Антон, мне уже было неведомо – связь прервалась, но я была уверена, что Тропинин послал синеволосого крайне далеко.

Я опустила локти на перила белоснежной беседки, глядя на темно-синюю реку, по которой бежала рябь от ветра. Ощущение, что Антон держит меня за руку, тотчас пропало, и я почувствовала себя жутко одиноко.

Прошло уже около двух месяцев, как «На краю» покинули наш город.

Прощальный концерт в столице прошел отлично, собрав, на удивление многих музыкальных критиков, огромное количество людей. Говорят, перед самым концертом билеты продавали втридорога тем, кто не успел их вовремя приобрести, и были даже случаи с мошенничеством, а в группах социальных сетей, посвященных как современной тяжелой музыке в общем, так и творчеству НК в частности, лихорадочно спрашивали, может ли кто-нибудь перепродать билеты с рук. Такие люди находились, но тоже в небольшом количестве, и цена этих самых билетов резко возрастала. Шумихе, конечно, способствовала и пиар-компания, разработанная Андреем, но, думаю, без этого не обходятся многие деятели современной музыкальной индустрии.

А сами музыканты устроили отличное шоу – я смотрела прямую трансляцию по Интернету (об этом тоже позаботился Коварин). И конечно же, как и полагается, выступление было живым и очень ярким. Я отчего-то переживала больше, чем сам Антон.

Начинали концерт ударные, затем подключались гитары, и в самом конце, к заранее разогретой неизвестными мне коллективами публике вышел и фронтмен, взорвав ее первыми же словами яростной песни с чудесным названием «Я упаду в ад». Это была не моя песня, и слова в ней не нравились мне, но пел Кей красиво, завораживающе и, что ужасно важно, – не фальшивя. Казалось, голос его горел от эмоций, и души всех тех, кто собрался вместе с ним, мерцали музыке в такт в густой темноте, разрезаемой лучами софитов.

Я смотрела на все с монитора, но по рукам отчего-то бежали мурашки. И все, что мне оставалось – это восхищаться НК.

То ли дело было в моих чувствах к Антону, то ли я действительно поразилась масштабам и расчувствовалась – скорее, не музыкой, а самой атмосферой, созданной музыкантами и их поклонниками, но когда я смотрела их выступление, поняла совершенно точно, что они – талантливые ребята. Талантливые и настоящие. Настоящие дети рока.

Бушующий зал то утопал в мягком туманном свете софитов, то по нему били лазерные кислотные лучи, то вдруг замирал, погружаясь в дым. Элементов шоу было немало, но, конечно, все внимание было приковано к музыкантам, которые преобразились так, что я смотрела на них, как на чужих, не видя за брутальными образами реальных людей.

Кей казался мрачным чудовищем с алыми глазами и в кожаном плаще, который выглядел так, словно за его спиной развевались черные крылья. Его алые глаза смотрели ужасающе-отстраненно, а жесты были полны властности и силы. Он умело управлял толпой, и та откликалась на все его призывы. Ревела с восторгом, махала руками, прыгала, требовала новых и новых песен.

Толпа стала его водой, его стихией, им самим.

Глядя на то, что происходило на экране, я в какой-то момент сама задала себе вопрос – а точно ли я знаю этого человека в гриме и тяжелом кожаном плаще?..

Другие музыканты, впрочем, тоже не отставали.

Спокойный и флегматичный в жизни Арин на сцене позволял своему внутреннему миру прорываться наружу, и тогда я понимала, что в нем и Алине действительно течет одна кровь. На сцене Арин становился неуправляемым монстром, серым кардиналом сцены. Он подначивал толпу с таким зловещим залихватским видом, что мне удавалось лишь удивленно смотреть на него: на то, как он обливает себя водой прямо из бутылки и пуляет ее в зал, на то, как умело исполняет соло-партии, стоя на краю сцены, на то, как рычит что-то в микрофон, подпевая Кею.

Рэн веселился – постоянно шутил с залом, пожимал руки людей, стоящих близко к сцене, носился по ней с гитарой, и как он не запутался в тонне проводов, я понятия не имела. А когда на сцену вылезла вдруг какая-то шустрая фанатка, которую проворонила охрана, он вдруг галантно подал ей руку, помогая встать, и жарко поцеловал – поклонники приняли это на «ура». А Рэн утащил девушку за кулисы и, подозреваю, не отпускал до самого утра. В комментариях многие писали, что девчонке повезло, и откровенно ревновали.

Келле, наверное, приходилось тяжелее остальных – в отличие от парней он вынужден был сидеть на одном месте, но даже я, не искушенная в барабанах, вынуждена была оценить то, как он играл.

На нем было меньше всего атрибутики, цепей, заклепок и шипов. И где-то с середины концерта он оставался в простой черной майке и такого же цвета штанах, которые были заправлены в высокие ботинки, ибо, как я подозреваю, ему банально было жарко. Келла так мощно молотил по своей барабанной установке, с такой энергией, силой и точностью, что был весь мокрым. При этом на лице его отражалась вся гамма эмоций: от бесшабашной радости до дикой ярости. Кажется, он даже подпевал Кею – микрофона на нем, правда, не было. Зато его техничность потом долго расхваливали.

Келлу снимали с классных ракурсов, и на экране он выглядел не так, как в жизни: суровый, с сильными рельефными руками, сосредоточенный на музыке – он казался не тем самым синеволосым разгильдяем, а настоящим профи, который знает толк в музыке.

Самым пугающим был Филипп в своем фирменном ужасающем гриме, делающем его похожим на ожившего мертвеца с провалами глазниц. На сцене просыпалось его темное «я». Оно выползало наружу и отрывалось – другого объяснения поведению плюшевого мишки я просто не могла найти. Он держал в руках огромную пушку, из которой расстреливал зал огнем. Он же оказался в толпе – прыгнул в нее со сцены, и зрители удерживали его на руках, словно вода – лодку. Как потом пояснил по телефону Антон, сие действо называлось стэйдж-дайвинги и у рок-музыкантов было в почете. А я в шутку попросила передать Рэну и Арину, что если они будут так махать головой во время выступления, она у них отвалится и укатится, на что Тропинин заявил, что это называется «хэдбэнгинг» и он – обязательный атрибут рок-концертов и вообще «классная вещь».

Концерт действительно получился отличным, и о нем много писали и говорили, хотя не обошлось и без недоброжелателей, как это обычно бывает. Однако, несмотря ни на что, «На краю» пророчили отличное будущее. И мне оставалось только радоваться за Антона, грустить по нашему расставанию и беззвучно шипеть на всяких там восторженных девиц, которые писали о своей невероятной любви к Кею. Хотя, с одной стороны, я, конечно, прекрасно понимала, что любят они лишь его сценический образ, а не живого человека, скрывающегося за броским псевдонимом, со всеми его многочисленными тараканами. Однако все равно делиться своим Антоном ни с кем не хотелось.

После концерта ребята почти сразу отправились в Германию, где на одной из студий должны были работать над новым альбомом, после которого Андрей собирался организовать турне по европейским городам – завоевать зарубежный рынок было его, как он говорил, первоочередной задачей. Казалось, всего лишь – им нужно записать альбом, что тут особенного, но парни тратили на это все свое время и силы, понимая, что от этого самого альбома зависит их музыкальное будущее. Они постоянно пропадали в этой самой студии, придумывая аранжировки и ища нужное звучание, и Кей усиленно работал над лирикой – он писал много, но многое ему и не нравилось. Кажется, он хотел сделать что-то по-настоящему стоящее, а оттого нервничал. Однажды они едва не подрались с Келлой, которого он достал с очередной барабанной партией, и только вмешательство других парней не дало состояться грандиозной драке, ибо Келла разозлился ужас как. Как потом сдал друзей Фил, им помог помириться лишь алкоголь и, подозреваю, в больших количествах.

Так мы и жили – я осталась дома, а Антон – в Германии, но почти ежедневно разговаривали или же просто переписывались, рассказывая друг другу обо всем, что происходит.

А еще у меня появился недруг.

Время стало моим врагом.

Сразу после того, как Тропинин уехал, оно издевательски медленно тянулось, и я не знала, куда себя деть – так скучала. Хорошо, что рядом со мной была неунывающая Нинка, которая, казалось, совершенно забыла о Келле, по привычке своей меняя парней, как перчатки, и веселясь то с одним, то с другим и разочаровываясь в них с удручающей частотой.

Время я победить не могла и потому стала искать способы укротить его, ускорить.

Так, насмотревшись на Нинку, которая во время нашей практики в августе отправилась на курсы по вождению, согласившись вдруг на машину, я тоже решила чем-нибудь заняться и записалась неожиданно самой для себя в «Современную школу танцев». Сначала мне хотелось заниматься современными танцами, но волею судьбы вышло так, что записалась я на пол дэнс.

Когда об этом узнала Нинка, она хохотала как безумная. Сама она, в отличие от меня, обладала хорошей физической подготовкой и часто, правда, по настроению, а не по расписанию, посещала тренажерный зал.

– Моль вернется, а ты ему стриптиз танцевать начнешь? – веселилась подруга, глядя на многочисленные синяки на моих ногах. Я всего лишь пару раз сходила на занятия, но они не замедлили появиться – мне объяснили, что это нормальное явление.

– Танец на пилоне – это форма акробатики, – морщась от ноющей боли в мышцах, заявила я, повторяя слова своего тренера. – Никак не связана со стриптизом.

– Она-то может и не связана, – хихикнула подруга, – зато Тропинку в ад впечатлишь. Катька, у меня идея! Давай, я запишу, как ты там на шесте извиваешься, и мы видос Клею отправим, пусть слюной захлебнется!

– Я еще и не умею ничего, – отмахнулась я. – И вообще, что за идиотские мысли? Я хожу туда для тонуса.

На это подруга не ответила, только лишь хмыкнула и посоветовала мне для тонуса ходить вместе с ней в тренажерку, а не набивать синячищи на пилоне. Я отказалась и упрямо посещала студию, вскоре даже научившись получать удовольствие от происходящего. Мне захотелось быть более пластичной и гибкой. И иногда я представляла, а что было, если бы Антон увидел меня на пилоне. Такие фантазии придавали сил, хотя изрядно смешили.

А еще я часто бывала в тех местах, по которым мы с Антоном гуляли летом, как сегодня, и тогда мне казалось, что он сейчас здесь и со мной, держит за руку или обнимает. Иллюзии оказались отличным лекарством, правда, недолговечным и требующим постоянно повышать дозу.

…постояв в беседке-ротонде, я двинулась обратно, рассеянно разглядывая нарядные деревья. Вскоре я вышла к дому из бруса с двухэтажной террасой со столиками – кафе «Старый парк». Если летним жарким днем народу тут было совсем немного, то сейчас, в теплый осенний выходной вечер, здесь собралось приличное количество народа. Да и в самом парке я повстречала немало прогуливающихся.

Пройти мимо еще одного места, где мы проводили время с Антоном, я не смогла – ноги сами понесли меня ко входу, и вскоре я уже расположилась за одним из столиков около широкого окна с занавесками. К сожалению, тот столик с полупрозрачными шторками, за которым сидели мы с Тропининым, был занят – другой парой, очень юной, очень милой и, кажется, очень влюбленной. Молодой человек неотрывно смотрел на свою спутницу, а та счастливо смеялась. Эти двое напомнили мне нас с Антоном, и на лице сама собой появилась едва заметная теплая улыбка.

Настроение у меня было смешанное: с одной стороны, после общения с любимым человеком хотелось улыбаться, и душа пела, и сердце стучало веселее, а с другой, я, кажется, еще больше стала скучать по нему, желала прикоснуться, обнять, услышать его голос – вживую. Почувствовать рядом.

Скоро это случится.

Горячий ароматный кофе немного привел меня в чувство, подарив легкую бодрость, и я уже даже решила заказать вторую чашечку, как мне помешал телефонный звонок.

– Ну и где ты? – не здороваясь, недовольным тоном осведомился ворчливый голос Нинки.

– В кафе, – отвечала я, аккуратно отламывая ложечкой кусочек пирожного «Наполеон», который на вкус был просто божественным.

– В кафе? И без меня? – ахнула Журавль и тотчас потребовала адрес этого самого кафе, заявив, что сейчас приедет и расскажет кое-что «потрясное».

Ее сейчас растянулось на двадцать минут.

Едва только подруга вошла в кафе, благоухая духами и стуча каблучками, сразу же нашла меня и села в плетеное кресло напротив. Как и всегда, выглядела она отлично: ярко-алое платье с иголочки, поверх него – легкая кожаная курточка какого-то известного бренда, на которую ниспадали светлые волнистые волосы. Ангельское личико портила кривая насмешка.

– Обстановочка – отстой. И находится эта забегаловка в кармане мира. Кормят-то хоть вкусно? Я голодная! – громко заявила Нинка, не стесняясь молоденькой официантки, которая подошла к нашему столику, чтобы принять заказ у новой посетительницы.

– И тебе привет, – улыбнулась я подруге. – Что ты хотела мне рассказать «потрясного»?

– Минуту, – подняла указательный палец вверх Нинка. – Сейчас заказ сделаю. Ну, – обратилась она к официантке, – что у вас тут есть вкусного?

– У нас все вкусное, – не растерялась та.

– Даже так? – подняла брови подруга. – Как смело. Тогда… – И она, переворачивая плотные листы меню, выбрала несколько блюд.

– Не лопнешь? – поинтересовалась я уже после того, как официантка ушла.

– Это ты сейчас лопнешь, Радова, – широко улыбнулась подружка. – Что у меня есть! Вот, один твой, – с непонятным для меня триумфом положила она на столик три светлых бумажных прямоугольника с красными полосками сверху и снизу и переливающейся голограммой. Один из них я взяла в руки и стала изучать.

Брови у меня поползли вверх.

Концерт «Red Lords»

Дата проведения: 8 октября 20** года

Начало: 19.00

Место проведения: стадион Биг Форум

VIP-ложа

Сектор: A9

Ряд: 1

Место: 5

Слева был изображен штрих-код, а справа – несколько логотипов известных радио и телеканала, под которыми в круге стояло возрастное ограничение 12+.

А еще была прописана стоимость билета. Едва я на нее взглянула, как почувствовала, что глаза мои становятся пятиугольными.

– Круто, да? – горделиво изрекла подруга. – Мы в шоколадном ажуре.

– Нина! – воскликнула я потрясенно, не разделяя ее восторга. – Ты с ума сошла?!

– С чего это вдруг? – приподняла бровь Нинка. – Моя небольшая мечта исполняется. Я попаду на концерт «Лордов». Встречусь со своим мужчиной.

Нет, ее не вылечить.

После того, как Келла уехал, Гектор, солист этой группы, стал ее идеей фикс.

– Знаешь, чего мне стоило достать именно эти билеты? Три свидания с редкостным свином, у которого были связи с московскими организаторами, – похвасталась Журавль, и я вспомнила, как она ныла по поводу, что ее очередной кавалер больше похож на урну, чем на человека, и с ним она старается ходить в те места, где ее не увидят знакомые, а то, дескать, ей будет стыдно. На мой логичный вопрос, зачем она это делает, раз парень ей так противен, Нинка таинственно отмалчивалась и обещала, что это будет сюрприз.

– Зачем покупать такие дорогие билеты?! – изумилась я.

– Мечты всегда стоят дорого, – ничуть не расстроилась эта сумасшедшая. – Пора бы это запомнить.

– Думаешь, мечту можно купить? – со свойственным мне максимализмом спросила я.

– А почему бы и нет? – усмехнулась подруга, и в голубых глазах ее загорелся опасный огонек. – Все покупается. Мечты – не исключение.

– Ну, ты совсем, – вздохнула я, вертя билет. – Переубеждать тебя – бессмысленно…

– И не трать силы, – согласно махнула гривой белокурых волос подруга, настроение которой было отменным.

– Я не поеду. Билеты слишком дорогие, – попробовала отмазаться я. – Где я возьму такие деньги, чтобы тебе отдать?

Журавль волком на меня уставилась.

– Дьявол! Это мой подарок, – сказала она, нахмурившись. – Катечка, просто молчи на эту тему. Иначе я за себя не ручаюсь.

– А третий для кого? – поинтересовалась я устало, почти свыкнувшись с мыслью, что восьмого октября мы будем на концерте ее кумиров. – Твой Помойка поедет с нами?

– Еще чего. Он – для меня. Если вдруг захочу в фан-зону, поближе к сцене, – пояснила Журавль. – Я заранее обо всем позаботилась. Не могу упустить свой шанс, – потерлась она носом о свой билет и счастливо вздохнула.

– Неужели очередной приворотный ритуал совершать будешь? – всплеснула я руками. – Опять к Альбине обратилась? Чтобы она эти… как их… Энергетические зажимы сделала?

Лицо Нинки стало кислым. Она отложила билет в сторону.

– Нет, конечно, – сухо ответила подруга. – Все эти ее привороты – бред собачий. Разводка для лохов.

– А перед концертом «На краю» ты так не думала, – продолжала веселиться я.

– Это ты виновата, – вдруг заявила моя милая подружка, недовольно постукивая длинными красными – в тон платью – ногтями.

– Я-то здесь при чем?! – возмутилась я. – Это было только твое решение!

– Ты должна была меня отговорить! – ничуть не смутилась Журавль, у которой всегда виноваты были все, кроме нее.

– Ты видела, чтобы на войне солдаты останавливали танк словом? – откинулась я на спинку плетеного кресла и скрестила руки на груди.

Подруга картинно закатила глаза, явно так давая понять, что думает обо всем этом.

– И я не видела, – вкрадчиво продолжала я. – Никто не видел, Ниночка. Как бы я смогла остановить тебя? Но я рада, раз ты поняла, что любовь никакими приворотами не заполучишь.

– О, нет, Катя, – заявила Нинка скорее из упрямства. – Я поняла совсем другое. Нужно искать компетентных специалистов! Которых в нашем городишке и нет. А эта Альбина – гребаная шарлатанка, чтоб ее перекосило. Кстати, помнишь, я рассказывала, как крестный обмолвился, что госпожа ведьма состоит в какой-то организации?

Я согласно кивнула, отправляя в рот новый кусочек пирожного. Нам в это время принесли кофе – мне по-венски, а Нинке – с коньяком. Рядом с подругой поставили и два первых заказанных ею блюда. Народу в кафе становилось все больше, что, правда, не портило уютной доброжелательной атмосферы, царившей в заведении.

– Крестный рассказал тебе, что именно это за организация?

– В том-то и дело, что нет! – совсем не по-женски стукнула кулаком по столу подруга. – Сначала вообще молчал. А когда я его доставать стала, сказал просто не влезать в это дело! И велел забыть об этом и мне, и Лесковой!

И она яростно принялась разрезать кусочек мяса в поданном салате.

Я хихикнула, вспомнив, как Нинка наплела крестному о том, что к Альбине обращалась Алина.

В последние месяцы ненависть подруги к Лесковой возросла настолько, что та желала переломить ее через колено, как палочку. И виною всему были совершенно дичайшие слухи среди тусовки так называемой местной золотой молодежи, которые пошли с того вечера драки в туалете клуба. Кто-то что-то не так понял и понеслось…

Когда Ниночка впервые услышала эти самые слухи, суть которых заключалась в том, что она испытывала некие весьма специфические чувства к давней врагине, а та – к ней, то была вне себя от ярости. Она так орала, что я испугалась – вдруг треснут стекла в окне? Или сама Журавль треснет от ярости. Однако дело ограничилось лишь треснувшим экраном телефона, который подруга в порыве злости случайно уронила на пол.

Разозленная и алчущая крови Журавль попыталась найти первоисточник сих слухов, дабы явно что-то сделать с его языком, и хотя я говорила мрачно, что клубок слухов и сплетен размотать невозможно, она все равно вышла на какого-то парня, однажды ею опрокинутого со свиданием. Мстить Нинка умела со вкусом. Она не стала прокалывать колеса его машины или просить крепких ребят надавать ему по ребрам в темном переулке. Подруга действовала более изощренно. С помощью очередного дурачка, которому заморочила голову, она сделала какие-то компрометирующие фотографии парня и отправила прямиком его отцу, человеку серьезному, занимающему высокую должность в администрации губернатора. Через неделю парня, распустившего, по мнению Нинки, слухи о ней и о Лесном Чудовище, в городе не было – строгий родитель отправил его учиться за границу. Слухи с тех пор поутихли, но полностью не исчезли, что Нину дичайше бесило.

– Как странно… Кстати, а ты сейчас видишь Лескову на этих ваших тусовках? – поинтересовалась я между делом.

– Изредка появляется. Встречалась с ней на хэппи бездее одного чела. – Подруга скривилась, как будто ей в тарелку вместо изысканного салата положили живого тарантула. – Похудела. Напялила на себя коктейльное платье из последней летней коллекции Альбер, – назвала она знаменитый французский дом моды, который сама очень ценила, но, увы, заполучить вещички из этой самой последней коллекции у нее не получилось. – Трясла своими костями, распространяла миазмы и зловония. Когда она уже уберется в свой Лондон обратно? Ненавижу конкурентов! – гаркнула Журавль, забывшись. Ноздри ее трепетали от гнева.

– Успокойся, – положила я ладонь на ее руку, пытаясь успокоить.

– Я спокойна, Катенька, – повела подруга носом. – Ненавиж-ж-жу ее.

– Можно подумать, я от Лесковой в восторге, – вздохнула я, вспомнив эпизод с фотографиями. Нинка, узнав тогда об этом, заявила, что поговорит с Лесковой, но я попросила ее этого не делать. Если кто и должен разбираться с ней, так это я. – Что она придумает, чтобы помешать нам? Когда поймет, что ее больше не любят? – конечно, имела в виду я Антона, и Нинка понимала это. – Но хватит о ней говорить. Мне противно.

Проходящие мимо нашего столика две девушки вдруг обернулись на нас. Я со вздохом убрала руку, а они странно посмотрели на меня.

– Ниночка, ты тут! – весело сказала одна из них, высокая и загорелая блондинка. Судя по всему – в фирменной одежде и с крохотной лакированной сумочкой, больше похожей на кошелек.

– Вот так встреча, Леночка, Дашенька, рада вас видеть! – тотчас стала милой Журавль, которая в двух девушках узнала своих знакомых. Подозреваю, из этой самой тусовки золотой молодежи.

Вставая с места, Нина жестом истинного фокусника передвинула блюдо с жарким в мою сторону, будто бы его заказала не она, а я. И девушки обнялись – весьма картинно и даже нелепо, почти не касаясь друг друга, но при этом весело щебеча, как разукрашенные канарейки.

– Ой, ты тут с подругой? – спросила вторая, невысокая и крепко сбитая брюнетка с впечатляющим бюстом, обтянутым футболкой с блестящим принтом, которая, кажется, была на размер меньше, чем нужно.

– Да, решили заглянуть, расслабиться, – отозвалась Ниночка, пряча куда-то весь свой гнев и превращаясь в светскую леди. – Это заведение нам рекомендовали как тихое уютное местечко.

– О да. Не лакшери, конечно, ни разу, но тут отменный кофе и неплохое вегетарианское меню. Ты ведь знаешь, я категорический противник поедания живых организмов, – сказала блондинка, скользнув по столу и неодобрительно глянув на «мое» блюдо с мясом, запеченным с сыром и картофелем. После она перевела весьма красноречивый взгляд на меня, явно давая понять, какого она обо мне мнения.

Я улыбнулась ей в ответ и, не зная зачем – наверное, назло, взяла нож с вилкой и, отрезав кусочек аппетитно пахнущего мяса, положила его в рот. Лицо блондинки вытянулось. Нинка хмыкнула, ничего не сказав, но, кажется, ситуация казалась ей презабавной.

– Тут обалденные смузи! – продолжала вторая девушка писклявым манерным голосом. – И макаруны!

– И «Наполеон» вкусный, – решила вступить в беседу и я, но на меня опять странно взглянули, как на доисторического ящера, и я предпочла молчать, веселясь про себя.

Пару минут девушки болтали, а после распрощались – все тем же нелепым способом, добавив еще и поцелуй в воздух около щечки. Смотрелось это комично.

Наконец блондинка и брюнетка покинули «Старый парк», бросив на меня еще один странный взгляд напоследок.

– Гниды, – обласкала их Нинка, усевшись в свое кресло и превращаясь в саму себя.

– Любишь ты их, – распробовала я мясо, которое не собиралась возвращать Нинке. Та вернулась к салату.

– А что мне их любить, этих куриц, – проворчала подруга, вооружаясь столовыми приборами. – Живая иллюстрация на тему: «Тупая и еще тупее: побег из курятника». А знаешь, Катька, ты как что вычудишь, – вдруг искренне улыбнулась она мне. – Это было потешно. Вот ты вроде бы такая милая, спокойная, ну просто няшечка, но кровь Радовых дает о себе знать.

– Как ты это поняла? – рассмеялась я.

– У тебя в голове есть особый винтик. Как открутится – начинаешь творить веселье, – пояснила с полным ртом Нинка. – Чего только твой цыганский номер в зоопарке стоит. Жизнь в вашей семье нормальным не сделает, – покрутила она сразу двумя пальцами у виска.

– Ну, спасибо, – в шутку надулась я.

– Пофалуфта, – прошамкала мне в ответ Ниночка. – Я теперь тоже макаруны хочу.

* * *

Те, кого Журавль ласково назвала Леночкой и Дашенькой, а позже нарекла гнидами, громко и настойчиво цокая каблуками, вышли из кафе «Старый парк» и направились к припаркованной неподалеку типично женской маленькой машинке ярко-оранжевого цвета.

– Кошмар, – откинула со лба прядь длинных белых волос девушка-вегетарианка. – Что за подружка у Журавль? Ты видела, да, видела? Сидела и ела мясо! Мя-со! Отвратительно!

– Видела, – отвечала брюнетка. Мясо и она есть любила – особенно шашлыки, но предпочитала об этом не распространяться. – И мейка на ней никакого не было. Она странная… Предпочесть макарунам какой-то «Наполеон». Лен, а ты слышала их разговор до того, как мы подошли? – поспешно перевела она тему и причем на волнующую. – Это же бомба!

– О Лесковой? Слышала, конечно, не глухая, – отвечала раздраженно блондинка, отключая сигнализацию в автомобиле. – Даша, получается, слухи про Лескову и Журавль – это правда? – спросила она почти с восторгом. – О, май гад!

Девушки совсем не так все поняли, а что не поняли – дофантазировали.

– Наверное, – первой уселась в машину брюнетка. – Получается, Лескова и Журавль были вместе, потом расстались…

Тут она захихикала, прижав кончики пальцев к ярко накрашенным губам.

– Журавль нашла эту девчонку, – продолжила Лена. Восторг в ее голосе только усиливался. – Но Лескова не хочет отпускать ее? Да уж, Лескова – та еще стерва. Я тут на днях слышала, раньше Лескова долго встречалась с одним крутым боем. А после кинула ради… Знаешь кого?!

– Ради кого? – подалась от любопытства ближе к блондинке ее подруга. – Ради Журавля?!

– Да нет же! Ради его брата-близнеца! – торжественно выдала Лена. – А потом стала встречаться с его братом и Журавлем!

– Обалдеть! Всегда знала, что Лескова – та еще змея. Кстати, помнишь, у нее тоже брат был? – вдруг вспомнилось Даше.

– Помню, но не в моем вкусе – худой и длинноволосый, – поморщилась, как от лимона, светловолосая Лена. – Фу.

– А мне нравился, – мечтательно улыбнулась Даша. – Он такой хорошенький и гала-а-антный, – протянула она, вспоминая родственника Лесковой, которого видела пару раз несколько лет назад. Хоть они с Алиной и были похожи, но отличались, как небо и земля. – Куда только пропал?

– Сестренка со свету сжила, – хихикнула Лена. – Все соки выпила.

– С ним встречалась подружка Алины. Давно еще, – вспомнила брюнетка дела минувших дней. – Дочка Ивановых.

– Каких Ивановых? – не сразу поняла ее подруга.

– У которых сеть ювелирных магазинов и бутики меховые, каких еще, – закатила глаза Лена.

– А, Ольга! Я видела ее пару месяцев назад! – оживилась брюнетка. – В Ницце. С ребенком. Мы перебросились парой слов.

– Что за ребенок? Нагуляла? – пожирала подружку глазами любопытная Лена, забыв включить зажигание.

– Откуда мне знать? Иванова села в машину – куда-то торопилась, но кто в ней был, понятия не имею. Может, и мужик.

– А вдруг брат Лесковой? Женились и свалили подальше?

– Жаль, если так, – вздохнула Даша, которой родственник Алины все-таки нравился.

Хоть у нее и было много молодых людей, но Арин запомнился ей тем, что однажды около клуба вступился за нее перед неприятными парнями, посадил к себе на машину и подвез домой.

– Знаешь, что я подумала? – вдруг задумчиво сказала блондинка, закусив пухлую губу. – Журавль и Лескова, как ни крути, знают толк в моде… И они далеко не тупые… А если это станет новой фишкой?! – вдруг возопила она на весь салон.

– Что именно? – вытаращилась на нее Даша.

Лена вновь закатила умело накрашенные глаза.

– Ну как ты не понимаешь, дурочка! Отношения!

– Какие?! – едва не подпрыгнула от громкого голоса подруги Даша.

– О май гад, что ты за идиотка! Чисто женские отношения! Между двумя девочками! Розовые, как твои новые туфли!

– Что-о-о?!

– Лескова и Журавль просто так ничего не делают. Эти две стервы всегда знают, что в тренде, всегда в хэдлайнерах. Думаешь, они просто так друг на друга запали? Ха, конечно! Все отлично знают, что у них с ориентацией все полный порядок. Да они просто в курсе всех тенденций! Знают, какие роли играть. Но ничего, – пообещала блондинка и подмигнула подруге, – теперь и мы с тобой прошаренные! Знаем, что делать.

Темноволосая Даша в ответ только хихикнула – какой дурак откажется быть в тренде?

– Подвинем Лескову с Журавлем, – расправила девушка плечи. – Им пора скатиться с пьедестала.

– Сегодня и начнем, – согласилась ее подруга.

Оранжевая машина тронулась с места и вскоре скрылась за деревьями.

* * *

Свою трапезу Нинка заканчивала в почти хорошем настроении.

– Ты прямо-таки как мужик, – пошутила я, видя с какой довольной миной подруга доедает кусок черничного пирога – макаруны ей категорически не понравились. – Поела – и довольна жизнью.

– Если бы я была мужиком, – мечтательно вздохнула Нинка. – Сколько бы возможностей… Тысяча угрюмых орков, я бы так повеселилась! – воскликнула она с азартом, взмахнув десертной ложечкой.

– Можно подумать, сейчас ты веселишься мало, – заметила я.

– Мужикам живется легче, – уверенно заявила Журавль, закидывая ногу на ногу, и проходящий мимо молодой мужчина невольно засмотрелся на вырез юбки. – И куда приятнее быть донжуаном-соблазнителем, чем девицей легкого поведения. Ненавижу гендерные стереотипы, – буркнула она.

– И каким бы ты была мужиком? – с интересом, граничащим с сарказмом, спросила я.

– Невероятным, конечно, – усмехнулась Нинка. – Опасным блондинчиком.

– Как Кей? – невинным тоном поинтересовалась я.

– Не таким опасным, – по-змеиному улыбнулась Журавль. – Его опасность граничит с откровенным дебилизмом. Раздвоение личности – это сильно, – никак не могла она воспринимать моего парня как единое целое. Тихий одногруппник в очках никак не вязался в ее мозге с образом яркой рок-звезды. – Но я была бы крутым мужиком. С собственным гаремом, байком и набила бы тату на рукавах, – страдала подруга от того, что глава семейства Журавль запретил делать своим отпрыскам проколы и татуировки на теле, грозя за сию провинность лишить финансовой поддержки. Ирка, старшая сестра Нины, по ранней молодости указа отца ослушалась и проколола пупок. От дяди Вити это не укрылось, и он взъелся настолько, что не давал Ирке денег даже на проезд, пока та от пирсинга не избавилась. Нинка же любила деньги куда больше, чем гипотетические тату.

– А, по-моему, ты бы больше была похожа на Келлу, – еще более невинным тоном сказала я, едва сдерживая смех. – Он тоже опасный. И дерзкий, да?

– Не говори об этой падали, – мигом помрачнела Журавль, и кулак ее непроизвольно сжался. – У Рыла есть только одна опасность – еще немного и он станет свиньей. Хрю, мать его, – добавила она в сердцах и поведала мне воистину эпичную историю о том, что произошло в отеле.

– И, главнее, отвертку мою, урод, забрал, – возмущалась она искренне. – Собирает, гоблин поганый, все, что плохо лежит. Философия нищеброда в действии, – заключительным аккордом фыркнула она, когда мы уже, расплатившись, вставали со своих мест.

– Он в душе аристократ, – улыбнулась я, каким-то неуловимым образом чувствуя, что что-то в душе подруги изменилось – она стала говорить о Ефиме вслух. И, хоть Ниночка обзывала его так, что порою у меня краснели уши, это был неплохой сигнал, ведь раньше подруга предпочитала молчать.

– И вообще, если бы не было революции, это место вполне могло принадлежать ему, – продолжала я, внимательно следя за ее реакцией. – Антон говорил, что в начале века тут жила какая-то прабабка Келлы.

– В ад его, в самый глубокий котел, вместе с прабабкой и прочей родней, – отмахнулась Ниночка. – Сейчас в цене не голубая кровь, а зеленые денежки. И вообще, подруга, запомни – не говори мне о синильном выродке, если не хочешь, чтобы я тебя задушила. О'кей?

– Хорошо, – примирительно улыбнулась я и вдруг спросила серьезно: – Но ведь ты что-то чувствовала?

Нинка смерила меня долгим тяжелым взглядом. Голубые глаза потемнели и, казалось, в них засверкали искры холодного огня.

– А если и чувствовала, то что, думаешь, это смешно? – ответила она вопросом на вопрос.

– Не думаю, – ответила я честно. – Что смешного в любви?

Удар кулака по столу заставил меня вздрогнуть. На нас оглянулись с соседнего столика.

– Не переходи эту черту, Катя, – сказала Журавль, и голос ее был тих – в противовес стуку. – Я никого не люблю. И больше эту тему мы не поднимаем.

– Договорились, – улыбнулась ей я примирительно, видя, что еще чуть-чуть – и она придет в ярость. – Извини, если обидела.

– Чтобы обидеть Нину Журавль, нужно быть богом обижалова, – впрочем, уже пришла в себя подруга. – А ты на эту роль, Катька, совсем не тянешь. – И она, видимо, в порыве чувств, потянулась ко мне и, засюсюкав, ущипнула за обе щеки, естественно, больно, и я едва отбилась от нее.

О Келле мы больше не говорили, но все-таки то, что в подруге что-то изменилось, казалось мне почти очевидным.

Неподалеку от выхода мы задержались – сначала я увидела симпатичное объявление о наборе на базовые курсы в кулинарную школу «Мистерия вкуса», которая, видимо, находилась при этом же кафе. И мне вдруг безумно захотелось попасть на эти самые курсы, хотя, честно говоря, денег на это у меня не было, а просить у родственников в последнее время становилось все как-то более неловко, и я все чаще задумывалась о небольшой подработке.

А затем я вновь засмотрелась на акварельные картины, среди которых появились несколько новых. Они были чудесными.

– Как красиво, – завороженно глядела я на пейзаж с зимним рассветом, нежный и воздушный.

– Фигня, – лениво отозвалась подруга, которая высокое искусство не очень-то и ценила. – Томас веселее холсты малюет. От одного вашего Чуни уписаться можно. От восторга, – добавила она, хихикнув.

– Это очень здорово написано, – возразила я. – Смотри, как технично! И ничего лишнего, все так гармонично. Эта техника называется, если я правильно поняла, «по-сырому», – вспомнилось мне. – То есть рисуют по предварительно смоченному листу. Поэтому такие мягкие переходы и цвета нежные, почти прозрачные.

– Иногда ты не в курсе элементарного, а иногда знаешь забавные вещи, – хмыкнула Нинка. – Я тебе говорила, что ты странная? Ах, да. Две тысячи раз с лишним.

– Ну, ты посмотри, как здорово! – не слышала я Журавль. – Я бы повесила такую картину у себя дома…

– Правда? – раздался за нашими спинами негромкий глубокий женский голос, навевающий ассоциации с темным бархатом, по которому так приятно проводить открытой ладонью.

Мы обернулись – за нашими спинами стояла высокая темноволосая женщина лет сорока с небольшим, в синем, до колен, платье строгого покроя, которое отлично подчеркивало женственную фигуру. Ажурный белоснежный воротник и скромные украшения то ли из серебра, то ли из белого золота добавляли ее образу изысканности. Мне было всегда интересно сопоставлять картины и их создателей. А эта женщина, по крайней мере, сейчас не была похожа на всех тех художниц, как опытных, так и начинающих, с которыми я имела честь быть знакомой. Подтянутая, стильная, с аурой какого-то легкого спокойствия и уверенности, она была скорее похожа на бизнес-леди, а не на представителя творческой профессии, с их болезненным надрывом в душе и лихорадочным блеском в глазах. Если художники казались мне воздухом, то эта женщина была настоящей представительницей стихии земли.

– Я рада, что мои картины понравились вам, – улыбнулась она тем временем. Слов Нинки брюнетка явно не слышала.

– Очень, – искренне отвечала я. – У вас такие атмосферные работы. Словно в окно смотришь, а не на картину.

– Так это вы их написали? – мигом преобразилась и подруга в ангела и повторила мои недавние слова, чтобы выглядеть умнее. – Чудесно. У вас замечательная техника! «По-сырому», да?

– Верно, это мой любимый прием, хотя я использую не только его. – Вы разбираетесь в живописи? – подняла и без того несколько изогнутую бровь женщина.

– Совсем чуть-чуть, – делано смущенно улыбнулась Ниночка, – просто ее папа, – ткнула она меня в плечо, – художник.

Я недовольно покосилась на подругу. Рассказывать всем и каждому, что я – дочь художника, казалось мне глупым. А вот Журавль любила хвастаться сим фактом. Она упорно продолжала считать мою семью крайне творческой, ехидно обзывая интеллигенцией.

– Его зовут Томас Радов, – продолжала с легкой душой Нинка, строя из себя знатока искусства. – Может быть, слышали?

– Томас? – подняла и вторую бровь женщина, и в глазах ее мелькнуло что-то странное. – Да-да, я слышала о нем. Наша местная знаменитость, – улыбнулась она, и улыбка ее вышла доброй.

– Надо же, – задумчиво посмотрела она на меня. – Вы его дочь? Как забавно. Если присмотреться, вы, действительно похожи на него. Вы пишете? – вдруг спросила она у меня.

– Нет, – мотнула я головой. – Я очень далека от этого всего… Честно говоря, мне куда интереснее научиться готовить, чем рисовать, – зачем-то сказала я совершенно незнакомой женщине.

Нинка закатила глаза и постучала себя указательным пальцем по лбу, пока художница не видела.

– В какой-то момент мне тоже так показалось, – рассмеялась вдруг художница. Я вопросительно на нее посмотрела.

– Когда-то я поняла, что быть художником – не мое призвание, зато появилась цель – иметь собственное кафе. И с тех пор картины стали моим хобби.

Услышав это, Журавль картинно схватилась за голову, демонстрируя свое невероятное изумление.

– Надо же, – искренне удивилась я и поинтересовалась зачем-то: – А кто ведет курсы в кулинарной школе? Вы?

– Не только я – практические занятия будут вести и несколько шеф-поваров из разных заведений, – отвечала все с той же улыбкой темноволосая женщина. – Мы набираем первую группу, базовый поварской курс, в следующую субботу, в пять. Приходите… Как вас зовут?

– Катя, – представилась я.

– А меня – Оксана. Приходите, Катя. Первое занятие – ознакомительное, бесплатное. Мы начинаем с азов и к концу курса, надеемся, что наши выпускники будут легко готовить даже самые сложные блюда.

Нинка демонстративно принялась облизывать воздух вокруг растопыренной пятерни. Но стоило заподозрившей неладное Оксане обернуться, как Журавль тотчас принялась с самым невинным видом рассматривать картину.

Я, пообещав, что приду, если будет возможность, попрощалась с хозяйкой кафе и вышла на улицу следом за Нинкой, которой в этом местечке порядком уже надоело.

– Что, Антошику хочешь научиться готовить? – ехидно спросила меня подруга. – Правильно, готовь ему побольше вкусностей, чтобы Антошик кушал и отъедал ряху. Чем здоровее у него будет ряха, тем меньше девиц станут на него засматриваться. Отличный план, Радова! – хлопнула она меня по плечу. – Гениально!

– Отстань, – проворчала я. – Мне просто хочется научиться готовить.

– В Интернете миллион рецептов самых разных блюд, малышка, готовь – не хочу, – логично заметила Нинка. – Зачем тебе курсы да еще и с этой теткой? Видела, у нее серьги какие? Это, между прочим, Тиффани, и стоят они нехило, как твоя квартира и еще пара почек. Интересно, ей эта убогая кафешка такие доходы приносит? Но даже такие серьги не исправят кривой нос и грушу вместо зада, – самодовольно добавила подруга.

Кто о чем, а Журавль о недостатках.

– Нормальная она, – вскипела я. – И я тебе уже говорила – мне просто нужно занять свое время. И точка!

– Ладно, занимай, как хочешь, – не стала возражать Журавль, видя мое негодование. – Но всеми сладостями будешь кормить меня, – добавила она зловеще, мол, не будешь, так я тебя уничтожу и в порошок сотру.

Несколько часов мы с ней шатались по улице, разговаривая обо всем на свете. Я рассказывала о новом представлении, затеянном перед нашей дверью очередной брошенной Алексеем женщиной, а Нинка сплетничала с нескрываемым удовольствием и обсуждала наших знакомых.

Расстались мы с ней, когда на улице уже начало темнеть.

– Не хочу завтра в универ, – вздохнула я, глядя, как последние лучи заходящего солнца озаряют дома. Лучи изо всех сил цеплялись за крыши, окна, подоконники, но это не помогало, и они против воли ускользали на запад, пропадая за неровным горизонтом.

– Ты же у нас теперь взялась за учебу, – довольно-таки ехидно улыбнулась Нинка. – Чего тебе не хотеть?

– Это скучно, – призналась я. Чтобы убить время, я действительно куда больше внимания уделяла учебе. – Сидеть на парах, слушать совершенно ненужные вещи – это так глупо. С каждым разом я все отчетливее понимаю, что теряю время.

– Бросай, – пожала плечами Журавль.

– Нет. Да и осталось уже немного, – упрямо возразила я и рассмеялась. – К тому же ко мне ведь теперь особое отношение.

– Как же, родственница ректора, – понимающе хмыкнула Нинка, и мы, наконец, распрощались.

Шагов через двадцать подруга вдруг окликнула меня громко, и я тотчас обернулась.

– «Лорды»! – заорала она счастливо, распугав голубей на асфальтированной дорожке, мирно клюющих семечки. – Мы поедем на «Лордов»!

И запрыгала на месте, как девочка, победно вскидывая руки вверх. Я в ответ лишь покрутила у виска. Нинка сделала вид, что расстреливает меня из невидимого автомата, и на том ушла, вставив в уши наушники-капельки, в которых явно играла музыка тех самых «Красных Лордов».

Ушла в свою сторону и я, переписываясь с Тропининым, у которого выдалась свободная минутка, и улыбаясь. В тот момент мне казалось, что все будет хорошо, несмотря на то, что происходило в университете.

Слухи о том, что Антон Георгиевич оказал протекцию студентке юрфака, расползлись сначала по курсу, а затем и по факультету с пугающей быстротой. То ли дело было в помощи ректора на прошлой сессии, когда его об этом попросил Антон, приходившийся ему племянником, то ли в том, что ректор на виду у всех поздоровался со мной, я не знала. Но то, что в начале учебного года не только многие студенты, но и преподаватели стали относиться ко мне несколько иначе: кто – с показушным уважением, а кто – с едва скрываемым раздражением, оставалось неоспоримым фактом. Сначала это меня пугало: перешептывания за спиной одногруппников и косые взгляды некоторых преподавателей никому бы не показались чем-то приятным. Тем более, многие из них, руководствуясь собственной глупостью, полагали, что заступничество ректора за меня вызвано определенными личными предпочтениями последнего. И, честно говоря, это было ужасно оскорбительно.

Однако эту проблему решила Нинка, которая мудро рассудила, что «клин клином выбивают», и умело разнесла новые слухи, в которых я фигурировала таинственной родственницей ректора: то ли племянницей, то ли даже дочерью. Перешептывания и слухи никуда не делись, а вот отношение в целом изменилось. Ну и шутливое прозвище УК – удачливая Катя – так и осталось при мне.

Со временем, конечно, ажиотаж вокруг моей скромной персоны поутих – как говорят мудрые люди, ничто не может длиться вечно, однако меня раздражали и частые вопросы о том, где Тропинин, который пропал из списков очников. Естественно, о его истинной сущности никто из наших одногруппников не догадывался, зато многие видели, как мы целовались перед одним из экзаменов на прошлой сессии. Не то, чтобы любопытствующим было интересно, где Антон и что с ним; куда интереснее им было знать все о наших отношениях. Я неизменно отвечала, что Тропинин перевелся в другой университет и с ним все хорошо, но никаких отношений у нас сейчас нет. Больше всех надоедала староста Танька, которая, наверное, одна из всех искренне переживала за наши отношения. Вот и на следующий день после нашей с Ниночкой прогулки она, найдя меня перед занятиями в коридоре, уселась рядом и начала доставать.

В этот день я приехала очень рано, и около аудитории никого из сокурсников еще не было. Зевая, я купила в автомате кофе – слишком сладкий, но бодрящий, и села на лавочку, проверяя сообщения – не написал ли чего Антон.

Поспать мне сегодня удалось всего несколько часов, ибо гости Томаса, в очередной раз собравшись ночью на нашей кухне, разговаривали о современном искусстве громко и эмоционально, не давая Морфею даже шанса забрать нас с Нелькой в свои объятия. Угомонились они уже под утро, уйдя встречать рассвет. В результате сестра решила прогулять школу, а я приехала в университет раньше всех, потому что заснуть больше не смогла.

К моему удивлению, компанию до остановки составил мне сонный и слегка покачивающийся на утреннем ветерке Эдгар, который решил озарить сиятельным визитом и свою учебную альма матер. Пятый курс он закончил и вполне успешно, что меня всегда удивляло, ибо посещать университет братец не особо любил, и теперь, сдав экзамены, поступил в магистратуру, на заочное отделение. Одновременно он умудрился устроиться на работу по удаленке, и теперь сидение за компом приносило ему еще и деньги. Томас гордился Эдом вдвойне, Леша ворчал, что, мол, хорошо его племянничек устроился, а Нелька даже стала приносить братику чай, печенье и бутерброды, дабы задобрить ради получения карманных денег.

– Как там поживает Кира? – спросила я брата. Но тот, буркнув, чтобы я не сходила с ума, залез в автобус и был таков.

В университете мне позвонил Антон, который, видимо, еще не ложился спать. Мы смогли поговорить пару минут – вроде бы и ни о чем, зато настроение мое повысилось в разы при звуке его голоса, и на сердце стало теплее.

Я закрывала глаза, слушая его голос, и мне казалось, что он рядом.

– Я скучаю, – напоследок сказала я. Эта фраза раньше всегда была для меня дежурной, но сейчас стала почти священной.

– Жалеешь, что дала мне уехать? – весело спросил Кейтон.

– Нет, – мотнула я головой. – Жалею о том, что у нас было так мало времени. Что раньше мы…

– Я же сказал, не стоит жалеть об этом, Катя, – прервал меня довольно резко Тропинин.

– Как скажешь, Антон, – не стала спорить я. – Знаешь, эти месяцы рядом с тобой были самыми счастливыми в моей жизни.

– Даже когда я вел себя как подонок? – осведомился он то ли насмешливо, то ли с тщательно запрятанной тревогой. Я была уверена, что Антон до сих пор корил себя за то, что сделал. С одной стороны, мне не хотелось, чтобы он переживал, а с другой…

Так ему и надо, троллю! Будет знать, что такое – играть с чувствами живых людей.

…с другой, мне было важно, чтобы он осознал свою вину.

– Тебе хотелось себя так вести, – мягко возразила я. – Но до конца так и не получилось.

– Но я очень старался, детка, – истинно кеевским шутовским тоном отозвался он, и почти сразу его голос поменялся, стал серьезным и пронизывающим насквозь:

– Ненавижу это говорить – но я тоже скучаю. И да, однажды ты будешь доверять мне.

Нежность затопила сердце.

– Я уже начинаю, – тихо рассмеялась я. – И вообще, мы все преодолеем, верно, господин Тропинин?

Что ответил мне парень, я не услышала – на этом связь, решив, что нам достаточно, прервалась.

Мне оставалось только устало вздохнуть.

– Катя, – раздался за моей спиной трагический возглас, едва только я спрятала телефон в карман джинсов. Я обернулась и узрела Татьяну, которая смотрела на меня весьма подозрительно.

– Привет, – улыбнулась я.

– Я поняла, куда делся Тропинин, – зашептала она, даже не поздоровавшись. – Я теперь все поняла! Почему он исчез из списка студентов. Почему его даже в городе нет!

Я с удивлением посмотрела на старосту, которая, судя по всему, подслушала разговор, но сделала какие-то совершенно неправильные выводы.

– Твой дядя не захотел, чтобы вы были вместе, – ошарашила она меня.

– Что? – не сразу поняла я, что к чему.

Мой дядя радовался тому, что мы встречаемся с Антоном, даже больше меня, теша себя надеждой о родстве с богатенькой семьей.

Алексей не уставал почти ежедневно напоминать мне, чтобы я держала «своего бойфренда» в узде.

– Не бойся, я никому не скажу! – блеск в глазах старосты едва ли не ослеплял своим безумием. – Все уже давно знают, что ректор – твой дядя! И наверняка он не захотел видеть рядом с тобой такого, как Тропинин!

Я оторопело уставилась на Таню.

Девочка, ты больная?

– Ты о чем? – осторожно спросила я.

– Бедная Катя, – шмыгнула носом староста. – Думаю, твой дядя обо всем узнал и выгнал Тропинина из университета… И теперь вы встречаетесь тайно… Да?

– Нет, – попыталась вразумить я эту сумасшедшую, но та меня и слушать не стала.

– Как же так, – говорила эмоциональная староста, бурно жестикулируя руками, – вы только начали встречаться, а уже столько препятствий! Это так несправедливо!

Пока Татьяна разорялась, к аудитории подошли еще несколько ребят из параллельной группы, которые стали свидетелями ее невразумительных воплей, и мало-помалу слухи о том, что мой дядя-ректор не только запретил мне встречаться с неперспективным однокурсником, но и даже выгнал его из университета, распространились по всему факультету. То, что Антон Георгиевич не мой дядя, а дядя Тропинина, никому было неведомо.

Когда об этом узнал Кейтон, он долго и заливисто смеялся – дольше веселилась только, наверное, Нинка, которая старательно поддерживала мой имидж родственницы самого главного человека в университете. Правда, Антон беспокоился, что у меня могут возникнуть проблемы, и сказал, что поговорит с дядей, но я воспротивилась – мало ли какие еще поползут обо мне сплетни. Да и вообще, с одной стороны, протекция самого ректора казалась чем-то из ряда вон выходящим, почти волшебным и нужным, а с другой мне было неловко и даже стыдно. Та же Нинка всегда училась только своими силами – да, она обладала феноменальной памятью, гибким умом и сообразительностью, и учеба давалась ей играючи, однако она никого не просила о помощи, сама решая свои и зачастую еще и мои проблемы. А я… Я не хотела теперь, чтобы меня запомнили как никчемную глупую девицу, которой помогали сверху. И если раньше у меня не было стимула учиться, я никогда не желала быть отличницей или одной из лучших студентов, то сейчас этот самый стимул появился – не сразу, но постепенно.

Мне хотелось получать оценки честно, самой, пусть даже если это будут не слишком хорошие оценки.

Мне хотелось быть независимой от чьего-то там расположения, пусть даже ректорского, как на прошлой сессии, к которой я была готова абы как.

И мне не хотелось быть этакой своеобразной нахлебницей.

То, что раньше мне казалось сказкой, сейчас оборачивалось для меня неприятной историей. Внутренний противный голос утверждал, что это – глупо, и я должна радоваться свалившейся с небес халяве. Но пересилить себя я не могла.

Отношения с Антоном меняли не только его, но и меня.

Нет, я не изменилась резко, не стала вдруг совсем другим человеком; может быть, лишь появилось немного больше уверенности в себе и желание быть лучше, смелее, достойнее… Скорее, изменения эти происходили на внутреннем плане, и их замечали далеко не все. И даже для меня самой все это стало небольшим открытием.

Но это открытие все же радовало меня, и в какой-то момент я поняла, что, наверное, наши отношения с Антоном – настоящие, ведь иначе мы оба остались бы прежними.

Искренность – всегда меняет.

* * *

Группа «На краю» в полном своем составе расположилась в гостиной на первом этаже дома, который они снимали. Негромко играла музыка, воздух был прокуренным, а всюду стоял беспорядок – такой бывает только тогда, когда под одной крышей собираются несколько мужчин.

Парни только что вернулись из студии, хотя время уже было позднее – около четырех утра, и на улице застыла темнота, сквозь которую прорывались яркие огни Берлина. Все они были уставшими до такой степени, что ничего не хотелось – даже девчонок. А мысли были лишь о записи нового альбома, над которым они трудились как проклятые.

На одном диване разлегся засыпающий Келла, подложив под голову руку.

На втором развалились близнецы, у которых не было особых сил, чтобы спорить, но они вяло препирались.

В кресле, заложив ногу за ногу и сложив руки на подлокотники, сидел Арин. На его руке была перчатка, с которой он не расставался в последнее время – память о прошлом, которое он все еще искал.

Кей расположился на подоконнике, у открытого окна, не боясь сквозняка, щелкая крышкой зажигалки и переписываясь с Катей, у которой была глубокая ночь. Парни переговаривались между собой, обсуждая некоторые технические моменты перед тем, как отправиться спать, а он записывал, ничего не слыша, отрывки из будущей песни, которые кусками возникали в его голове. А еще возникали образы – множество оригами, которые отчего-то Кей ассоциировал с чувствами. Он касался кончиками пальцев браслета – подарка Кати, и буквально видел то, о чем должен был написать песню. Осталось лишь перевести визуальные образы на бумагу, в текст и в музыку.

– Жизнь рок-музыканта казалась мне более веселой, – мрачно пошутил Рэн, отхлебывая из банки пиво. – Где миллионы поклонников, доступные девочки, слава, бабки, клевые тачки? У меня такое чувство, что я стал рабом. Сколько часов в день мы вкалываем? Четырнадцать? Шестнадцать? Сколько мы материала записали! На три альбома хватит.

– Не ной, – тотчас осадил его Филипп и потер лицо.

– Иди в баню, – тотчас отправил его любящий брат. – Ну-ка, метнись, принеси сигареты.

– Уже бегу, – скривился тот.

Сигареты Рэну кинул Арин, зажигалкой поделился Кей.

– Что играет? – спросил вдруг Фил, прислушавшись в музыке, которая играла в комнате.

– Песня из последнего альбома «Лордов», – ответил Арин. Он, наверное, был их самым большим поклонником.

– Неплохо, – присвистнул Фил, которому эмоциональная композиция крайне понравилась. Его пальцы принялись наигрывать в воздухе, словно держали струны. – Шикарный гитарный риф.

Арин лишь пожал плечами. У «Красных Лордов» вся музыка казалась ему шикарной. А Марс был одним из тех басистов, на которых хотелось равняться.

– Пацаны, скажите-ка, – вдруг подал задумчивый голос сонный Келла. – Мы достигнем такого уровня?

Кей оторвал взгляд от блокнота, который держал в руке, и внимательно посмотрел на барабанщика.

– Достигнем, – вместо него отвечал Фил. И Арин лишь едва заметно кивнул.

– Только вперед, – посмотрел он вдруг на Кея. Тот ухмыльнулся.

Вперед. Отлично. Вперед сквозь ад.

– Ни хрена мы не достигнем, – проворчал Рэн. – Потому что подохнем на студии. Да, Келлыч? Ты же будешь свою партию перезаписывать и… Эй, Синий, ты спишь уже, что ли? – удивился он.

Ответом ему было мерное дыхание.

Келла отключился, и ему снился удивительный сон – Журавль стала покорной, послушной и очень податливой.

Парни разбрелись по комнатам, а последним ушел Антон, которого посетила новая вспышка неожиданного вдохновения, и он исписывал лист за листом, то зачеркивая что-то, то вырывая бумагу из блокнота и комкая ее, то принимаясь яростно рисовать линии, задумываясь о словах.

Перед тем, как уйти в спальню, Антон закрыл окно и небрежно накинул на Келлу чью-то куртку. Тот что-то сказал во сне неразборчиво и перевернулся на другой бок.

И пусть плавится ад,

Растекается лед,

Я ни шагу назад,

Я теперь лишь вперед…

Вспоминая Катю, Антон улыбался.

* * *

До дня нашего отбытия в столицу, где должен был состояться долгожданный концерт рок-группы «Красные Лорды» все шло относительно спокойно. Я проводила много времен за учебниками и конспектами, изредка вырываясь куда-нибудь с неугомонной Журавль, посещала танцы, где пыталась подружиться с пилоном и даже сходила на первое занятие тех самых кулинарных курсов. Группа набралась небольшая – человек двенадцать – и разновозрастная: поварскому искусству хотели научиться как девушки примерно моего возраста, готовящиеся стать хранительницами семейного очага, так и уважаемые матроны и мужчины в самом расцвете сил, один из которых был кандидатом физико-математических наук, но, как выяснилось, с детства мечтал быть шеф-поваром. Еще в группе был совсем юный парнишка, лет семнадцати, который очень смущался. Как я поняла, он был одиннадцатиклассником и не желал поступать в престижный вуз, как того хотели его родители, а больше всего на свете ему нравилось готовить. Он даже видеоблог вел в Интернете, посвященный своему хобби.

Первое занятие прошло все в том же кафе «Старый парк», где мы познакомились с будущими учителями – шеф-поварами из нескольких кафе и ресторанов, чьи названия были на слуху. Было безумно интересно – я никогда не воспринимала готовку как что-то увлекательное. Для меня это всегда было бытовой рутиной, а не творческим процессом, но после веселой лекции и демонстрации приготовления пасты, которую всем желающим предложили попробовать в добровольно-принудительном порядке, мое мнение поменялось. Атмосфера мне ужасно понравилась, и было грустно, что, скорее всего, я не смогу продолжить курсы.

С Антоном мы продолжали общаться, и каждый его звонок я ждала все с тем же нетерпением и замиранием сердца. Он обещал прилететь осенью, скорее всего, в конце октября. Когда же он узнал, что я и Нинка прилетим в Москву на концерт «Лордов» – смысла скрывать это от него я не видела, то тут же сказал, что, возможно, в этот же день попробует прилететь в столицу. Это не могло не радовать; скорее так – это вызывало дикий восторг, поскольку по Тропинину я соскучилась так, словно мы не виделись не несколько месяцев, а с десяток лет.

А еще я думала, что Антон обидится на меня.

– Все нормально? – спросила я его осторожно во время одного из разговоров по скайпу.

– Что именно? – внимательно посмотрел на меня Тропинин. Он находился в своей комнате в арендованном доме, и, как я успела заметить, в ней было чисто – так же, как и в его комнате в отцовском доме. Никаких разбросанных вещей, стопок книг, разбросанных дисков или, тем более, валяющихся всюду фантиков и коробок от еды. В моей же спальне, например, был легкий беспорядок – наше общее с Нелькой детище, и перед разговором лихорадочно пришлось запихивать вещи в шкаф.

– То, что я еду на концерт «Красных Лордов», а на вашем последнем концерте меня не было, – вздохнула я.

– Катя, – очень мягко сказал Антон, и мне вновь показалось, что он – рядом. – О чем ты думаешь? Я не хочу, чтобы наши отношения начинались с запретов. Тебе не кажется это странным, если я начну запрещать тебе делать то, что ты хочешь?

– Мне кажется это неправильным, – призналась я.

– Вот видишь, – заметил он, явно пребывая в хорошем, спокойном расположении духа – у Тропинина, наконец, стало получаться с песнями. – К тому же это две совершенно разные ситуации. Ты не могла приехать на наш концерт по личным причинам, о которых нам с тобой отлично известно. На концерт «Лордов» ты едешь, потому что тебя тащит за собой твоя сумасшедшая подружка.

– Она нормальная, – тотчас принялась я защищать Нинку. Мне постоянно приходилось в разговорах защищать их обоих друг от друга.

Кейтон проигнорировал эти слова и продолжил:

– Я ничего не имею против того, чтобы ты ходила на концерты других групп. Ты должна развлекаться и набираться эмоций – это важно, Катя. Я не хочу, чтобы ты сидела дома и считала дни до встречи. Хотя нет, кого я обманываю, – вдруг рассмеялся он. – Хочу. Но знаю, что это неправильно.

– Я редко куда-то хожу, ты же знаешь, – успокоила я его, с улыбкой глядя в серые глаза, которые на экране компьютера казались темно-графитовыми. – Универ, дом, танцы два раза в неделю. Все ноги в синяках, – пожаловалась я.

Я все еще училась делать элементы на пилоне, и синяки появились не только на лодыжках и икрах, но и высоко на бедрах.

– Покажи, – тотчас попросил Тропинин, и я могла поклясться, что хоть лицо его и оставалось спокойным, но глаза его смеялись.

– Сейчас, – погрозила я ему пальцем. – Хотя-а-а…

Мне захотелось немного поиграть с ним, и я, чуть отодвинув стул назад, положила ноги на стол перед компьютером – одну на другую, попытавшись сделать так, чтобы это выглядело соблазнительно.

Антон присвистнул. Но, кажется, его куда больше интересовали не синяки, а сами ноги, ибо в шортах я была домашних и довольно коротких.

– Видишь, – провела я пальцем чуть ниже коленки по темному синяку – самому свежему.

– Вижу, – сглотнув, отвечал Кей. – Отличный вид, детка.

Я рассмеялась, зная, что у меня получается дразнить его.

В это время совершенно не вовремя открылась дверь, и в комнату заглянул Алексей.

– Что делаем? – радостно осведомился он, видя, что я разговариваю по скайпу с Антоном. – А, пардоньте, продолжайте, не буду мешать вашим игрищам, – явно неправильно понял он происходящее, и я моментально попыталась убрать ноги со стола, едва не свалившись со стула на пол.

Тропинин рассмеялся.

Я смутилась.

А он сказал, что я – очаровательна. И подкалывал весь вечер, пока мы разговаривали, подначивая показать что-нибудь еще кроме ножек. А я жалела, что не могу поцеловать его через экран компьютера.

Кажется, все шло довольно-таки неплохо. Лескова больше не объявлялась и пакостей никаких не делала. Брата Антона я также больше не встречала. И мне казалось, что все хорошо и что с главным препятствием – расстоянием и я, и Антон справимся.

А еще я ждала нашей встречи в столице, куда он обещал прилететь восьмого октября.

События начали закручиваться позднее, накануне нашего с Нинкой отъезда в Москву. Медленно, но неотвратимо. И только потом я смогла осознать, к каким последствиям эти события смогли привести.

Подруга расстаралась на славу: – она, каким-то необъяснимым образом узнав, в каком отеле остановятся «Красные Лорды», заказала дорогущий номер-люкс в том же месте, потратив на это баснословную кучу денег. По ее невероятному плану, в этом номере мы с ней должны были жить целых два дня, пока в городе будут ее любимые музыканты. Она планировала встретиться с ними в отеле, но на этот раз ставку делала не на магию с ее приворотами-отворотами, а на собственную неотразимость. Происходящее было для Нины забавной игрой, веселым приключением, и глаза ее горели так ярко, что я даже предположила, что это отблески костров, разводимых в ее черепушке личными тараканами, по всей видимости, искореняющими здравый смысл с инквизиторским рвением. Как именно Нинка собралась очаровывать Гектора, я понятия не имела, и, честно говоря, мне казалось, что все ее старания обречены на провал. Но Журавль и слушать меня не хотела. Она бегала по бутикам и салонам, делая новые красивые ногти, прическу, занимаясь кожей и без того подтянутой фигурой, ища лучшие наряды и накупив кучу новых и жутко неудобных, на мой взгляд, туфель. Как она выцыганила такую сумму денег – и на отель, и на билеты, и на все свои многочисленные прихоти, я понятия не имела.

Родителям, кстати говоря, Нинка сказала, что едет в Москву на международную конференцию по правовому регулированию, мол, это поможет ей в защите диплома. Самое интересное, что конференция, на ее счастье, в это время действительно там проходила, на базе одного из университетов, а Журавлик вовремя подсуетилась. Она заранее пошла к декану и каким-то образом вынудила его – а по-другому и не скажешь – отправить нас с ней на эту самую конференцию, дабы пропущенные несколько дней не считались прогулами. Декан повелся на лапшу, навешанную на его уши хитрой Ниночкой, которая считалась одной из самых лучших студенток курса. И в результате подруга получила от него добро, взамен согласившись стать участницей конференции в секции коммерческого права – и ее доклад был связан с правовыми проблемами рекламы в Интернете.

В отличие от подруги, своим родственникам я сказала прямо, что еду на концерт, но если вдруг поездкой станут интересоваться Нинкины родители, то я – на конференции вместе с ней. Томас обрадовался – он всегда был за любой кипиш, кроме голодовки. Леша сказал, что делать мне нечего и что лучше бы я поехала в Германию. А вот Нелька откровенно завидовала – очень уж хотела тоже попасть на концерт знаменитой группы.

«Тебе все, – ныла она вечерами, – и няшный парень-музыкант, и концерт крутой! А мне что?! Мне только в школу ходить и к экзаменам готовиться!»

В результате сестрица стала требовать с меня автограф «Лордов». На мои вполне логичные доводы: «Где я их возьму?!» она не обращала внимания и заставила дать обещание, что я привезу ей какие-нибудь сувениры с концерта.

В аэропорт мы прибыли поздним вечером, на машине племянника Нинкиного крестного – Матвея, что было, так сказать, частью плана умной подруги, поскольку в столицу дядя Витя отпустил дочь лишь с условием, что ее будет сопровождать либо он лично, либо тот, кому можно доверять. А так как Виктор Андреевич доверял крайне ограниченному кругу лиц, то выбирать Ниночке особо не приходилось. На счастье, среди тех, кому доверяет ее папа, оказался Матвей, о котором она мне уже рассказывала. Как мне вообще показалось, дядя Витя, наверное, был бы не прочь, если бы этот самый Матвей со временем стал спутником жизни его драгоценной дочурки, но об этом я предпочитала молчать, ибо Нинка и Матвей друг друга не слишком-то и любили – видимо, из-за той самой летней размолвки. Наверное, этот Матвей не мог забыть разбитых стекол своего автомобиля и нагоняя от дяди, которому злопамятная Журавль пожаловалась, что, дескать, Матвей к ней приставал.

А Нинка… Она вообще никого не прощала.

– Что так медленно тащимся? – спросила недовольно подруга у молчавшего Матвея, сидящего за рулем.

– Зачем я согласится поехать с тобой? Чувствую себя идиотом, – отозвался тот.

– Хорошо, когда чувствуешь свое настоящее «я», – согласно закивала подруга. – Езжай быстрее, идиот.

Матвей с усмешкой глянул на нее через зеркало заднего вида и еще немного сбавил скорость, за что получил по русоволосой макушке от скорой на расправу Ниночки.

– Осатанел, козлоухий? – осведомилась она.

– Журавль, если ты еще раз распустишь руки, я тебя высажу, – пригрозил Матвей.

– Попытайся, крошка. Или дядя Саша услышит еще одну дивную историю о том, как его племянничек пристает к невинной девушке, – усмехнулась Нинка.

– Нин, хватит, – тронула я ее за плечо – мы сидели рядом на заднем сиденье. Она лишь отмахнулась от меня.

Машина резко затормозила и съехала на обочину, что Журавль явно не могла не оценить – опаздывать на регистрацию она не собиралась.

– Если ты еще раз наплетешь моему дяде подобное, – злым голосом сказал Матвей, убрав руки с руля, – я воплощу это в жизнь. Запомни.

Девушка в ответ только обидно расхохоталась.

– А сможешь, Мотечка? – осведомилась она. – Иди сюда и попробуй. А после найдешь в животике дырочку. Или даже две.

– Знаешь, Журавль?.. – резко обернулся на нее водитель.

Матвея можно было назвать красивым – довольно приятные правильные черты лица, русые волосы, светлые глаза, внушительная фигура человека, часто бывающего в спортивном зале и не пропускающего тренировки, к тому же и одевался он вполне со вкусом, неброско, однако сейчас Нинка его разозлила, и лицо его даже побледнело от гнева, исказилось.

– Твой язык не доведет тебя до добра. И если я попробую, поверь, ты и пальчиком пошевелить не сможешь.

– Скорее, ты, – не испугалась девушка, как ни в чем не бывало собирая длинные светлые волосы в хвост. – Ведь трупы не шевелятся.

– Ребят, мы в аэропорт опоздаем, – вмешалась я, боясь, что сейчас они не на шутку разругаются. – Может быть, поедем?

– Извини, – тихо сказал Матвей, явно обращаясь ко мне, а не к Нинке, и отвернулся, заведя машину.

До конца пути он молчал, не реагируя на шуточки Журавля, которой вскоре это надоело, и она уставилась в телефон. В аэропорте мы оказались спустя минут десять. Из машины я выходила с небольшой спортивной сумкой, а вот Нинка – с огроменным чемоданом на колесиках, где, наверное, вместился бы весь мой гардероб. Чемодан подруга, наглости которой было не занимать, тотчас пихнула Матвею с царственным видом.

– Сама тащи, милая, – обворожительно улыбнулся он ей, явно не забыв ссору в машине.

– Джентльмен, – поцокала рядом проходящая тетка, видимо, из встречающих, и одарила Матвея красноречивым взглядом. Однако Нинке самой тащить чемодан не пришлось – нашелся доброволец, который решил помочь милой девушке с беззащитной, на первый взгляд, улыбкой. От добровольца Журавль избавилась около стойки регистрации, дав ему вместо своего номера телефона чей-то чужой.

В этот раз аэропорт казался другим: менее шумным, менее людным, менее величественным, хотя атмосфера общей нервозности, суеты и предвкушения чего-то нового, неизведанного осталась прежней и поглотила меня с головой. Я давно не летала на самолетах, и мне было немного страшно пересекать на железной птице воздушные океаны в течение нескольких часов, и только тот факт, что в Москве я увижусь с Антоном, который пообещал ради меня сбежать из студии на день, окрылял.

Нашу встречу я ждала с предвкушением, считая каждый день до нее, а теперь уже – каждый час. И в аэропорте, среди таких же жаждущих скорой встречи людей, это чувство заострилось – мне почти физически больно было от этого шаткого состояния ожидания; кружилась немного голова, все нервы, как один, были натянуты, и в теле ощущалось приятное напряжение.

Осталось еще немного… Еще один день, и завтра он прилетит!

– Ты как наркоман, – с огромным неодобрением взглянула на меня Нинка уже в накопителе, перед посадкой в самолет. – Тебя прям ломает, подруга.

– Отстань, – отмахнулась я от нее.

– А я всегда говорила, что любовь – это яд и наркотик в одном флаконе. Ломает и травит, – вывела свою формулу любви Ниночка.

– А как же Гектор? – осведомилась я.

– Это не любовь, – снизошла до объяснений Журавль. – Это высшее вожделение, – щелкнула она зубами около моего уха. Матвей, сидевший неподалеку, с интересом посмотрел на нее.

– Вот значит как? – подняла я брови, но ничего остроумного сказать не успела, потому что в этот момент началась посадка.

Наш самолет вылетал, когда на улицу давно опустилась ночь, и в иллюминаторе, около которого я села, небо было совсем не видно – я лишь успела насладиться видом огней ночного города, над которым плавно вознесся самолет. Город стремительно уменьшался и вскоре превратился в маленький огонек, затерявшийся среди темноты. Но я не отчаивалась, надеясь встретить рассвет перед посадкой в Домодедово.

Встретить восход солнца в его же воздушной обители – небе, что может быть лучше в самолете?

И я со счастливой улыбкой откинулась на мягкую спинку кресла, последовав примеру Нинки. А в наушниках раздавался голос Антона – несколько последних его песен, «черновых», где он сам себе аккомпанировал на гитаре, слышала только я. Больше всего мне понравился отрывок из песни, которую я сама прозвала «Оригами» – так чудесна она была.

Бархатный, чуть хрипловатый глубокий голос с приятным отстраненным тембром успокаивал, околдовывал, и сквозь сон мне казалось, что Антон целует меня.

…за твой образ в цветах я хватаюсь руками.

Я тебя разгадал – ты мое оригами.

* * *

В самолете Матвей оказался в ряду напротив Журавля и ее подруги – те сели вместе: Катя у иллюминатора, Нина – около прохода, мгновенно уснув. Во сне она была еще красивее, чем обычно и, что самое главное, молчала. Молчавшая Ниночка Журавль Матвею нравилась, и он изредка смотрел на нее долгим взглядом.

Зачем Нине понадобилось лететь в Москву, молодой человек сначала не совсем понимал, не особо веря, что такая, как Нина, безумно хочет выступить на какой-то там научной конференции, о которой ему все уши прогудел Виктор Андреевич, и лишь потом узнал, что девчонка хочет попасть на концерт каких-то там заграничных рокеров. Имя их было на слуху, и Матвей слышал даже пару песен. Но поскольку поклонником данного жанра не являлся, куда больше ценя музыку электронную, клубную, техно, хаус или же, на крайний случай, качественный транс, то вот оглушающий звук барабанов и ревущих бас-гитар казался ему чем-то диким, неприятным, совершенно немузыкальным, как и вопли солистов, переходящие в звериное рычание.

Матвей, конечно, слышал историю – между прочим, от Ирки, что у Ниночки был поклонник-музыкант, с которым, по ее словам, у той было «все капец, как серьезно», однако относился к этому с долей превосходства. Естественно, он лучше какого-то там очередного нефора, возомнившего себя рок-стар, и если уж тот сумел добиться Нинкиного расположения, то и он, Матвей, сумеет. А почему бы и нет? Отношений с девушками у молодого человека было достаточно, да и просто женским вниманием он был не обделен, однако вот эта самая Журавль еще в далеком подростковом возрасте запала ему в душу. Во всем виноват тот чертов поцелуй, который Матвей, человек, в общем-то, не слишком сентиментальный, помнил до сих пор. Два поцелуя с Ниночкой – в подъезде и около бара разбудили это воспоминание, и теперь Матвей хотел бы получить от Журавля нечто большее. Да и дядя его был не против возможных отношений между племянником и крестницей. Даже Виктор Андреевич против почти не был – по крайней мере, не обзывал Матвея последними словами и даже пару раз похвалил за деловую хватку. Конечно, все подпортило заявление мстительной девчонки, что Матвей к ней приставал, когда напился – так она свела с ним счеты за ту небольшую шутку, и дядя имел с ним долгий и не слишком приятный разговор, в ходе которого Матвей пытался объяснить, что Ниночка лжет. Но, вроде бы сейчас, когда прошла пара месяцев, дядя успокоился. И сам молодой человек, возмущенный такой наглостью, – тоже.

Зачем Матвей согласился на предложение Ниночки, которая недавно позвонила ему неожиданно и пригласила на «серьезный разговор», он и сам не до конца понимал. Наверное, все из-за той же симпатии, которую он к ней испытывал. К тому же ему было интересно, что затеяла эта лиса, как в шутку прозвал ее крестный. Просьба Ниночки была интересной – она, вдруг став милой и заботливой, предложила обмен: Матвей едет вместе с ней в Москву в качестве сопровождающего, а она, так и быть, поиграет роль его девушки перед друзьями. О том, нужно ли это самому Матвею, Нинка и не спрашивала даже, явно уверенная в том, что от ее предложения тот не откажется.

– Год, – тотчас нашелся Матвей, которому все это казалось дико забавным. К тому же столицу в ближайшие дни он и так планировал посетить по делам.

– Что – год? – спросила Ниночка, в голубых красивых глазах которой светилось безграничное терпение.

– Абонемент, – с улыбкой пояснил ей Матвей. – Мы пользуемся друг другом год, неограниченное количество раз. Я буду сопровождать тебя, куда тебе понадобится и сколько, а ты – играть роль моей девушки на тех же условиях.

Хорошенькое личико девушки скривилось – маска ангела слетела.

– Что же я слышу? – спросила она противным голосом. – Что за треск раздается? Это же твоя харя трещит!

– Тебе кажется, – покачал головой молодой человек, в который раз поражаясь ее актерским способностям. Ну и девушка!

– Это тебе кажется. По морде вон уже трещины ползут, – мрачно заявила Журавль. – Полгода.

– Девять месяцев, – любил торговаться Матвей. Была в нем все-таки деловая жилка.

Нина одарила его еще более мрачным взглядом.

– Пять месяцев.

– Восемь.

– Четыре.

– Ты странно торгуешься, – пожал плечами парень.

– А ты вообще с приветом, но я же молчу, – парировала Нинка.

– Ну что же, тогда я, наверное, пойду, – поднялся на ноги Матвей.

– Куда ты, – тотчас поймала его за руку блондинка, и голос ее теперь напоминал воркование. – Что ты говорил? Пять месяцев, да, милый?

– Это ты говорила, – усмехнулся Матвей, которого всегда забавляло, когда парни клюют на такие простые уловки представительниц прекрасного пола, как нежные слова, ласковые улыбки, зазывные взгляды, прикосновения… Но стоило Ниночке использовать этот арсенал женского оружия, как он растаял.

– Хорошо, давай пять, Нина, – сдался он, решив, что ему хватит и этого срока, чтобы покорить эту девушку с непростым характером.

Это было для него сродни игре – по крайней мере, Матвей сама себе говорил так. И отсчет ее пошел.

Катя повернулась вдруг и поймала его взгляд, направленный на спящую Ниночку.

Матвей улыбнулся девушке, и та несмело улыбнулась в ответ. Характер ее был не в пример лучше, чем у ее подружки. Но если бы Ниночка Журавль обладала ангельским нравом, стала бы она той, к которой так необъяснимо влекло Матвея?

Вряд ли.

* * *

Полет в самолете казался мне бесконечно длинным лишь в начале путешествия. Однако оказалось, что это была прекрасная возможность побыть наедине с собой, сидя у иллюминатора, за которым стелилась тьма, откинувшись на удобную спинку кресла и погрузившись с головой в мир моего Антона.

Да, музыка была его миром, и именно в небе, где-то на середине пути, мне пришло вдруг в голову, что Антона до конца можно понять лишь через призму его творчества. И дело не в том, нравится ли оно мне или нет – это лишь форма, дело в его содержании.

Его голос в наушниках заставлял закрывать глаза, уходя в состояние полусна, и видеть Антона внутренним взором. Он играл на гитаре, сидя на парапете крыши высотки в летний холодный, но солнечный день и отчего-то походил на того самого Тропинина, моего одногруппника – в клетчатой расстегнутой рубашке, под которой виднелась простая темная майка, в очках, с русыми волосами, растрепанными ветром. Пальцы его нежно, но вместе с тем уверенно перебирали струны, извлекая чудесные звуки, и он пел – негромко, но без единой помарки, не фальшивя ни в единой ноте.

Высоты Антон не боялся и улыбался изредка, поднимая взгляд к слепящему небу. А мне было радостно и спокойно, и пропали вмиг все обиды, остававшиеся еще в сердце, и недоверие, и желание наказать, и все-все пропало.

Этот то ли сон, то ли фантазия завладела моим сознанием настолько, что я не чувствовала времени полета и в конце концов все же уснула – за час до прибытия в аэропорт.

Во сне Антон продолжал играть, и мелодия казалась самой прекрасной из тех, что я слышала в своей жизни – только слов песни я теперь не понимала. В какой-то момент он замолчал и отложил гитару, хотя музыка продолжала звучать. И вдруг вскочил на парапет, глядя уже не на меня, а вниз, на озаренный золотом восходящего солнца город.

Антон со странным выражением лица стоял на самом краю крыши – его кеды на треть выступали за парапет. Он раскинул руки, как крылья, и поднял голову вверх – чтобы не видеть далекие улочки, площадь, дорогу-нить, и солнце затопило его глаза.

– Антон! – попыталась позвать я его, но мой голос был тих и слаб.

Он, однако, услышал меня, обернулся, улыбнулся тепло и сделал шаг вперед.

Бездна приняла его. И ветер полетел вниз вместе с ним наперегонки.

Я закричала и проснулась от собственного крика, который, правда, вышел не таким громким и пронзительным, как во сне, однако разбудил Журавлика и привлек некоторое внимание сидящих поблизости людей.

– Ты чего? – вытаращилась на меня Нинка.

– Что-то случилось? – вежливо улыбнулась мигом подошедшая к нашим креслам девушка-стюардесса, в темных раскосых глазах которой виднелось беспокойство.

Я ужасно смутилась. Надо же – дома во сне никогда не кричу, а тут, в самолете, при людях, заорала. Наверное, они приняли меня за сумасшедшую.

– Все в порядке, – вымученно улыбнулась я, чувствуя, как до сих пор громко стучит сердце в груди. – Просто… Плохой сон. Извините.

– Может быть, воды или что-нибудь еще? – спросила стюардесса.

– Нет-нет, я, правда, в порядке, – отозвалась я, и она отошла.

– Что тебе снилось? – пожирала меня глазами подруга. Кажется, во время полета она отлично выспалась и теперь была бодра и готова для любых глупостей и сумасбродств.

– Да я уже и не помню, – пожала я плечами. – Что-то страшное.

– Впечатлительная ты натура, Катька, – заявила мне Нинка. – А все потому, что у тебя неправильная позиция в жизни. Ты слишком переживаешь за других. А не надо. Другие, знаешь ли, того не стоят. Кроме меня, разумеется, – тотчас эгоистично поправилась она.

– При чем тут это? – поморщилась я и случайно взглянула в иллюминатор. – Боже, – прошептала я потрясенно.

– Чего там? Двигатель, что ли, работать перестал или крыло отваливается? – забеспокоилась Нинка и тоже уставилась в иллюминатор, бесцеремонно перегнувшись через меня. – А-а-а, – разочарованно протянула подруга. – Всего лишь рассвет. Фигня, – резюмировала она и, оставив меня в одиночестве, пошла в туалет для пассажиров бизнес-класса.

А я с полуулыбкой наблюдала за самым, наверное, нежным рассветом в своей жизни.

Под нами стелились облака – целое пенящееся море облаков с каким-то ночным еще синеватым оттенком, а небо над ним казалось холстом, на котором умелый художник смешал лавандовую, оранжевую и желтую акварель; цвета плавно переходили друг в друга, заставляя любоваться этой небесной картиной.

Я тотчас вытащила телефон, чтобы запечатлеть рассвет над облаками – для Антона. Мне хотелось, чтобы он полюбил небо так же, как и я.

До конца полета я любовалась рассветом и думала о предстоящей встрече с Тропининым.

О страшном сне я забыла.

* * *

Наверное, я бы потерялась в аэропорту «Домодедово», где мы, собственно, благополучно и крайне мягко приземлились, если бы не Нинка, уверенно шагающая в нужном направлении, катя свой здоровенный чемоданище.

Когда мы забирали багаж, Матвей, который, видимо, отошел от их стычек, великодушно предложил нам побыть грузчиком, но Нинка на него только фыркнула как раздраженная кошка.

Когда мы вышли из аэропорта, на улице уже вовсю светило теплое утреннее солнце. Несмотря на это, температура тут была куда ниже, чем дома, и я зябко повела плечами, с интересом рассматривая все вокруг.

Нинка же времени даром не теряла – она позвонила куда-то, и вскоре за нами подъехало такси. Матвей в него не сел, лишь проследил за тем, как мы погрузились в него и, кажется, запомнил номер машины. Видимо, «парень Нины» чувствовал, что действительно обязан присматривать за нами. Перед тем, как такси тронулось, он пожелал нам «отличной конференции» и «прекрасного выступления с докладом».

Мы ничего ему не ответили.

– Бесит, – недовольно сказала Ниночка, откинувшись на спинку сиденья.

– Мне кажется, ты ему нравишься, – осторожно заметила я, с любопытством глядя в окно.

Мы быстро ехали по относительно пустой автомагистрали, однако ничего интересного я пока не видела, но сам факт того, что я нахожусь в другом городе, да еще и встречусь с Антоном, меня будоражил.

– Главное, что он не нравится мне, – отозвалась подруга беспечно.

– А целуется он как? – хмыкнула я, вспомнив ее рассказ.

– Мокро, – была крайне информативна Нинка.

– Хуже, чем Келла?

– Конеч… Радова! – вспылила она, и я прижала пальцы к губам, чтобы спрятать улыбку.

Надувшаяся Нинка достала телефон, привела в нормальный режим и позвонила отцу, дабы отчитаться, что прилетела и едет в гостиницу. Иначе поступить свободолюбивая Журавль не могла – дядя Витя начал бы волноваться, а волнующийся дядя Витя – это крайне плохая его версия, как человека. Я последовала ее примеру, однако до Томаса не дозвонилась, как и до Леши с Нелькой, а потому, плюнув на все, послала простое сообщение, что, дескать, добралась. Зато Антон, которому я тоже написала, отреагировал сразу – он перезвонил, и хоть разговор наш был коротким, но мне было приятно, что он беспокоится обо мне.

– Завтра вылетаю, – напомнил Антон мне тихо перед тем, как попрощаться, и я возликовала.

– Я жду тебя, – счастливо улыбаясь, сказала я голосом совершенно счастливого человека.

Вскоре и он окажется в самолете, чтобы завтра мы с ним могли увидеться. Ему лететь из Берлина до Москвы – два с половиной часа. Мы летели дольше.

Нинка со смесью любопытства и брезгливости наблюдала за мной.

– Любовные ути-пути, муси-пуси, – прогундосила она. – Аж тошнит от всей этой вашей розовой сгущенки, – и в подтверждение своих слов добрая подруга сделала вид, что сует в рот два пальца. Я закатила глаза.

– Просто я соскучилась по нему.

– Ах, соскучилась, – просюсюкала Журавль и по привычке подергала меня за щеки – я едва от нее отбилась. – Как это мило, когда два любящих сердца воссоединяются! У меня аж желчь из ушей течь начинает от умиления, и кровь из… хм, пусть из носа, – кинула она взгляд на зеркало заднего вида, в котором отражались глаза молчаливого, но все слушающего водителя.

– Слышь, Радова, а ты от Тропинки в ад детей родишь? – вдруг задорно спросила подруга, явно пребывая в хорошем расположении духа. – Дети от рок-старс – это сильно. Над ними уже в детстве издеваться можно будет. Ирокезы там делать, нос прокалывать, прививать вкус к металу. Или ты его ближайшие лет десять наказывать будешь? – ткнула она меня локтем в бок с явным подтекстом.

– Отстань! – сердито посмотрела на нее я. Подобные вопросы меня смущали.

– А что? – ничуть не смутилась Ниночка. – Он выразительно поиграет тебе бровками, скажет своим невероятным опасным голосом: «Дорогая, пойдем в спальню», а ты взамен устроишь ему представление на пилоне, и баиньки. – И она опять захохотала.

Всю дорогу – а это больше часа, когда мы не слишком быстро, но и не особо стоя в пробках, двигались по МКАД, обгоняя темные тучи, а затем и по улицам столицы, – Нинка подкалывала меня, смеялась, шутила, болтала обо всем на свете…

А я смотрела в окно и едва заметно улыбалась. Сложно было понять, нравится ли мне Москва или нет – для этого нужно было выйти из машины и неторопливо пройтись по всем этим улицам, площадям, набережной, осмотреть достопримечательности, побывать на обзорной экскурсии, увидеть с высоты смотровой площадки и просто вдохнуть полной грудью ее воздух.

Из окон автомобиля любой город кажется лишь картинкой, изображение на которой постоянно меняется: вот только что были новенькие, похожие на перья высотки, а вот уже монументальные гордые «сталинские» постройки; минуту назад проносились мимо известных музеев и старинных памятников, а вот уже модные торговые центры и салоны с блестящими вывесками. Но я точно могла сказать, что столица меня заинтересовала, и мне хотелось познакомиться с ней поближе.

К конечному пункту нашего путешествия мы прибыли даже как-то незаметно для меня, и вскоре уже стояли перед входом в достаточно помпезное здание. В это же время пошел и дождь – мелкий, противный и холодный.

К моему удивлению, отель, в котором забронировала номер Нинка, находился почти в самом сердце столицы, неподалеку от Красной площади, название имел длинное и загадочное и больше был похож на какой-нибудь недавно отреставрированный музей, построенный несколько столетий назад видными деятелями с уклоном в византийскую культуру. Величественный, с колоннадой и рестораном на крыше, он сразу меня пленил. Хотя сколько стоит номер в таком заведении, я даже представить не могла и с тревогой посмотрела на Нинку. Та себя чувствовала вполне в своей тарелке. По крайней мере, когда нас встретил самый настоящий швейцар, подхвативший вещи и препроводивший к стойке регистрации через шикарный холл, где нас встретила симпатичная и очень улыбчивая вежливая девушка, она не смутилась, а восприняла это как должное. Я лишь следовала за подругой и молчала, ошарашенная грандиозностью убранства.

Время в этом месте, похожем на музей, словно замедлялось, и если снаружи кипела жизнь, было шумно и многолюдно, а в воздухе витали десятки разных эмоций, то внутри отеля все было иначе – уверенное сытое спокойствие роскоши мягко давило на сознание.

Нас поселили на восьмом этаже, куда скоростной лифт доставил буквально за пару десятков секунд, и только уже в номере, который оказался не таким помпезным, а, скорее, стильным и современным, я обрела дар речи.

Номер был как с картинки.

Большой, уютный, выполненный в спокойных орехово-бежевых тонах и визуально поделенный на две зоны – гостиную и спальню. В гостиной стояли мягкий темно-шоколадный, с тонкими полосками диван, два таких же кресла напротив и круглый ажурный столик с между ними; в углу, около огромного, во всю стену, окна с тяжелыми песочными портьерами располагалась рабочая зона; в противоположной стороне высилась довольно внушительная барная стойка с высокими табуретами. На стенах, кроме ненавязчивых картин в стильных рамках, висел и огромный жидкокристаллический экран. Шаги скрадывал мягкий темно-золотистый, с непонятными геометрическими узорами, ковер. И даже воздух тут был каким-то свежим, приятным.

– Как здесь здорово! – хриплым голосом сказала я и, словно сбросив оцепенение, подбежала к этому самому окну во всю стену, из которого открывался потрясающий вид на Москву, а Нинка, сбросив туфли, с радостным криком бросилась в спальню, на мягкую кровать – я видела через раскрытые двери, как подруга развалилась в подушках.

– Божественно! – простонала она, упав посредине кровати и раскинув ноги и руки в стороны, и я вскоре присоединилась к ней.

Спальня оказалась ничуть не хуже гостиной – интерьер был продуман до мелочей. Кроме двух огромных комфортных кроватей, туалетного столика, пуфиков, мини-бара и разных приятных мелочей вроде кофемашины, букета цветов, планшета для управления номером, в ней оказалась – о чудо! – и самая настоящая гардеробная. А за соседней дверью обнаружилась не просто туалетная комната с душевой кабинкой, а с шикарной огромной ванной, которая, правда, располагалась около самого окошка. Нинка, увидев это чудо, тотчас заявила, что собирается прямо сегодня принимать пенную ванну с бокалом шампанского в руках и, глядя на город, думать о бытии.

– О каком еще бытии? – решила я для себя, что если захочу принять ванну, закрою жалюзи.

– О своем, естественно. С Гектором, – подмигнула мне довольная-предовольная блондинка, слишком уж часто косившаяся на бар.

– Ты сняла точно такой же номер, как и у твоих «Лордов»? – уточнила я на всякий случай.

– Ты что, – искренне рассмеялась Нинка. – Мои, как ты выразилась, «Лорды» сняли такие шикардосные номера, что даже я не смогла бы оплатить их, потому что стоят они офигеть сколько. За такую цену можно на пару дней позаимствовать «Мону Лизу» из Лувра. Мы с ними просто оказались на одном этаже, – хитро улыбнулась она. – Классно я придумала, да?

– Очень, – вздохнула я.

– «Лорды» приезжают завтра рано утром, – информировала меня Нинка с блаженной улыбочкой, уставившись на фотографию рок-музыкантов в телефоне: шестеро рослых молодцов с устрашающим гримом и в сценических костюмах, которые более бы подошли для исполнителя роли Темного властелина из столицы Империи Зла. Кожа, латекс, заклепки, шипы, ремни, шнуровки, мрачные цвета, тяжелые ботинки и украшения – все это придавало музыкантам этакий темный опасный шик, если так можно выразиться. Они казались не совсем людьми, а пришельцами из какого-то иного мира, воспевающими непонятные для меня вещи, но завоевавшие любовь, иногда гипертрофированную, у поклонников во всем мире.

Вокалист – ее несравненная любовь, два гитариста, бас-гитарист, барабанщик и тип, музицирующий на скрипке: вот и весь звездный состав Red Lords, которого ожидало несколько десятков тысяч поклонников, купивших билеты на их концерт.

– Разве он не чудесен? – спросила Ниночка, глядя на высокого человека, стоящего чуть впереди остальных: черные длинные прямые волосы, солнцезащитные круглые очки на носу, закрывающие глаза, тонкие губы с опущенными вниз уголками, высокие скулы, неестественная бледность… Этот молодой мужчина не казался мне эталоном красоты, но было в его образе что-то действительно притягивающее, почти демоническое. А, может быть, всему виной была игра теней на породистом лице.

В руке перед собой Гектор держал плеть – да так уверенно, словно собирался прямо сейчас отхлестать кого-нибудь по пятой точке, а потом еще и пинка добавил бы в наказание.

– Не знаю. Твой Гектор больше похож на русалку, – съязвила я. – Распустил волосы. И взгляд такой, будто утопить собирается. Кстати, ты нормально относишься к тому, что у твоего парня могут быть волосы не только длиннее твоих, но и пышнее?

Я думала, Нинка обидится на шутку, однако она вновь оглушительно расхохоталась.

– А ты можешь, когда хочешь, Катюха, – заявила она.

– Что могу? – растерялась я.

– Предвидеть. Вообще-то Гектор снимается в фильме ужасов «Темный пруд». В эпизодической роли, правда, но какой! – всплеснула руками эта любительница всевозможных триллеров и ужастиков. – Это фильмец по книге одной, я ее читала – там один психопат в середине века убивал всех, кого ни попадя, и трупы прятал в пруду, с камешками на шее. Вроде как кормил чудовищное нечто, жившее в водичке. Потом его пасынок по куполу огрел от страха, увидев, что папаня делает, и психопат в этом же озере благополучно потонул, – с вдохновением, достойным поэта, рассказывала Ниночка. – А через сорок лет, как водится, в его дом въехала новая семья, и там с сыночком стали происходить странные вещи… Ожившее прошлое, духи, зомби апокалипсис местного значения, море кровищи, крутые спецэффекты – все как я люблю! И режиссер – сам Дженкинс!

– Это еще кто? – удивилась я, не в силах оторвать взор от вида за окном. Никогда не думала, что сердце столицы можно увидеть так близко!

– Боже, темнота, – простонала Ниночка. – Ничего не знаешь о мире искусства! Тони Ларкинз. Режиссировал «Гнилое сияние», «Сотня миль до твоей смерти», «Красный колодец» и «Искушение мертвеца». Между прочим, «Пруд» – сиквел к «Колодцу», там рассказывается про сына того пасынка, в которого пытался вселиться дух психопата и….

– Я ничего не хочу об этом знать, – замахала руками и я. – Кого там твой Гектор-то играет? Психопата?

– Чем ты слушала? Я же сказала, что у него роль эпизодическая. Гектор там – первая жертва психопата, он потом тоже из мертвых восстал, – непонятно чему улыбнулась Журавль, а я лишь покачала головой и вновь уставилась в окно.

В этот же день, после завтрака в номере, мы спешно посетили ту самую научную конференцию, где Нинка должна была выступать, что она и сделала, причем с блеском, получив даже какую-то награду за свои изыскания будущего юриста, специализирующегося на коммерческом праве. Конференция, честно сказать, была не слишком весела и проходила уныло и долго – как и полагается проходить серьезным мероприятиям такого уровня. Однако после нее мы с чувством выполненного долга отправились на прогулку.

Я хотела посетить как можно больше известных мест, дабы, так сказать, соприкоснуться с историей, а вот Ниночка была настроена на шопинг в не менее известных торговых центрах, к тому же шел дождь, и большую часть времени мы проболтались там – я решила, что погулять смогу и немного попозже.

Вечер мы заканчивали с шампанским и вкусным ужином, вновь заказанным в номер ликующей от собственного плана Ниночкой, и легли спать далеко за полночь, усталые, но довольные, предвкушающие каждая свою встречу.

А в окна настойчиво бил дождь, который усиливался час от часу, и под утро над Москвой гремела гроза.

Как оказалось, во всем был виноват какой-то там циклон, и если столицу только лишь «задело» его крылом, то во многих городах Европы шли непрерывные ливни, сопровождаемые сильным штормовым ветром.

Ветер нес перемены.

– …сильный ветер и непрекращающиеся ливни также стали причиной массовой задержки рейсов из ряда крупнейших европейских городов, – вещала утром ведущая новостей, глядя на нас с экрана ЖК-телевизора с самым сосредоточенным видом.

Мы с Нинкой сидели в гостиной в одинаковых светло-синих халатах с логотипом отеля на рукавах и вкушали завтрак: вроде бы простые «утренние» блюда – омлет с беконом и сыром, тосты, свежие булочки, кофе, но все это было приготовлено и сервировано так умело, что еда казалась царственным угощением. Одновременно мы смотрели телевизор. А за окном было серо и дождливо, правда, гроза миновала, и теперь на московских улицах моросил мелкий холодный дождь.

– Нарушено авиасообщение в аэропортах Бельгии, Франции, Нидерландов, – продолжала ведущая новостей, а я едва не облилась кофе. – Ухудшение погодных условий ожидают и в Германии в самое ближайшее время. По словам синоптиков, ситуация ухудшится еще больше, и тогда плохая погода сохранится над Европой в течение суток. Это может привести…

Я едва не пролила на себя горячий ароматный кофе с пенкой. А если и рейсы в аэропорте Берлина будут задержаны?!

Тогда ты увидишь Кея с большим опозданием. Или не увидишь вовсе.

Я со стуком поставила чашку на столик.

Подруга посмотрела на меня с долей иронии в голубых глазах, которые в непогоду казались отчего-то почти серыми.

– Видишь, сама природа запрещает Антошику видеться с тобой, – фыркнула она. – Ваша пара – противоестественна. Богомерзка, – добавила она, но увидев мой грозный взор, пошла на попятную:

– Чего ты на меня таращишься взглядом а-ля Иван Грозный? – улыбнулась блондинка весело. – Прилетит твой миленький, Катька, не парься. О, Лорды! – вдруг оглушительно крикнула она едва ли не мне в ухо.

На экране действительно показывали тех, на чей концерт мы приехали.

– Ой, подумаешь, – фыркнула я в великом раздражении, но добрая подруга закрыла мне рот, жадно вглядываясь в экран телевизора, будто бы не имела ни телефона, ни ноута, ни планшета, и видеть «Лордов» для нее было в диковинку.

– …Популярный рок-коллектив «Red Lords» утром впервые прибыл в столицу – их личный самолет приземлился в одном из аэропортов, несмотря на неблагоприятные метеорологические условия, – вещала все та же ведущая, и в это время по экрану шли кадры из аэропорта.

Сначала показывали огромный темно-серый самолет с названием группы и их символом на блестящем от дождя боку. Затем – непонятных шестерых личностей, которые спускались по трапу и явно не испытывали желания глядеть в многочисленные объективы камер.

– Музыканты прилетели в Москву в рамках мирового турне в поддержку нового альбома, – продолжала ведущая все тем же ровным голосом, – и уже на стадионе «Биг форум» завтра состоится единственный в России концерт. Стоит добавить, что многочисленные поклонники встречали музыкантов уже в аэропорте, однако охрана не дала им приблизиться к кумирам, что вызвало недовольство любителей тяжелой музыки, едва не закончившееся погромами. Однако сотрудники полиции моментально отреагировали на волнения.

Теперь показывали этих самых «нарушителей спокойствия» – их было больше сотни, и выглядели они весьма неформально, под стать кумирам. Камера особо крупным планом показала зловещее широкое лицо здоровенного парня лет двадцати в футболке с изображением «Лордов» и почему-то девчонки с ярким окологотическим макияжем, в глазах которой стояли слезы, а после камера вновь метнулась на идущих вдалеке музыкантов, которых сопровождала целая толпа.

– Напоминаем, что во время выступления в Нью-Йорке обезумевший фанат пробрался за кулисы и набросился на вокалиста «Red Lords» с ножом. К счастью, все обошлось, однако теперь меры по охране музыкантов усилились. Организаторы концерта пообещали поклонникам группы возможность получить автографы кумиров на автограф-сессии.

Теперь пустили кадры с каких-то прошлых концертов, на которых лидер группы отжигал в полураздетом виде, измазанный то ли кетчупом, то ли брусничным джемом. Он яростно кричал что-то в микрофон, и ведущая сказала пару слов о том, что не все рады приезду популярной рок-группы – кое-кто считал, что подобным личностям не подобает выступать на концертах и вообще концерты эти надо запрещать.

И снова замелькали кадры то ли из выступлений, то ли из фотосессий.

Red Lords в полном своем составе выглядели ярко, эпатажно и, как ни странно, стильно и харизматично даже в своей небрежности. Наверняка с ними работал собственный дизайнер, отвечающий за сценические костюмы, не говоря уж о визажистах, гримерах и прочих работниках индустрии красоты, которые поддерживали имидж рокеров.

Еще пара слов – и новости закончились. А вместе с ними и здравомыслие Нинки.

– Ты прикинь, – говорила она радостно, и голос ее чуть подрагивал, как хвост у охотничьей собаки, – они ведь теперь здесь!

– Где – здесь? – осведомилась я, переживая из-за новостей о погоде.

– Тут!

– Прямо в этой комнате?

– Дура, – оскорбилась Нинка. – В этом чертовом отеле. На одном этаже с нами. Нет, ты представь! – вскочила она на ноги и закружилась от счастья или от дурости, переполняющей ее. – Вот я выйду на балкон, а там стоит Гектор и курит! Или Октавий. Или Марс.

И она, пританцовывая, действительно отправилась на балкончик, подозреваю, смеха ради, и даже вышла на него, запустив в комнату прохладу.

– Там какой-то дед, – сообщила она мне и сморщила хорошенький носик. Мне против воли стало смешно.

– Где – там? – повторила я свой недавний вопрос.

Журавль закатила глаза.

– На балконе!

– Что, прямо на нашем? – с иронией в голосе спросила я.

– Не тупи. На своем. Видимо, живет в соседнем номере, – с досадой отмахнулась блондинка. – И откуда только народ деньги берет, чтобы такие дорогие номера снимать?

– А вдруг это не дед? – продолжала издеваться над подругой я. – А Гектор твой бороду приклеил и шифруется.

– Я тебя удушу, Радова, – мрачно изрекла Журавль и кинула в меня диванной подушкой. Я ответила. И между нами завязался шуточный бой.

В номере отеля, честно говоря, мы сидели недолго. Моросить перестало и, хотя на улице было прохладно, я и Нинка гуляли по Москве, пахнущей еще дождем, побывав и на Красной площади, и на Арбате, и около Большого театра, и еще в нескольких известных местах – стандартный туристический набор. Но отчего-то больше всего мне запомнилась Тверская улица с ее переулочками и дворами, пронизанная каким-то особым духом, собственной атмосферой. Даже Нинка прониклась. Правда, она смотрела больше на магазины, пабы и рестораны, а я – на архитектуру, памятные таблички, исторические места. Я то и дело сворачивала во дворики, куда меня отчего-то тянуло, но Нинка, как сторожевой пес, не давала мне этого сделать. Ее тянуло в один из очередных дорогущих бутиков.

Домой мы вернулись ближе к вечеру, и мое ставшее более-менее хорошим настроение вновь испортилось. Позвонил Антон. Непогода добралась и до Берлина, и, как сообщил Тропинин, злой как тридцать голодных волков, рейсы действительно начали отменять один за другим. Его рейс не стал исключением. Когда я услышала это по телефону, руки у меня опустились – и в прямом, и в переносном смысле. Потому что у Антона для его несанкционированного путешествия из Берлина в Москву и обратно было совсем немного времени, а из-за задержки самолета это время еще сокращалось. Вечером он должен быть уже в Москве, однако уже несколько часов провел в Тегеле – берлинском аэропорту.

Я ужасно нервничала, и Журавль, видя это, подсунула мне вместо обычного кофе с коньяком, где этого самого коньяка было совсем не мало. Я его выпила, но вообще не расслабилась, а напротив – обозлилась еще больше. Да что это вообще происходит?! Я хочу встретиться с любимым человеком, и в день, когда это должно случиться, дождь и ветер не дают нам этого сделать!

Вскоре Нина пошла на какие-то там косметическо-массажные процедуры, проводимые прямо в гостинице, подозреваю, чтобы к моменту встречи со своим ненаглядным Гектором быть во всеоружии. Я же пойти с ней отказалась – от наплывших эмоций, на буксире притащивших и меланхолию, хотелось побыть в одиночестве. Правда, вскоре сидеть в номере мне надело, и я решила еще немного погулять – по округе, чтобы не потеряться, потому как ориентировалась я тут крайне плохо, и вся эта суета и шум большого города немного пугали.

Написав сообщение Журавлю, что немного прогуляюсь, я вышла из номера и направилась к лифту, рядом с которым уже стоял какой-то тип в спортивных штанах, кожаной куртке и в вязаной шапочке. На лице у него были очки с затемненными стеклами и шикарная борода, достойная самого Льва Толстого, хотя ее хозяин был, кажется, не очень уж и древним на вид: кожа без морщин, а темные глаза задорно блестят. Видимо, его и видела Нинка на соседнем балконе, приняв за деда – из-за длинной густой бороды.

Тип косо на меня взглянул через полупрозрачные линзы очков, но ничего не сказал, а я дружелюбно улыбнулась ему и отвернулась в сторону. Спустя полминуты один из лифтов – пустой и шикарный, как и все в этом отеле – подошел на наш этаж, и мы, чуть замешкавшись, вошли в него, отражаясь в зеркалах, установленных со всех сторон.

– Вам на первый? – на всякий случай спросила я бородатого господина.

Тот, подумав, кивнул. И я нажала на кнопку. Створки плавно закрылись, чтобы вскоре вновь открыться перед нами. Я вышла первой и вскоре оказалась на улице, вдыхая прохладный, но кажущийся сладим воздух. Сумерки опустились на город, но казалось, что он только еще больше ожил, расцвел огнями, и мокрый асфальт казался теперь оранжево-алым от отблесков витрин и фонарей.

Мне бы хотелось погулять по парку или скверу, однако поблизости, кажется, ничего подобного не было, и я приняла решение вновь пройтись по Тверской, на которой наш отель и находился – с иллюминацией улица будет выглядеть еще более заманчиво и нарядно. Да и пока нет рядом Нинки, можно будет погулять и по дворикам, которые меня так манили, побродить по улочкам, сделать фотографии…

Одновременно переписываясь с Антоном, который все еще находился в аэропорте, я шагала по улице, забыв обо всем на свете, то делая фотографии, то отвечая Антону, то улыбаясь сама себе. Я ушла с Тверской и петляла по улицам и улочкам, придя в себя лишь в каком-то безлюдном дворике, в который зашла сквозь арку.

Тут было тихо и как-то по-особому безмятежно – и не сравнить в той кипящей неподалеку жизнью на главных улицах Москвы!

Ноги гудели, и я опустилась на лавочку, пытаясь понять, где нахожусь. Отчего-то в этом уединенном месте с тусклыми фонарями мне стало не по себе – словно я попала не туда, куда должна была. И еще больше напугали меня чьи-то быстрые шаги в темноте арки, как будто бы человек долго стоял, прячась, а после вдруг побежал прочь, шлепая пятками по мостовой.

Доходилась.

Кажется, пора возвращаться к людям.

Встать с лавочки я, однако, не успела.

– Вы потерялись? – раздалось внезапно сбоку – я резко обернулась: на лавочку сел тот самый человек в шапке и с пышной бородой. Как он тут оказался, я понятия не имела и даже испугалась – а вдруг он следом за мной шел?! Мало ли какие у него мысли, сумасшедших сейчас много…

А я тебе говорила – делай, как Нинка, бери с собой отвертку!

– Я отдыхаю, – соврала я, крепче сжимая сумочку на ремне, что взяла с собой, и отодвигаясь в сторону. Мой нечаянный спутник словно и не замечал этого; он был беспечен и улыбчив.

– И я, – сообщили мне. – Столько лет прожил в России и ни разу не был в Москве, – добавил бородач. – Жалею ли я? – спросил он сам себя и сам же ответил почти радостно: – Нет! Все большие города мира похожи. Везде на углу Макдаки.

Голос у него был довольно-таки приятный, чуть вкрадчивый, с едва заметным акцентом человека, долгое время прожившего за границей, и этот голос совсем не вязался с этой огромной бородищей и усами.

Я пожала плечами, не зная, что на это сказать. Мне Москва нравилась.

Делай ноги, пока он у тебя сумку не свистнул под шумок или еще чего невосполнимого!

Но этот человек словно понял мои намерения встать и спешно уйти, а потому сказал серьезно и как-то очень убедительно:

– Извините, что помешал вашему уединению. Но я видел вас в отеле – мы ведь живем на одном этаже и спускались вместе в лифте, верно?

Я несмело кивнула, не понимая, куда он клонит, а бородач продолжал:

– Я гулял по Тверской, по окрестным улицам и случайно заметил вас. А вы зачем-то пошли в этот двор. Мне показалось, что следом за вами кто-то идет и… Только не пугайтесь, – поспешил успокоить меня он, видя, как я резко обернулась, пытаясь понять, кто это там ходит за мной. Никого я, естественно, не обнаружила. – И я тоже решил пойти за вами следом. Нет-нет, я не рыцарь, просто мне это показалось странным.

– Очень странным, – согласилась я с гулко бьющимся сердцем. Что происходит?

– Я вас провожу, – с готовностью сообщил бородач.

– Я дойду сама.

– Бросьте. Нам все равно в одну сторону, – он махнул рукой, да так неудачно, что часть бороды отвалилась и криво повисла.

– У вас борода отклеилась, – сказала я удивленно.

– Блин! – Как-то совсем по-подростковому воскликнул мой собеседник. – Незадача, – поправился он и все-таки снял бороду – без нее он сразу стал гораздо моложе и симпатичнее. Темноглазый и бледнокожий, с несколько зауженным лицом, иронично вздернутыми бровями и красивой линией скул – он явно считался среди девчонок если не красавчиком, то хотя бы «классным парнем».

– А во всем виноват этот недояпонец. Дел куда-то мой клей… Вы не подумайте, – вновь поправился молодой человек. – Я не нюхаю.

– Я поняла. Вы клеите бороды, – сказала я.

– Звучит почти так же, как и фраза: «Клеить девушек», – развеселился мой собеседник. – Но нет, я не бородофил и даже не бородолюб. Бороды не вызывают во мне вожделения, восхищения и желания зарыться в них лицом.

– Но бороду ведь зачем-то носите, – отчего-то стало смешно мне. Страх отступил, затаился, но не исчез.

– Ношу, – согласился он.

– Зачем же?

– К сожалению, я без нее не могу, – сознался парень, лицо которого в тусклом свете фонаря показалось мне отдаленно знакомым. – У меня могут быть проблемы.

– Из-за бороды? – поразилась я.

– Из-за ее отсутствия, – со странной улыбкой поправили меня. – Я – Кирилл, – вдруг сказал он, почему-то перестав улыбаться, а после замолчал – вероятно, ждал, когда я назову свое имя.

– Катя, – была вынуждена я это сделать.

– Катя, у тебя нет клея? – очаровательно улыбнулся мне Кирилл. Чего-чего, а этого вопроса я не ожидала.

– Клеить бороду? – диалог казался мне ужасно забавным и глупым одновременно.

– Можешь клеить меня, – подмигнул мне парень. – Но лучше бороду. У нее недурной характер и веселый нрав. Она непривередлива.

– А ты? – совсем развеселилась я.

Отчего-то общаться с этим человеком было легко и комфортно, и смущения, которое я часто испытывала, разговаривая с представителями противоположного пола моего возраста, пропало. А может, я просто не воспринимала его как парня.

– А я – мерзкий малый, – вздохнул Кирилл. – Булавок у тебя нет?

– Хочешь приколоть бороду прямо к щеке? – полюбопытствовала я.

– У меня низкий болевой порог, – похвастался этот странный во всех отношениях парень, словно действительно собирался это сделать.

Далее нашему диалогу помешали совсем уж неожиданные события. Чахлые кусты рядом с лавкой вдруг зашевелились, и из них буквально восстал какой-то не слишком трезвый верзила. Он посмотрел на нас мутными глазами и сказал, растягивая гласные:

– Это моя лавка, ребятки. Платите-ка дядя Ване за аренду. – И верзила сделал характерный жест – сложил вместе большой, указательный и средний палец щепоткой, явно намекая на наши финансы.

Мы одновременно вскочили на ноги.

– Эй, парень, плати, – потребовал пьяным голосом верзила. – А то мордой пропа… пропахе… пропахаешь, – выговорил, наконец, он, – траншею.

И в подтверждение своих слов он громко и протяжно икнул.

– Ты помнишь, я говорил, что не рыцарь? – внимательно посмотрел на меня Кирилл. Я кивнула, совершенно обалдев от обилия событий. Давно со мной такого дурдома не случалось!

– Тогда бежим! – заявил Кирилл, схватил меня за руку и дунул прочь с этого двора, таща меня, как на буксире, за собой. Был он не слишком высоким и не казался качком, но силой обладал порядочной, чтобы уверенно волочить меня следом. И руки у него, несмотря на осеннюю прохладу, были теплыми-теплыми, и казалось, что чужое тепло этих незнакомых рук оставалось на моем запястье непростительно долго даже после нашего расставания.

Мы промчались под темной аркой, от стен которой при виде нас отлепились две сутулые фигуры, явно желающие вступить с нами в диалог:

– Эй, пацан, дай…

Что там дать, закурить или денег, я не расслышала. Подхваченная ветром адреналина, я, как волна, бежала вперед, к свету, к людям, к безопасности, доверившись непонятно кому, но все-таки точно понимала – что бы ни просил сутулый субъект из арки, это все равно свелось бы к отъему материальных ценностей. А отдавать их ни мне, ни Кириллу совершенно не хотелось.

Остановились мы, только когда оказались на ярко освещенной улице – не на Тверской, но и здесь народу было предостаточно. Многолюдно, шумно, ярко – и не скажешь, что совсем недалеко стоят вот такие вот тихие дворики с форменными алкоголиками и традиционными отжимателями чужого имущества.

– Вот тебе и столица, – иронично заметил Кирилл, придерживая бороду рукой так, чтобы она не отваливалась, а закрывала часть лица. – Всем деньги нужно отстегнуть. Нет, ты представь эпичность ситуации – нас дважды хотели обобрать. И где? В сердце родины! Нет ничего циничнее, – и он рассмеялся.

Я, еще тяжело дыша после бега, кивнула. Страшно мне уже не было, но осадочек сохранился. Конечно, потом я буду вспоминать это, как шутку, смешной случай, но сейчас эмоции все еще свежи.

А он вдруг засмеялся, да так заразительно, что я не могла не засмеяться вместе с ним.

Замолчали мы только тогда, когда Кириллу позвонили, и пока он разговаривал, я, успокоившись, ответила на сообщения Нинки, уже вернувшейся и теперь скучавшей в одиночестве, и Антона – он до сих пор еще был в аэропорту. Проклятая нелетная погода!

– Что случилось? – услышала я, пока отвечала, тихий голос Кирилла, который заглушал шум многочисленных машин, проезжавших мимо. Разговаривал он на английском, бегло и уверенно, и я понимала далеко не все. – Узнали? Я на улице. Недалеко от отеля.

Он что-то еще говорил насчет отеля, обещал вернуться, вставлял не слишком понятные мне конструкции, но общий смысл я уловила: Кирилл по какой-то причине волновался насчет своего возвращения в отель, выражаясь порой не совсем прилично – раньше так любила выражаться Нинка, используя разные ругательные конструкции на английском, поэтому многие из них я и запомнила.

– В отель? – положив трубку, осведомился Кирилл так, словно бы я дала согласие на то, чтобы он меня провожал. – Хотя нет, – вдруг посмотрел он на свою бороду печально, а после перевел взгляд на меня. – Нам нужно найти клей.

– Могу предложить альтернативу, – полезла я в сумочку и достала распечатанную упаковку арбузной жвачки.

– Боюсь, не подойдет, – ухмыльнулся Кирилл, оценив шутку. Рядом с ним хотелось веселиться, несмотря на то, что познакомились мы совсем недавно.

– Мой вопрос, конечно, может показаться странным, но все-таки зачем ты ходишь с накладной бородой? – полюбопытствовала я. – Это какой-то прикол? – осторожно уточнила я.

Кирилл как-то странно взглянул на меня.

– Разве не понятно? – хитро прищурившись, спросил он. – Это стильно.

– Да-а-а? – со скепсисом в голосе протянула я.

– Конечно! – уверенным тоном отвечал он. – Ты не следишь за последним трендом сезона? Даже женщины ходят с бородой. Чем я хуже этих женщин?

– А ты уверен, что это женщины?

– Не совсем, но это не меняет сути, Катя. Я… – тут борода с непритязательным, как Кирилл ранее говорил, характером подвела его еще больше. Под порывом ветра она, игриво взмахнув кончиком, вылетела из рук не ожидающего такой подлости Кирилла, пролетела, как бабочка, полметра и шмякнулась в лужу на проезжей части, не успевшей подсохнуть после дождя.

Ее хозяин с воплем кинулся к луже, в которой принимала ванну своевольная борода, но в это время по ней проехал большой автомобиль, а после – еще один и еще. Кирилл воскликнул что-то ругательное, но вместо того, чтобы прыгнуть за своей драгоценностью в лужу, застыл, закрыв лицо ладонью. Он зачем-то огляделся и, поняв, что не привлекает лишнего внимания, выдохнул с облегчением.

– Наверное, теперь тебе нужен уже не клей, а новая борода, – с сочувствием сказала я.

– Кажется, ты права, – не отнимая пятерни от лица, согласился Кирилл.

– Что-то случилось? – спросила я с тревогой, видя, как мой новый знакомый с тревогой оглядывается по сторонам, пытаясь остаться спокойным. Однако карие глаза выдавали его.

Стоило мне задать этот вопрос, как наши глаза встретились. Кажется, его радужки были чуть светлее, чем мои, с едва уловимым оттенком вишневого дерева. Мы с ним вообще чем-то были похожи: оба темноволосые, темноглазые, но с бледной тонкой кожей.

– Некомфортно без бороды, – признался молодой человек. Мне лишь оставалось удивленно взглянуть на него.

– Я не буду спрашивать, почему же ты в таком случае не отрастил бороду настоящую.

– Плохо растет, – лукаво улыбнулся Кирилл.

Ямочек на его щеках не было, но когда он улыбался, появлялись мимические морщинки – по-своему задорные и привлекательные.

– Знаешь, Катя, у меня новая просьба. Буду рад, если поможешь.

– Какая? – заинтересовалась я.

– Походи со мной по магазинам. Это недолго, обещаю.

– Хочешь купить новую бороду? – улыбнулась и я. Голос у Кирилла был обаятельный.

– Одежду, – поправил меня парень.

– И какую же? – спросила я, чувствуя подвох, но так и не поняв, в чем он заключается.

– Повседневную, – отвечал Кирилл. – Спасибо. Я говорил, что ты милая?

– Еще нет, – покачала я головой.

– Тогда запомни этот момент, – патетично выставил ногу вперед Кирилл, отчего-то так и продолжая закрывать лицо.

– Постараюсь, – рассмеялась я, и мы направились к магазинам, коих было в этом месте большое множество.

Правда, Кирилл меня в очередной раз удивил, ибо конечной точкой нашего маршрута был хоть и магазин, но специализирующийся на исключительно женской одежде модного европейского бренда, о чем красноречиво свидетельствовали вычурные вывески на фасаде. В просторном светлом зале с изысканной отделкой, скрывающемся за прозрачной стильной дверью и яркими витринами с подсветкой, никого не наблюдалось, кроме трех девушек-консультантов приятной внешности. Все они были в униформе: короткие темно-синие юбки, белые блузки и пиджачки с логотипом бренда. Увидев потенциальных клиентов, они одновременно улыбнулись, сканируя нас взглядами на предмет того, сможем ли мы позволить себе здесь покупки или нет. Кажется, девушки остались удовлетворены своими же собственными выводами о нашей платежеспособности, а потому, не пряча профессиональных улыбок, двинулись к нам, как три крейсера.

– Ты уверен, что тебе сюда? – шепотом спросила я у Кирилла, убравшего, наконец, руку от лица – я уже думала, она у него прилипла к губам. Тот решительно кивнул:

– Не волнуйся, мне хватит денег.

– Я не об этом, – все тем же шепотом продолжала я. – Ты уверен, что тебе нужна женская одежда?

– Да, – ошарашил меня еще больше новый знакомый.

– Добрый вечер, – поприветствовала нас одна из девушек-консультантов и предельно корректным тоном робота сказала: – Меня зовут Ирина. Могу ли я вам чем-нибудь помочь?

– Здравствуйте, Ирина, – радостно поприветствовал ее и Кирилл. – Нужны вещи от и до. Для создания образа. – Его формулировка была несколько расплывчата, однако консультантов это ничуть не смутило.

– Да-да, конечно. Мы можем показать вам вещи из нашей новой коллекции, – ее внимательный взгляд остановился на мне. Я несколько смутилась.

– Не ей, – влез Кирилл, не давая сказать мне ни слова. – А мне.

– Вам? – уставилась на него Ирина. Ее коллеги смотрели на него в немом изумлении. Впрочем, и мой взгляд нельзя было назвать спокойным.

– Мне, – подтвердил темноволосый, упиваясь, кажется, ситуацией. – Да-да, я тот самый парень, который любит переодеваться в женскую одежду. Хочу быть классной девчонкой, – подмигнул он Ирине.

Я ожидала, что консультанты начнут удивляться вслух, спрашивать, зачем это ему нужно, или вообще откажутся обслуживать, но они даже лишних вопросов не задавали – видимо, так хорошо были выдрессированы. Улыбки лишь стали чуть менее широкими, зато во взглядах проклюнулось хоть что-то человеческое – любопытство. Мне любопытно тоже было. Неужели этот парень – другой ориентации? Может быть, поэтому ему и бороды нравится носить? Какой он все-таки странный…

Ненормальный, ты хотела сказать.

Почти час они одевали Кирилла, застрявшего в примерочной кабинке, а я сидела напротив, на удобном мягком диванчике, с чашкой свежесваренного кофе в руках и время от времени оценивала наряды, сидевшие на этом странном Кирилле, честно говоря, как седло на корове. Чувствовала я себя двояко: с одной стороны, было странно вот так вот оценивать незнакомого парня в женской дорогой одежде от модного бренда, а с другой – мне отчего-то было весело, и даже горькое осознание того, что, скорее всего, Антон не сможет прилететь сегодня в Москву, притупилось.

Сначала на Кирилла надели белую блузку с изящными кружевными рукавами и длинную, почти в пол, алую юбку-солнце. Он покрутился в новом наряде, напевая что-то под нос неожиданно мелодично, однако в плечах блузка была ему мала – того и гляди, треснет ткань. А когда Кириллу принесли точно такую же блузку на размер больше, оказалось, что она висит на нем, как на пугале.

Следующим комплектом оказались стильная кофточка в сине-белую полоску и черная прямая юбка – ее подол был чуть выше щиколоток с острыми выпирающими косточками. Эта одежда, впрочем, тоже не подошла.

И следом Кирилл надел чудесное шифоновое платье с цветами, после него – еще одно макси-платье, но клетчатое, с длинными рукавами и со строгим воротником под горло. Затем он облачился в совершенно невероятный комплект: юбку-плиссе нежного пастельно-оранжевого цвета и легкую бледно-желтую кофточку.

Сами по себе вещи были отличные и качественные, но они явно были сшиты не для мужской фигуры. Кирилл хоть и не был качком, однако плечи его и предплечья были слишком широки, а вот в бедрах, напротив, оставалось свободное место.

– Чего-то не хватает, – заметила Ирина.

Стиля и ума. Чего еще вам тут может не хватать?

– Согласен, – подтвердил Кирилл, крутясь перед огромным прямоугольным зеркалом с самым жеманным видом. Его все, кажется, устраивало. – Но чего?

– Мне кажется, не хватает… тут, – поспешила на помощь еще одна девушка-консультант. Она несмело коснулась груди. Грудь у нее была высокая, пышная, а вот у Кирилла отсутствовала как класс. Я беззвучно рассмеялась.

– И как-то можно исправить этот недостаток? – грустно просил парень, положив обе ладони на плоскую грудную клетку.

– Конечно! – заверила его Ирина.

Цирк продолжился.

И через двадцать минут Кирилл выходил из примерочной уже с весьма женственными формами. Видимо, консультанты подобрали для него и специальное нижнее белье. Изумрудное длинное платье из плотного материала, с тонким пояском на талии неожиданно ему подошло – ему вообще шли зеленые цвета и оттенки.

– Ну, как? – улыбнулся Кирилл мне и неожиданно хихикнул. – Я красавица?

– Выглядишь… интересно, – сдержанно отвечала я, отрывая взгляд от телефона, где писала сообщение своему Антону, застрявшему в проклятом аэропорту. – Только я не совсем понимаю того, что ты делаешь…

– Ты помогаешь мне выжить. Я не хочу юбку в пол, – заартачился Кирилл, крутясь около зеркала. – У меня вроде ноги не колесом. – Он, ничуть не стесняясь, поднял подол чуть выше колена, демонстрируя общественности собственные ноги. Они у него действительно были прямые и вообще совершенно мужские – ни капли женского изящества, зато четко прорисованные мускулы и заостренные коленки.

– Чтобы хорошо смотреться в коротких юбках, вам потребуется сделать эпиляцию и надеть колготки или чулки, – просветила его Ирина. Подобные перспективы молодого человека не обрадовали, и он поморщился. – Но если нужно, я могу принести чудесные модели…

– Не стоит, – отказался Кирилл. – Нет времени на все эти ваши женские штучки. Мне нужна обувь и верхняя одежда.

Их Кириллу подобрали довольно быстро: укороченную кожаную курточку, рукава которой оказались короткими, и их прошлось подтягивать, собирая складками, дабы парень не выглядел совсем уж комично, и черные закрытые туфли на небольшом каблуке, которые оказались Кириллу малы, но выбирать ему не приходилось.

Кроме того, он приобрел широкополую шляпу – в тон обуви и курточке, сумку, а также гремящие браслеты и безвкусные длинные серьги – уши у Кирилла оказались проколотыми.

Волосами он тоже обзавелся – длинными светлыми и блестящими. Парик привезли ему из интернет-магазина, в котором он час назад сделал заказ. Кроме того, Кирилл стал обладателем солнцезащитных, во все лицо, очков и алой помады.

Из бутика нас провожали едва ли не со слезами на глазах. Как на войну. Кирилл успел сродниться с Ириной и остальными консультантами настолько, что они даже улыбались ему искренне и зазывали прийти к ним вновь. А когда мы уходили, я краем уха случайно услышала:

– Жалко, такой классный парень, а транс.

– Но ведь девушка с ним!

– Да какая она ему девушка! Просто друг!

Дальнейшее я уже не слышала – вышла следом за радостным Кириллом на улицу, темноту которой разгоняли тысячи огней.

– В отель? – внимательно посмотрела я на Кирилла, терзаемая любопытством: зачем?

Зачем он это делает с собой?

Всего лишь один вопрос и столько много домыслов.

– В отель, Катя, – улыбнулся тот, вновь демонстрируя милые мимические морщинки на щеках.

Он пошарился по мобильному Интернету, видимо, ища номера телефонов такси, и вызвал машину. Я сначала не хотела ехать, несколько опасаясь своего нового, столь экстравагантного знакомого, но Кирилл настоял на этом, пригрозив, что иначе он пойдем следом за мной хвостиком. Такая перспектива меня не устраивала, да и я уже порядком устала.

– Какая из меня получается девушка? – осведомился мой новый знакомый писклявым голосом.

– Хорошенькая, – ответила я.

Издалека и со спины Кирилл, и правда, был ничего в своей шляпке и изумрудном платье в пол. А вот лицо, фигура и походка явно выдавали в нем мужчину.

– Твой парень оценит, – случайно добавила я. Кирилл прищурился.

– Мой – кто? – спросил он.

– Парень, – растерялась я.

– Эй, Катя, ты рано записала меня на корабль под радужным флагом, – возмутился Кирилл.

– Правда? – удивилась я.

– Еще бы! Мне нравились, нравятся и будут нравиться девушки! Спасибо, что разделила со мной этот кошмарный миг, – покаянно сказал Кирилл.

– А разве тебе не нравится переодеваться в женщин? – удивилась вновь я.

– К сожалению, хотя, нет, к радости – не нравится. Я чувствую себя омерзительно, хотя на мне нет колготок. Я их в детстве ненавидел, когда ходил в детский сад. А мама заставляла их натягивать, – поделился он трагическим воспоминанием. – А этот бюстгальтер? Знаешь, как мешается?

– Подозреваю, – тронула улыбка мои губы.

– А каблуки? Полный мрак. Хорошо, что не шпильки, – продолжал ворчать Кирилл, то и дело поправляя что-то в своей одежде.

И на этом наш разговор оборвался – приехал автомобиль, а я решила про себя, что этот Кирилл – просто фрик. Но, кажется, человек неплохой, обаятельный и веселый. А еще – без комплексов.

Едва мы очутились в машине, вдвоем усевшись на заднее сиденье, как мой телефон зазвонил.

– Что с самолетом, Антон? – вместо приветствия тотчас сказала я, ожидая этого звонка. В моем голосе была надежда.

– Они так и не выпускают рейсы, – услышала я голос Тропинина, злой и печальный одновременно.

Если бы все было нормально, он давно бы был в Москве и улетел завтра утром!

Я тяжело вздохнула, коснувшись ладонью лба. Кирилл заинтересованно смотрел на меня, и отчего-то мне захотелось, чтобы он ничего не слышал – так пристально было его внимание и так горели карие глаза. А на него, в свою очередь, посматривал водитель, почуявший неладное, однако он молча крутил баранку.

– Что будешь делать? – тихо спросила я. Веселье с Кириллом было лишь анестезией, не давшей окончательно пасть духом.

– Вообще я бы хотел убивать, потому что мне плевать, какая погода, – отрывисто отозвался Антон. – Но, скорее всего, придется возвращаться обратно. Если самолеты пустят завтра, уже не будет смысла лететь в Москву. Завтра вечером я должен быть в Берлине.

– А сегодня их не пустят? – робко поинтересовалась я.

– Исключено. Погода только ухудшилась. Видимость плохая.

– Я тебя так ждала, – тихо и даже как-то жалобно, хотя и не хотела этого, произнесла я.

– А я не ждал? Наверное, не судьба, – как-то горько усмехнулся Тропинин. Кажется, он переживал.

– Какая еще не судьба? Не говори глупости, Антош, – отчего-то я разозлилась.

Я смотрела на все эти блестящие, утопающие в искрах витрин улицы и злилась. Отчего вон та пара на тротуаре может видеть друг друга каждый день, и вон та, и та – тоже, а мы – нет? Несправедливо.

Ох, какие мы важные, о несправедливости заговорили! А о мировом неравенстве мы еще не печемся?

– Меня словно не пустили к тебе, тебе так не кажется? – спросил Антон, то ли смеясь, то ли действительно так считая.

– Кто? – спросила я. – Если только твоя Алина не подстроила все это. Она же ведьма.

Вышла эта фраза несколько саркастично.

– Не говори о ней, – мягко попросил меня Антон. – Я же просил.

– Извини, – спохватилась я и повернулась. Кирилл продолжал смотреть на меня с каким-то странным интересом. – Просто я так ждала этого.

– Что может быть хуже несбыточных ожиданий? – усмехнулся Тропинин. – Сейчас мне придется уехать. Но в ноябре у меня будет несколько свободных дней. И я приеду. К тебе, – добавил он.

– Я буду ждать, – вздохнула я.

– Тебе нравится там? – спросил на прощание меня парень, хотя почти обо всем, что происходило со мной в столице, я ему рассказывала – за исключением событий, связанных с Кириллом, разумеется. – Все хорошо?

– Все хорошо, – вздохнула я. – А ты не попади под дождь. Заболеешь.

– Я не болею из-за воды, – отвечал Антон, у которого с ней действительно были хорошие взаимоотношения. Он любил воду, а она – его, чувствуя с ним родство.

Мы попрощались, и прощание вышло грустным. Мне показалось даже, что Антон во всем винил себя – и в том, что не летали самолеты, и в том, что мои ожидания оказались напрасными, и в том, что мы так давно не виделись, хотя я не хотела, чтобы он прерывал свою музыкальную карьеру. Любовь любовью, но если у человека нет смысла жизни, будет ли он счастливым?

– Твой парень? – спросил Кирилл.

– Почему ты так решил? – сделала вид, что удивилась я, видя, как отключается телефон – разрядилась батарея.

– С таким лицом девушки разговаривают только со своими парнями, – беспечно поведал мне Кирилл.

– Каким – таким? – не совсем поняла я.

– Одухотворенно-глупым. Эй, только не обижайся! – воскликнул парень, откидывая с раздражением длинные белые волосы назад. – Мне нравится смотреть на влюбленных девушек. Их глаза – особенные. В них живет надежда, – серьезным тоном вдруг сказал Кирилл.

– Я чувствую себя ужасно странно, – сказала я.

– Почему же? – приподнял он бровь – в автомобиле молодой человек ехал без очков.

– А как бы ты чувствовал себя, если бы рядом с тобой находился парень в странной одежде?

– Рядом со мной постоянно находятся парни в странной одежде, – поведал мне Кирилл. – Это дело привычки.

– Все-таки объясни, что ты затеял? Чувствую себя не только странно, но и глупо. Это розыгрыш, да? – спросила я.

– Нет-нет-нет. Это моя маскировка, – рассмеялся парень. – Я должен попасть в свой номер незамеченным некоторыми людьми. Иначе случится катастрофа.

Он не стал распространяться о катастрофе подробно, а спрашивать я не стала.

– Не могла бы ты мне помочь? – прямо спросил Кирилл. – Пройти вместе со мной к отелю, как будто бы мы – подруги? Под руку, например. Чтобы некоторые люди не заподозрили во мне меня.

– Ну, хорошо, – кивнула я. Отчего бы и не помочь? – Но почему ты с самого начала все нормально не объяснил?! – воскликнула я.

– Знаешь, Катя, я люблю интриговать, – поведал мне Кирилл, и огонь в его глазах опасно полыхнул. – И тайны.

– И много тайн ты хранишь? – провожая глазами роскошный старинный особняк, видимо, недавно отреставрированный, спросила я.

– Есть парочка, – задумчиво отвечал Кирилл. – Могу открыть тебе одну из них.

– Какую же?

– Тайну о тебе и обо мне.

– Что? – не поняла я.

– Если пойдешь со мной на свидание. Как тебе?

– У меня парень есть, – с укоризной в голосе отвечала я. Мне казалось, что Кирилл издевается – по-доброму, с лучезарной улыбкой алых губ, но издевается.

– Я знаю, – довольным тоном отвечал он мне. – Но забываю. Прости, – легонько толкнул он меня локтем в плечо. – У меня тоже есть девушка, между прочим.

– Вы приехали в Москву вместе? – поинтересовалась я, теперь уже впиваясь взглядом в величественный монастырь.

– Да, – радостно подтвердил Кирилл. – Она у меня классная. Но и врезать Геката может.

– Геката? – переспросила я. – Интересное имя. Никогда не встречала.

– Это творческий псевдоним, – с охотой пояснил Кирилл. – В честь древнегреческой богини колдовства. Она у меня певица.

– Здорово! – обрадовалась я непонятно чему. – А у меня парень – певец.

– Да ты что, – обрадовался и Кирилл. – В каком стиле музыку исполняет?

– Честно говоря, я в этих стилях путаюсь, – чуточку виновато улыбнулась я.

Антон пытался мне пару раз рассказать что-то про современные музыкальные направления, однако я пропускала эту информацию мимо ушей, требуя поцелуев – по крайней мере, так точно было в последний раз.

– Он – рокер, играет в группе, и музыка у них такая…Тяжелая, – нашлась я. – Иногда – с экстремальным вокалом. И не слишком добрыми текстами.

– Занятно, моя Геката – тоже рок-герл, – ухмыльнулся парень. – Тоже в группе и тоже играет «тяжеляк». Так ты тоже любишь такую музыку?

– Не очень, – призналась я. – Можешь считать меня ограниченной, но мне по душе иная музыка. Легкая, беспечная, с красивым вокалом. Качественный поп – почему бы и нет? А все эти разукрашенные парни, скачущие по сцене перед толпой агрессивных фанатов, – вспомнила я почему-то «Красных Лордов», – не по мне.

– И не по мне, – согласился Кирилл подозрительно легко. – Если бы я делал музыку, я бы выбрал джаз. А вот Гекату не переубедишь. Любит свой блек-метал больше, чем меня. Классная дева, единственный заскок – парни, – разоткровенничался Кирилл вдруг, и мне стало его жаль. – Отсюда измены. Я зову их одноразовыми. Встретил – забыл. Ты же знаешь этих музыкантов, Катя. Творческие личности. Свобода внутри, свобода снаружи. Но я всегда ее прощаю, – добавил он.

– Не все такие, – возмутилась я. – Мой парень – ответственный.

Думать о том, что Антон способен на «одноразовые» измены – не хотелось.

– Ну, бывают и такие, – отвечал мой спутник в женском обличье. И он прикрыл губы ладонью, словно скрывая смех.

– И я ему – верю, – сердито добавила я.

– Вера – это здорово, – закивал Кирилл.

– Вера – это нормально. Если любишь – веришь, – отрезала я.

– Если любишь – помнишь, – мягко поправил меня Кирилл, тембр его голоса изменился: из веселого стал вкрадчивым. – А чувства – это всегда тайна.

– Которую может разгадать только тот, кого любишь? – спросила я.

Парень мотнул головой.

– Не всегда. Порой даже тот, кто хранит эту тайну, не знает, как ее разгадать.

Машину занесло на повороте, и получилось так, что он прижался ко мне. В какое-то мгновение мне вдруг показалось, что Кирилл хочет меня поцеловать. Его глаза неотрывно смотрели на мои губы, и он даже подался вперед. Но, наверное, мне показалось. Игра света и теней так причудлива.

– Ты кого-то напоминаешь мне, – медленно сказала я, не понимая, в чем дело.

– У меня типичное лицо, – пожал плечами Кирилл. – Вечно все с кем-то путают.

– Но ты же сам сказал, что мы встречались, – несколько растерялась я.

– Я пошутил, – хмыкнул он. – А как группа твоего парня называется? – спросил вдруг Кирилл, и я обругала себя за беспечность. Ему точно не стоит знать, в какой группе играет Антон.

Ответить я, однако, не успела – такси затормозило прямиком перед гостиницей, вокруг которой находилось сейчас множество людей. И было их не с пару десятков, а, скорее, несколько сотен, если не больше. Они так обступили гостиницу, словно собрались на ее штурм. Преимущественно это была молодежь, причем многие ребята выглядели довольно-таки неформально. Они стояли даже на дороге, где затормозил автомобиль, и когда мы подъехали, многие уставились на нас, но, не узрев сквозь стекло ничего для себя стоящего внимания, почти тотчас потеряли интерес.

Многие прохожие останавливались и начинали с удивлением глазеть на все это фанатское братство; кто-то доставал телефоны и планшеты, снимая происходящее на видео. Неподалеку ходили несколько человек с профессиональными камерами, и какая-то молодая женщина с микрофоном что-то спешно рассказывала, стоя на фоне толпы, что-то в эту самую камеру. Рядышком мигали несколько полицейских машин, однако представители органов правопорядка пока что ничего не делали, чтобы разогнать толпу. Да и смогли бы они?

– Что тут такое? – удивленно спросила я сама у себя. А ответил мне неожиданно водитель, с которым рассчитывался в это время Кирилл:

– Музыканты здесь остановились забугорные. Рокеры. Вот фанаты и окружили в надежде кумиров увидеть. Эх, были бы это Iron Maiden, да годков двадцать назад, и я б там был, – мечтательно добавил он.

– А, «Лорды», – догадалась я. – Моя подружка приехала на их концерт, – поделилась я с Кириллом.

– Здорово, я тоже, – отозвался тот.

– Откуда приехал? – полюбопытствовал таксист, и Кирилл, к моему искреннему удивлению, назвал город, расположенный по-соседству от нашего. Интересное совпадение!

– Помни, – проговорил мне заговорщицки Кирилл перед тем, как вылезти на шумную улицу. – Мы – подружки. Держи меня под руку.

Нам нужно было пройти всего ничего, но передвигаться через плотную толпу фанатов, которые в это время решили развлечения ради покричать имена всех участников рок-группы, было тяжеловато.

Кирилл, как и говорил, цапнул меня под руку и мелкими шажками засеменил ко входу в гостиницу, около которого стоял с десяток угрюмых крепких охранников.

До них мы добрались нормально – на нас почти не обращали внимания, крича что есть мочи: «Red Lords! Red Lords!» Возможно, поклонники хотели, чтобы музыканты появились перед ними, однако, похоже, те плотно забаррикадировались в своих номерах и являться пред очами фанатов не желали.

Меня и Кирилла охрана окинула весьма выразительным взглядом и расслабились только тогда, когда мы показали ключи от номеров.

– Пожалуйста, проходите, – сказал один из охранников, открывая перед нами тяжелые двери.

– Спасибо, – жеманно отвечал Кирилл и поправил длинные белые волосы. – А что тут делает вся эта ужасная толпа?

– Поклонники известной группы, что остановилась у нас, – тотчас отозвался другой охранник. – Просим простить за созданные неудобства.

– Как я теперь буду спать со всем этим ором, – заявил нахально Кирилл, и мы, наконец, вошли в холл гостиницы, вновь попав в атмосферу роскоши, неспешности и спокойствия.

– Спасибо, – выдохнул Кирилл. – Ты не представляешь, как выручила меня, Катя.

Он говорил уже нормальным голосом, и в нем я слышала искреннюю благодарность.

– Ты так беспокоишься, как будто бы вся эта толпа поджидала тебя, – хмыкнула я.

Мы так и шли неспешно под руку – заглядение, а не подружки! Однако я вдруг почувствовала на себе тяжелый взгляд, подняла голову и увидела свою уже подружку настоящую – неподалеку от стойки регистрации стояла Нинка, которая, узрев меня с непонятным существом, уперла руки в боки. Глаза у нее стали большие и удивленные. И она только что копытом не била.

– Катька! – заорала она, явно призывая меня остановиться, что я и сделала, а она, громко стуча каблучками модных туфель с красной подошвой, едва ли не бегом бросилась к нам.

– Это кто? – только и спросил Кирилл.

– Моя лучшая подруга. Которая на концерт приехала, – улыбнулась я. – Если что – не бери в голову.

– Что не брать? – не понял парень.

– Ничего не бери. Ниночка – она девушка особенная…

– Не говори ей о моей просьбе, – отчего-то попросил Кирилл. – Я себя крайне неловко чувствую. Красивая девушка – а я в женском платье. Что она обо мне подумает?

А тебя не волновало, что я о тебе подумаю?

Или я что, недостаточно красивая?!

Свои мысли я, однако, оставила при себе.

Тем временем Журавль добралась до нас. От нее приятно пахло свежестью и ветром – новая ее находка среди духов.

Правда, как и всегда, подруга перестаралась.

– Это кто? – одарила она весьма красноречивым взглядом Кирилла.

– Знакомы… Знакомая, – вовремя поправилась я.

– Что еще за знакомая, драть-копать?! – словно и не замечала Кирилла Нинка. – Ты совсем, что ли?! Откуда ты выкопала этого транса? С какого кладбища? Дети подбирают щенков и котят, а ты – сумасшедших? Что за наряд, – презрительно оглядела она Кирилла, в котором, естественно, сразу распознала парня.

– Между прочим, я заплатила за это кругленькую сумму, – пискляво отозвался тот.

– Да хоть квадратненькую, – рубанула ребром ладони по воздуху Журавль. – Тебе никто слова не давал, чертово посмешище. Значит так, Радова. Пойдем в номер. А ты, дорогое бесполое существо, катись к убогим чертям.

– Вы слишком грубы, дамочка, – пискляво отозвался Кирилл и подмигнул мне.

– Молчи, дура, – велела ему Нинка, и парень послушно замолк.

– Нинка, ты ничего не поняла, – вздохнула я. – Я просто помогла ему.

– Таким помогать не надо, – непонятно отчего была зла подруга. – Они сами кому хочешь помогут. Без последних трусов останешься.

– Эй-эй! – поднял руки Кирилл. – Я, конечно, не совсем нормальный, но и не фетишист!

– С дороги, – процедила сквозь зубы Нинка, схватила меня за руку и потащила следом за собой.

Кирилл принялся мне махать. А потом к нему подошел какой-то мужчина средних лет в костюме и утащил следом за собой почти так же, как и меня – Нинка. Мы успели лишь обменяться улыбками на прощание.

Уже в лифте я поняла, почему она была так зла. Вернувшись в номер, подруга не нашла меня и тотчас попыталась дозвониться, однако сначала у меня было занято, а потом села батарея. Журавль, не понимая, где я нахожусь, пошла искать меня по гостинице. Незнакомый город, вечер и наличие неподалеку толпы оглашенных фанатов не добавляли Ниночке оптимизма.

– Мне было бы стремно говорить Томасу, что я тебя потеряла, – призналась она мне в лифте.

– О, не волнуйся, он бы сказал, что я найдусь, – отозвалась я.

Папа был не тем человеком, который трясется из-за всего. Не то что мнительный Виктор Андреевич, который наорал утром на дочь за то, что она пропустила его звонок.

– Я не могу не волноваться. Если бы ты пропала, вместо концерта и устройства личной жизни мне пришлось бы бегать по всей Москве, искать тебя и переживать, – процедила сквозь зубы блондинка.

И она продолжила рассказ дальше.

От нечего делать посмотрев по Интернету новости и узнав о шайке мошенников-трансвеститов, она вновь спустилась в холл, где и узрела меня в компании мужчины, переодевшегося в женщину. Естественно, в хорошенькую головку тотчас закрались нехорошие мысли. Ведь Ниночка считала меня глупой и доверчивой простофилей, а потому она разозлилась и поспешила лишить меня сомнительного общества.

– Сама ты глупая, Журавль, – отвечала я, в душе радуясь, что подруга переживает за меня. – Он просто не хотел, чтобы его кое-кто узнал.

– Кто? – с раздражением посмотрела на меня подруга, открывая номер. – Фанаты? Может быть, скажешь, что он – один из «Лордов»? Ха! Господи, Катька, ты вообще чудо в перьях. Тебе наплели сто-пятьсот небылиц, а ты введешься на них.

– И его покупки в бутике – тоже небылицы? – упрямо спросила я.

Чек я видела – вышла кругленькая сумма, которую Кирилл отдал, не моргнув. Так обычно делают те, кто привык тратить много денег.

– Тогда у меня для тебя плохие новости: он просто чокнутый. А тебе не стоит общаться с чокнутыми. У тебя я есть, – расхохоталась Нинка, у которой настроение просто-таки скакало. – И конкуренции терпеть не буду. Мне твоей звездной глисты хватает, – нелестно отозвалась она о Кее.

Успокоившись, Журавль по обыкновению заказала в номер ужин, зачем-то громко включив по музыкальному центру радио – популярную станцию, по которой шла вполне стандартная передача: с музыкой, звездными гостями, рассуждениями на «тему дня», приветами, играми и призами. Передачу вели две девушки и молодой человек: все как один задорные и смешные.

– Зачем ты включила радио? – недоумевала я, сидя в гостиной за столиком. Нинка, вцепившаяся зубами в стейк, лишь отмахнулась:

– Сково уфнаеф, – прошамкала она с полным ртом.

И я узнала. Лучше бы не знала, честное слово…

Мы слушали радио, переговаривались и изредка выглядывали на балкон – наши окна выходили не на сборище фанатов, однако их и отсюда было великолепно слышно, особенно тогда, когда они начинали хором орать. Подруга, хмыкая, называла поклонников RL безмозглым стадом, а я только головой качала. Сама Нинка недалеко ушла от этого самого «стада».

Спустя полчаса ведущий, закончив обсуждать с коллегами животрепещущую тему, вдруг провозгласил торжественно:

– Друзья, вы все уже в курсе, что в нашу славную столицу прибыла, не побоюсь этого слова, легендарная группа рокеров – Red Lords. Она добилась такой любви фанатов, что если вы сомневаетесь в этом – прямо сейчас можете отправиться к гостинице, где остановились парни, и посмотреть, что там происходит.

– Я видела фотографии в инстаграме: поклонников творчества группы собралось предостаточно, – вставила свое слово одна из ведущих. – Сомневаетесь – тоже можете посмотреть.

– Говорят, это стало своего рода традицией фанатов «Лордов» по всему миру, – добавил и третий женский голос. – Они собираются около гостиниц и скандируют разные свои фанатские лозунги.

– А какие у фанатов «Лордов» лозунги? – поинтересовался весело ведущий.

– Разные, наверное, – предположила одна из его коллег. – Кричат о любви к музыкантам и их творчеству.

– Правда, не всегда цензурно, – добавила третья ведущая. – И не всегда поведение фанатов адекватное. На последнем концерте «Лордов» в Лондоне их поклонники вели себя довольно агрессивно и даже штурмом пытались взять гостиницу. Пришлось даже полиции подключаться!

– У нас пока что все мирно, – вмешался ведущий. – Непонятно только, откуда фанаты всегда узнают, где останавливаются парни?

– А что тут непонятного? – спросила одна из его коллег. – Мне кажется, артисты не делают из этого секрета.

– Не скажи, – заспорил вторая девушка. – И в постах к нашей последней новости о долгожданном призе, – что за приз, я понять не могла, поэтому пропустила мимо ушей, – кто-то пишет, что ребят постоянно сливают, сообщают информацию о местонахождении поклонникам группы в том или ином городе.

– На самом деле это здорово, что музыку этих загадочных парней так любят, – вновь вмешался ведущий. – Но еще здорово и то, что победителя нашего конкурса мы объявим уже прямо сейчас!

Нинка отчего-то хищно улыбнулась. А я так и не понимала, что за конкурс проводят на радио.

– Более того, мы просто позвоним ему, – вставила одна из ведущих. – В прямом эфире!

– И если он, ну, или она, возьмет трубочку, уже завтра мы отправим этого счастливчика на персональную автограф-сессию с музыкантами из «Красных Лордов»! И более того – на встречу с самим Гектором, лидером группы, кто еще не знает. А также мы уже выбрали еще десять человек, которые также попадут на персональную автограф-сессию перед концертом, – торжественно объявил ведущий, и до меня начало кое-что доходить.

– Нина… – начала было я, но подруга приложила указательный палец к губам, призывая слушать радио. Казалось, из глаз ее сейчас точно посыпятся искры.

Или личные тараканы.

– Я уже заранее завидую этому счастливчику! – рассмеялась одна ведущая, и вторая ее поддержала мечтательным голосом:

– Хотела бы и я отобедать с самим Гектором в одном из самых крутых ресторанов Москвы с панорамным обзором! Представляете, вот так вот сидишь вместе с ним за одним столиком, беседуешь непринужденно, смотришь на столицу с высоты птичьего полета, ешь изысканную итальянскую еду, пьешь хорошее вино…

– А Гектор пьет кровь, – вставила вторая ведущая.

– …романтика!

– Так, девочки, хватит мечтать, – вмешался ведущий-парень. – Мы с вами победителями конкурса быть не можем, увы. Нам выпадет лишь честь объявить его. И перед тем, как объявить результаты нашего нереального мегаконкурса, поставим суперхит…

Дальше я их не слушала.

– Нин, – посмотрела я изумленно на притихшую подругу, которая скромно скрестила ножки. – Ты чего, в этом конкурсе… участвовала?

Она кивнула, мило улыбаясь. В эту минуту Ниночка была похожа на ангела.

– Нин, ты думаешь, что… победишь? – осторожно спросила я.

Она окончательно, что ли, на почве фанатизма сбрендила?! Сначала к «экстрасенсу» ее понесло, теперь вообще надеется выиграть в конкурсе, в котором, небось, десятки тысяч человек участвовали. Вот это самомнение!

– А почему бы и нет? – спросила Журавль, не выпуская из рук телефон.

– А почему бы да?! Нина, очнись! Ты впала в безумие! – простонала я.

– Я впала в идеальное состояние, – пропела она. – Это называется нирвана, Катечка.

– Какая нирвана?!

– Божественная, – закрутилась по комнате подруга.

Песня вскоре закончилась, и вновь раздались три радостных голоса, принадлежащих ведущим.

– Ита-а-ак! Барабанная дробь! Сейчас будем звонить нашему победителю, – объявила одна из девушек. – Какой ответственный момент! Безумно интересно, кому повезет не только взять автографы у всех членов «Красных Лордов» и сфотографироваться с ними, но и отобедать с самим Гектором в самом лучшем ресторане столицы, – беспощадно пиарили ведущие этот самый ресторан.

Еще немножко поболтав и поинтриговав многочисленных слушателей, они все же набрали номер будущего победителя – по условиям конкурса, им становился тот, кто верно ответил на несколько вопросов о Red Lords, прислав ответ в сообщении на короткий номер под определенным номером. Конкурс этот проводился за день до нашего отлета в столицу, и Ниночка о нем молчала, как партизан.

– Я хотела тебя удивить, – позже призналась она, и мне оставалось лишь констатировать со вздохом, что это у нее получилось.

В прямом эфире раздались долгие гудки.

Я большими глазами уставилась на телефон Журавля, однако тот не звонил, что и требовалось доказать. Однако огорченной Ниночка не выглядела. Да, она нервничала отчего-то, но не была в ярости.

– Ох, что-то не берет трубку наш счастливчик, – со вздохом сказала одна из ведущих, и вторая тотчас поддержала ее:

– И очень зря не берет! Друзья, вы в прямом эфире можете видеть, вернее, слышать, как у человека обламывается счастье! Ну как же так?

Долгие гудки продолжались. Журавль вдруг улыбнулась и сцепила пальцы в замок. Мне стало нехорошо.

– К сожалению, победитель не взял трубку, – констатировал ведущий и как-то спешно заявил:

– К сожалению, по условиям нашего конкурса мы не можем дозваниваться до победителя вечно и должны сделать второй звонок.

И снова в эфире послышались длинные гудки.

Телефон Журавля не подавал признаков жизни. Зато вдруг завибрировал мой – он лежал на краю стола и едва не упал. А вместе с ним едва не упала и я, поняв вдруг, что к чему.

Да нет, быть того не может!

– Что-то и второй наш претендент на встречу с Гектором не отвечает, – забеспокоились ведущие. Я же забеспокоилась еще больше.

– Возьми трубочку, Катенька, – сладким голоском пропела совершенно счастливая Нинка. – Если это с радио, то представься, пожалуйста, Ниной.

Мне даже сказать было нечего от шока.

Видя, что я ничего не делаю, подруга сама схватила телефон, нажала на зеленую клавишу, поставила громкую связь – чтобы слышать и самой – и вручила мобильник мне. Все это было проделано за несколько секунд.

– Алло, – с опаской в голосе проговорила я и услышала эхо, а довольная, как слон, Нинка тотчас сделала звук на центре минимальным.

Внутри у меня все сжалось от ужасного предчувствия.

– Алло, здравствуйте, – раздался уже знакомый голос ведущего. Он торопливо представился, назвав причину столь неожиданного звонка, и заявил:

– Вы выиграли главный приз в нашем суперконкурсе, посвященном команде Red Lords! И завтра утром вы отправляетесь на встречу с самим Гектором, отобедаете с ним в одном из лучших ресторанов Москвы, а после отправитесь на эксклюзивную автограф-сессию!

Наверное, он ждал от меня какой-то реакции, любой: слов благодарностей, громких воплей, слез счастья, а я молчала, не зная, что сказать.

– Вы еще с нами? – осведомился ведущий. – Что вы чувствуете, выиграв в конкурсе?

– Э-э-э, ну… – только и смогла проговорить я, глядя на Нинку, как на врага народа. Та лишь улыбалась, хлопая глазками. Потрясенной она не выглядела, словно заранее знала исход дела.

– Кажется, наша победительница не в силах выговорить ни слова, – весело сказала одна из ведущих, заполняя паузу в эфире.

– Это розыгрыш? – вдруг спросила я, глядя при этом на подругу.

Ведущие рассмеялись.

– Вот до чего доводят наши конкурсы! Нет, это не розыгрыш! Вы – наша победительница. Сейчас вы в прямом эфире нашего радио и вас слушают миллионы, – поведала мне задушевным тоном одна из ведущих.

– И миллионы завидуют! – встрял второй.

– Как вас зовут? – спросила третья.

– Ка… – тут я увидела зверское лицо подруги перед собой и поправилась, вспомнив ее слова. – Нина.

– Канина?.. – удивленно переспросила девушка. Ее коллеги захрюкали от смеха на заднем плане.

Журавль, хлопнув себя по лбу, закатила глаза. Кем-кем, а Каниной ей быть не хотелось.

– Просто Нина, – хрипло отвечала я.

– Отлично! Просто Нина – кстати, отличное имя! – в каком городе вы находитесь?

– Сейчас – в Москве.

– А обычно? – поинтересовался ведущий.

Я со вздохом назвала родной город.

– Какое совпадение, что вы в Москве! – обрадовались работники радио.

Совпадение ли…

Я кинула тяжелый взгляд на сияющую Журавля. Она ослепительно улыбнулась мне.

– Нина, а как давно вы слушаете музыку «Лордов»? – всеми силами пыталась вытащить меня на диалог ведущая.

Слушаю? Да никогда я их не слушала. Так, слышала пару песен. Однако я понимала, что ляпнуть такое не могу, и в отчаянии оглянулась на подругу. Та тотчас растопырила перед моим носом восемь пальцев с длинными нежно-розовыми ногтями.

– Восемь лет, – послушно отвечала я, чувствуя, как подрагивает голос. Кошмар, и сейчас его слышат несколько миллионов человек – слушателей!

Журавль покрутила около виска с самым кислым видом и зашипела:

– Восемь месяцев, дурында! Какие восемь лет?!

– Восемь лет? – изумился и ведущий.

– А разве команда восемь лет назад образована? Я думала, немного позже, – встряла одна из его коллег.

– Я хотела сказать три года, – спешно поправилась я, чувствуя, как колотится сердце. – Перепутала.

Моя дорогая подруга воздела руки к потолку, за которым находилось гипотетическое небо, явно вопрошая: «За что?!» Я с великой неприязнью глянула в ее сторону. Подставила, да еще и потешается. А из глаз так и сыплются тараканьи искры. Ну, Журавль, я тебя отблагодарю.

– Три года – это срок, – тотчас отреагировала ведущая. – Серьезный такой! А любимчик в команде есть?

– Какие любимчики? – встрял ведущий. – Это брутальная рок-команда, а не сладкий бойсбенд, исполняющий поп! «Лордов» уважают за их музыку!

– Ой, я тебя умоляю, – рассмеялась его коллега. – Все девочки устроены так, что найдут себе любимчиков даже в «брутальной рок-группе»! – передразнила она ведущего. – Ну что, есть любимчики-то? – задала она мне вопрос вновь.

Нинка усиленно замахала своей светлой гривой.

– Гектор, – одними губами прошептала она, вцепившись мне в плечо. У меня появилось чувство, что прямо сейчас она упадет в припадке на пол и начнет возносить поклоны своим кумирам.

– Есть, – ответила я, отпихивая подругу. Дрожь из голоса постепенно исчезал.

– И кто? – весело полюбопытствовали ведущие программы чуть ли не хором.

– Зокен, – кроме Гектора помнила я лишь одно имя из Нинкиной любимой группы, да и то весьма смутно.

– Кто? – тем же нестройным хором поразились ведущие. Видимо, состав «Лордов» был им знаком куда лучше, чем мне.

– Ке-зон, – чуть не упала Журавль. – Кезон! – забегала она по комнате.

– Кезон, – повторила следом за ней я и показала подруге язык. Она с возмущением хватанула пальцами воздух.

– Многие девчонки обожают бессменного фронтмена группы – Гектора. Но Кезон – второй вокалист и гитарист, бесспорно, хорош, – авторитетно заявила одна из ведущих. – Правда, отобедать вам придется не с Кезоном, а с Гектором, но ведь это тоже здорово?

– Безумно, – согласилась я, чувствуя легкое головокружение. Постепенно, но я приходила в себя от потрясения.

– Вы рады победе? – осведомился ведущий радиопрограммы.

– Конечно…. Рада… Это же мои кумиры, – не отрывала я взора от подруги. И говорила медленно, с паузами. – Я жить без них… того… Не могу. Иссохлась вся, пока ждала концерта, – вдруг против воли выговорила я.

Нинка попыталась закрыть мне рот, но я успешно от нее отбилась.

– Что это у вас за шум? – с долей любопытства поинтересовались ведущие.

– Подруга радуется за меня, – пояснила я, зачем-то показывая Нинке кулак. – Тоже поклонница… В одном фан-клубе состоим.

– Ох уж эти кумиро-фанатские отношения, – вздохнул ведущий. – Ну как, вы уже осознали, что выиграли? Мне до сих пор кажется, что наша победительница не верит в это, – обратился он к слушателям.

– С трудом верится, – сказала я, не в силах поверить в другое – зачем это беловолосое создание так меня подставило?!

А тебе не везет на блондинов. Что подруга, что любимый – оба не алле.

И это мягко сказано!

– Никак не могу… поверить в происходящее, – вновь глядя в упор на довольную рожицу подруги.

– Что ж, вам все-таки придется поверить в это окончательно, потому что уже завтра самый претенциозный ресторан Москвы, – не упускала случая пропиарить заведение ведущая, – ждет вас вместе с Гектором! Ох, я представляю, как кусают локти остальные наши участники мегаконкурса, но не стоит унывать, друзья! Сейчас мы озвучим и имена тех, кто попадет на закрытую автограф-сессию с «Лордами» и сможет не только пообщаться с ними, но и взять автографы у парней!

– Ну что же, Канина, мы прощаемся с вами… – начал было закругляться ведущий.

– Нина, – укоризненно поправила его одна из коллег, а вторая вновь подозрительно захрюкала.

– Хе-хе, это я пошутил, – не смутился ведущий, – итак, Ниночка, мы прощаемся с вами, но трубочку не кладите, сейчас с вами свяжется редактор.

С редактором разговаривала уже Нинка, которая выхватила трубку, поняв, что я этого сделать не в состоянии.

Я же сходила до бара, налила себе стакан холодной воды, ибо губы во время короткого разговора пересохли. Однако плюнула и взяла бутылку коньяка, смело сделав глоток. Однако я здорово сглупила – коньяк был такой ядреный, что я не смогла проглотить его и так и держала обжигающий напиток во рту, пока ко мне не подошла Нинка. Только тогда я с трудом проглотила коньяк и вместо расслабляющего тепла почувствовала неприятную горечь и скривилась, как от лимона.

– Ну, молодец, – уставилась на меня подруга довольно-таки ехидно, скрестив руки на груди. – Выставила меня идиоткой. Полноценной такой. Теперь эти безмозглые, мало того, думают, что меня зовут Конина, так еще будут считать, что я ограниченная! Двух слов связать не могу.

– Что?! – вдруг разозлилась я. И голос вмиг вернулся, став крепким и громким. – Да знаешь что, Журавль! Ты совсем обалдела?! Втянула меня в очередной дурдом, и еще и недовольна?! Тебе надо было, ты бы и брала трубку! И вообще, с какого перепуга ты отправила с моего телефона что-то?!

– Катечка, чего ты так нервничаешь? – засюсюкала подруга тотчас, видя, что я не в духе. И, кажется, на лице ее было написано некоторое замешательство. – Малышка, это же всего лишь радио!

– Всего лишь? Да я чуть не рехнулась, пока разговаривала с твоим радио! Ты могла хотя бы предупредить меня! – вопила я.

В довершение всего в приступе гнева я смахнула на пол злосчастную бутылку, которая, слава богу, не разбилась – так, немного коньяка вылилось на пол. Нинка тотчас подняла ее и поставила на место. И даже вытерла салфетками разлитый коньяк, хотя подобные поступки были для нее большой редкостью.

Я же в это время уселась на диван, злая на весь мир. Все накладывалось друг на друга: глупость подруги, звонок с радио, расставание с Антоном и погода в Европе, не давшая нам встретиться.

Нинка заботливо принесла высокие стаканы с каким-то прозрачным напитком и порхнула за диван, решив побыть моей личной массажисткой. Она положила мне руки на плечи и стала усиленно массировать их. Я отодвинулась.

– Катюша, не дуйся, – стала доброй, милой и пушистой Журавль. – Ты такая молодец, что взяла трубку! И представилась мной! Я так тебе благодарна, моя ты лучшая подружечка. – Она обняла меня сзади, едва не придушив.

– И теперь я встречусь с Гектором…

Подруга счастливо засмеялась и потянулась к одному из стаканов. Я последовала ее примеру – после коньяка рот все еще «горел». Напиток, принесенный Нинкой, был странноватым на вкус: свежим, сладким, но с горчинкой, как будто бы что-то довольно терпкое разбавили газированным тоником.

– Это что? – не самым довольным голосом осведомилась я.

– Мартини и тоник, – подмигнула мне подруга. – Чтобы Катриночка немножко расслабилась.

– Не подлизывайся, – сердито буркнула я, впрочем, уже отходя от случившегося. Да и сердиться на нее долго было невозможно. – Почему ты мне не сказала сразу?

– Сначала я забыла, – честно призналась Журавль. – А потом решила поржать. Видела бы ты свою моську, Катька! Ладно-ладно, чего ты, – широко улыбнулась она мне, поняв, что я вновь начинаю злиться.

Когда нужно было, Ниночка умела быть обаяшкой.

– Когда ты успела послать сообщение с моего телефона? – спросила я устало, откидываясь на мягкую спинку дивана.

– Когда у тебя ночевала. Мы переделывали отчет по практике, а ты уснула.

Я лишь кивнула.

Отчет по августовской практике мы сдавали уже во время учебы, в сентябре. И, как оказалось, весь наш поток эти самые отчеты сделал неправильно – не по той форме, а руководитель практики, довольно-таки легкомысленный преподаватель, сообщил нам об этом за два дня до защиты, велев срочно переделать. Переделывать пришлось половину субботы и все воскресенье, и делали мы это с Нинкой вдвоем у меня дома. Доделывала отчет, правда, подруга одна – из-за полубессонной ночи накануне, в воскресенье, проведенной за разговорами с Антоном, я отключилась часов в восемь. А Нинка, врубив радио, чтобы было не так скучно, продолжила корпеть над отчетом. Тогда-то она и услышала про конкурс.

И тогда же она поняла, что вот он – ее долгожданный шанс встретиться с Гектором один на один. Журавль тотчас отправила сообщение со своего телефона, ответив на вопросы ведущих, и, дабы повысить шансы, схватила и мой телефон. Хотя, конечно, Нинка понимала, что таких же желающих поучаствовать в конкурсе, как и она, немало и с вероятностью в девяносто девять целых девять десятых процента ей ничего не светит. Однако Нина Журавль была не из тех, кто легко упускает хоть и призрачную, но возможность осуществить желаемое, и ее мозг тотчас стал искать ответы на сложный вопрос: «Как выиграть встречу с самим Гектором?!»

Кто ищет, тот всегда найдет.

Нинке помогла случайность. Через несколько дней она как прилипшая сидела около компьютера, слушая все ту же программу через Интернет, когда в ее комнату заглянула Ирка. Старшая сестра хотела взять у Нины какое-то платье и, услышав голоса по радио, вдруг сказала:

– О, Мурзик. Надо же, выбился в люди.

– Какой Мурзик? – не сразу поняла Нинка, крайне недовольная в тот момент. – Взяла платья и выметайся.

– Макс Мурзик, фамилия у него такая была, – пропустила грубость сестры мимо ушей Ирка. – Со мной на экономическом учился. На два года старше. Забавный парень. Под гитару пел.

– Погоди, – повернулась к сестре Нина. – Ты о ведущем? У него другая фамилия.

– Так он ее поменял. Взял фамилию жены, – была в курсе всего старшая сестра. – Оно и понятно – диджею Мурзику только на «Мур-мяу радио» и работать! – и она рассмеялась.

– Так значит, вы знакомы. Он был твоим поклонником? – прищурилась Нина.

– Да какое там, – отмахнулась ее сестра. – Так, пересекались в универе да на паре тусовок студенческих.

– И какой он? Мерзкий? Противный?

– Нормальный, – пожала плечами Ирина, которая к людям была более терпима и снисходительна, нежели ее младшая сестра. – Веселый, компанейский. Голос, опять же, классный, поставленный. Девчонки за ним бегали. Но, как говорится, человек не без изъяна! Погоди, что я тебе расскажу, – уселась на Нинкину кровать Ирка, огромная любительница сплетен. – Сама недавно узнала, когда встреча выпускников была!

Ниночка моментально навострила уши, понимая, что в деле выцарапывания мечты ей может быть полезна любая информация. И она не прогадала.

– У этого Мурзика в Москве есть жена – дочка какого-то богатого хмыря. Он с ней романтические фоточки в инстаграме постит, в соцсети выкладывают, каждый день в твиттере о своей неземной любви к ней строчит. То они на пляже селфи делают, то в каком-нибудь суши-баре целуются, то он ей сотню роз дарит – в общем, все карамельно. Смотреть тошно. Прям такие влюбленные, куда деваться. Но на встрече выпускников девчонки такое рассказали, – понизила голос Ирка, – закачаешься.

– Какое? – подалась к сестре Нинка, пожирая ее глазами.

– В нашем городе у Мурзика есть вторая семья! – выдала Ира почти торжественно. – Прикинь?! Его несколько раз видели с девушкой и ребенком.

– Может быть, родственница? – предположила заинтересовавшаяся Нина.

– С родственницами в губы не целуются, – авторитетно заявила Ирка и, пока шла радиопередача, пересказывала сестричке те или иные доводы, говорящие в пользу того, что Макс Мурзик – подлый изменник, имеющий в каждом городе по семье.

Получив столь ценную информацию, Ниночка моментально придумала план, достаточно дерзкий, но эффектный, по ее мнению. И он, на удивление, сработал.

Журавль не нашла ничего лучше, как начать шантажировать этого самого ведущего через соцсеть, зарегистрировав фейковую страничку, причем на мужское имя. При этом Ниночке помогал один из друзей младшего брата – он сделал так, что ее IP нельзя было вычислить. Ведущий Макс как-то чересчур сильно впечатлился и, испугавшись разоблачения, сказал, что требование выполнит. К тому же Нинка поставила вопрос так: если Макс помогает ей заполучить главный приз в розыгрыше – встречу с Гектором, то тогда она еще и приплатит ему деньжат. Причем все это она провернула так аккуратно, что ведущий радио сам предложил ей оказать какую-нибудь услугу взамен молчания.

– Он сначала мне денег дать хотел, а когда услышал, что я хочу всего лишь победить в конкурсе, обрадовался, – поведала мне подруга, допивая коктейль.

– Ты шантажировала человека, – слабым голосом произнесла я, выслушав всю эту эпопею. Так вот почему она все это время ходила такая хитрая!

– И что? – пожала плечами Нина. – Разве я виновата, что у него две семьи, и он скрывает этот факт от первой жены и ее богатого папочки? Сам виноват.

– Ну да, конечно! – всплеснула я руками. – А ты наказываешь его за проступки!

– Может быть, я как современный Воланд, – подмигнула мне подруга, видя, что я в относительном порядке и больше не хочу крушить все на свете.

– А я тогда что, твоя свита? – мрачно посмотрела я на нее.

– Ты моя Катечка, – вновь засюсюкала Нинка, явно пребывая на седьмом небе от счастья.

– Знаешь что, современный Воланд, – внимательно посмотрела я на подругу, не зная, плакать или смеяться, – завязывай с подобными вещами. То, что у тебя получилось – скорее исключение из правил. А то гляди, все обернется, как с твоим приворотом, – намекала я на Келлу.

Подружка только отмахнулась от меня.

– Но почему они позвонили именно на мой телефон? – поинтересовалась я.

– Потому что для своих махинаций в конкурсе этому идиоту потребовалось, чтобы от меня было отправлено сообщение с ответами. Мол, неважно, под каким номером оно придет, важен сам факт наличия. Я так понимаю, у них там есть схемка для выигрыша «нужных» людей.

Я про себя возмутилась такой нечестности, но промолчала.

– А так как я отправляла сообщение и от тебя, то назвала твой номер, – поведала дальше Журавль. – Себя мне светить не хотелось.

– И поэтому ты засветила меня?!

– Ты же не шантажировала его, так что все нормально, – была убойной логика у Нинки.

– И ты не боялась, что этот Макс тебя обманет?

– Опасения были, – отвечала девушка, – но сумму-то за выигрыш я перевела ему только частично. Вторая половина – после встречи с Гектором. Но, Катька, у тебя такое лицо было улетное, когда тебе позвонили с радио, я думала, сдохну со смеху, – напоследок сказала Нинка. – А как ты имя Кезона напутала… Вот умора!

Она звонко смеялась, а мне же оставалось только головой качать.

И надеяться, что у моего Антона нет таких сумасшедших фанаток.

После ужина открытий Нинка отправилась на какую-то очередную косметическую процедуру, я же осталась в номере – то ли от алкоголя, то ли от пережитого разболелась голова.

Я разговаривала по телефону с Антоном, до сих пор раздосадованным из-за отмены рейса. Он злился, я успокаивала его и пыталась немного подбодрить. Не вдаваясь в подробности, я рассказала ему о том, что Нинка встретится с Гектором, и Антон, хмыкнув, заявил, что ему очень жалко его.

– А вдруг Нинка покорит сердце этого Гектора? – предположила я в шутку.

– Катя, – в усталом голосе Тропинина слышалась легкая ирония. – Твоя подруга слишком самонадеянна. Максимум она покорит не его сердце, а… – Тут Антон замолчал.

– А что? – не поняла я.

– Да так, – уклончиво отвечал парень. – И мне кажется, Журавль не должна забывать о Келле.

– Ты хочешь, чтобы они были вместе? – удивилась я.

– Я? Я не желаю своим друзьям зла, Катя, – отвечал Антон. – Но было бы справедливо, если бы она по нему страдала.

– Потому что он по ней страдает? – поинтересовалась я ангельским тоном. Представить страдающего Келлу мне было не по силам. Кейтону, кажется, тоже.

– Ей было бы полезно, – отвечал он. – И давай говорить о тебе, Катя, а не о твоей подруге.

– А что ты хочешь услышать обо мне? – поинтересовалась я, с удобством устраиваясь на кровати.

– Расскажи мне что-нибудь из твоего детства, – попросил Антон, и я рассказывала ему смешные случаи из жизни нашей семьи, друзей Томаса, и он смеялся, а я, слыша его смех, хотела улыбаться.

И заснула я под его голос – пришел черед Антона рассказывать свою историю. Он говорил о бассейне, о тренировках, о том, как много значили для него занятия, и что тренер в какой-то момент стал ближе отца и матери, занятых самими собой и бизнесом. О том, что однажды вода стала ему домом и подарила мечту – участие в соревнованиях, награды и медали. О том, как он впервые выиграл, с отрывом обойдя соперников и вызвав интерес взрослых, занимающихся будущими спортсменами.

– Я так хотел чего-то добиться, – говорил Антон, и мне казалось, что он рядом, за спиной. – Хотел, чтобы родители заметили меня. И когда я получал медали, они вспоминали обо мне.

– А брат? – спросила я. – Вы не помнили друг о друге?

– Помнили, – отвечал равнодушно Антон. – И ненавидели друг друга. Мои победы были его поражением. Его победы – моим.

– А потом ты хотел доказать Лесковой, что можешь быть крутым музыкантом, – констатировала я.

– Хотел, – устало отозвался Антон. – А потом я хотел доказать это только себе.

– Доказал?

– В процессе. Послушай, я хочу спеть кое-что, – попросил Антон. – А ты мне скажешь – как тебе. Нравится или нет. Идет?

– Идет.

– Только честно.

– Только честно, – согласилась я.

Он пел. И мне действительно нравилось. Я замирала от звуков его голоса и слабо улыбалась, вновь и вновь чувствуя, что расстояние – не преграда и что Антон тут, рядом со мной.

А после и вовсе заснула – в мгновение.

Когда же проснулась утром, то первым делом прочитала сообщение от Антона:

«Дыхание тоже может быть музыкой. Спи крепко, девочка».

К тому моменту, как я открыла глаза, заряженная разговором с человеком, которого любила, Нинка в коротеньком алом халатике на запахе носилась с бешеными глазами по всему номеру, готовясь к встрече с Гектором.

Лучшее платье, лучшие туфли, лучшие духи, лучшая косметика – Журавль должна была быть лучше и никак иначе. Она заранее нашла визажиста и парикмахера в одном лице, который должен был приехать прямо в номер отеля, дабы привести ее в порядок. И сейчас, перед его приходом, Нина сушила волосы и носилась от ванной комнаты к гардеробной, готовя одежду. От моей помощи эта взбалмошная особа отказалась. И я, махнув на Журавля рукой, вышла на балкон.

Утро было прохладное, но солнечное и какое-то радостное, легкое и умиротворяющее. Фанаты, бушевавшие полночи, угомонились.

Я вдохнула полной грудью, положив обе ладони на тонкие перила. Какой же потрясающий вид открывается на столицу отсюда… Было прохладно стоять вот так в одной сорочке на осеннем воздухе, где ветерок трепал и без того взъерошенные после сна волосы, обвивал невидимой змейкой щиколотки и икры, лизал запястья, но мне нравилось это ощущение свежести, еще не переросшей в озноб – она заряжала бодростью.

Я с удовольствием потянулась.

– Привет, – раздался сбоку голос, и я оглянулась – из-за перегородки выглядывал Кирилл. Он был в солнцезащитных очках, как и вчера, но в огромных и непрозрачных, скрывающих пол-лица. И зачем только ему очки в такую погоду? Впрочем, его дело.

Наркоман, наверное.

– Доброе утро, – улыбнулась я.

– Мы соседи, – констатировал парень. – Как спаслось, Катя?

– Хорошо. Наверное, из-за обилия впечатлений я спала крепко, – отвечала я. – Просто закрыла глаза и провалилась в сон.

– Я тебе даже завидую немного, – вздохнул Кирилл. – У меня бессонница, – коротко пояснил он, видя мой недоумевающий взгляд.

– Наверное, крики фанатов и тебе мешали? – предположила со вздохом я. Хоть наши окна и не выходили на место, скажем так, их основного сбора, но их вопли раздражали и без того нервную Нинку – она уже успела пожаловаться мне на это.

– Да, наверное, мне мешали они, – чуть подумав, ответил Кирилл.

– И да, извини, – сказала я, вспомнив вчерашнее, – моя подруга была несколько резка с тобой.

– Все в порядке, – махнул рукой темноволосый. – Я привык. Люди неоднозначно реагируют на меня, – пояснил он. – Тебе не холодно?

– Немного, – обняла я себя за плечи.

Отчего-то совсем не волновало, как я выгляжу перед этим человеком. Может быть, потому что из всех представителей мужского пола для меня существовал только Кей?

– У тебя мурашки, – произнес Кирилл. – Тебе пора в номер.

– Я уже почти иду, – улыбнулась ему я, а он вдруг сказал напоследок:

– Катя, я хочу завтра съездить в Коломенское. Составишь компанию?

– Компанию? – задумчиво повторила я, не понимая, как трактовать его предложение.

– Только не думай, что я зову тебя на свидание, – серьезно предупредил Кирилл. – Мне нужен спутник. Одному скучно.

– Пока не могу сказать, – честно призналась я.

Почему бы мне не погулять по городу? К тому же Журавля тянет в торговые центры, а не в парки, которые я люблю…

– Обещаю, что буду гулять в мужской одежде, – пообещал Кирилл торжественно.

– Хорошо, – согласилась я, и мы обменялись телефонами.

– Я буду свободен, – Кирилл отчего-то заглянул в экран мобильника, – до трех часов и…

Договорить он, однако, не успел.

– Радова, что ты там делаешь?! – вдруг ворвалась на балкон Журавль, облаченная в одно нижнее белье, весьма фривольное. – Сейчас позвонили эти черти и… Извращенец! – кинула она короткий, но грозный взгляд на обалдевшего Кирилла, словно это он был виноват в том, что узрел Нинку в неглиже.

– Я не такой, – пробормотал Кирилл.

– Мне лучше знать, – фыркнула Нинка. – Не пялься.

И она цепко схватила меня за запястье.

– Пошли же!

– Пока, – улыбнулась я на прощание Кириллу.

– Увидимся, – поднял тот руку.

Нинка вдруг оглянулась на него с подозрительным видом, но парень уже скрылся в своем номере.

– Кого-то он мне напоминает, – проговорила она задумчиво и сама же отмахнулась от своей мысли. – Ты представляешь, – заговорила она уже в номере, бурно жестикулируя. – На твой телефон позвонили козлы с радио и предупредили, что план меняется: сначала будет автограф-сессия, а затем встреча с Гектором!

– Ну и чего ты так волнуешься? – не поняла я.

– Того! – взвизгнула подруга и от злости совсем не по-женски грохнула кулаком по стене. – За это время моя идеальная прическа может испортиться! А, блин, больно! – Далее она выдала такую тираду, что покраснела, кажется, не только я, но и стена.

Добрых полчаса, до прихода мастера, я успокаивала эту ненормальную, что ничего у нее не испортится и вообще, все будет хорошо. Когда же пришла мастер – яркая молодая женщина с бирюзовым начесом густых волос, Нинка стала приветливой и милой, прекратив истерить и ругаться, как сапожник.

А еще она сообщила мне, что на автограф-сессию я отправлюсь вместе с ней.

– Редактор был такой мил, что согласился оформить пропуск и на тебя, – промурлыкала Нинка. – Так что собирайся, Катенька. Покажу тебе настоящих музыкантов, а не эту шпану с окраин, – явно имела она в виду группу «На краю».

Я почти истерически рассмеялась.

– Ты чего? – подозрительно уставилась на меня Журавль. Светлые ее волосы идеальными волнистыми локонами мягко ложились на плечи и спину. Макияж на лице был естественным и почти незаметным, но подчеркивающим синеву глаз и высоту скул. И подруга, кажется, еще больше стала похожа на ангела.

– Хоть что со мной делай, я не поеду, – твердо заявила я, усаживаясь на диван в твердой уверенности, что не встану с него, пока эта сумасшедшая не отчалит. – Ни за что. Ты и твои заскоки меня достали.

А уже через три часа я стояла вместе с сияющей Ниночкой перед огромным бизнес-центром, в котором, собственно, и должны были раздавать автографы музыканты из группы «Красные Лорды». Для этого закрытого, можно сказать, элитного мероприятия был арендован конференц-зал, в который могли попасть только победители конкурса на радио, а также те, кто приобрел на сегодняшний концерт некие ВИП-билеты из платинового сектора. О том, сколько стоили эти билеты, я умолчу…

Высокое стильное здание с зеркальной облицовкой, в которой отражались облака, казалось равнодушным современным замком – в таких принцев точно не сыскать. Но неужели подруга попытается это сделать?

– Ну вот, – хлопнула меня по спине Нинка, глаза которой опасно сверкали. Она явно была в предвкушении от встречи с любимыми музыкантами. – А ты боялась.

– Опасалась, – поправила я ее. – Последняя твоя подобная выходка обошлась нам обеим слишком дорого, – намекнула я на события в клубе, в котором проходил последний концерт «На краю».

– Кто не рискует, тот пьет воду, – несколько перефразировала поговорку Нинка.

– Вода – не такой уж и плохой вариант, – возразила я.

Идти на пресс-конференцию было несколько волнительно и, если честно, с одной стороны было даже интересно, а с другой – поклонницей «Красных Лордов» я никогда не была. Однако Нинка, если ей надо, сможет уговорить кого угодно – донимать людей она умеет в совершенстве.

– Ах да, – насмешливо покосилась на меня Журавль, бережно прижимая к себе огромный букет черных роз, заранее ею заказанных в цветочном магазине, – такие я видела впервые. – Как я могла забыть закидоны твоего психопата с куриными мозгами. Ну что, Катька, идем? – и она уверенной походкой, презрительно игнорируя взгляды двух мужчин с кофе в руках, направилась ко входу в бизнес-центр, и мне пришлось поспешить следом за ней, мимо толпы фанатов «Красных Лордов», которым не посчастливилось попасть на закрытую автограф-сессию. На нас фанаты не обратили никакого внимания, ибо обе мы меньше всего походили на поклонниц тяжелой музыки: Ниночка выглядела настоящей девочкой-одуванчиком, облаченной в короткое нежное белое платье с ажурными рукавами, поверх которого была накинута кожаная курточка, и я выглядела ей под стать – в последний момент мне на джинсы пролился кофе, и я была вынуждена надеть одно из платьев подруги: прямое, темно-синее, с круглым вырезом и короткими рукавами. На Нинке платье казалось очень коротким, мне же доставало почти до колен. В завершение всего подруга вручила мне клатч и повесила на шею ожерелье. От прически и мейка я решительно отказалась, просто забрав волосы в высокий хвост и мазнув по губам блеском. «Не к президенту на аудиенцию идем», – отрезала я, видя, как возмущается подруга.

А вот шагающий за нами высокий тощий паренек в футболке с логотипом «Красных Лордов» не на шутку взволновал поклонников рок-группы. Видимо, он был также приглашен на автограф-сессию, в отличие от них, что им не очень-то и нравилось. Они попытались обступить паренька, но того вовремя выцепила суровая охрана, и он прошмыгнул в двери прямо перед нами.

Мы оказались внутри.

Все торговые и бизнес-центры одинаковы внутри: автоматические раздвижные двери, огромные холлы, много стекла и металла, серо-белая цветовая гамма, светлая плитка на полу, в которой отражаются безжизненные электрические огни, лифты с прозрачными створками, хромированные эскалаторы… Это место не было исключением – современное, богатое, но какое-то безликое. И люди здесь, казалось, теряли свою индивидуальность, превращаясь в общую массу «белых воротничков». Нинка, правда, в этом месте не растерялась, и уверенной походкой двинулась к арочному металлодетектору и охране, а после – на ресепшн. Переговорила с улыбчивой девушкой, которая попросила паспорта и долго всматривалась в списки приглашенных гостей. А через пятнадцать минут нас уже встречал представительного вида торопливый молодой человек в джинсах и рубашке, на шее которого висел бейдж – пропуск. Точно такие же бейджи с синими шнурками он спешно вручил и нам, а после, переговариваясь с ней о чем-то, повел к одному из лифтов. Тот самый щуплый паренек тащился следом за нами, со своим бейджем, разумеется, и с совершенно ошалелыми глазами человека, на глазах которого происходят чудеса. При этом он умудрялся делать селфи.

Лифт домчал до нужного этажа за несколько секунд, и встречающий скорым шагом повел нас по широким пустым коридорам с десятками дверей к конференц-залу.

– Ажиотаж сумасшедший, – говорил он по пути. – У «Лордов» фаны стрельнутые просто. Девчонки, как вы вообще среди них оказались?!

– Мы просто любим хорошую музыку, – потупила глазки в пол Нинка.

– А удача любит вас, – констатировал парень. – И Гектора тоже. Это ведь ты выиграла обед с ним? – и он окинул блондинку заинтересованным взглядом. – Сюда, пожалуйста, – повернул молодой человек в очередной коридор.

Он привел нас в конференц-зал, большой и ярко освещенный, с современным оборудованием и рядами удобных мягких кресел, установленных напротив невысокого возвышения с несколькими столами, за которыми, по всей видимости, должны были сидеть музыканты. Позади стола высился светлый стенд с логотипами как самой группы, так и бизнес-центра, концертного стадиона и крупной телекоммуникационной компании – спонсора мероприятия.

Народу в зале уже было достаточно, и к моему удивлению, за автографами «Лордов» пришла не только взбалмошная молодежь с длинным хаером, тату и пирсингом, но и самые обычные на вид люди, достаточно взрослые. Я засмотрелась на мужчину лет пятидесяти с густой бородой и собранными в хвост волосами – судя по амуниции, это явно был байкер, окинула удивленным взглядом решительного вида женщину с бледным лицом и уставшими глазами и обратила внимание на типичного офисного работника в строгом костюме, который спешно что-то печатал на планшете.

Музыке, как и любви, покорны все возрасты.

Подруга первой приземлилась в кресло в третьем ряду, и я опустилась рядом с ней, аккуратно положив на колени свой букет – Нинка заявила, что без цветов идти к музыкантам неприлично. Но, честно говоря, белые полураскрытые розы я бы с большим удовольствием забрала себе, нежели отдала непонятно кому. Эти «Лорды» за всю свою музыкальную карьеру столько цветов и подарков получали, что совершенно не ценят подобные вещи.

– А что это ты не стала бороться за место на первом ряду? – довольно-таки ехидно поинтересовалась я у Нинки. Та ухмыльнулась в ответ:

– Зачем? Все равно я встречусь с Гектором на обеде. Тет-а-тет, – соединила подруга кончики указательных пальцев.

Она явно чувствовала себя Наполеоном, стоявшим на пороге завоевания Европы. Мне же было отчего-то весело. И я лишь покачала головой и продолжила с любопытством оглядывать все вокруг. Мне доводилось побывать однажды на подобном мероприятии – пресс-конференции «На краю», но сейчас масштаб явно был другим. Я, правда, сначала не понимала, почему бы группе не раздать автографы после концерта всем желающим, как это делают другие музыканты – на флаерах, дисках, футболках или другой сувенирной продукции группы, однако затем вовремя сообразила, что желающих заполучить автограф «Лордов» будет очень уж много, и музыкантам придется стоять с поклонниками много-много часов, и конечно же, возникнет давка, да и вообще, мало ли на что способны эти странные любители тяжелой музыки?

Спустя полчаса, когда собрались все те счастливчики, которые сегодня должны были лично встретиться с кумирами – а их было не больше полусотни, вперед, к микрофону, вышел крупный мужчина в черном костюме. Уверенным зычным басом он попросил присутствующих соблюдать перед музыкантами тишину и спокойствие, отметив, что абсолютно все пришедшие смогут перекинуться парой слов с каждым из членов группы RL, получить автограф и сфотографироваться на память. Причем снимки будут делать приглашенные профессионалы, и позднее их разошлют всем желающим. Также он крайне убедительно попросил не снимать «Лордов» на свои камеры и телефоны.

– Музыканты войдут в конференц-зал через пять минут, – напоследок добавил он. – Не забудьте поприветствовать их аплодисментами, и когда мой помощник даст знак, вы, уважаемые гости, по одному будете проходить вдоль столов, передвигаясь от музыканта к музыканту. На общение с каждым из них у вас не более минуты. Если у вас есть подарки, вы можете передавать их охране. Спасибо за внимание.

– Давай, вали уже, козлина ушастая, – проворчала Нинка, которая ненавидела ожидание. – Где уже мой няшечка Гекки?

Ждать нам, однако, пришлось не пять минут, а все полчаса, и подруга здорово издергалась за это время, а пламя в ее глазах стало воистину демоническим.

Когда же музыканты в сопровождении охраны появились в конференц-зале, она так ослепительно и плотоядно заулыбалась, что мне стало даже жаль этого самого Гекки, то есть Гектора. И на миг я даже подумала – а вдруг Нинка его действительно захомутает? Разное в жизни бывает… И глупости – тоже разные.

«Red Lords» произвели настоящий фурор среди поклонников – многие даже вскочили на ноги, когда те проходили к своим столам – их было шесть, по количеству музыкантов. То ли считалось, что закрытая автограф-сессия должна быть неформальной и атмосферной, то ли заграничным гостям не особо хотелось перед предстоящим вечером концертом заморачиваться по поводу внешнего вида, но выглядели они просто – никаких шипов, заклепок, цепей, латекса, кожи и прочих эпатажных элементов. Привычного устрашающего грима на лицах тоже не было видно, и потому они казались почти обычными людьми, не звездами с вершины музыкального олимпа. Разве что их необычность выдавали прически, татуировки да проколы – у кого в ушах, у кого – на лице.

И только один из знаменитых рокеров выглядел странно – был в черной маске наподобие медицинской и в серой кофте с капюшоном, накинутым на голову. Его звали Октавий, он играл на ударных, и, насколько я помнила, он никогда не показывал своего лица.

Не глядя ни на кого, Октавий опустился на свое место и закинул ногу на ногу.

Вторым к своему столу прошел тот, кого радостная подруга шепотом обозвала Марсом – красноволосый высокий тип в безрукавке и рваных джинсах, которые были заправлены в высокие военные ботинки. Бровь у него была рассечена, что придавало музыканту этакий хулиганистый вид. Он небрежно помахал поклонникам. Одна из девчонок принялась так усердно махать ему в ответ, что чуть не свалилась со своего кресла на переднем ряду. Марс коротко рассмеялся, увидев это, и подмигнул смутившейся девчонке.

– Наверное, барабанщик, – шепнула я Журавлю, которая с умилением смотрела на музыканта – прямо-таки как мать на собственное дитя.

– С чего взяла? – не отрывая взора от Марса, спросила подруга.

– Типаж как у Келлы, – пояснила я. Музыкант в это время сел за свой столик и незамедлительно достал мобильник – манер у него явно никаких не было. А, может, все эти встречи с поклонниками и журналистами ему порядком за годы выступлений поднадоели.

– Еще слово про этого крокодила рогатого, и я выброшу тебя в окно, – пригрозила Ниночка, не переставая улыбаться. – А Марсик – басисит.

Я вспомнила вечные шуточки Фила и Келлы, что самый тупой в любой группе – это именно играющий на басу, и хмыкнула в кулак, заставив Нинку сердито на меня посмотреть.

Следом за Марсом прошел к своему столу со скучающим видом молодой мужчина с темными удлиненными волосами весьма поэтичной внешности и серьгой в ухе в виде креста. Чем-то он напомнил мне современную версию Дориана Грея, только глаза его были очень спокойными и взгляд рассеянным. Черная приталенная рубашка с длинными рукавами, заправленная в черные же брюки, придавала ему благородный вид – и не скажешь, что этот человек играет в подобной команде.

– Визард, – пояснила мне Ниночка, которая считала своим долгом меня просветить. – Скрипка, фортепиано, синтезатор. Талантливый парень. Говорят, наследничек какого-то британского лорда.

Талантливый парень и возможный наследник лорда поднял длинную узкую ладонь в знак приветствия.

– Никогда не понимала, зачем в рок-группе скрипка, – пожала я плечами, наблюдая за четвертым участником группы, обладающим азиатской внешностью. Этот музыкант был спокойным и даже степенным, однако в его раскосых черных глазах блестела этакая сумасшедшинка.

– Ты не понимаешь – твои проблемы, Радова, – отмахнулась Нинка. – Можешь сидеть тихо? Между прочим, это барон Феликс, гитара.

– А зачем им титулы? – поинтересовалась я, не желая молчать.

Феликс, самый, наверное, невысокий из участников группы, склонил голову перед поклонниками в знак приветствия.

– Убью, – коротко пообещала Нинка, которую я, видимо, достала.

Следующим к своему столу подошел некто по имени Кезон, по словам Нинки, второй вокалист и гитарист.

– Неплохо поет, – говорила подруга с восторгом истерички, – хотя с Гектором не сравнится. С ним никто не сравнится, – на всякий случай уточнила она, а я большими глазами смотрела на этого самого Кезона, который на закрытую встречу с фанатами пришел так же без обычного своего грима, одетый вполне прилично, можно даже сказать, как человек. Простые джинсы, футболка, кеды, кепка на темных волосах, которую он снял и бросил в зал – кто-то со счастливым визгом поймал ее. На воротнике футболки висели знакомые солнцезащитные очки. А на лице виднелась не менее знакомая лукавая полуулыбка.

Я могла ошибаться и, скорее всего, я ошибалась, потому что это не могло быть реальностью, но Кезон был похож на Кирилла. Того самого обладателя фальшивой бороды, с которым я вчера гуляла по Тверской, который переоделся в женщину и который сегодня утром звал меня в Коломенское.

Быть того не может.

Или это его брат-близнец?

А история повторяется, правда?

– Где же Гектор? – нетерпеливо постукивала кулачком по подлокотнику кресла Нинка тем временем, не подозревая, что творится у меня в душе. Она вся подобралась, как охотник перед тем, как добить редкую дичь. А дичь опаздывала.

Я же продолжала таращиться на темноволосого музыканта. А он, иронично подняв и без того изогнутую бровь, продолжал переговариваться с коллегой.

Кезон резко перевел взгляд в зал, на застывших в благоговении поклонников, и я, отчего-то испугавшись, что он заметит меня, опустила голову, прикрыла лицо рукой и продолжила исподлобья наблюдать за ним.

Те же жесты, мимика, улыбка – это определенно был Кирилл, живущий в соседнем номере. Так вот почему он закрывал лицо, надевал дурацкую бороду и переодевался в женщину, когда ехал в отель – ведь его окружили фанаты «Лордов», и Кирилл не хотел, чтобы они узнали его! А в разговоре по телефону, когда он так бегло говорил по-английски, его, видимо, предупреждали об опасности.

Нет, серьезно, знаменитый музыкант – это мой новый знакомый, родившийся в соседнем городе?!

Как такое могло произойти?

Ты два раза вступила в одну и ту же реку, хе-хе.

В одну и ту же реку мне дважды не вступить – мое сердце покорил человек по имени Антон. Да и не нужна я этому Кезону, это лишь странное стечение обстоятельств, игра судьбы, и только.

Однако я так обалдела от собственного открытия, что и слова вымолвить не могла, только и смотрела на Кирилла-Кезона большими глазами, пытаясь понять, где подвох, а он, не замечая меня в толпе фанатов, переговаривался с Феликсом. Запоздалое появление Гектора, того самого, от которого сходила с ума и без того немного сумасшедшая Нинка, я пропустила и обратила на него внимание лишь тогда, когда он подошел к микрофону, отодвинув плечом мужчину, который должен был, видимо, представлять группу. Высокий, широкоплечий, довольно-таки хорошо сложенный, походку он имел тяжелую, а жесты его были скупы и неспешны. Длинные черные волосы Гектора были убраны в низкий хвост, бледное лицо казалось спокойным и каким-то равнодушным, отстраненным, да только вот глаза – черные, внимательные, блестящие, говорили, что его спокойствие – напускное, и сам он человек с горячим нравом.

Подо льдом бежит лава, не иначе.

Такие, как Гектор, привыкли делать все по-своему. И они всегда бросают вызов обществу – именно это крылось в его взгляде.

– …я умру от переумиления, – шептала восторженная Ниночка, сцепившая на коленях пальцы в замок. Отчего-то этот Гектор вызывал в ней самые теплые чувства, и я никак не могла взять в толк – почему он ей так нравится? Что подруга нашла в том, кому суждено быть лишь идолом и только?

– Что? – не сразу поняла я подругу, находясь в шоке от всего происходящего.

– Я ей тут распинаюсь про любовь всей моей жизни, а она меня не слушает, – рассердилась Журавль, но ее любимчик заговорил в микрофон, и она вынуждена была замолчать. Лишь пожирала солиста «Лордов» взглядом. Ее мечта сбывалась на глазах.

На слова Гектор был так же скуп, как и на жесты. Обведя собравшихся тяжелым взглядом, он сказал на английском, что рад видеть поклонников творчества Red Lords и надеется, что концерт пройдет отлично, а еще добавил, что в столице они неплохо проводят время, а алкоголь у нас хороший, как и девушки, – помочь понять его слова мне помогла Ниночка.

Голос у него был глубокий, приятный, но растекаться лужицей, слыша его, мне не хотелось, тогда как Журавль млела, внимая каждому слову Гектора, и я почему-то подумала мельком, что улыбается она не фронтмену «Лордов», а своим собственным фантазиям.

После Гектора, с царским видом усевшегося на свое место, положив одну ногу на другую и откинувшись на спинку кресла, слова приветствия говорили и другие музыканты – им подносили микрофоны, и они приветствовали публику. Кезон говорил пару минут, шутил, смеялся, и голос у него теперь мне показался несколько иным, чем вчера. Возможно, потому, что сейчас он говорил по-английски, а микрофон искажал его голос, и я не могла понять, то ли это действительно один и тот же человек, то ли вчера я познакомилась с двойником или близнецом музыканта. Поверить в то, что я дважды умудрилась познакомиться с людьми, скрывавшими свою истинную сущность, было сложно. К тому же свой отпечаток накладывала и игра Кейтона – быть обманутой дважды не хотелось. Не зря говорят, раз обжегшись на воде, дуешь на молоко.

Автограф-сессия началась, и поклонники творчества группы начали подходить к музыкантам под зорким контролем охраны. Если на улице фанаты RL устраивали если не беспредел, то что-то близкое к нему, то автограф-сессия проходила цивилизованно. Да, кто-то не мог выдержать наплыва эмоций, то и дело слышались вскрики, смех, а одна девушка даже дала волю слезам, стоя около Визарда. Ей было совсем немного лет – около шестнадцати, и музыкант, чтобы успокоить девушку, коснулся ее волос пальцами, унизанными перстнями. Она, кажется, от изумления перестала дышать.

Атмосфера действительно была теплая. Поклонники с детской радостью общались со своими кумирами, явно слабо веря в происходящее, и те отвечали на их вопросы, фотографировались, принимали подарки, оставляли свои автографы – тот самый примеченный мною байкер попросил Гектора расписаться на мощном предплечье – решил сделать своеобразное тату. Очередь желающих пообщаться с «Лордами» двигалась не слишком быстро, но Нинка оставалась на удивление спокойной, явно чувствуя себя хозяйкой положения и словно разрешая всем этим людям пообщаться с Гектором. Я же чувствовала себя крайне странно, и неловко, и смешно одновременно. Тот, кого звали Визард, прежде чем расписаться, смотрел на меня внимательно, словно изучая, и мягким голосом произнес что-то вроде:

– О, девушка-выбор. Ты должна выбирать. Только нужно сделать правильный выбор, – тут он улыбнулся мне, и я смутилась, не поняв, что он хотел этим сказать.

Или я неверно перевела его слова?

Мне оставалось лишь улыбнуться и поблагодарить его на английском.

В голове моей созрел маленький план. Нет, сначала я не думала, что воплощу его в жизнь, это было лишь моим развлечением, однако какое-то время спустя, когда волею судьбы я оказалась у столика Кезона, а Нинка, соответственно, наконец, во всей своей красе предстала пред своим длинноволосым принцем с мрачным взором, я молча протянула букет второму солисту. Белые розы тотчас перехватил один их охранников, но Кезон, увидев цветы, сделал жест рукой, и они остались на столе перед ними. Он вытянул розу, поднес к носу и с полуулыбкой вдохнул ее сладковатый аромат.

– Кирилл? – решилась я, поняв, что если не спрошу, буду жалеть, что была так нерешительна. В конце концов, если это не Кирилл, а настоящий Кезон, он и не поймет моих слов. А если это мой сосед по отелю, то пусть знает, что я его узнала.

И не играет со мной.

Музыкант, наконец, посмотрел на меня. Его рука с протянутым цветком застыла в воздухе. В темных глазах промелькнула молния.

Кажется, узнал.

Кажется, я была права.

Но как же так?..

– Ты ведь Кирилл, – снова сказала я тихо, совершенно уверенная в своей правоте – теперь в темных глазах появился едва ли не ужас. Кирилл резко посмотрел по сторонам – нас никто не слышал, и едва заметно поманил к себе. Я удивленно посмотрела на него, а он вновь подозвал меня к себе, явно приглашая обойти столик. Наверное, не хотел, чтобы его слова кто-то расслышал, ведь Лорды славились среди поклонников тем, что держали свои настоящие личности в тайне.

Пришлось сделать шаг, и Кирилл-Кезон вдруг ловко схватил меня за руку, развернул и усадил к себе на колени. В это же время нас принялся снимать фотограф.

– Ты что делаешь? – прошептала я с отчаянием, пытаясь отбиться от молодого человека.

Чужие объятия казались преступными. Так меня обнимал только Кей – к его груди я прижималась спиной, его голова лежала на моем плече, его руки обнимали меня осторожно и настойчиво одновременно.

Рук Кирилла я не знала и опасалась их.

– Тихо, Катя, – почти не размыкая губ, проговорил Кирилл, сильнее прижимая меня к себе. – Прошу, тихо.

В голосе его слышалась отчаянная просьба, и я замерла, внутренне сжавшись.

Как только я оказалась на коленях у одного из музыкантов «Красных Лордов», на нас все обратили внимание. Поклонники смотрели на меня удивленно, поклонницы – откровенно завистливо, охрана – задумчиво, работники бизнес-центра – заинтересованно, а сами музыканты – с веселым одобрением. У Нинки же, которая в этот момент фотографировалась с Гектором, взгляд был такой радостный, как будто бы я только что выиграла миллион. Подруга даже показала мне незаметно большой палец, поднятый кверху, и вновь обратила свое внимание на Гектора, и казалось, вся она лучится счастьем.

– Да, я Кирилл, – прошептал мне Кезон, улыбаясь для фотографа, щелкающего нас на профессиональную камеру. – Но об этом никто не должен знать. Прости, что так вышло.

Я постаралась улыбнуться, однако тот факт, что меня обнимает чужой человек, ужасно напрягал. И когда Кирилл отпустил меня, не забыв теплыми губами поцеловать руку, что меня ужасно смутило и даже возмутило, я вздохнула с облегчением и, не взяв автограф, поспешила к следующему музыканту, которым оказался вальяжно развалившийся на стуле Гектор. От него только что с огромной неохотой отошла Нинка, и в глазах ее плясали сумасшедшие сердечки.

Гектор с некоторым интересом глянул на меня, после – на Кезона, глядящего вслед, усмехнулся отчего-то и без слов потянулся к симпатичному блокноту, в котором уже стояли замысловатые и не очень подписи остальных музыкантов, кроме Кезона.

– Hey, baby, what’s your name? – спросил фронтмен «Лордов», подняв на меня взгляд. Глаза у него были странные: не понять было, то ли они холодные, то ли горячие. Как будто бы в душе его горела свеча из ледяного воска. И пламя было обжигающе черным.

– Катрина, – ответила я, вдруг поняв, что, наверное, на моем месте мечтали бы оказаться тысячи, а я не чувствую должного волнения. Вот Нинка, кажется, сейчас взлетит от счастья! Да и у остальных поклонников группы на лицах расписалось счастье.

Гектор поднял на меня взгляд – черные глаза, казалось, умели сканировать, и сказал что-то про ураган, и я только вежливо улыбнулась, не совсем поняв музыканта. Он быстро и размашисто расписался, милостиво начертав мое имя и нечто, похожее на подпись.

– You’re cute bird, – сообщил мне Гектор и похлопал на стул рядом с собой – для общей фотографии. Пришлось несмело опуститься рядом с ним, но Гектор в отличие от Кезона с объятиями не лез, и я с облегчением вздохнула.

Для камеры фронтмен «Лордов» не улыбался.

Кажется, он вообще никогда не улыбался.

В этом человеке не было изящности, как в том же Арине, который имел похожую прическу и также предпочитал темные тона в одежде. Не было вкрадчивости, как в Кее. Не было порывистости Келлы. О мягкости Фила и веселом нраве Рэна говорить уже не приходилось. Гектор казался человеком-загадкой, которую я была не в силах разгадать, всего лишь один раз в жизни увидевшись с ним и обменявшись парой слов.

Если харизма обаятельного веселого Кезона казалась непринужденной, легкой, воздушной, то харизма Гектора имела другой склад: тяжелый, даже давящий, мрачный.

Если первый казался этаким солнцем с тысячами бликов, то второй – грозовой черной тучей, застилающей все небо. Даже их вокал был поставлен на противостоянии, как я поняла позднее.

На свое место я вернулась, облегченно вздохнув и время от времени ловя на себе взгляды Кирилла.

– Чего он тебя лапал? – впилась в меня взглядом Нинка, и я не успела ответить, как она тотчас задала новый вопрос: – Понравилось?!

– Потом скажу, – шепнула я подруге, глядя, как Кезон с помощью переводчика разговаривает с той самой женщиной с бледным лицом и уставшими глазами, словно и не понимает русского языка. Выражение лица у него было серьезным. – Не здесь.

Подруга недовольно взглянула на меня, но настаивать не стала – все-таки сейчас все ее внимание было направлено на Гектора. И время от времени Журавль касалась плеча – в том месте, где оно соприкасалось с предплечьем лидера «Красных Лордов».

– Ты счастлива? – шепнула я подруге.

Она внимательно посмотрела на меня и как-то не совсем решительно кивнула.

– Он невероятно, очешуительно потрясающий, – ответила она мне, и голос ее дрогнул. – Такой мужик! Хочу его себе!

– Ты как ребенок об игрушке говоришь, – очень тихо сказала я, глядя, как женщина отдает Кезону какой-то конверт.

– Да ну тебя, – беспечно отмахнулась эта авантюристка и объявила: – Идеальной девушке – идеальный мужчина. А тебе – белобрысый с раздвоением личности, – показала она мне язык, и я только головой покачала. А ведь недавно от этого белобрысого она сама с ума сходила! Выдумала, что это ее второй идеал!

После того, как автограф-сессия кончилась, и восторженные поклонники еще раз поблагодарили музыкантов, от которых явно не хотели уходить, но время, отведенное на сие мероприятие, у последних было ограниченное – нужно было готовиться к предстоящему концерту, как объяснил тот самый мужчина, просивший не фотографировать музыкантов на свои телефоны. После того, как автограф-сессия завершилась, все, кроме совершенно счастливой Ниночки, которая победно поглядывала на Гектора, удалились с кучей сувениров с символикой группы и, конечно же, теплыми воспоминаниями. Подруга же должна была отобедать вместе с фронтменом «Лордов» в том самом пафосном ресторане, и они отбыли вместе с Гектором в специальном автомобиле. Как я поняла, для удобства певца ресторан в эти часы был полностью закрыт для посторонних. Остальные музыканты после автограф-сессии так же быстро уехали в микроавтобусе, который сопровождала машина с охраной, и преданные поклонники отправились следом за ними.

Я же вызвала такси, собираясь поехать в номер, то и дело вспоминая неожиданную встречу с Кириллом. И до сих пор мне казалось, что он обнимает меня, прижимая к себе, но это были не самые мои лучшие воспоминания об этом человеке, с которым я, скорее всего, уже никогда и не встречусь.

Однако не зря говорят, что зарекаться не стоит.

Мое такси подошло спустя минут пятнадцать, остановившись напротив бизнес-центра, и я, выйдя из здания, спешно направилась к нему, на всякий случай сверив номера для надежности. Однако не успела я сесть на заднее сиденье и поздороваться с водителем, как вторая дверь открылась, и в салоне оказался Кирилл, он же Кезон, лицо которого закрывали солнцезащитные очки и натянутый чуть ли не до бровей капюшон серой кофты, выглядывающей из-под куртки. Кажется, эта кофта еще полчаса назад была на Октавии, том самом, который всегда скрывал свое лицо.

– Привет, – улыбнулся мне Кирилл так, словно ничего и не произошло. – В отель? Я с тобой. Ты подумала насчет Коломенского завтра?

Я опешила. Он совсем, что ли?

Автомобиль тронулся – водитель подумал, что пассажиров двое.

– А… А концерт? – только и удалось спросить мне.

– До него еще прилично. Качество звука на саундчеке Гекки проверит лично. Всех достанет, – потянулся Кезон. – И нас, и техников, и ребят, которые за свет отвечают. Внезапно, да? – вдруг спросил он, с любопытством глядя на меня.

– Очень, – подтвердила я. – Я даже… не думала.

– Извини, что я усадил тебя на колени, – покаялся парень. – Мне нужно было закрыть тебе рот, если бы ты стала орать на весь зал: «Кирилл, Кирилл, это ты?!» – пискляво передразнил меня он, точно повторяя интонации. Мне стало смешно, а он продолжал:

– Хорошо, что ты не стала вопить об этом направо и налево. Конфиденциальность – первое правило Лордов, – шепотом сообщил он мне.

– И для чего она нужна? – не поняла я.

– Кое-кому в группе не нужна огласка, – пожал плечами музыкант. – Нет, ты меня поразила, Екатерина.

– Катрина, мое полное имя – Катрина, – поправила я его, и Кезон, кивнув, принял это к сведению.

– Я никак не ожидал увидеть тебя на закрытой автограф-сессии, – признался молодой человек. – Ты точно не наша поклонница, Катрина?

– Это моя подруга – ваша поклонница, – пояснила я. – Она выиграла посещение автограф-сессии на радио, – не стала я рассказывать правду, – и потащила меня за собой. И я не думала, что один из «тех самых Лордов» – мой соотечественник. – Ты такой… – Задумчиво проговорила я, стараясь не показать виду, как ошарашена.

– Классный? – довольно спросил Кирилл.

– Непосредственный, – с трудом подобрала я нужное слово. Как-то не хотелось обзывать звезду мирового масштаба словом «наглый».

– Даже так, – запустил пятерню в темные волосы музыкант. – А у моего друга прокатывает.

– Что именно? – поинтересовалась я, отчего-то вновь с трудом сдерживая смех. Нет, серьезно, что не так с этим парнем?

– Такое поведение с девушками. Я называю это методом Дэна. Дэн – мой друг. Даже будучи мелким, очаровывал девчонок только так, – поведал мне Кирилл-Кезон.

– Хотя бы не методом съема Дэна, – улыбнулась я.

– Дэн не снимает девчонок, это девчонки снимают Дэна, – ослепительно улыбнулся мой нечаянный спутник, ведя себя все более странно, однако напряжения между нами я и не чувствовала, несмотря на случившееся. – Я во всем виню его ямочки на щеках. Какие ямочки, целые тоннели, – поправился он и тут же спросил меня:

– Какие парни тебе нравятся?

Я пожала плечами. Вообще-то мне нравился Кейтон, однако раньше я считала, что меня привлекает другой типаж. Но что поделать – любимых выбирает сердце, не голова.

– Мне нравятся заботливые, – вспомнила я слова бабушки. Антон в образе странного однокурсника был именно таким. Хотя и сейчас, когда обе его личности, так сказать, воссоединились в одну, он остается таким же заботливым. Но люблю ли я его за заботу или же люблю просто потому что он – это он?

Кажется, второе.

– Заботливые и мне нравятся, – согласился Кирилл и тут же поправился: – Не парни, девушки заботливые! Ты заботливая?

– Надеюсь, – отвечала я и вновь мягко напомнила: – Думаю, на этот вопрос может ответить мой любимый человек.

Кирилл поморщился.

– Да не заигрываю я с тобой, – даже как-то раздраженно отмахнулся он, – и помню, что ты – занятая девица. Кстати, наверняка ушлый парень тебя подцепил. Если бы он не встретил тебя первым, со вчерашнего дня ты бы была занятой девушкой.

Карие глаза хитро уставились на меня.

– Ты точно не заигрываешь? – прямо спросила я, поражаясь своему нахальству.

Вот именно! Это же мировая звезда, Катя! Тебе с нее пылинки сдувать надобно! Но лучше тресни-ка его по наглой роже, у нас есть господин Тропинка.

– Точно, – вздохнул музыкант. – Понимаешь, я просто соскучился по родной речи, а ты единственный человек, с кем я волею судьбы могу разговаривать не на английском. Мне недавно сказали, что у меня акцент. Слабый, но есть. Друг сказал, когда мы разговаривали по телефону. Потому что я постоянно говорю на языке Шекса и Шо. Пою. Я даже думаю на этом же языке. И знаешь, Катя, – вдруг стал серьезным Кирилл, и игривый взгляд его потух, став каким-то другим, тусклым, но обжигающим, как пепелище от только что угасшего костра.

– Мне приятно поболтать с человеком, который видит во мне меня, – признался Кирилл неожиданно. – Не того-парня-который-лабает-в-той-крутой-группе. Прости за такие откровенные вещи, – вдруг поправился он и даже выставил вперед руку, словно ставя между нами невидимую ладонь.

– Я вижу в тебе человека с бородой, – кивнула я, пытаясь сгладить момент. – И того, кто переодевается в женщин.

– Однозначно, это успех, – серьезно кивнул Кирилл. – Ты не прочь пообедать вместе? Понимаю, приз выиграла твоя подружка – кстати, фигурка у нее отпад, – видимо, помнил он ту сцену, когда Ниночка выбежала на балкон в неглиже. – Но и ничем не хуже Великого Гектора, а в кое-чем даже лучше.

– В чем? – смеясь, спросила я.

– Я умею улыбаться, – растянулись его губы в улыбке – а улыбка у Кирилла была все-таки очень приятной. – Мрачный этого почти не умеет. Делает по расписанию, раз в месяц. Ну что, совместный обед? Около отеля неплохой ресторанчик.

– А ты не боишься, что тебя узнают поклонники? – тихо спросила я. У Кея была точно такая же проблема, правда, не в таком масштабе, хотя я не сомневалась, что «На краю» однажды будут известны ничуть не меньше «Лордов». Я верила в эту группу, и я верила в Антона.

А как иначе?

– Там есть ВИП-кабинеты, – легкомысленно отвечал молодой человек. – Все будет в порядке. К тому же фаны должны быть в другом месте. Сейчас проверю, – он вдруг заглянул в свой платинового цвета телефон с гигантским экраном – мобильник был выпущен одной крайне известной маркой и, судя по всему, это была какая-то суперограниченная версия. Помнится, подобный аппаратик хотела Нинка, которая обожала все, что можно было назвать «лакшери», однако достать его не смогла даже она.

– Идиотский телефон, – проворчал Кирилл.

– А зачем купил? – поинтересовалась я.

– Я не покупал, – усмехнулся парень, что-то усиленно пытаясь найти в мобильнике. – Подарили. У нас у всех такие смартфоны. Мы – ходячая реклама, – пояснил он. – Телефоны, машины, одежда, обувь, сигареты, алко – мы пользуемся тем, что хотят распиарить производители. Больше всех страдает Гектор – ему нужно менять тачки каждый месяц по желанию компании, а он не любит этого делать.

Что сказать на это, я даже и не знала, зато вдруг подумала, что Ниночка вновь была так близка к своему счастью, но упустила его, не узнав. Но кто бы подумал, что тот человек с бородой – это музыкант из ее любимой группы.

Я хмыкнула в кулак. Подругу прямо-таки преследует полоса невезения. Сначала Кей, теперь Кезон…

– Все нормально, – прочитал в это время Кирилл что-то в Интернете. – Активные фаны преследуют Гекки и парней. У отеля чисто. Так что идем обедать? Если сейчас не поем, до вечера уже не смогу. Перед выступлением стараемся только пить, – пояснил он мне со смешком.

И Кезон попросил прислушивающегося к разговору водителя остановить машину неподалеку от отеля, рядом с одним из ресторанов. А я не стала спрашивать, откуда у него такие сведения.

У ресторана – фешенебельного на вид и явно дорогого мы оказались спустя минут двадцать. Кажется, он был пристанищем людей, предпочитающих европейскую кухню и ценивших комфорт, дорогую вкусную еду и еще более дорогое вино.

– Раз я тебя сегодня смутил, то угощаю, – объявил Кирилл, читающий мои мысли. – И без возражений, хорошо? – Он первым выбрался из автомобиля и открыл передо мной дверцу, даже руку великодушно подал, но я от его помощи отказалась. – Надеюсь, ты не из тех девчонок, которые делят счет пополам?

– Ты прямо как мой парень, – улыбнулась я, вспомнив Антона.

– Это он – как я, – спокойно заявил Кезон, натягивая капюшон по самые брови, чтобы его лица не было видно. – Моя Геката очень не любит, когда я за нее плачу, – пожаловался он и даже вздохнул.

Что там у него за девушка-то такая зверская?

И девушка ли?..

В ресторане нас встретила крайне вежливая и участливая администратор, которая тотчас отвела нас по полупустому залу в один из кабинетов, где Кирилл смог, наконец, расслабиться, стянуть капюшон и очки.

– С бородой было так удобно, – сетовал он, усаживаясь напротив меня за изящный стол на тонких ножках. Кабинет оказался просторным и, как и весь ресторан, стилизованным под арт-деко: светлый мраморный пол, дорогостоящая кожаная мебель из белой кожи, декорированная каретной стяжкой, каскады светильников, вазы причудливых форм на широком подоконнике, панель с имитацией открытого огня, тяжелые лиловые портьеры – все это имело этакий гламурный лоск, но мне вспоминалось кафе «Старый парк», где мы были с Антоном, и от этого на душе становилось грустно.

Ну почему же у него не получилось приехать…

– Как тебе здесь? – с любопытством спросил Кирилл, листая меню, но не глядя в него.

– Необычно, – осторожно отвечала я.

– А если быть честной? – положил оба локтя на стол Кирилл и чуть подался вперед. Его, кажется, ничуть не волновало, что сегодня у его группы большой концерт.

– Я не привыкла к таким шикарным местам, – сказала я. – Тут красиво и дорого, но…

– Неуютно? – предположил Кирилл.

Я мотнула головой.

– Не совсем то. Скорее – непривычно. Я люблю другие места. А ты предпочитаешь подобные?

– Мне все равно, где есть, – пожал плечами музыкант. – Могу и в Макдаке чего-нибудь пожевать. Или просто купить хот-дог. Не думай, что я типа суперстар и все прочее, – в его темных глазах вновь мелькнуло что-то странное. – Я ценю эти места по иной причине. Они безлюдны. А люди, когда они близко, утомляют.

– Представляю, – кивнула я. – Тебе приходится общаться с огромным количеством людей, которые от тебя что-то постоянно хотят.

– Что-то вроде того, – согласился Кирилл. – Иногда я боюсь людей. Люди видят меня не таким, какой я есть. И в итоге я боюсь стать таким, каким они меня видят.

– А разве сложно быть настоящим? – спросила я с недоумением.

– Раньше я думал, что должен быть настоящим всегда, – перевернул последнюю страницу меню мой спутник и откинулся на спинку кресла. – но вовремя остановился. Когда ты настоящий, тебя просто сломать, Катя. Будь настоящей только с теми, кому ты доверяешь и кого любишь. Странно, – вдруг скривил он губы в улыбке, – я вновь говорю тебе то, чего говорить не должен. Ты случайно не практикующий психотерапевт?

– Я будущий юрист, – вздохнула я.

– Вижу, эта профессия тебя не устраивает, – сразу понял все по моему тону Кирилл.

– Да. Когда я поступала, я руководствовалась только мыслью о том, чтобы куда-нибудь да поступить. Я училась не слишком усердно и никогда не блистала талантами, – поведала я Кезону. Откровенность за откровенность. И кто меня только за язык потянул? – И уже потом поняла, что сделала неправильный выбор.

– Главное, ты это поняла, – наставительно сказал темноволосый. – Что будешь заказывать?

Выбрать я не могла, да и не хотела, и в результате Кезон положился на вкус официанта, попросив принести его коронное блюдо шеф-повара, а также кофе и лучший десерт.

– Не нервничай, это компенсация, – ткнул Кирилл указательным пальцем в воздух. – И спасибо, что составила компанию.

Узнает Антон об этом компании, вот будет рад. Хотя с другой стороны, ничего предосудительного я не делаю.

– Не за что. Скажи, – вдруг спросила я, когда нам принесли кофе – он одурманивающе пах. – Ты ведь отлично понимаешь в музыке, верно?

– Есть немного, – согласился Кирилл.

– Ты знаешь группу «На краю»? – спросила я.

– Слышал, – задумчиво произнес мой собеседник, держа чашку перед собой.

– И как они тебе? – спросила я, затаив дыхание.

– Ты их поклонница? – уточнил Кирилл.

– Нет, просто… Да, они мне нравятся, – соврала я, решив не говорить, что солист НК – мой любимый человек. Рассказывать про наши сложные отношения не хотелось.

– Вроде бы неплохая команда, но я плохо помню, что исполняют. – Кирилл, поставив чашку, потянулся к мобильнику, лежащему на столе, и залез в Интернет. Уже спустя двадцать секунд кабинет наполняли звуки музыки одной из песен «На краю» – жесткой, агрессивной, яростной. Кажется, это была первая песня, на которую парни сняли клип: не менее пугающий, кстати говоря. И теперь я не только могла слушать голос Антона, но и видеть его лицо, правда, в гриме. Хоть Тропинин и играл в клипе какого-то очередного ненормального и даже умывал лицо и руки кровью, но при виде его родного лица я не могла не улыбнуться, что не ускользнуло от внимательного взгляда моего слишком странного спутника.

– Плохо, что ты не моя поклонница, а его, – кивнул Кирилл на экран телефона.

– Как они тебе? – проигнорировала я его слова. Мне было интересно, что думает о творчестве Кейтона такой человек, как Кирилл, искушенный в музыке и сам создающий хорошую, по мнению многих, музыку.

– Неплохо для начала, – задумчиво отвечал Лорд. – Вокал хорош, но я бы спел иначе, в другой тональности. Музыка – тоже кое-что мне не совсем нравится, хотя если списать это на неопытность ребят, то… – он не договорил, послушал еще секунд двадцать и добавил: – У команды неплохой потенциал. Но…

– Что но?

Мне уже не нравились слова Кезона. Хоть музыка Антона и была мне непонятна, но я знала, как они стараются – и парни из группы, и команда техников, и менеджер. Все те люди, которые имели причастность к «На краю», работали качественно, что говорится – с душой.

– Им нужны песни на английском, – отпив кофе, продолжал Кирилл задумчиво. – Это раз. Им нужно иное звучание – это два. Ребятки харизматичны по-своему и играют неплохо, но я бы не назвал их уникальными. Они вторичны, Катя. Это не плохо, но в тренде всегда будет уникальность. Гектор был уникальным. И Гектор поднял нашу гаражную группу. Не могу говорить за себя, но и остальные парни из «Лордов» по-своему уникальны. «На краю» – средняя команда. Но старательная – отдаю должное, – добавил он. И улыбнулся.

– Вот как? Спасибо, – вздохнула я. – Но я с тобой не согласна.

– Без вопросов, – поднял руки кверху Кезон. – Мы не можем одинаково думать. Но если бы я был продюсером, не вложился бы в них, – добавил он, и я точно поняла: буду рассказывать Антону, с кем умудрилась познакомиться, не передам слов Кирилла.

– Ты расстроена? Это все-таки твоя любимая группа. Я старался не быть резким. Говорил, что думаю, – сказал Кирилл, внимательно наблюдая за мной.

– Да, я ценю это. Спасибо еще раз, – кивнула я. – Но я действительно думаю, что эта группа по-своему уникальна. И Кей – он необыкновенный человек.

– Что за нежность в голосе? Вы знакомы? – спросил прямо Кирилл, а я, чтобы не отвечать на его вопрос, потому что и врать, и говорить правду не хотелось, встала из-за стола, сказав, что мне нужно вымыть руки. А он только вновь улыбнулся.

Вернувшись, я аккуратно и почти неслышно открыла дверь в кабинет, поскольку нарушать размеренную тишину столь шикарного места было неудобно, и первое, что увидела – собственный телефон в руке у Кирилла, который он с легкомысленной улыбкой прижимал к уху.

Сердце ухнуло в пятки. Я как-то сразу поняла, с кем он беседует.

– …сказал же, что Катя вышла, что за выражения, приятель? – подтверждая мои догадки, говорил музыкант, покачивая ногой, согнутой в колене. – А вот и она, – обернулся он ко мне и подмигнул, как старой приятельнице, словно не замечая мой не самый добрый взгляд. – Кажется, тебя ищет твой парень. Антон, – обратился он вновь к Тропинину, – она вернулась. И…

Я, похолодев, выхватила телефон из его пальцев, и Кирилл задумчиво посмотрел на свою ладонь, словно оценивая: понравилось ли ему мимолетное прикосновение или нет?

– Антош, – осторожно позвала я, садясь на свое место и готовясь к буре.

Он бывает скор на выводы и может подумать все что угодно. А мне этого не хотелось. Он не должен был расстраиваться из-за глупостей.

– Катя? Все хорошо? – спросил Антон, вместо того, чтобы наезжать на меня с вопросами, что за тип отвечает на звонки, и вообще что я делаю вместе с ним, хотя приехала в Москву с Ниночкой.

Его слова меня удивили. Когда однажды с моего телефона ответил Арин, Антон был резок и зол. А когда думал, что я с Максимом, ударил того в лицо при встрече. А уж как психовал, решив, что я обнимаюсь в подъезде с бабой-ягой! И подрезал машину, когда я уезжала с Владом…

Если так подумать, то наш парень истеричка…

Но сейчас он вел себя иначе.

– Все хорошо, – подтвердила я, выдохнув. Виноватой я себя не чувствовала, но ссориться с Антоном не хотелось. Тем более по пустякам.

Ничего себе, пустяк! А если бы он с какой-нибудь девицей сходил в ресторан?!

– Тот, кто рядом с тобой, – Тропинин замолчал на мгновение и продолжил: – Он тебя не обижал?

– А должен? – уточнила я, не совсем понимая, в чем дело.

– Никто не должен, – мрачно сообщил Антон и все же спросил, не выдержав: – Давно общаетесь?

Его голос был зол, хоть он и старался скрыть это.

– Нет, Антон, ты не подумай…

Он меня оборвал.

– Я ничего не думаю, Катя. И хочу сказать открыто: мне не в силах запретить тебе с кем-то общаться. Да и глупо это. Но я… – Антон вдруг замолчал.

– Ревнуешь? – тихо спросила я, ловя на себе заинтересованные взгляды Кирилла.

– Боюсь, – тихо поправил меня Антон, и его злость то ли прошла, то ли затаилась где-то глубоко.

– Чего же? – ласково спросила я, отчего-то сама испугавшись.

Он ответил спустя несколько секунд.

– Того, что остальные будут лучше.

– Лучше кого? – не поняла я. Разговор был все-таки очень странным.

– Меня, – коротко пояснил Тропинин. – Заботливее, ближе, лучше. Я ненавижу бояться, но мне страшно. – Он помолчал и сказал вдруг: – Не хочу.

– Чего не хочешь? – переспросила я.

– Терять тебя, – коротко, со злостью, которая все-таки просто притаилась, сказал Антон.

– Что ты говоришь? – изумленно переспросила я, понимая, что где-то в глубине меня радуется тот самый ехидный голос, ратующий за мучения Кея, который когда-то играл со мной. Он боится потерять меня – и это радовало, однако своеобразно и мучительно.

Кирилл все-таки догадался выйти, и я могла говорить свободнее.

– Антон, прекрати говорить глупости, – мягко попросила я его. – Я, конечно, рада, что твои чувства искренни и ты боишься потерять меня, – от своих слов я сама несколько смутилась, но хотела сейчас говорить правду. – Но в то же время мне обидно – ты насколько мне не доверяешь? Думаешь, что я влюбляюсь каждые полгода?

Правильно! Лучшая защита – это нападение! Давай, доведи его до белого каления!

– Да нет же, – с отчаянием воскликнул он. – Доверяю!

И я услышала вдруг подозрительный стук.

– Что это? – удивленно спросила я.

– Стул упал, – равнодушно сообщил Кей, и в то же время на заднем плане раздался возмущенный голос Келлы:

– Эй, психопат чертов, только попробуй разгромить мою комнату!

Кей послал его в своей излюбленной манере, на что Келла разорался, и, видимо, ушел куда-то, потому что вопли синеволосого стихли.

– Ты уверен, что все в порядке? – спросила я удивленно.

– Конечно, Катя, все о'кей, – отозвался Антон и, чуть помолчав, добавил:

– Извини. Не думал об этом – о доверии. Я думал о том, что не хочу видеть тебя рядом с этим типом в ресторане.

«Этим типом» Кей выговорил с отвращением.

– Понимаю, что это звучит странно, – вздохнула я, понимая, что нужно говорить правду до конца, но не разозлит ли его, что я общаюсь с музыкантом, да еще и из такой группы? Наверное, Антону нужно дать время остыть, а затем рассказать все до конца. – Но мы просто вместе обедаем. Я вышла в туалет, а он зачем-то ответил на звонок. Прости, если обидела тебя.

– Думаю, скорее, я обидел тебя. Не прилетел.

– Ты не виноват, что погода нелетная была, – возмутилась я. Как могла, я попыталась успокоить Тропинина, однако чувствовала, что с ним что-то не так. И это тревожило.

Мы еще немного поговорили и распрощались – вроде бы тепло, но у меня появилось чувство, что я чего-то не понимаю. И безумно скучаю.

* * *

Антон с раздражением швырнул мобильник на столик, стоящий на балконе, и рывком сел на широкие перила, свесив ноги вниз. До аккуратно подстриженного газона было рукой пjдать – всего лишь два этажа. Страха высоты Антон никогда не испытывал, как, впрочем, и страха перед водой, всегда заплывая за буйки и глубоко ныряя, словно желая увидеть хозяина моря.

– Не боишься упасть? – раздался позади спокойный, как и всегда, голос. Арин.

Антон даже не обернулся на друга, на что тот нисколько не обиделся. Характер Тропинина был ему отлично известен. И Арин просто протянул ему сигареты и зажигалку.

– Что случилось? – спросил длинноволосый музыкант и сам же ответил: – Кэт.

Антон, выпустив струю дыма, улыбнулся, однако улыбка у него была злая. И пальцы, сжимавшие сигарету, едва заметно дрожали. Внимательный Арин приметил и это.

– Ты такой догадливый, старина. Не хочешь открыть детективное агентство?

– Что-то случилось? – вновь задал вопрос басист.

– Я схожу с ума, – коротко ответил Антон.

– Это не новость, – откинул назад волосы Арин – с ними то и дело норовил поиграть ветер. – У Кэт что-то произошло?

Тропинин все же повернулся к другу и внимательно на него посмотрел.

– А если и так – сестренке расскажешь?

– Моя сестра тут ни при чем, – не собирался говорить об Алине Арин.

Антон фыркнул.

– Твоя злопамятность тебя погубит, – продолжал Арин, который то ли шутил, то ли был серьезен – по его виду и тону нельзя было сказать однозначно.

– А я погублю тебя, если не заткнешься, – пообещал Антон злобно.

– Ты ревнуешь ее, – явно имея в виду Кэт, сказал парень.

Когда-то друг ревновал и его сестру. Алина всегда была яркой девушкой, и хоть и обладала стервозным характером, к ней тянулись и ее хотели. Антон часто злился из-за этого. Но старался не устраивать сцен ревности, все держа в себе. При всех своих недостатках Тропинин умел любить: странной, на чей-то взгляд, любовью, но нежной, пылкой, со всей отдачей. Чувства к Алине были его первыми, сумасшедшими, когда он без остатка почти отдавал всего себя своей девушке, и та, хоть и сама любила, пользовалась этим. Даже Арин понимал это. Он не вмешивался в отношения сестры и лучшего друга. Но видел, как Алина играет с Антоном, испытывает на прочность, то отдаляет, то приближает, то покоряется, то пытается подавить.

Их любовь была похожа на горную быструю реку, узкую, бурлящую и стремительную. В такой легко утонуть, не совладав с потоком. И однажды эта река закончилась – впала в море.

Сейчас повзрослевший Арин понимал, что отношения Тропинина с его старшей сестрой были обречены, и глупый поступок Алины был лишь ярким поводом для расставания. Любовь к Алине терзала, жгла, кидала из крайности в крайность. Кей тонул. Они должны были расстаться. Когда – вопрос времени.

Арин помогал Алине только потому, что иначе не мог – сестра. Как можно бросить сестру?

Любовь Антона и Кэт была другой. Похожей на море: огромное, спокойное, поглощающее горизонт. Вместо пульса – шум волн. Но и на этом море бывали штормы.

– Захочешь выговориться – к твоим услугам, – сказал Арин, глядя на молчавшего друга.

Кей не злиться не мог. Да и кто бы оставался спокойным, услышав вместо голоса Кати голос человека, которому при встрече при всем уважении хотелось вмазать.

Разговор их был коротким, но эмоциональным.

– Катя? – поняв, что трубку взяли, но молчат, спросил Тропинин.

– Могу быть и Катей, – раздался веселый смутно знакомый голос. – Привет, Кей, это я.

Антон молчал, пытаясь понять, у кого оказался телефон его девушки. Такого поворота событий он явно не ожидал.

– Не узнал? – искренне огорчились на том конце провода. – Это твой чудесный несостоявшийся инвестор, которому ты немного подпортил лицо на прослушивании несколько лет назад.

Кезона было трудно забыть.

Антон выругался едва слышно.

– Я до сих пор помню твои чудные злые глаза, – продолжал Кирилл таким тоном, словно вспоминал что-то приятное, а не драку. – И надеюсь, теперь ты понимаешь, что за правду надо не бить в лицо, как школьник, а благодарить. Но, смотрю, и вы стали успешными, в некоторых пределах, конечно, – уточнил Кирилл. – Наверное, развивались и совершенствовались? Мой совет о десяти тысячах часов пригодился?

– Да, конечно, – произнес Кей, едва сдерживая ярость, нахлынувшую пополам с изумлением. Кого-кого, а уж этого человека, к которому у Тропинина было крайне неоднозначное отношение, он услышать не ожидал. – Твоими молитвами живу, *запрещено цензурой*. Мой бог – можно я буду к тебе так обращаться? – осведомился Антон, не понимая, как этот человек оказался рядом с его Катриной.

– Не стоит, – сделал вид, что испугался, Кирилл. – Ты начнешь, а остальные станут повторять. Перед верующими будет неудобно. Кстати, классное имя, Антошка. А то все Кей, Кей.

– Что тебе нужно от моей девушки? – прямо спросил Антон. Если бы они разговаривали не по телефону, а один на один, он бы вновь не сдержался. И снова ударил бы. Так, чтобы самодовольное лицо залило кровью.

– Ничего особенного. Мы случайно встретились с ней и решили поболтать за обедом. Она вышла, но оставила свой телефон.

– Случайно? – говорить нормально, без лишних эмоций Антону давалось тяжело.

– Совершенно, чувак! – воскликнул Кирилл, забавляясь. – Я видел вас вместе, когда приезжал в город. И встретил вчера – ирония судьбы, но мы живем в одном отеле. Она и ее подружка приехали на наш концерт. А на ваших они часто бывают?

– Зачем приезжал в город? – коротко осведомился Антон. Если бы Кезон видел его взгляд, тот бы ему понравился: застывший, потемневший.

– Я обязан докладывать? Но чтобы ты был спокоен, сообщу. Затем, зачем и тогда. Все еще ищу группу, которую буду инвестировать, – спокойно сообщил Кезон. – Нас просто какой-то фатум связывает, да? Но я рад, что вы с парнями смогли подняться. Респект.

– Если ты что-то сделаешь ей, я тебя найду, – сообщил Тропинин подозрительно спокойным голосом.

– Ты больной? – в лоб осведомился Кирилл. – И не закатывай девчонке сцену, дебил. Я ничего не собираюсь делать. Да и зачем что-то делать? Она и так видит, что я – лучше, – и он рассмеялся.

– Как школьник себя ведешь ты, – устало констатировал Кей. – Хочешь отомстить? Вперед, я твой. Не трогай мою девушку.

– Я и не трогаю. Сказал же, что Катя вышла, что за выражения, приятель? – притворно вздохнул Кирилл. – А вот и она. Кажется, тебя ищет твой парень. Антон, – сказал он в сторону и вновь обратился к Тропинину: – Она вернулась. И…

И дальше телефон выхватила Катя. И Антон боялся обидеть ее или напугать своими эмоциями, и ему оставалось лишь крепко сжимать кулак – до боли, так, что костяшки побелели. Зато ее голос успокаивал, и кровь в висках стучала уже не так яростно.

Как музыкант Кезон был отличным, как человек – полное дерьмо.

И Антон не верил, что тот случайно позвал Катю в ресторан.

А еще – боялся.

Боялся оказаться хуже него в ее глазах.

* * *

Стоило мне положить телефон на стол, как в кабинет вернулся Кирилл. Следом за ним прошествовал официант с заказом.

– Все в порядке? – спросил темноволосый, усаживаясь вновь напротив.

– Почти, – ответила я, стуча пальцами по деревянному столу. Мы мирно распрощались с Антоном, но у меня вдруг возникло мерзкое чувство, что мы поссорились. – Не стоит брать чужие телефоны без разрешения.

– Извини, – закусив губу, сказал Кирилл. – Кажется, я постоянно ставлю тебя в неловкое положение.

Я только кивнула в ответ. Да, я была зла на него, но показывать этого не хотелось. Да и сама виновата – нечего было оставлять мобильник.

Наверное, лучше уйти.

А как же халявная еда?!

– Не уходи, – вдруг сказал Кирилл, словно прочтя мои мысли. – Ненавижу есть в одиночестве, – признался он вдруг. – Составь компанию. Я, не подумав, ответил.

И я осталась.

Мы приступили к обеду, и блюда были великолепными, вот только есть мне совсем не хотелось, и все мысли были об Антоне.

– Давно вместе? – поинтересовался Кирилл, нарушив тишину. – Ревнивый малый, да?

– Не очень давно, но теперь мне кажется, что я знаю его всю жизнь, – призналась я.

– Поссорились из-за меня? – прямо спросил музыкант.

– Нет, – ровным тоном отвечала я. И до конца трапезы мы почти не разговаривали.

После мы направились к отелю, около которого, и правда, не было поклонников «Лордов», и благополучно оказались внутри. В это же время Антон писал, что погорячился и извинялся, а я отвечала, что все хорошо, и тоже извинялась в ответ. Я рада была знать, что так болезненно дорога ему, однако мне совсем не хотелось, чтобы Антон мучился из-за меня.

Любовь учит прощению. И, кажется, я была на пути к нему.

«Что бы ни случилось – я люблю тебя», – печатала я Антону уже в лифте, поддавшись романтическому порыву. Отвлек меня заинтересованный взгляд Кезона, который был направлен то ли на меня, то ли в мой телефон.

– Вот я вроде бы известный музыкант, у меня фан-клуб, шикарные тачки и вилла, но, кажется, не помогает, – смеясь, сказал он.

– Что не помогает? – не поняла я.

– Завоевать твое внимание, – шутливо поклонившись, пропустил меня вперед Кирилл, и я первой вышла из зеркального лифта.

– Ты так любишь внимание? – посмотрела я на парня.

С одной стороны, он очень мне импонировал. А с другой, мне до сих пор было неприятно, что он ответил на звонок. Какой-то он странный. И слов его о «На краю» я не могу забыть до сих пор.

– Я эгоист, – честно признался Кирилл. – К тому же, когда люди узнают, кто я, начинают вести себя… Иначе.

– Как? – спросила я, уже стоя около своей двери.

– Не так, как ты, – ушел от ответа музыкант. Он так и оставался в своих темных очках, а потому выражение глаз угадать было невозможно.

– У меня есть иммунитет, – улыбнулась я ему напоследок и вошла в свой номер.

Ниночки, естественно, еще не было. И я, пообщавшись с Антоном и удостоверившись, что он вроде бы пришел в норму, включила расслабляющую музыку без слов и часа полтора наслаждалась одиночеством, пытаясь вернуть себя в равновесие и почти наяву чувствуя губы Антона на своих – до тех пор, пока не вернулась Ниночка.

Возвращалась она громко.

Дверь, казалось, распахнули пинком. Я тотчас выключила музыку и выбежала подруге навстречу. Было ужасно интересно, как она провела время со своим кумиром.

– Ну, как свидание? – спросила я с огромным интересом, гадая, смог ли Гектор переплюнуть Келлу. Еще больше меня заинтересовало бордовое безобразное пятно на белоснежном хорошеньком платье.

– Свидание? – с яростью посмотрела на меня Нинка, у которой, кажется, все внутри кипело. – Свидание? – долбанула она ни в чем неповинную сумочку об стену. Тут же в нее полетели и туфли: одна за другой.

– Да я такие свидания в гробу видела! – заорала она.

– Что случилось?

Видимо, что-то пошло не так.

– Что случилось? – повторила тихо подруга, а потом сдавила пальцами виски и завизжала так, что у меня едва уши не заложило. Видимо, этот вопль слышала не только я одна, но и Кирилл, потому как он вдруг появился в комнате – видимо, перелез через балкон, подумав, что кричу я.

– Катя, все в поря… – Тут Кирилл сам себя оборвал на полуслове, видя, что я не одна. Удивился, впрочем, не только он.

– А этот что тут делает?! – натурально обалдела Журавль и перевела на меня изумленный взгляд, демонический огонь в котором чуть поугас. Теперь она Кезона узнала – он в кои-то веки был без бороды, без женской одежды и парика и без огромных солнцезащитных очков. Удивление Ниночки было в этот момент почти соизмеримо с ее яростью. – Я ведь пила мало. Неужели эта обдолбанная свинья мне наркоты подсыпала? – словно сама у себя спросила Журавль и с ухмылочкой констатировала. – Глюки.

– Я не глюк, я живой, – ослепительно улыбнулся Кирилл. – Я был на балконе и услышал крики. И подумал, что Кате нужна моя помощь.

– Крики он услышал, – многозначительно произнесла Журавль, которую просто трясло от гнева. – Сейчас твои крики услышит весь свет, поганая галлюцинация.

И она со зверской улыбочкой пошла по направлению к Кириллу с явным намерением его задушить. Тот попятился, но вскоре спиной уперся в стену.

– Нин, успокойся, – попыталась остановить ее я.

– Я спокойна, – оттолкнула меня добрая подруга. – Сейчас отыграюсь за все на глюке. За убийство глюка не посадят. – И она даже зубами щелкнула от предвкушения. Кирилл изумленно на меня посмотрел, пытаясь понять, что происходит.

– Это не галлюцинация! – вцепилась я в Журавля, руки которой уже кровожадно тянулись к шее молодого человека. – Это настоящий Лорд!

– Настоящий Лорд на саундчеке, – огрызнулась Нинка. – Унизил меня, шалава длинноволосая, и поехал оборудование проверять. Чтобы оно у него сгнило.

Кирилл в панике перехватил ее руки за запястья, явно не желая быть задушенным какой-то сумасшедшей. Сделать больно Ниночке он не хотел, поэтому отбивался вяло.

– Девушка, – говорил он, – перестаньте.

– Нинка, это не глюк, а живой человек, – закричала уже и я, хватая ее за плечо.

– Ага! – возликовала подруга. – Опять подцепила какого-то убогого! Сначала транса, теперь идиота, который Кезоном прикидывается. А-а-а, – внимательно присмотрелась она в лицо темноволосого парня, приблизившись к нему так, словно хотела поцеловать. – Это же один и тот же! Тот мошенник! – крайне не вовремя вспомнила она репортаж о мошенниках-трансвеститах. – А я-то думала, кого он мне напоминает? Что, крошка, решил, будто я, и правда, приняла тебя за глюк? – усмехнулась она, не отцепляясь от Кезона и даже пытаясь пнуть его. – Решил, если копируешь крутого музыканта, сможешь дурочек подцепить и обворовать? Вызывай полицию, Радова, – велела Нинка мне железным тоном и пнув Кирилла под коленку, повалила его на пол, торжественно оказавшись сверху, заломив несчастному парню руку.

Не зря же она занималась единоборствами.

– Вот так и приходи на помощь, – проговорил тот, отчего-то смеясь. Мне же было совсем не смешно.

– Нина! – громко заорала я, разозлившись. – Отпусти его! Это и есть Кезон!

– Чего? – повернулась она на меня, явно вняв не словам, а громкости голоса. Я редко его повышала.

– Того, – отчеканила я и повторила: – Отпусти его.

Ниночка отвлекалась лишь на две секунды, ослабив внимание и хватку, и музыканту хватило этого, чтобы перехватит инициативу – несколько ловких движений, и теперь уже он оказался сверху моей подруги. Получилось весьма пикантно: Ниночка лежала на спине, а Кезон сидел на ней, упершись коленками в пол и прижимая к нему распластанные выше головы нежные девичьи руки, пальцы которых кровожадно сжимались в явном желании удушить противника.

Нинке всегда было без разницы, кто ее враг – мужчина или женщина; она воспринимала их одинаково плохо и методы для уничтожения применяла одни и те же.

– Отпусти меня, смертник, – прошипела она, брыкаясь, и видно было, что Кезону приходится нелегко.

– Кирилл, отпусти ее, – потребовала и я. – А ты успокойся, – велела я подруге, которая явно находилась в состоянии аффекта.

– Отпусти, – сквозь зубы прошипела Нинка. – И я тебя прикончу, мразь блохастая!

– Вот поэтому и не отпущу, – парировал Кирилл. – Я вас не то чтобы боюсь, девушка. Но выходить на сцену со светящимся фингалом или сломанными пальцами мне не хочется.

– А с выдернутым кадыком – хочется? – взбрыкнула в очередной раз Нинка, но Кирилл все же удержал ее.

Давай-ка, Катька, сфотай их в таком положении и тайком синеволосому пришли!

Что ты несешь! Нинку надо успокоить, а не драконить!

Кирилл оглянулся на меня с немой мольбой в глазах, и я решилась. Схватила стоящий в баре графин с прохладной водой и вылила на этих двоих, зажмурив глаза. Эффект неожиданности возымел действие.

Кирилл отскочил в сторону, отряхивая воду с волос и лица. Нинка, как заклинание, твердя нецензурные слова, каким-то неведомым образом складывая их в связные предложения, тоже отскочила. Теперь белое платье не только было испачканным, но еще и мокрым.

Наверное, Журавль вновь бы накинулась на Кезона, если бы тот не догадался достать из кармана джинсов бейдж, в котором на английском, справа от фото, было написано, кто он такой. Видимо, это был один из пропусков для музыкантов.

Бейдж подействовал на Нину. Она повертела его в руках, удостоверилась каким-то образом, что он – настоящий и, выругавшись, пошла к бару. Я думала – за алкоголем, чтобы успокоить нервы, но Нинка выпила ледяной воды – целый стакан, залпом – и вытащила из морозилки лед, который зажала в ладонях – чтобы успокоиться.

К тому же она обиделась на меня, зато вместо разъяренного дракона стала Снежной королевой.

– Я опять не вовремя? – шепнул Кирилл. Ситуация его забавляла.

– Есть такое, – кивнула я.

– Кажется, я приношу тебе неприятности, Катя. Прости, – покаялся он вновь, но, не сдержав улыбки, прыснул в кулак. Я покачала головой. Вот чудак. Но даже злиться на него не в силах – он ведь ворвался в номер из добрых побуждений, решил, что мне угрожает опасность.

Спустя несколько минут мы втроем сидели за столиком в гостиной. Я и Кезон – в креслах, а Нинка в халате, с мокрыми волосами единолично развалилась на диване.

– Говорите, – сухо разрешила она. – Даю три минуты и вызываю ментов.

– Это Кирилл. Наш сосед, – начала я спешно. – Мы с ним гуляли вчера. И я случайно выяснила, что он…

– Трансвестит? – перебила меня подруга.

– Музыкант. Один из «Красных Лордов». В женщину он переодевался только потому, что боялся – вдруг фанаты его узнают. Ты же видела, сколько их вчера было у отеля.

– Мне нравится быть мужчиной, – встрял Кирилл. – Но фаны бывают просто бешеные. А Катя мне очень помогла.

– Что он делает тут, а не в президентских апартаментах? – не обращала на него внимания Ниночка.

– Мне нравится жить одному, – пожал плечами Кезон.

– Ему нравится жить одному, – повторила я.

– На сцене ты другой, – все же удостоила его взглядом Нинка.

– Естественно. Я с тоннами грима, – с готовностью подтвердил Кирилл. – Сценические образы – это не шутка.

– Я, конечно, знаю, что фаны нападают на своих кумиров, и кое-кому даже удается их убить, но мне и в страшном сне не могло присниться, что меня попытаются задушить. Причем такая милая особа.

– Ты, обивка для мебели, – хмыкнула Нинка, – я – не твоя фанатка. Запомни своим орехом.

– Вот это девушка, – присвистнул восхищенно Кезон. – Если бы у меня не было девушки.

– У тебя есть девушка? – заинтересовалась Нинка. Про личную жизнь «Лордов» известно было крайне мало.

– Ее зовут Геката, – ляпнула я.

– Чего-о-о? – протянула Журавль, которая явно что-то заподозрила. – Гектор, что ли, твоя девушка?

Кирилл с невинным видом пожал плечами, мол, я тут ни при чем. Нинка скривилась.

А я, глядя на них, вдруг засмеялась. Засмеялась громко, весело, давая волю эмоциям и чувствам, неистерично, но от всей души.

Не знаю, что произошло, но эти двое засмеялись тоже. Видимо, оба поняли глупость ситуации. Кезон даже в ладони захлопал, а Нинка хохотала, как Дед Мороз, только что себя по бокам от переизбытка чувств не била.

Смех давал эмоциональную разрядку.

Первой ржать прекратила Журавль. Она резко замолчала и сухо потребовала, чтобы ей рассказали еще раз все подробно. Говорить пришлось мне. Кирилл изредка что-то добавлял веселым тоном и изредка посматривал на наручные часы – неброские, но, как мне почему-то показалось, очень дорогие.

– Вот оно что, – сказала Снежная королева, выслушав нас. – Опять подцепила музыканта и опять мне ничего не сказала.

– Я собиралась, – возмутилась я.

– Опять подцепила? – заинтересовался Кирилл. – А кого?

– Кого надо, того и подцепила, есть тут один, – ничего не стала говорить ему Нинка, которая тет-а-тет относилась к Кезону не как к любимому музыканту, чьи песни она знала и фальшиво пела, а как к какому-то очередному типу, решившему с ней познакомиться – то есть никак и с долей призрения.

– Жалко, что я не первый. Дамы, я откланиваюсь, – лучезарно улыбнулся Кирилл, в очередной раз глянув на часы.

Он встал и направил стопы в сторону балкона, явно вновь намереваясь перелезть. При этом парень немного хромал – на ту ногу, куда ему заехала Журавль. – Мне пора. Концерт, все дела. Менеджер уже злится. А Гектор не любит задержек.

– Пока, – почти с облегчением сказала я ему.

– Коломенское – в силе, – подмигнул он мне. – Можем погулять втроем. Весело будет.

Он открыл балконную дверь, запуская в номер осенний ветер.

– Не смейся надо мной, – вдруг сказала ему вслед Нинка. Я удивленно на нее глянула.

Кирилл обернулся и пытливо посмотрел на девушку.

– Я, и правда, люблю вашу музыку. Даже если ты – первоклассный клоун, а твой длинноволосый дружок – отвратительный ублюдок.

– Это я ценю, – кивнул Кезон совершенно серьезно и как-то даже изменился – неуловимо, но ощутимо. – Так и должно быть. Спасибо, Нина. Надеюсь, на концерте тебе понравится.

И он ушел. Через балкон. Музыкант из знаменитой на весь свет группы, который оказался моим соотечественником.

– «Корвалолу» мне, – слабым голосом сказала Нинка.

– Нету, – развела я руками.

– Тогда водки, – не растерялась подруга.

– Совсем, что ли? – покрутила я пальцем у виска. И принесла ей еще один стакан ледяной воды, видя, что подруга явно не в себе.

– Я в таком ауте, что даже почти забыла про стервятника, – чуть более окрепшим голосом созналась Журавль и вдруг завопила, схватив меня за руки:

– Почему ты меня не остановила?!

– Кто сможет остановить танк? – резонно осведомилась я. – Он даже сам себя остановить не в силах.

– Я, по-твоему, танк?!

– Танк в юбке. Очень милый танк, – улыбнулась я ей.

– Мне не снится? Я, правда, била Кеззи? А мы эротично смотрелись, когда я на нем сидела? – с любопытством спросила Ниночка.

– Ну, так, – уклончиво отвечала я. – Отчасти.

– Почему ты нас не сфотографировала?!

От Нинки никогда не знаешь, чего ждать.

– Потому, – отрезала я. – Что ты несешь, Журавль?! Ты едва не покалечила звезду! Кстати, а другая звезда-то в порядке? – вспомнила я про Гектора. – Что у вас там вообще было-то?

Нинка мигом помрачнела.

– Оказывается, я умею ошибаться, – выдала она.

– Да ты что! – сделала я вид, что безумно удивилась. – Вот это да! Невероятно.

– Не смешно, Радова, – нахмурилась Журавль. – Я все больше убеждаюсь, что единственное в мире совершенство – это я.

Рассказ ее был недолгим, но эмоциональным.

* * *

До ресторана Ниночка и Гектор доехали в одной машине – шикарном «Мерседесе», сидя на заднем сиденье. Волнующаяся рядом с мужчиной мечты Ниночка тотчас приняла соблазнительную, по ее мнению, позу, сев так, что платье открыло ее длинные стройные ноги до той самой грани, которую называют «приличие». Чувствовала она себя на все сто – уверенной в себе королевой, зная, что сейчас все в ней идеально: и макияж, и прическа, и маникюр. Только вот на Гектора, казалось, это не произвело должного впечатления. Они перебросились парой ничего не значащих слов, а затем музыкант откинулся на спинку кожаного сиденья, вставив в уши наушники – судя по звукам, в его плеере играл разъяренный скандинавский метал, сопровождаемый грозным вокалом. Глаза Гектор тоже закрыл, и это дало Ниночке возможность наблюдать за музыкантом, не боясь быть застуканной.

Гектор производил впечатление человека властного, впадающего в крайности – в жизни казался флегматиком, на сцене – ярым холериком. К тому же в гриме Гектор выглядел более задорно, зловеще, как человек с душой демона, на заретушированных фото – более красивым, изящным, плавным, а в жизни – немного иначе.

Может быть, его нельзя было назвать красивым, но его внешность все же отличалась своеобразной холодной мрачной яркостью, и дело было не только в длинных черных волосах, широком развороте плеч и низком негромком голосе. Наверное, дело было в его взгляде – тяжелом, равнодушном, пронзающем насквозь; мимике – почти неподвижной, отчего лицо его казалось вырезанным из камня; опущенных уголках тонких бескровных губ. К тому же лицо его казалось несколько асимметрично – одна бровь выше другой, и нос несколько искривлен. И вены на руках были видны отчетливо – выпирали из-под бледной тонкой кожи, а ладони нельзя было назвать аристократическими – хоть пальцы и были длинными, зато кожа на них была грубая от игры на гитаре.

Гектор был так добр, что перед лестницей подал Ниночке ладонь, когда рядом стояли журналисты и фотографы, помогая спуститься, и она поняла отчего-то, что руки у него совсем не нежные. У Келлы руки тоже были далеко не нежными, но держали они Нину совсем иначе – куда более бережно, осторожно.

Это сравнение, неожиданно пришедшее девушке в голову, ей совсем не понравилось, и она попыталась избавиться от образа синеволосого, застрявшего в мыслях.

Тот ухмылялся, как обезьяна, и говорил: «Ну, давай, Демоница, попробуй, охмури его!». И смеялся. И так всю дорогу.

– Придурок, – прошипела Журавль.

– Что? – не понял Гектор, сняв наушники, – они почти уже приехали к ресторану.

– Это я так радуюсь, – нашлась девушка и ослепительно улыбнулась музыканту.

Когда они шли в ресторан, с охраной и вновь какими-то вездесущими журналистами, а где-то позади орали что-то поклонники, Нинка почувствовала себя почти звездой. Мысленно она даже примерила на себя роль супруги Гектора, и ей это понравилось. То, что сам Гектор об этом еще не знал, не особо смущало девушку.

В ресторане – совершенно пустом, но из окон которого открывался великолепный вид на город – Гектор тоже не спешил начать разговор. Выглядел он сонно, как человек, не спавший всю ночь, и к красавице-блондинке относился совсем уж как-то равнодушно, словно не замечая всех ее многочисленных попыток позаигрывать с ним. Соблазнительные позы, томные взгляды, закушенные губы и все прочие методы обольщения, которыми Журавль владела едва ли не в совершенстве, на Гектора особого впечатления не произвели. Разговаривал он односложно, зевал и минут пятнадцать вообще разговаривал по телефону – видимо, на родном норвежском языке. Все это девушку злило, как и то, что поесть в таком шикарном месте ей не удастся – нужно сохранять видимость того, что питается она аки пташка райская. Иначе – некомильфо.

Равнодушие – самая ядовитая стрела, и она пронзила Ниночку со всей своей яростью.

В какой-то момент Журавль вдруг ясно поняла, что свидание со звездой идет совсем не по тому сценарию, который она запланировала. А больше всего на свете, кроме, разумеется, глупых людей, эта девушка ненавидела именно ситуации, выходящие из-под ее контроля. Да и Келла в ее голове глумился все сильнее и сильнее. Да, Нина могла простить манеры Гектора, тот гадкий факт, что он имел не самый навороченный телефон довольно-таки потрепанный жизнью, и даже то, что вживую он не совсем был похож на ледяного принца мрака из клипов, позади которого развевался черный плащ. Ниночка прекрасно понимала, что в жизни ее кумир не такой, как в клипах или немногочисленных интервью, но сладить с нарастающим разочарованием не могла. И ладно бы Гектор очаровался ее красотой, так он еще и не замечал ее! Непростительно!

Девушка, убрав за спину длинные волнистые волосы, приняла очередную соблазнительную позу, давая возможность тупому, как считала, музыканту, от чьего голоса балдела уже полгода, оценить изгиб ее шеи и женственные формы, но вновь потерпела фиаско.

– Я тебе нравлюсь? – спросил Гектор прямо, держа в одной руке бокал вина – красного, в другой – сигарету.

– Да, – опасно сверкнув глазами, ответила Нинка, еще больше начиная злиться.

Вместо ответа Гектор допил залпом бокал и налил новый.

– Дрянное, – сказал он, смакуя вкус и равнодушно глядя на Москву. Кажется, его, объездившего полмира, ничего уже и не впечатляло, и все столицы казались одинаковыми. А вот все концерты, какими бы похожими ни были сэт-листы, – разными.

– Зачем тогда его пить? – промурлыкала блондинка.

– Пью все, что горит, – сказал музыкант задумчиво и поболтал вино. – Я сегодня устал, – сказал лениво Гектор, который с друзьями всю ночь зависал сначала в дорогом баре, а затем – в элитном мужском клубе, где ни один из представителей сильного пола не оставался без женского внимания. – Ты чудесная самочка. Сделай все сама и можешь быть свободна.

– Что? – сощурилась Журавль, которую просто накрыла волна ярости.

Самочка?! Она тут что, девочка по вызову?!

Да ему не жить. И Нинка сжала руку, лежащую на колене, в кулак.

Гектор, кажется, уловил ее состояние, и ему оно понравилось.

– Горячо, – сказал он, не сводя взгляда с девушки. – Помочь? – Он вдруг встал и с бокалом вина подошел к Ниночке, которая такому нестабильному поведению музыканта могла только удивляться.

Длинноволосый склонился к ней, одну руку уперев в стол, второй продолжая держать бокал, и грубовато, без намека на самую дешевую нежность, коснулся своими губами ее губ – небрежный поцелуй был похож на великое одолжение. И никакого удовольствия от него Ниночка не получила.

Есть поцелуи нежные – от них захватывает дыхание.

Есть поцелуи властные – от них подгибаются ноги.

А есть поцелуи равнодушные – от них только на губах влажно.

И этот поцелуй был именно таким. Никаким.

Хотя все же насмешливость в нем чувствовалась.

А еще – унижение.

Этого Нинка перенести не могла.

Гектор ухватил зубами ее нижнюю губу, что оказалось не совсем уж и приятно, и наклонил свой бокал.

Вино весело полилось на белое, как снег, платье.

На груди Ниночки расцвела безобразная роза.

А отстранившийся Гектор впервые улыбнулся.

– Хотела – снимай, – велел он Нинке, сев на свое место, уронив одну руку на спинку диванчика, и второй похлопал себя по коленке. Он явно ждал представления и послушания.

Девушка медленно перевела взгляд с собственного испорченного платья на музыканта, которым так восхищалась. И куда только делось восхищение?

Кто-то случайно смыл его в унитаз.

– Сниму, – сказала Нина многообещающе, изящно встала, отложив на диванчик клатч и потянувшись, как большая дикая кошка, и оказалась рядом с фронтменом «Красных Лордов», черные глаза которого не сводили с нее заинтересованного взгляда. Он был равнодушен к ней, но забавлялся.

– Может быть, снимешь сам? – проговорила Ниночка приторно-нежно.

– Если уговоришь.

Нина тонко улыбнулась и подошла к музыканту.

Она положила руку на твердое плечо, ласково провела ею по длинным волосам и внезапным резким движением опрокинула на ноги музыканта чашечку кофе, стоящую рядом с ним на столе.

Поскольку Гектор был в темных джинсах и в темной же майке, то пятно напитка видно особо и не было, зато кофе был свежесваренным и горячим. Он дернулся от боли, но не вскочил и кричать не стал. Даже к салфеткам не потянулся. Единственное, дал недовольно знак бдительной охране, что все в порядке.

– И это все? Зря, мы могли бы провести чудесных, – тут Гектор взглянул на мобильник, лежащий на столе, – двадцать пять минут, которые у меня есть, прежде чем я уеду на саундчек. И не стоит злиться. Ты сама этого хотела с самого начала. – В его негромком низком голосе были почти поучительные нотки.

Таких, как она, он видел тысячи. Видел и относился, как к мусору.

Нинка фыркнула.

– Я не прикончу вас прямо тут только потому, что не хочу всю жизнь прятаться от фанатов. – Нинка слегка лукавила – неподалеку была охрана, ибо ходить без нее фронтмену рок-группы было категорически опасно. Журавль обладала странной расчетливой особенностью – попадая под лавину эмоций, она каким-то образом вычисляла степень опасности для самой себя. Неподалеку находились грозные секьюрити – и она не могла безнаказанно огреть наглеца по репе бутылкой вина, а вот позднее, в номере отеля смело набросилась на Кезона, вымещая на нем всю свою злость.

– Единственное, что меня не разочаровало в вас, мистер Волосатая башка, – продолжала девушка, – это ваш голос. Он очарователен. А вы – никакой, – Нинка щелчком пальцев подозвала удивленного официанта и заказала несколько фирменных блюд, решив, что свидание всей жизни не должно пройти так бездарно.

Гектор поднял бровь. Кажется, он ждал, что она скажет, что он – отвратительный. Мерзкий. Скверный.

Равнодушие этот длинноволосый человек с хмурым взглядом не очень любил, и в этом они с Журавлем были очень похожи.

– Не получилось тебя уложить на лопатки, хоть поем, – пробормотала Нинка и сама себе налила винф. – Ваше здоровье, мистер Мрак, – подняла она бокал и отсалютовала им.

Гектор сидел без особых эмоций на лице, словно ожидая, когда же пройдут эти двадцать минут, через которые он поедет на саундчек.

– Если бы ты была с самого начала такой, то заинтересовала бы, – признался он вдруг, наблюдая, как Журавль с аппетитом ест. Та чуть не закашлялась от этих слов.

– Правда? – подняла она на Гектора полный холодной расчетливой антипатии взгляд. Воистину говорят – от любви до ненависти один шаг, даже если это любовь к кумиру. И мы сами низвергаем в бездну тот образ, что боготворили. – Так приятно. Кстати, у меня есть вопрос.

– Говори, – милостиво разрешил Гектор.

– Песня «Архитектор», ваш первый сингл – вы ее написали? – спросила Ниночка, усердно жуя.

– Если и я, что с того?

– Вы говорите в ней, что прежде чем построить, нужно разрушить. А если я разрушу чужую жизнь, я смогу построить свою? – улыбнулась по-змеиному Ниночка.

– Подменять понятия – так умеют только самки, – потер подбородок Гектор. – Если разрушишь свою – добро пожаловать в новый мир. Чужую – и тебя ждет ад.

– Вы такой умный. Наверное, престижный университет закончили, – принялась со зверским видом за десерт Нинка. – А вы разрушали чужую жизнь или только свою?

Гектор окинул девушку не слишком приятным взглядом. То ли потому, что она слишком много позволяла себе, то ли потому, что попала в точку.

На этом долгожданное свидание закончилось. Время вышло.

– Кстати, классная прическа, мистер Архитектор, – напоследок проговорила с обаятельнейшей из улыбок Ниночка, злобно радуясь, что всегда носила в сумочке маникюрные крохотные ножницы и обладала врожденной ловкостью. Подлец ничего не заметил.

– Отныне я стану вашей еще более преданной поклонницей, – при представителях радио сообщила она музыканту, которые понятия не имели, что творилось между кумиром и его поклонницей – разумеется, бывшей.

Гектор с некоторым недоумением посмотрел на блондинку, и уже непосредственно перед концертом у него, наконец, спросили, почему на его волосах сострижен приличный клок, так и оставшийся лежать незамеченным под диванчиком в ресторане с видом на Москву.

А потом он, не прощаясь, просто уехал на саундчек, и добираться до отеля Журавлю пришлось одной – все в том же «Мерседесе». Хоть она и поела, но зла она была, как дюжина голодных волков. Она шла навстречу, окрыленная мечтой, а ее унизили, хотя, честно говоря, Нинка всегда симпатизировала тем людям, которые могли устоять под ее натиском или повести себя еще более по-хамски или хитрее, чем сама она.

Кроме того, девушку стала мучить еще одна мысль. А Келла, который из белокурой головки не убирался восвояси, только посмеивался.

* * *

– Я поняла свою слабость, Катя, – призналась мне Нинка. Она сидела с ногами на диване, плечом к плечу со мной, и через трубочку пила сок. Выглядела подруга странно. На щеках – румянец, в глазах – блеск.

– Какую? – удивленно посмотрела я на подругу, поразившись ее рассказу и удостоверившись, что все эти звезды – с приветом. Нет, мне, конечно, не верилось, что этот самый Гектор сможет вдруг очароваться Ниночкой и влюбиться в нее, как мальчишка. Судя по всему, он человек с богатым жизненным опытом, но я и не думала, что он будет вести себя так по-скотски. Келла и то более приличный.

Да ты просто не видела, как синяя чумка ведет себя с другими!

– У меня мало власти, – сообщила мне Нинка. – Я не могу достойно постоять за себя. Отомстить этой заколдованной на всю голову Альбине, чтобы ее перетаращило. Отплатить Гектору достойной монетой. Ответить всем своим врагам. Той же Лесковой, – с раздражением добавила она.

– Ты всегда отвечала, – осторожно заметила я, делая вид, что Лескова меня не волнует.

– То было совсем по-детски, – резонно возразила Нинка. – Попросить гопников отфигачить идиотов или там колеса с тачилы снять – это все глупости. Мстить, как и мыслить, нужно масштабно! И тем, кто сам – фигура масштабная, – добавила она и вдруг заявила: – Катька, я и не думала, что так откровенно дерьмово можно целоваться! У меня такое чувство, что меня облизал козел!

– А Келла хорошо целуется? – не могла упустить я случай подшутить над подругой.

– Сойдет для колхозника, – отмахнулась Журавль.

Нет, странная она все-таки.

– Теперь у меня есть цель в жизни! – объявила подруга внезапно, с шумом втянув в себя остатки сока.

– Какая? – простонала я. – Уничтожить «Лордов»? Ты так до «дурки» на своих двоих доедешь.

– Ха! Бери выше. Стать тем, у кого есть власть, – сделала свои выводы Ниночка. – Не хочу быть слабой.

– Ты что, в президенты пойдешь? – иронично уточнила я.

– Нет, конечно, – поморщилась подруга. – В бизнес. Вся власть там, где деньги, – с видом опытного наставника добавила она и даже палец указательный поучительно подняла.

– А счастливой ты быть не хочешь? – поинтересовалась я.

– Деньги – это счастье, Катька! – Нина замолчала и внимательно на меня глянула. – А ты изменилась, – вдруг сказала она задумчиво. – За эти полгода, как в нашей жизни появились Рыло и Водофил, ты изменилась. И мне это даже нравится.

– Ты знаешь, Нин… – решилась и я на откровенность. – У меня никогда не было хобби или того, к чему я бы могла стремиться. Я жила без мыслей о будущем и иллюзиями о великой любви, которая однажды великодушно посетит меня и сделает счастливой, а больше мне ничего и не надо. Как амеба. – Я улыбнулась подруге, которая смотрела на меня странно: то ли сердито, то ли удивленно, но точно без осуждения. Нинка явно пыталась понять смысл моих слов, а оттого молчала и внимательно слушала эту небольшую тираду.

– Но когда появился Антон… Все стало иначе. Я получила любовь, но, как бы странно это ни звучало, поняла, что это не все, что нужно для счастья. – Я грустно улыбнулась. – Когда Антон уехал, я много думала. Очень много. Сначала – о нем, о нас… А потом – о том, каково ему. Как ему все это дается: слава, успех, любовь поклонников. Антон ведь жить без своей музыки не может. Ею, наверное, и живет. И старается ради нее – все эти постоянные репетиции, сборы, концерты… Это все требует больших усилий. – Я вздохнула. А Нинка продолжала внимательно меня слушать. – Я видела Антона – или Кея – только тогда, когда он был свободен, и поскольку он никогда не жаловался, не говорил об этом, мне обманчиво казалось, что вся его жизнь – развлечение, а не труд. Уже только после всего… – Тут я немного запнулась. – После всего, что с нами произошло, после его дурацкой игры, когда я стала бывать на студии, общаться с теми, с кем он работал, видеть сам процесс этой работы, стала понимать, как тяжело он трудится. В первую очередь – над собой. У него кошмарный характер, но я уважаю его как человека. И глядя на него, я стала осознавать, Нина, что хочу…

– Быть достойной его? – перебила меня нетерпеливо подруга.

Я мотнула головой.

– Не совсем так. Быть достойной кого-то – звучит немного унизительно, верно? Быть достойной самой себя – так правильнее. Уважать себя. Ценить. Любить. Знать, что ты что-то хочешь, можешь и стремишься к этому. Как Антон. Знаю, ты терпеть его не можешь, но в этом плане он для меня пример, – я нежно улыбнулась своим собственным воспоминаниям. – Пример того, как человек делает сам себя. Но, знаешь, Нина, я не хочу полностью растворяться в ком-то и не хочу, чтобы растворялись во мне. Жить ради любви – нет, но жить с любовью – мне это нравится.

– Без нее тоже неплохо, – мрачно сказала задумавшаяся Журавль. – А вот без денег… – заклинило ее.

– Можно жить без любви, – легко согласилась я. – Но с ней лучше. Светлее, что ли. Любовь – как фонарь. Освещает ту дорогу, которую мы выбираем. С таким фонарем идти проще и безопаснее. Но иногда она ослепляет, и мы идем, спотыкаясь и сбиваясь с пути – порою прямиком в бездну. Так и с Гектором – у тебя к нему была какая-то совершенно странная искаженная иллюзия любви. Как будто бы этой иллюзией ты защищалась от настоящих чувств. Вытесняла их. Нин, ты иногда такая взрослая, а иногда совсем как ребенок, – улыбнулась я со светлой грустью подруге.

– Что за философские изыски? – поморщилась та. – Любовь, жизненный путь, иллюзии… Что на тебя нашло, Катька?

– Сама не знаю, – поудобнее устроилась я на диване. – Я понимаю тебя в твоем стремлении чего-то добиться. И поддерживаю. Но тебе не надо тонуть в этом. Кто-то растворяется в любви, кто-то – в карьере, кто-то – в детях. Не нужно. Нужно просто жить. Мне бы хотелось, чтобы ты была счастливой, – погладила я ее по волосам. – И с деньгами, и с любовью. Может быть, стоит написать Келле?

– Сбрендила? – дернула плечом Нинка. – Пошел он. Ненавижу.

Она сердито отвернулась. Сама мысль о том, чтобы первой написать ему, ей претила.

– А Гектора ненавидишь?

Журавль склонила голову набок, как будто бы прислушиваясь сама к себе.

– Нет, – пожала она плечами секунд десять спустя. – Странно, но нет. Скорее, презираю как личность. Я не хочу быть тем, на кого можно вот так смотреть, Радова. Я не собираюсь быть ничтожеством ни в чьих глазах. – Снова повело ее не в ту степь. А я обрадовалась.

– Видишь, Келла однозначно вызывает в тебе куда большие эмоции, чем этот козлообразный Гектор, – поучительно произнесла я, но Нинка просто проигнорировала эти слова.

– Не хочу говорить о Рыле. Замолчи, Катя, – только и сказала она, и по ее взгляду я поняла, что мне стоит забыть эту тему. По крайней мере, сейчас.

– Собираем вещи? – спросила я.

– Зачем?

– Раз ты разочаровалась в своих «Лордах», резонно, что на концерт их ты не пойдешь.

Оказывается, я рано радовалась.

– Еще чего, – ухмыльнулась подруга. – Я отвалила столько бабок, чтобы не пойти? Да сейчас. Пойду и буду веселиться, черт побери! Если я разочаровалась в человеке, это не значит, что я разочаровалась в музыке, – жизнерадостно заявила она. – Боже, какая я добрая и мудрая, – захихикала она и от избытка эмоций ущипнула меня за щеку. Естественно – с силой.

Полумер у Журавля не было.

* * *

И на концерте «Красных Лордов» она отрывалась так, будто жила последний день.

Собирались мы бурно. Я, особо не переживая, надела простую черную футболку, джинсы, а сверху накинула куртку. Подруга же к вопросу внешнего вида подошла куда более серьезно. Она, оккупировав гардеробную, перемерила кучу одежды из своего огромного чемодана. И в результате, потратив кучу нервов не только себе, но и мне, остановилась на свободной черной майке с изображением оскалившегося черепа и ультрамодных черных же легинсах с ремнями и шипами на коленках, ткань которых имитировала кожу. К тому же Нинка привезла с собой специальные мелки-тени для волос, и вскоре среди пышных светлых локонов появились розовые, сиреневые и бирюзовые, и смотрелось это, если честно, смело и ярко – самое то для рок-концерта. Броский макияж, напульсники, серебряные тяжелые украшения и ботинки со шнуровкой и на огромной платформе завершали ее женственно-агрессивный образ.

– Ты сама похожа на рок-звезду, – улыбнулась я подруге. Здорово, что ее мечта – побывать на концерт любимой группы исполнилась. Когда мечты исполняются, люди начинают меняться.

– Давай и тебе сделаем? – потянулась ко мне Нинка с хищным видом. Видимо, почувствовала себя стилистом. – Ты идешь на такую крутую тусовку, а оделась, как будто бы в поход собралась.

– Не хочу, – машинально коснулась я кончика волос, собранных в хвост.

– Ты же сказала, что изменилась? – хитро сощурилась эта манипуляторша. – Попробуй что-то новое! И не бойся, Катюха, мелки за раз шампунем смываются. Классная штука! Качество – отпад, волосам не вредит. Почти, – уточнила она.

– Нет уж, спасибо. Да и на темных волосах не будет видно, – запротестовала я, но, правда, без особого энтузиазма – волшебные мелки, за минуты преображающие, манили.

Однако в результате ловких манипуляций Нинки и мои волосы изменили цвет: некоторые тонкие пряди стали нежно-сиреневыми, персиковыми и бирюзовыми – мелки-тени, и правда, оказались качественными. Вдохновившаяся Журавль заплела мне косу – простой «рыбий хвост», но зато разноцветные прядки выделились еще больше.

– Снимай, – велела она после, отмыв руки.

– Что снимать? – не поняла я. Подруга закатила глаза.

– На твоем месте я бы сняла все, но ты для начала сними футболку, я тебе другую дам. Не хочу, чтобы пипл думал, что моя подруга перепутала рок-концерт с библиотекой.

В результате я облачилась в безразмерную длинную Нинкину футболку, на которой белел принт – всемирно известный знак хиппи. К моему удивлению, футболка хоть и была большой, но каким-то образом подчеркивала девичью хрупкость и неплохо смотрелась с зауженными темно-синими джинсами.

– На ноги бы что-нибудь другое, – посмотрела Журавль на мои обычные белые, с синими шнурками, кеды, – но у нас размер размеры разные.

– И так сойдет, – возразила я. В кедах было комфортно.

Зато подруга вручила мне бренчащие украшения: браслеты и серьги, которые я с некоторой опаской надела.

Концерт начинался в семь вечера, с выступления группы «на разогреве», но приехать нужно было раньше. Как объяснила всезнающая Ниночка, то и дело под фейковым аккаунтом тусовавшаяся в группе популярной соцсети, посвященной «Лордам», многие приехали чуть ли не к восьми утра, ожидая встретить музыкантов, хотя запускать на стадион начали только совсем недавно.

Другая же часть поклонников, меньшая, но более стойкая, со вчерашнего дня моталась следом за RL по всему городу, в надежде все-таки столкнуться с кумирами и взять автограф и, честно говоря, кое-кому повезло это сделать. Судя по регулярно выкладываемым фото и отчетам, кое-кому посчастливилось встретить Марса, Феликса и Октавия в нескольких барах и весьма пикантном клубе. Визарда, самого, наверное, странного из Лордов, «поймали» на выставке в частной галерее со славой прибежища современного андеграунда.

– Где? На выставке? – ушам своим не поверила я.

Выставка была персональной – на ней были представлены работы одного квази, как он сам называл себя, художника Спевцова, который писал примерно так же, как и Томас, но при этом с папой они были идейными врагами и терпеть друг друга не могли.

– Это же странный Ви. Он же сумасшедший, – сообщила Нинка, с довольной улыбкой рассматривая в телефоне снимок: высокий темноволосый молодой мужчина с задумчивым лицом на фоне огромной картины без рамки, на которой было изображено нечто вроде космоса ядовито-зеленого цвета. Спевцов обожал тему космоса, а Томас презрительно называл все это «космическими слюнями».

– Если кто-то пошел в стриптиз-клуб и бухал всю ночь – он нормальный. А если кто-то пошел на выставку – сразу сумасшедший, – хмыкнула я.

Этот Визард на музыканта был совсем не похож. Этакий утонченный ценитель искусства.

– Это рок, детка, – щелкнула меня по носу подруга.

– Тогда все вопросы отпадают, – проворчала я.

А Нинка продолжала искать новости. По последним сводкам, «Лорды» фактически в полном составе прибыли на стадион «Биг форум», и в данный момент Гектор лично проводит саундчек. Немногочисленные счастливчики, которые каким-то чудом попали на концертную площадку, могли это наблюдать и радостно делились своими наблюдениями в соцсетях, а также в твиттере, инстаграме и разных блогах. Кое-кому удалось поймать «Лордов» прямо у стадиона и заполучить долгожданные автографы. Только вот до Гектора никто добраться и не смог – то ли охрана после того случая с нападением не подпускала к звезде, то ли он сам не выражал желания общаться с поклонниками. Кое-кто, кстати, критиковал его за это, мол, зазвездился чувак, не хочет общаться с фанами, но подавляющее большинство было уверено – все, что делает их кумир, верно и обсуждениям не подлежит.

А еще некоторые любители тяжелой музыки недоумевали – нигде не могли узреть Кезона. Его видели лишь перед автограф-сессией, а потом он загадочным образом исчез. Кто-то даже распустил слух, что второй солист выступать не будет, и это тотчас породило жаркую интернет-дискуссию. Одни говорили, что Кезон поссорился с Гектором, вторые утверждали: он перепил и не в состоянии выступать, а третьи с жаром доказывали: музыкант и вовсе покинул «Лордов». Правда, как выяснилось позднее, все было куда более прозаично. Кезон попал в пробку и поэтому приехал на концерт несколько позднее остальных участников группы, не участвуя в саундчеке.

Мы, кстати говоря, тоже попали в пробку – подозреваю, что в эту же самую. И хоть времени до начала концерта оставалось еще много, Журавль жутко психовала. Она, шипя разнообразнейшие проклятья и ругательства, то и дело обновляла мобильное приложение с пробками. Правда, на концерт опаздывали не мы одни – судя по комментариям, которые можно было оставлять в приложении на разных участках дороги, к «Лордам» спешили многие.

«Опаздываю на концерт RL, мужики, пропустите, а!» – писал в шутку один.

«Не думал, что доживу до того дня, когда «Лорды» к нам приедут! Кто на концерт?:)» – спрашивал второй.

«А кто-нибудь может забрать хорошенькую и компанейскую девушку и подвезти ее к «Биг форуму»?» – искала попутчика третья.

«Вы чего, концерт уже начался! Опоздали! Гектор вышел на сцену!» – явно троллил четвертый, и в ответ тотчас разгоралась паника, но кто-нибудь обязательно заявлял, что это провокация, и вообще, концерты вовремя не начинают.

«Кто хочет автограф от Кезона? Он ждет вас в черном микроавтобусе: «Мерс», номерные знаки **002*. Подходи и бери!» – зачем-то издевался пятый, давая не только номер автомобиля, но и улицу, по которой микроавтобус двигался в пробках.

«Чтоб вас всех перетыркало – перещемило, любители занять дорогу», – писала с отвращением седьмая, то есть Нинка, оставляя после этого едкий комментарий девушке, ищущей попутчиков.

– Знала бы, три часа назад выехали, – горевала Журавль, совершенно забыв, что три часа назад она носилась по номеру с одеждой в руках и вопила, что ей нечего надеть.

– Не переживай, мы успеем, – успокаивала ее я, в сотый раз повторяя одни и те же слова.

И водитель, словно услышав мои слова, спустя полчаса лихо зарулил с дороги к многоэтажкам – решил объехать часть пробки по дворам. Благодаря этому почти треть плотного затора мы миновали и вскоре выехали к станции метро, неподалеку от которой и находился стадион «Биг форум».

«В черном «Мерсе» реально Кезон!!!» – был последним комментарий, который мы с Ниночкой прочитали в такси.

– Он псих, – констатировала подруга с нездоровым удовольствием. – Наверняка сам ехал и писал. Я избила психа, – добавила она с нервным смешком.

– Как он тебе как человек, а не рок-стар? – решила выяснить я.

– На нем сидеть неудобно, – пожала плечами Журавль. – Костлявый.

Мы оказались на улице, стоя перед «Биг форумом»: огромным, похожим на серо-голубой космический корабль, приземлившийся в одном из районов Москвы. Должного впечатления не так давно построенный стадион, рассчитанный на десятки тысяч зрителей, на меня не произвел: большой, но какой-то безликий, холодный. И не скажешь, что внутри будет горячо! А горячо обязательно будет – столько людей с горящими от предвкушения глазами стоят на подступах к стадиону.

Кто-то стоял в огромной очереди, чтобы быстрее попасть в фан-зону или танцпартер, где уже и так было немало почитателей музыки «Лордов»; кто-то маялся в очереди к палаткам с мерчем; кто-то отчаянно пытался купить билеты с рук; кто-то тащил плакаты, цветы, подарки и обсуждал, на какой композиции будет устроен флешмоб; а кто-то во весь голос пел песни под аккомпанемент гитары, сидя прямо на высоких ступенях.

Около стадиона было очень шумно, и в воздухе витало нетерпеливое ожидание, сродни детскому, какое бывает под Новый год.

Ожидание взрослых детей.

Улыбающихся взрослых детей. Почитающих музыку. Пока еще свободных.

Среди такого количества людей я чувствовала себя не очень комфортно, а вот Нинка была, как рыба в воде. Увидев ребят, горланящих песни, она даже умилилась. Кажется, Журавль всей душой рвалась к этой весьма неформальной компании, словно те были ее братьями по разуму. Однако желание быстрее оказаться на стадионе было сильнее. Концерт должен был начаться через час.

– Келла такой же, как они, – не преминула заметить я, и подруга посмотрела на меня, как на врага народа. Наверное, она бы сказала что-нибудь едкое, однако ее не вовремя пихнули в бок, и она тотчас обругала несчастного, который вместо того, чтобы дать отпор, не только извинился, но даже попытался заигрывать, однако был послан.

Какое-то время мы потратили по поиски входа в свой сектор, держась за руки, чтобы не потеряться. Благодаря билетам в ВИП-ложу, в длинной очереди вместе со всеми нам стоять не пришлось. К тому же нас особо и не досматривала многочисленная суровая охрана, которая вместе с полицейскими следила за порядком. Нас даже обыскивать не стали, а всего лишь вежливо попросили пройти через рамку металлоискателя, который, естественно, стал пищать из-за украшений, а потому пришлось снимать их с себя. После мы получили своеобразные пропуски – тряпичные браслеты золотого цвета. И уже потом, в сопровождении миловидной девушки, двинулись к сектору А9.

Я с любопытством оглядывалась по сторонам. А Нинка злорадствовала над теми, кто торчал в очередях и досматривался куда более сурово, – охрана не без основания полагала, что самые ушлые пронесут фаеры, и, забегая вперед, скажу, что действительно кое-кому это удалось.

Мы зашли в раздевалку для персон из ВИП-ложи, затем добрались до первого ряда своего сектора, который был меньше остальных и отличался более спокойной атмосферой и комфортом. И сцена, большая часть которой была закрыта черным занавесом, была видна более чем отлично, хоть и не находилась перед самым носом.

Нине досталось шестое место, мне – пятое. Только я на свое место села, а она – нет.

– На этом я тебя покину, Катечка, – широко улыбнулась подруга, влюбленными глазами глядя вниз, на фан-зону, которая в отличие от трибун, уже была заполнена на две трети. Самые решительные и безрассудные стояли совсем близко к сцене-подиуму – у металлических заграждений и охраны, и на них напирала толпа сзади. В танц-партере ситуация была куда лучше, но и туда стремился непрекращающийся поток людей.

Мне бы там оказаться очень и очень не хотелось.

– Иди, – махнула рукой я, заранее зная, что так и будет. Не зря же она купила аж три билета. – А я тут посижу. В безопасности.

– Я до последнего не знала, где захочу быть: в ВИПе или фанке, – словно извиняясь, сказала подруга и от души предложила: – Хочешь со мной?

– Нет, спасибо, – отозвалась я мрачно. – Мне еще милы мои целые кости.

– Мне тоже, – хмыкнула Ниночка.

– И как ты проберешься через эту толпу? – полюбопытствовала я. Говорить приходилось громко – из-за шума.

– Для этого есть Веня, – подняла вверх указательный палец блондинка. На губах ее заиграла зловещая улыбка.

– Какой еще Веня? – не поняла я.

– Чувак, через которого я доставала билеты в ВИП-зал. Стремный, как дно болота, но сильный. Настоящая горилла. И друзья такие же. Веня сказал, что в лучшем виде доставит меня на передние ряды фан-зоны, – хихикнула Нинка, а я подумала, что она и без гориллообразного Вени справилась бы, нагло всех распихав.

Журавль убежала, напоследок велев после концерта забрать и ее вещи из гардероба и условившись о месте встрече, а я, не особо расстроившись, продолжала с интересом оглядываться по сторонам, наблюдая, как трибуны постепенно заполняются. И ожидание перерастает в неистовое томление.

Если сам «Биг форум» мне не очень приглянулся, то масштабность любви к «Красным Лордам» просто поразила. Наверное, лишь очутившись внутри огромного строения, набитого шумной толпой, окунувшись в рваную, безбашенную энергетику, царившую всюду, я и смогла по достоинству оценить любовь поклонников к творчеству RL. Людей было много, очень много, и я, не бывавшая никогда на столь масштабных мероприятиях, только диву давалась. Народ приходил большими компаниями, парами и даже по одному, и с каждой минутой свободных мест становилось все меньше и меньше. Вскоре казалось, яблоку негде упасть. ВИП-ложа тоже постепенно заполнилась, правда, тут публика отличалась от той, что была внизу и на трибунах: неподалеку от меня с важными лицами сидели те, кого Нинка с презрением называла мажорами. Они пили прохладительные напитки и ели канапе, изредка поглядывая на свободное сиденье рядом со мной, решив, наверное, что я выкупила сразу два места, дабы никто не мешал мне наслаждаться музыкой.

Слева от меня сидела девушка, по внешнему виду которой я бы и не подумала, что она любит подобную музыку, однако глаза ее горели восторгом. Справа расположился высокий худой парень, похожий на эльфа: изящный, меланхоличный, с длинными светлыми волосами и такими же бровями и ресницами. Отчего-то он привлек мое внимание. Сначала молодой человек разговаривал с кем-то по телефону, все время переспрашивая собеседника из-за шума, а потом повернулся к своему приятелю и доложил скучающим голосом:

– Игорь, Дэн сказал, что все о'кей. Он будет внизу. Черри и Ли – в фан-зоне. После концерта встретимся согласно плану.

– Кир обрадуется, – потер Игорь руки в предвкушении. – Наверняка обиделся, что кроме Дэна никто не приехал, а тут мы. Люблю сюрпризы, – усмехнулся он.

Ответ эльфа потонул в реве – внизу стали хором петь.

В семь на сцену вышла группа «для разогрева», исполняющая нечто весьма тяжелое, однако более всего меня удивило, что одной из участниц ее была девушка. Она лихо играла на гитаре и исполняла партии высоким ангельским голосом – едва ли не оперным, который контрастировал с рычанием солиста. Публика приняла группу благосклонно. Но к концу «разогрева» многие начали откровенно скучать.

Затем на сцене появились какие-то люди в спецовках, которые готовили открытую часть сцены к выходу группы. Продолжалось это около получаса. «Лорды» задерживались, заставляя поклонников изнывать от нетерпения.

А после вдруг везде погас свет. Стадион погрузился в темноту. И зал взволнованно замер, смекнув, что сейчас и начнется рок-шоу.

Сердца отсчитывали секунды.

И даже мне стало любопытно – что же будет?

Три.

Две.

Последняя секунда.

* * *

Кезон подъехал к «Биг форуму» тогда, когда саундчек уже завершился, но в стадион еще не запускали. Вместе с ним из массивного черного микроавтобуса компании «Мерседес» вышли двое молодых людей. Первым был парень лет двадцати с глуповатой, но счастливой улыбкой на лице – один из тех, кто скуки ради просматривал в пробке мобильное приложение с ситуацией на дорогах и читал комментарии. Он совершенно случайно увидел «Мерс» с теми самыми номерами, вышел из своего автобуса и заглянул в салон. Молодой человек надеялся, что в тачке – фанаты «Лордов», которые приютят его и довезут до стадиона. Однако каковым же было его удивление, когда вместо фанов, он действительно увидел Кезона. Тот рассмеялся и поманил его в салон, коротко кинув на английском:

– Давай сюда.

Всю оставшуюся дорогу молодой человек ехал, сидя напротив своего кумира и не веря в происходящее. Кезон оставил ему автограф, сделал несколько крутых селфи и даже подарил свою кепку. Больше в салон микроавтобуса никто не заглядывал. Не поверили. И такой шанс упустили.

Вторым спутником Кезона был высокий темноволосый обладатель веселых синих глаз, очаровательной обезоруживающей улыбки, от которой на щеках появлялись ямочки. Его лицо находили правильным и красивым многие девушки.

Этот красивый синеглазный парень буквально пару часов назад прилетел в Москву и теперь с искренним интересом наблюдал, как на Кезона набросилась толпа караулящих на стоянке фанатов, требующих фото и автографы. Охрана попыталась оградить музыканта от столь ярого внимания поклонников, но тот махнул рукой, словно бы давая отбой, и минут десять провел с теми, кто ценил его творчество. Синеглазый даже побыл фотографом, и многие девчонки обращали на него внимание, хоть и не понимали, кем он приходится Лорду. Сошлись во мнении, что это один из команды организаторов концерта.

– Ненавижу с тобой появляться на людях, Дэн, – веселясь, проговорил Кезон, когда они оказались в спасительных стенах «Биг форума». – Звезда я, а все внимание – тебе. Где справедливость?

– Ты еще зажжешь, звезда, – хлопнул его по плечу Дэн.

– Только понял? – хмыкнул Кезон. – Нашей дружбе хрен знает, сколько лет, а это всего лишь второй концерт, на котором ты побываешь.

– Мысленно я всегда с тобой, Кир, – шутливо коснулся двумя пальцами виска Дэн. – На всех концертах.

– А я ведь говорил, что буду собирать стадионы, – вдруг сказал его друг.

– А я верил в тебя, дружище, – уже вполне серьезно произнес Дэн.

– Только ты, – констатировал Кирилл, и в глазах его появилась то ли злость, то ли обида – застарелая, как застиранное пятно на любимой футболке, но музыкант тотчас пришел в себя, тряхнул волосами, отгоняя ненужные воспоминания, и заявил:

– Время поджимает. Увидимся после концерта, Смерч. Поедем на вечеринку. Потусим. С нами часто ездят классные девочки, – добавил Кезон лукаво.

Среди поклонниц было немало красоток, которые приглашались после концертов на закрытую вечеринку. А среди них было немало желающих разделить одиночество того или иного участника «Красных лордов».

– О'кей, – кивнул его синеглазый друг. – Но с девчонками, даже с красивыми, я могу пообщаться и дома. Я приехал только из-за тебя, Кир.

– Рад быть в твоих глазах лучше любой девчонки, – усмехнулся по-доброму Кезон, чувствуя, как в очередной раз вибрирует телефон в кармане. – Ладно, я в гримерку, чувак. Гоу со мной? – в который раз предложил он.

Но Смерч отказался. Не хотел мешать другу.

– Тогда тебя проводят в супер-ВИП, – подмигнул другу Кезон.

– Супер-ВИП? – поднял темную бровь Смерч. – What it is?

– Место между фанкой и сценой. Где секьюрити и техника. Но там звук из-за порталов не самый лучший, как по мне.

– Переживу. Зато твоя рожа близко будет.

– И извини, придется постоять. Ножки не откажут? – ухмыльнулся Кезон. – Или тебе никто не в силах отказать, а, Дэнка? Может, со мной в гримерку? – в который раз предложил он.

– Топай уже, – подтолкнул его Денис.

Почти сразу Кезон встретил тур-менеджера, который был в панике – случились какие-то накладки, без которых не обходился ни один концерт, и сейчас главной накладкой была пропажа одного из музыкантов, то есть, собственно, Кезона.

– Я же здесь, не истери, – посоветовал он с улыбочкой тур-менеджеру, который утверждал, что за время последнего гастрольного тура в поддержку нового альбома «Мертвое сияние» поседел на две трети.

– Скажи это Гектору, – с нервной усмешкой отвечал мужчина, вытирая лоб платком.

– Зол? – вздохнул Кезон.

– В ярости, – подтвердил тур-менеджер.

Закатив глаза – все, что касалось музыки, Геката воспринимал близко к сердцу и мог от души врезать, Кезон направился к гримерной. По пути ему встретились несколько работников стадиона, и пришлось останавливаться и расписываться в турбуке, которые те успели где-то достать.

– А вживую он обычный, – сказал в спину один из них.

– Но классный, – не согласился второй. – В такие моменты я понимаю, что работаю в том месте.

Они не знали, что Кирилл отлично их понимает.

До места он добрался быстро. В грим-уборную, состоящую из двух огромных комнат без окон, он вошел с постепенно нарастающим чувством предвкушения, апогей которого настанет, как только он коснется струн гитары. Страх выступать перед публикой давно прошел, зато Кезон стал зависим от сцены – это был его личный наркотик.

В гримерную «Лордов» могли заходить только сами они и ограниченный круг лиц; для стаффа было выделено другое помещение. Согласно райдеру гримерка должна была соответствовать ряду требований. Помимо алкоголя определенных количества и марок, конкретной еды и воды, температуры воздуха и влажности, баллонов с кислородом и обязательно черных полотенец, она должна была иметь темные стены.

Вишенкой на торте требований была фотография Тэдда из Purple eyes, отредактированная на фотошопе так, чтобы казалось, что Тэдди стоит на коленях перед Лордами – маленькая месть старому врагу и одновременно проверка для оргов: читают ли они райдер. А еще на столе должны были быть: мармеладки в форме зверюшек – для Марса, клубничное молоко – для Феликса, традиционные норвежские десерты – для Гектора, коврик для медитации, аромасвечи и масла – для Визарда, игровая приставка для Октавия и «прекрасная массажистка» – для Кезона.

Такой райдер, правда, был заявлен не потому, что музыканты «зажрались», а скорее потому, что звезды априори должны чудить – быть значимыми и уникальными. А прочие, например, организаторы, должны предоставлять соответствующие условия.

– Кто явился! – радостно закричал Марс, стоящий с гитарой наперевес, не забыв добавить пару смачных выражений. Рядом с ним находились Октавий – без маски! – и Гектор: они втроем выясняли что-то насчет звучания. Визард и Феликс с бокалами вина – ничего крепче по непреложному сухому закону перед концертом было нельзя, сидели на кожаном диване и о чем-то спорили со звукорежиссером, который, как и многочисленная аппаратура, привозился самими музыкантами. Помощник тур-менеджера носился по комнате с телефоном в руках, решая какие-то очередные проблемы, следом за ним бегал хороший друг «Лордов» и по совместительству главный по спецэффектам и освещению на концерте. У них явно возникла какая-то очередная накладка, которая решалась в последние минуты.

Гектор смерил Кезона тяжелым взглядом, который не сулил ничего хорошего. Октавий и Марс отошли подальше.

– Где был? – спокойно спросил фронтмен.

– Пробка, – коротко отвечал Кезон, который терпеть не мог оправдываться. Марс за спиной понимающе хмыкнул.

– Я тебе говорил, чтобы ты относился к этому серьезнее? – спросил тихо, но с угрозой Гектор.

– Все в порядке, я же тут, – широко улыбнулся Кезон.

Его улыбка на лидера RL не действовала.

– Налажаешь на выступлении – уйдешь из группы. – В голосе фронтмена звучала угроза.

– Как банально, – рассмеялся Кезон.

– Банальщина – левая рука дьявола, – наставительно заметил Гектор, который, видимо, пребывал в хорошем настроении, потому что не стал устраивать показательной расправы. По крайней мере, сразу.

– А правая? – спокойно поинтересовался Кезон.

– А правая – глупость.

– Тогда куда гордыню?

– Гордыня – кровь.

– А плоть тогда что? – не успокаивался Кезон.

– Ярость, мать твою, – прорычал вдруг Гектор, который еще несколько секунд назад был спокойным, и набросился на него.

Их, однако, тотчас расцепили – подобные стычки между музыкантами были не в новинку. Не в новинку было и то, что через час никто и не вспоминал о случившемся. Даже не вовремя зашедший в гримерную тур-менеджер, который, увидев, что его подопечные решили подраться, одной рукой схватился за сердце, а второй – за край футболки Гектора.

Распевка, накладывание грима, сценические костюмы, фанатка, ворвавшаяся в гримерку и едва не увидевшая Октавия без его драгоценной маски, споры и смех между делом – все это заняло уйму времени, но Кириллу, как и всегда, показалось мгновением.

Время неслось как по накатанной. Он только приехал, а уже скоро выходить на сцену.

– Как там прошло твое свидание с девочкой-блонди? – поинтересовался незадолго до начала концерта Кезон, лениво потянувшись. В зеркале напротив он сам себе сейчас напоминал чудовище с белым лицом и черными провалами глаз. И ему нравился свой образ. – Я случайно встретил ее. Малышка была в ярости.

Гектор поднял голову. Он выглядел задумавшимся, а в глазах его было непонимание.

– Пташка, с которой ты обедал сегодня, – подсказал ему Кезон.

– Гребаный ангелок? – хмыкнул Гектор, вспомнив Нину. – Хорошенькая, раза на два или на три. Жаль, хотела меня, а не музыку.

– Между прочим, чувак, она, и правда, любит нашу музыку, – отозвался задумчиво Кезон, касаясь пальцами корпуса гитары «тейлор», там, где находилось аэрографическое изображение паука с ангельскими крыльями.

– Я должен покаяться, что обидел ее? – мягким голосом осведомился Гектор. – Побудешь моим святым отцом?

– Зачем? – пожал плечами Кезон. – Но ты можешь, черт подери, быть вежливее с поклонниками? Раздай автографы, сделай пару фото. Порадуй людей.

– Не хочу, – ровным тоном ответил солист «Красных Лордов».

Спорить с ним не имело смысла. Упрямство было его коньком.

Музыкантам объявили, что до выхода на сцену – десять минут.

– Все вон, – сказал Гектор совершенно обыденным тоном, и народ переместился во вторую комнату грим-уборной – все так же обыденно подчинились, зная, что у фронтмена перед каждым концертом есть свой небольшой своеобразный ритуал: уединение.

Марс, правда, называл это заскоком.

В начале музыкальной карьеры, когда гримерка была одна на тучу групп – душная, прокуренная, грязная, заставленная бутылками с второсортным алкоголем, Гектор мог уйти в туалет или посидеть в тачке или даже на улице. Сейчас же положение музыканта было иным, и он мог ставить любые условия.

Гектор откинулся на спинку кресла. И на несколько минут закрыл глаза, сидя в полной неподвижности – казалось даже, что он почти не дышит.

После он вдруг вытащил из кармана кожаных штанов со шнуровкой дешевый медальон, раскрыл его и обменялся взглядами с выцветшим изображением девушки, спрятанным в нем.

Он что-то сказал ей беззвучно на родном языке. А затем резко встал, спрятал медальон и отправился к остальным.

Сцена звала.

Ее пульс был слишком громким.

* * *

Стадион погрузился в темноту, но кое-где вспыхивали огни: экраны телефонов, зажигалки, фонари. Люди не растерялись и начали хлопать и скандировать название группы. Изредка кто-то орал имя одного из музыкантов или просто какие-то слова, и толпа подхватывала его вопль.

Однако «Лорды» все не появлялись и не появлялись, освещение не включалось, и зрители заволновались. И даже мне стало интересно, что происходит. В какой-то момент мелькнула даже мысль, что это накладка и что-то случилось с освещением, но тут темноту начали рассекать рубиновые лучи. Полотно, закрывающее сцену, осветилось изнутри, на его фоне стала видна огромная тень, отбрасываемая человеком, стоящим по ту сторону сцены.

Зрители в который раз закричали, но вынуждены были единым порывом замолчать, прислушиваясь к раздавшемуся негромкому пению. Мужской голос был красив: бархатистый, чистый, окутанный романтическим флером – такими голосами поют песни возлюбленным, гладя по волосам. Мотив был незамысловатым, но приятным и мелодичным.

Громкость пения постепенно нарастала. Высокий потолок стадиона стал ночным небом. Наверху зажглись звезды.

Глаза у слушателей «Красных Лордов», как я подозреваю, становились все больше. Они хотели слышать не ту музыку.

Спев немного о вечной любви, одиночестве и надежде – я не особо разобрала слова на английском, голос затих, и теперь слышно было биение чьего-то огромного сердца, к которому присоединились нежные звуки клавесина и звонких, как весенняя капель, колокольчиков. Получилась этакая успокаивающая, простая, но запоминающаяся мелодия. Под такую впору вертеться изящной балерине в музыкальной шкатулке.

Неужели так должен начинаться рок-концерт? У «На краю» все совсем иначе: куда громче и ярче, динамичнее и эффектнее.

Мужчина в полной темноте продолжал петь.

И в какой-то момент, когда я совсем уже не ожидала ничего необычного, голос его вдруг дрогнул, и отовсюду послышалось совершенно омерзительное хихиканье, такое, что у меня по рукам мурашки побежали. Зажглись крохотные алые огни, создающие эффект того, что стадион окружили тысячи летающих красноглазых тварей. Зашуршали крылья. Оскалились звезды. Со стороны сцены пополз тяжелый багряный туман.

– Не отдавай меня! – закричал на английском мужчина так пронзительно, что я вздрогнула. И в ответ раздался лишь громогласный неприятный хохот и снова крики. И после вновь наступила пугающая тишина. Зал опять потонул в густой темноте, замер, застыл, как изваяние, и вдруг резко все изменилось. В одну секунду.

Занавес упал.

Сцена осветилась огнями.

Взорвались, ослепляя, тонны света.

Столпы дыма и пламени устремились вверх. И миллионы искр полетели во все стороны.

Тягучий гул разнесся по стадиону, взрывом ударили барабаны, мощно заревели басы, и тело насквозь прошила вибрация. Яростная музыка «Красных Лордов» бесцеремонно вторглась в души своих поклонников. И те заорали так неистово, приветствуя, наконец, своих кумиров, что я едва не оглохла. Эта была настоящая атака на глаза и уши, кошмарный контраст с той самой звездной темнотой и чувственным пением, который ударял по натянутым нервам.

Пятеро музыкантов, одетых в темные длинные плащи с капюшонами на головах, продолжали свой демонический концерт, не обращая внимания ни на оглушительный рев поклонников, ни на спецэффекты, хотя мне казалось – еще чуть-чуть, и искры подожгут экстравагантные одеяния «Лордов». Пожар буйствовал и на огромных экранах, и на его фоне чернел логотип группы – летучая мышь с ухмыляющимся рогатым черепом вместо головы.

Не хватало только Гектора – солиста. Но едва я подумала об этом, как сцену озарил новый сноп сияющего света, взорвавшийся с оглушительным шумом, и откуда-то снизу начала медленно подниматься платформа с огромным кованым троном, увенчанным головой дракона, из оскаленной пасти которого вырывалось пламя. На троне, закинув ногу на ногу, сидел человек в алой сияющей короне, надетой прямо поверх капюшона, закрывающего лицо. Около его ног в манящих позах расположились две девушки в откровенных нарядах из латекса. Рядом лежал Гектор – белая одежда его была пропитана кровью, кровь же была под ногами человека в капюшоне. Фронтмен не шевелился, а его застекленевшие глаза смотрели в бездонный потолок. Все это операторы транслировали на все тех же огромных мониторах, поэтому видно было более чем хорошо. Я поежилась. Зрители, правда, отчего-то очень обрадовались.

Платформа полностью поднялась под рев музыки и толпы, человек сбросил с себя корону, стянул капюшон, и… это тоже оказался Гектор. Как оказалось позднее – Гектор в белых одеждах был восковым. Этакий символ расправы над светлой стороной души.

Одна из девушек лизнула алую лужу и, видимо, распробовав кровь на вкус, окунула в нее руку и размазала по бледному лицу солиста «Лордов». За столь своеобразный грим она удосужилась короткого будоражащего поцелуя. Кстати говоря, на какой-то из песен обе дамы стали жертвами некому темному, по всей видимости, божеству, роль которого весьма талантливо исполнил Кезон.

– Прости, я не смог сдержаться, – произнес Гектор с усмешкой, глянув на своего воскового двойника, и пнул его ногой, а затем ловко соскочил на сцену. И толпа восторженно взревела, словно поняв, о чем речь. Конечно, в ВИП-зоне все было куда более сдержанно, хотя девушка в соседнем ряду плакала, закрыв лицо руками.

– Я не верю! – расслышала я ее крик. – Гектор! Не верю!

Группа начала играть первую композицию, которая, если я верно разобрала слова, так и называлась: «Прости, я не смог сдержаться». Суть песни была проста – некто не сдержанный крайне сильно хотел, чтобы любимая девушка обратила на него внимание, а после и вовсе возжелал, чтобы думала только о нем, и отправил на тот свет всех тех, кто мог занять ее мысли.

Ради интереса, пока все орали, вздымая руки кверху, я даже нашла в Интернете вольный перевод этой песни, который звучал примерно так:

Прости, я не смог сдержаться,

Искушение было столь велико.

Прости я не смог сдержаться,

Мне не хватило на это сил.

Прости, я не смог…

Я хотел, чтобы твои мысли

Были лишь обо мне.

Ну, и все в таком духе.

Остальные композиции «Лордов» были примерно в одном и том же стиле: тяжелая мрачная музыка, с изюминкой в виде скрипки или синтезатора.

Музыка ярости и боли.

Черная музыка.

Но ведь ночь помогает нам полюбить день, верно?

К третьей песне то ли качество звучания стало лучше, то ли я просто привыкла к этой вакханалии звука и света, но даже почти втянулась в происходящее. Единственное, я лишь переживала за Нинку, которую потянуло в фан-зону – а там творилось просто какое-то безумие! На сцене, впрочем, тоже не отставали. Теперь это были совсем не те люди, которых мы видели на закрытой автограф-сессии. И люди ли это были? И вроде бы я недавно болтала с этим странным Кезоном, а теперь не узнавала его.

Пел Гектор очень даже неплохо, умело погружая голос в юные и не очень головы поклонников. Вокал его был своеобразный, насыщенный, с хрипотцой, изредка перерастающий в рык. И время от времени он дополнялся вокалом Кезона: более звонким и мягким, но с этакой соблазнительной чертовщинкой, с которой удобно пробираться в чужие головы, чтобы сеять там раздор.

Остальные музыканты играли слаженно, гитаристы часто меняли инструменты – сразу видно: профессионалы. При этом они, скинув плащи с капюшонами и оставшись в сумасшедших костюмах с прорезями, ремнями и повязками, без устали умудрялись перемещаться по сцене, махать головами, прыгать, кричать что-то, подбадривая толпу.

Шоу было ярким, с огромным количеством спецэффектов. Зрители тонули в дыме, на их головы падало конфетти, в глазах отражались огни вздымающихся на сцене многометровых столпов огня. Сверкающие лазеры и голографические проекции рассекали воздух. На огромных экранах транслировались то устрашающие видеоряды, то сцена, то сами зрители. Присутствовала этакая своеобразная театрализация. Кезон, сольно исполняя одну из песен, поднимался в воздух. Гектор несколько раз менял сценические наряды, радуя поклонников то изящным образом викторианского убийцы, то кровожадного сумасшедшего, то ненормального кукловода. А на одной из последних песен с «Лордами» вообще выступил небольшой хор в туниках и тогах, и тут явно прослеживалась какая-то связь с древнегреческими трагедиями. Хор торжественно пел, а Гектор в это время увлеченно кружил около одной из девушек с ножом в руках.

Лирика тоже присутствовала, как ни странно. Одну из песен – рок-балладу исполнял только Гектор. Признаюсь в который раз, я никогда не была ценителем подобной музыки, однако эту песню оценила по достоинству: то ли была виновата особая энергетика зала, то ли вживую голос Гектора обладал удивительной способностью завораживать.

Ту песню он исполнял так лирично и проникновенно, что я даже захотела узнать, о чем она, и пока десятки тысяч огней освещали зал – об этом флешмобе заранее договаривались через группы в соцсетях! – я спешно полезла в телефон, вновь пытаясь в мобильном Интернете найти перевод. Он оказался довольно странным:

Что-то ярко сверкнуло в небе.

Но не молния и не вспышка,

То душа моя – я уверен, –

Промелькнула и унеслась.

То душа с голубыми глазами,

Водопады в ней слез искрятся.

Сожаление – без надежды,

В вечной ярости фьорд ревет.

У меня сейчас теплое тело.

Но хоть как ни терзай плоть – нет боли.

Да и разум еще не покинул.

Как же так – я живой без души?

Разве может ли быть такое?

Дай ответ, грозовое небо.

Не солги, расскажи, как может

На двоих быть одна душа?

На единственной, наверное, песне, которую я знала – «Архитекторе», зал достиг своего апогея. Со своих мест вскочили трибуны и даже те, кто сидел в ВИП-зоне, не смог удержаться на ногах. И Гектора с Кезоном было слышно очень плохо – им подпевал весь зал.

Глядя на все это невероятное безумство, я вдруг подумала, что однажды у Антона все будет так же – и такие же толпы фанатов по всему миру, и вершины хит-парадов, и – главное! – уверенность в том, что он все делает правильно.

А я? Где буду я?

Я буду с ним.

В эти минуты я была уверена в нем. И в себе.

Концерт закончился. Музыканты отыграли почти два часа, но их вызывали на бис, и они исполнили еще одну песню – судя по тому, как взревел вновь зал, очередной хит.

Музыка и шоу были качественными, но, глядя на то, как бросают музыканты в восторженную толпу медиаторы и барабанные палочки, и неистовая толпа пытается поймать их, я точно поняла, что все дело в мощной энергетике, исходящей со сцены. Она пронзала насквозь, как стрелы, и многие кричали от восторга, не в силах сдерживать эмоции. Как потом писали в Интернете, это было незабываемое выступление.

С Ниной я встретилась далеко не сразу после того, как концерт завершился. После того, как группа покинула сцену, вся эта многотысячная толпа ломанулась к выходам. Зрителям из ВИП-зоны в этом плане было куда проще, и мы быстрее всех оказались на улице, однако мне все равно пришлось ждать Нинку минут сорок, не меньше, пока она, несколько потрепанная, но довольная, не появилась рядом со мной. Подруга без слов вытащила у меня из сумки бутылочку с водой и стала жадно пить.

Намаялась, должно быть, бедняжка, на концерте.

Столько прыгать, орать и размахивать руками – там не только пить захочешь.

– Как концерт? – улыбнулась я подруге, которая спешно забрала у меня куртку и накинула на плечи.

– В фанке была мясорубка! Я в восторге! – с горящими глазами сообщила Ниночка. И, судя по всему, мясорубка ей пришлась весьма по вкусу. – Так, Катюха, – зорко огляделась подруга по сторонам. – Нам надо делать ноги.

– Куда? Метро закрыто вроде бы. Нам бы такси вызвать.

– Тут сейчас все такси вызывать начнут. И фиг уедем, – возразила Журавль. Она, явно уже имея какой-то план, схватила меня за руку и уверенно повела за собой, ориентируясь по одной только ей известным указателям и так же уверенно распихивая людей. Выглядела она сейчас как настоящая рокерша – этакий женский вариант Келлы.

Мы добрались до переполненной стоянки, когда кто-то тоскливо заорал вслед:

– Ниночка! Ты куда?!

Мы оглянулись и узрели в толпе высокого мощного двухметрового парня с бородкой и пивным животиком, который обтягивала кожаная косуха. Наверное, это и был тот самый Веня. И на принца он никак не тянул.

Скорее, на экскаватор дворца для принца.

Зато хмурился сердито. И смотрел на Нинку осуждающе.

– Горилла, – прошипела сквозь зубы подруга. Лицо ее перекосилось от отвращения. Видимо, с Веней тесный физический контакт, коий на концертах – дело неизбежное, блондинке совсем не понравился.

– Ты от него что, убежала? – поинтересовалась я.

– Ага. Я же ему свидание должна и все такое. Ар-р-р, это проклятье. На меня западают только уроды, – посетовала она и скомандовала, видя, что таран по имени Веня приближается к нам. Побежали!

Журавль нагло отпихнула какого-то юношу и пустилась вперед, не отпуская при этом мою руку. Хоть я была в кедах, а подруга – в ботинках на платформе, бежала она куда быстрее, подгоняемая явным нежеланием остаться наедине с новым ухажером. А тот, между прочим, несмотря на габариты, двигался очень быстро и орал зычно:

– Нина! Нина, постой! Остановись, я сказал!

– Иди ты! – с задором выкрикивала та, вприпрыжку несясь к каким-то полутемным проулкам с фонарем-калекой.

– Что мы тут забыли? – ловя ртом воздух и чувствуя, как начинает колоть в боку, спросила я.

– Помойка, – только и кинула коротко подруга, зорко осматривая проулок. Один из автомобилей вдруг подал признаки жизни – мигнул нам фарой, и мы на последнем издыхании бросились к нему, пулей залетев в салон.

– Поехали! – залихватски скомандовала Нинка, и Матвей, сидящий на водительском сиденье, ничего не говоря, газанул.

Веня, которому до нас оставалось метров пять, грозил мощным кулаком и извергал тонны брани. Нинка прильнула к окну и скорчила бедному Вене рожу.

– Это кто? – поинтересовался Матвей.

Как я выяснила несколько позднее, расчетливая Ниночка сразу поняла, что добраться до отеля будет проблематично и договорилась со своим «парнем», чтобы тот забрал нас после концерта. Как она его на это уговорила – ума не приложу.

– Человек, если ты в шары долбишься и не видишь, – нахально отвечала ему Журавль, расслабившись.

Я, чувствуя себя неловко из-за очередных слов подруги, попыталась разъяснить Матвею ситуацию. Что, мол, очередной ненормальный поклонник.

– Не оправдывайся, – одернула меня Нинка. Матвей, кажется, улыбнулся, глядя вперед, на ярко освещенные московские улицы, по которым и ночью неслось куда-то множество автомобилей.

– В среду, на ужине с моими друзьями, будь добра, выгляди иначе, – ровным голосом произнес молодой человек.

– А сейчас я как выгляжу? – наклонилась вперед, поближе к водительскому креслу Ниночка.

– Безвкусно. Дешево. Вульгарно, – попытался припечатать ее Матвей, но она, вместо того, чтобы начать огрызаться, нагнулась еще ближе и положила ладони парню на плечи и ласково провела по ним.

– Если хочешь нежности, поехали ко мне в отель, – откликнулся водитель.

– Милый, будешь хамить, – нежно произнесла Нина. – Задушу! – тут Журавль ненадолго сжала его шею. Видимо, с силой. Потому что от неожиданности Матвей едва не выпустил руль.

– Ты ненормальная! – воскликнул он.

– Еще какая, – подтвердила с мерзкой улыбочкой Ниночка. – Хочешь жить без проблем – не распускай язык.

До отеля, у которого, слава богу, никого из фанатов пока не было, мы добрались молча и, видимо, Матвей жалел, что согласился подвезти нас посреди ночи. Попрощался он только лишь со мной, но когда я обернулась, то увидела, как странно Матвей смотрит вслед Нине: с задумчивой жадностью. Оценивая.

Все-таки он неравнодушен к Журавлю. Но говорить ей об этом я не стала.

В номере, приняв душ и переодевшись, мы с подругой расположились в гостиной, с ногами усевшись на диван. Мелки смылись, однако волосы после них, мягко говоря, были не очень – казались сухими на ощупь. И пришлось наносить друг другу на головы специальное масло, которое не нужно было смывать. Нинка сидела сзади, перебирая мои пряди, и увлеченно рассказывала о своих ощущениях на концерте:

– Это было супер, – говорила она восхищенно. – Даже несмотря на то, что солист «Лордов» – оживший отход. Но поет он все же потрясно. Хоть душонка-то поганая, а выкладывается на концертах, – вынуждена была признать подруга. – Не зря в сети на англоязычных форумах говорили, что у «Лордов» одни из лучших концерты. Божьи одуванчики! – воскликнула вдруг она. – Я до сих пор не могу поверить, что была на этом концерте! И у меня есть автографы, – расхохоталась Журавль счастливо.

От эмоций она казалось пьяной.

Навосхищавшись вдоволь, Нинка продолжила рассказ:

– Народу в фанку набилось, как грешников перед воротами рая. Смотри! – приподняла она длинную свободную майку, продемонстрировав на бедрах пару синяков. Я изумленно ахнула.

– Это я получила, когда толпа сзади напирать стала, – похвасталась подруга. – Я же стояла почти у самой сцены – спасибо Горилле и его дружкам. Подари им, Боже, алконавтам, по бутылке пива или даже по две, – смиренно добавила она, соединив ладони, как при молитве.

– То есть тебе было все здорово видно? – полюбопытствовала я.

– Более чем. К тому же Горилла вовремя отодвинул одного высокого перца, стоящего передо мной. Но хорошо, что я стояла не у самого ограждения. Эти идиоты, – Журавль фыркнула, – проломили его своими дубовыми телами. Одна девка ребро сломала – ее уводила охрана. А еще одна, – тут Ниночка не сдержала злорадного смеха и чуть сильнее, чем нужно, потянула меня за прядь, – поймала палочки Октавия и в обморок рухнула. От счастья. Вообще-то поймать их хотела я, но эта тупая стерва меня оттолкнула. Я ее, конечно, пнула под зад в ответ, но тут она шары прикрыла и чуть ли не на меня полетела. Горилла спас от расплющивания. – Видно было, что Нинку переполняют эмоции, которыми ей очень хотелось поделиться. И она продолжила: – С фанки, наверное, с десяток обморочных клуш вытащили. И куда только лезут, дохлые?

– Ужас, – покачала головой я.

– Не дергайся, – осадила меня Журавль, продолжая наносить на мои волосы масло. – Было настоящее пекло. Пить хотелось ужасно, а воды ни у кого не было. Потом уже охрана стала передавать бутылки.

Мы долго сидели в гостиной. Нинка, вытащившая из бара шампанское, делилась впечатлениями, а я в основном слушала, изредка переписываясь с Антоном. Он между делом поинтересовался, была ли я на концерте, и спросил, понравилось ли мне. Я честно ответила, что было интересно. И добавила:

«Но, знаешь, Антон, я думаю, вскоре «На краю» будет делать шоу, которые будут еще круче!:)»

На это сообщение он долго не отвечал – был занят на репетиции.

В какой-то момент Нинка замолчала и с бокалом шампанского двинулась на балкон, не озаботившись о верхней одежде. И минут десять стояла там, на холоде. Пришлось идти следом за ней.

– Ты в порядке? – спросила я Нинку, заметив вдруг, как в темноте блестят ее глаза. Все-таки сегодняшний день стал для нее своего рода переломом.

– В порядке, – сказала подруга чуть хриплым голосом: то ли от ледяного шампанского, то ли от того, что замерзла. А, может быть, была и другая причина. – Сегодня я прощалась, – неожиданно добавила она.

– С «Лордами»? – потянула я ее за руку обратно в теплый номер.

Журавль посмотрела на меня и улыбнулась грустно.

– С детством. Я ведь знала, что так и будет, но когда внутри меня что-то щелкает – я сама себя не могу остановить, – призналась подруга, и ее слова сейчас были, наверное, одними из самых откровенных – даже со мной. – Концерт был улетным, да, Катюха? – она подняла почти пустой бокал и отсалютовала им.

– Улетным-улетным, – поторопилась согласиться с ней я и утащила в номер.

«Спасибо, что веришь в меня. Я бы хотел, чтобы ты верила и мне», – пришло сообщение от Антона.

Я вздохнула. Вера – левая рука любви.

«Мне пора идти спать:) Доброй ночи, Антон. Я тебя люблю».

«Доброй, Катя. Ждать осталось недолго. Люблю», – получила его сообщение я, когда переступила порог темной спальни.

И он сдержал слово.

А Нинка недолго пребывала в минорном настроении. То, как я полила ее и Кезона из вазы, подруга не забыла и отомстила. Пока я, чистя зубы, переписывалась с Антоном, она налила в мою кровать воды и выключила в спальне свет, притворившись спящей. Я подвоха не заметила и с воплем вылетела из холодной мокрой постели. А подруга хохотала, как чокнутая.

* * *

Покинуть здание стадиона оказалось не так-то просто и самим виновникам торжества – шестерым участникам «Красных Лордов». Пока они были в грим-уборной, переодеваясь и приходя в себя после концерта, на котором каждый из них выложился на сто процентов, фанаты обступили все выходы, ожидая встретить кумиров. Кто-то неистово хотел автографы, кто-то – дотронуться до музыкантов, сделать фото, а кто-то просто мечтал увидеть вблизи тех, чьи песни стали чем-то большим, чем просто музыка.

Парни давно привыкли к подобным ситуациям, и если раньше им нравилось такое бурное внимание со стороны фанатов к их персонам, то сейчас они считали это делом привычным и больше бесились, как, например, Марс, который всею своей душой был на вечеринке в закрытом клубе, которую организовали в честь RL. А вместо того, чтобы веселиться, он вынужден был сидеть в грим-уборной, попивая пиво, и глядеть на постную рожу Гектора и унылого Визарда, который после выступлений казался выжатым досуха.

Кезон тоже не был слишком доволен тем, что они не могут покинуть стадион – его ждал Дэн, который обещал некий сюрприз. Он слишком долго не виделся с другом детства, чтобы пропустить эту встречу.

Концерт в столице его родины прошел успешно – и не только потому, что все билеты были быстро распроданы. Все композиции, кроме, наверное, первых двух, отыграли отлично, без накладок, чувствуя дикую отдачу от зала. да и само шоу прошло успешно. Их провожали стоя, овациями и криками. Даже Гектор остался доволен и вышел на повторное выступление «Архитектора», которое просто разорвало зал на кусочки. Да и сердце Кезона тоже разорвало – он с трудом склеил его в гримерке, тяжело дыша от упоительного восторга и прыжков по сцене.

Сцена забирала все силы, терзала, давила, но давно уже стала безопасным наркотиком, без которого Кезон не видел свою жизнь.

Никто из «Лордов» не мыслил свою жизнь без нее, без музыки – она уже давно насквозь пропитала их души.

А безумие фанатов – его можно было и потерпеть.

Спустя час после концерта все же было решено уезжать. Охрана выстроила небольшой коридор между микроавтобусом и выходом, который со всех сторон обступили кричащие, пьяные от музыки поклонники группы, все еще надеющиеся на автографы. Однако «Лорды» молча прошли по импровизированному коридору и быстро забрались в машину, которую ушлые фанаты стали раскачивать.

– Мы вас любим! – прокричал, высунувшись в окно, Кезон на ломаном русском. Толпа ответила ему ревом.

– Сядь, Кезон! – шикнул на него менеджер, которого все эти чокнутые ребята на улице изрядно пугали своим фанатизмом. К тому же многие из них были не слишком трезвыми.

– Я хочу поблагодарить их за внимание, – невозмутимо ответил тот.

– Хочешь, выкинем тебя из салона, отблагодаришь? – предложил Феликс, устало откинувшись на спинку сиденья. Он тоже был не прочь оказаться сейчас на вечеринке со славными девушками.

Микроавтобус все же двинулся в путь.

Лорды в полном своем составе, а также их команда отправились в клуб.

Правда, Кезон пробыл там недолго – в какой-то момент улизнул, к ужасу тур-менеджера, который искренне считал, что попадись тот фанатам на темных московских улицах, они его просто раздерут в клочья.

Однако Кезон был не таким дураком, чтобы ходить ночами по улицам. Едва он вышел из клуба в ночную прохладу, к нему подъехал большой внедорожник и помигал фарой.

Не понимая, откуда Дэн взял эту машину, Кирилл открыл дверь и обомлел. Кроме самого Смерча, в салоне автомобиля сидели его старые друзья. Увидев его, они весело закричали.

– Сюрприз! – поведал Дэн и дал пять хохочущему Черри.

– Боги! – весело воскликнул Кезон, не думавший, что все они приехали на его концерт. Даже ведь разозлился, что лишь Дэн сказал, что будет в Москве.

– Ну, может, еще и не боги, – оскалился Черри, – но если ты будешь так обращаться ко мне, я не стану возражать, старина!

Он первым выпрыгнул из машины, и они обменялись особым рукопожатием, которое придумали еще в детстве, и хлопнули друг друга по плечу, улыбаясь.

– Вот ты отжег! – вторил Ли, крепко обнимая старого друга. – Ты реально стал богичным, Кир!

– Даже мне понравилось, – изрек Ланде – настала его очередь для рукопожатий.

– Ничего себе, – округлил глаза Кирилл. – Опустился до презренного метала?!

– Представь себе, – скромно улыбнулся Ланде, который считал, что самый правильный вкус на земле – у него.

– Эти придурки сидели в ВИПе, – тотчас поведал Черри, взъерошив Ланде волосы, и тот немедленно стал возмущаться. – А мы с Ли отрывались в фанке.

– Сам придурок, – отозвался Игорь. – Ну, иди ко мне, Кирюша! – распахнул он руки для объятий. – Давно не виделись!

Раньше они постоянно ссорились и подкалывали друг друга, но сейчас Кирилл вполне искренне рад был видеть его. И, конечно же, не смог удержаться от шутки – протянул руку, но моментально убрал, стоило Игорю протянуть свою.

– Как был придурком, так им и остался, – проворчал Игорь, а остальные засмеялись. – Знали бы твои фанатки, какой ты идиот, мигом бы послали тебя. Но пел ты круто. Зачет!

– Не фальшивил, – подтвердил Ланде, у которого был отличный музыкальный слух. – И образы у вас стильные.

– Ты-то эксперт, – ухмыльнулся Черри и сплюнул.

– Ты больше на ту хорошенькую темноволосую девчонку пялился, чем на Кира, – добавил и Игорь. Ланде лишь недовольно поморщился и принялся втолковывать что-то улыбающемуся Кириллу.

– Мы приехали к тебе на ночь. Едем веселиться! – объявил Дэн, довольный, что сюрприз удался. Он был его непосредственным организатором.

– Едем! – тотчас согласился Кирилл, чувствуя радость.

А знал ли он десять лет назад, когда вот так собирался с друзьями, что станет тем, кого называют рок-звездой?

Знал.

Он с детства жил этим.

И, наконец, смог доказать всем, что смог стать музыкантом, а не мусором.

Подшучивая друг над другом, парни загрузились во внедорожник, не без труда в нем уместившись, и поехали вперед, рассекая ночь фарами.

А остальные Лорды продолжили веселиться в клубе, купаясь в лучах женского внимания. Правда, в отношениях с женским полом Октавий был сдержанным по определенным причинам, больше налегал на спиртное. А вот Гектор в какой-то момент вдруг вообще ушел.

Он направился к балкону, сев прямо на ступеньки лестницы, что вела к нему, и, держа в руке высокий стакан, протянул его к небу. То ли пытался выпить за него, то ли вместе с ним.

Уже не совсем трезвый, он негромко пел:

Что-то ярко сверкнуло в небе,

То ли дьявол, а то ли и ангел,

Подписались в своем приговоре,

Плюнув кровью в мои глаза.

Зачитали его беззвучно

И забрали мою половину.

И другую они забрали.

Запихав ее в вечности пасть

Как же так отнимают души?

Небо, может быть, ты расскажешь?

Прежде чем иссеку твои выси,

Отпуская твои грехи.

Ты ведь грешное, небо. Проклятьем

Наградило ты нас обоих

Показало мне счастья мельком

А потом окунуло в грязь.

Я тебя не прощу, слышишь, небо

Я тебя не приму, ты помни.

В час, когда ты запросишь прощенья

Я закрою свои глаза

Только знаю, в тот миг вернется

Нить души – ярче лунного блика -

И шепнет о твоей пощаде

Лишь тогда обрету я нас…

А когда песня закончилась, с размаху, с неожиданной яростью разбил стеклянный стакан о пол. И, запрокинув головы назад, прорычал что-то непонятное, сказанное на родном языке.

* * *

В результате Нинкиной шуточки нам пришлось спать на одной кровати, и утром больше всего была недовольна Журавль.

– Бедный Тропино, – жаловалась она. – С тобой вместе спать – убиться можно. Скинула на меня руки-ноги, я думала, с кровати навернусь. Лучше бы храпела.

Мы позавтракали и принялись собирать вещи. Самолет улетал поздно вечером, но уезжать, честно говоря, не хотелось, и собираться получалось как-то вяло.

Звонок от того, кто вчера зажигал на сцене, раздался совершенно неожиданно.

– Ну что, едем? У меня есть несколько свободных часов, – не здороваясь, сообщил знакомый голос.

– Куда? – чуть не поперхнулась я.

– В Коломенское, – ничуть не смутился Кирилл.

Видя мое озадаченное лицо, Нинка тотчас стала одними губами спрашивать, кто это, и я принялась тыкать пальцем в сторону его номера. Подруга удивленно приподняла бровь и прильнула к телефону.

– Наверное, нет, извини, – пришлось отказаться мне.

– Почему же? – удивился музыкант.

– Мы сегодня улетаем, – не нашла я аргумента лучше.

– Я тоже, – невозмутимо отвечал парень. – Ты не думай, никакого флирта, – вдруг словно понял он мои опасения и рассмеялся звонко. – Я же сказал – мне нужен спутник, с которым я могу пообщаться на русском. Если хочешь, возьми свою подругу, и мы погуляем втроем.

Нинка согласно закивала головой, и я все же согласилась, договорившись встретиться с ним через полчаса у лифта.

– Чего ему от тебя надо-то? – сморщила лоб подруга и забарабанила пальцами по столу.

– Да не от меня, – отмахнулась я. – Ему нужна компания.

Или я сама себя так успокаивала?

– Катя, – погрозила мне пальцем подруга. – Тебя жизнь ничему не учит?

– Учит, – серьезно посмотрела я на подругу, отлично поняв ее мысль. – Слышала – дважды войти в одну реку нельзя. Сомневаюсь, что на меня вдруг запал такой человек. Еще больше сомневаюсь, что такой человек стал бы со мной играть. Не те масштабы, – словно успокаивала я сама себя.

– Зато из одной лужи дважды обрызгать могут, – фыркнула Нинка. – Встретимся с ним и узнаем. Я людишек, как орехи щелкаю – на раз-два, – была, как и всегда, очень высокого мнения о себе Журавль. – А может, мне самой стоит к нему присмотреться? Близкий физический контакт у нас уже был. И в жизни Кеззи не страшный. При деньгах опять-таки. И знаменитость.

– Ты неисправима, – вздохнула я, и подруга довольно расхохоталась. Она хотела добавить еще что-то, однако зазвонил ее телефон, и Нинка цапнула его со стола. Глаза ее округлились. И она громко сообщила миру матерное слово.

– Келла? – заинтересовалась я. Очень уж мне хотелось, чтобы Журавль, наконец, призналась – самой себе, не мне! – в своих чувствах к синеволосому.

– Какой, к чертовой проматери, Келла, – отмахнулась Нинка и, зло сощурившись, сообщила:

– Старая жаба. Что опять ей нужно? Хочет получить свою дозу удовольствия от очередных унижений? Не дождется!

И подруга с такой силой провела пальцем по экрану тонкого смартфона, словно хотела проткнуть его насквозь.

– Алло, – гаркнула она в трубку, и я только головой покачала. Нинка прекрасно знала, что единственный шанс заполучить наследство престарелой родственницы она упустила, и теперь не собиралась быть милой.

– Нелюбезная моя племянница? – связь была столь громкой, что я слышала надтреснутый высокий голос Эльзы Власовны. В нем явственно звучали нотки высокомерия и усталости от людской повсеместной глупости.

– Одна из них, – отвечала Нинка довольно дерзким тоном. – Самая нелюбезная, – уточнила она.

– Я еще не в маразме, чтобы это забыть, – ехидно сообщила Эльза Власовна и объявила: – Не дождетесь.

– Мы уже ничего не ждем. Что вы хотели? – спросила Нина прямо. Разговор с пожилой родственницей ей не очень-то уж и нравился.

– Наследство, – только и сказала Эльза Власовна, явно смакуя каждый звук. Ее племянница нахмурилась, явно борясь со смешанными чувствами. Я удивленно приподняла брови. Неужели Нинкина мечта все же сбылась и наследство достанется ей?

– И что с вашим наследством? – насторожившись, спросила подруга.

– Не знаю куда деть, милая, – насмешливо отвечала Эльза Власовна.

– Правда? – растерялась даже Ниночка.

– Естественно, нет, – с раздражением отмахнулась почтенная дама. – Но мысли есть.

И она объявила торжественно:

– Ты можешь получить мое наследство, даже несмотря на свое отвратительное поведение, дорогая племянница. Выполнишь мои условия, и в завещании будет стоять твое имя. Жаль отдавать все такой хабалке, как ты, – посетовала Эльза Власовна, уверенная, что Нинка от нее никуда не денется, – но обещание есть обещание.

– Мой отец вам ясно сказал, что мы не продаемся, – гордо отвечала Нина и даже подбородок кверху задрала.

– У него случайно вырвалось, – хмыкнула пожилая дама. – Держу пари, Витя жалел. Такие деньги потерял.

Журавль взбесилась еще больше:

– До свидания. В вашем шоу «Отдам наследство идиоту» я участвовать не собираюсь. У вас для этого много других родственников. В отличие от меня – профессионально тупых. А вы идите со своим наследством… – Тут подруга вдохнула поглубже воздух, чтобы, наверное, не выдать очередные, не слишком приятные уху интеллигентного человека перлы. – И готовьтесь к вечному. Задрали.

На этом Нинка отключилась, и на хорошеньком лице ее застыла гримаса злобы.

– Нина, это ведь пожилой человек, надо быть вежливее, – вздохнула я, считая, каким бы вредной ни была престарелая родственница и какой отвратительный характер бы ни имела, разговаривать с ней таким образом не стоило.

– Почему я должна делать скидку на ее возраст?! – взорвалась подруга. – Если ты стерва, неважно сколько тебе лет, Катя! Она была такой пятьдесят лет назад и сейчас такая же! Старая гиена, как же бесит, а! Ненавидит всех нас и готова изгаляться, как только ее высохший мозг пожелает.

– Все равно, – стояла я на своем, – нужно было быть вежливее.

– Иногда мне кажется, что ты не моя подруга, а враг! – заорала Журавль, громко топнула ногой и скрылась в ванной комнате.

Оттуда она вышла минут через пятнадцать в халате и с полотенцем на голове, посвежевшая и успокоившаяся. И долго приводила себя в порядок, суша волосы феном и завивая их локонами, красилась, раскидав по всей кровати содержимое здоровенной косметички, и придирчиво выбирала одежду, туфли и украшения. Видимо, хотела предстать перед музыкантом из все-таки любимой группы во всей красе. И не скажешь, что вчера она с азартом прыгала под песни «Красных Лордов» на огромном стадионе, размахивая разноцветными волосами и вскидывая вверх руку в напульснике. Вчерашняя неформальная девчонка с сумасшедшим взглядом стала гламурной леди в модном прикиде. Про Эльзу Власовну и тем более Гектора она больше не вспоминала, была весела и непринужденна.

Как и условились, мы встретились у лифта. Сегодня Кирилл своей внешностью не поражал, был одет довольно просто: темно-синяя куртка, черные джинсы, светлые кроссовки. Только вот на голову был накинут капюшон, а в руках он держал черную маску наподобие больничной.

Ногой он придерживал створки лифта, чтобы тот не уехал.

– Приветствую, девушки, – увидев нас, улыбнулся парень, и от его карих глаз разбежались тонкие лучики-морщинки. – Прошу следовать за мной. Машина уже ждет нас.

И он с шутовским поклоном пригласил нас войти в лифт, что мы и сделали.

– Как спалось? – поинтересовался Кирилл бодрым тоном.

– Хорошо, – улыбнулась я.

– Чудесно, – одновременно со мной заявила и Нинка. Взгляд ее был довольно подозрительным.

– А тебе как после концерт спалось? – спросила я. Наверное, после вчерашних безумств на сцене он устал. Я бы точно устала.

– А я не спал, – улыбнулся обворожительно парень. – Приехали друзья, и мы всю ночь общались.

– Секс, наркотики и рок-н-ролл? – невинным тоном поинтересовалась Журавль, будто и не она вчера пыталась его избить, приняв за мошенника.

Наш спутник вновь рассмеялся.

– Какое там. Если бы я тусовался с группой, мне бы что-нибудь обломилось. А так… – И он тяжело вздохнул.

Несмотря на то, что я знала его тайну, сейчас я не видела в нем Кезона, героя вчерашней рок-сцены, заводящего толпу. Он оставался Кириллом, странным, но забавным малым.

Болтая, мы спустились вниз и сели в заранее поданную машину – все тот же самый микроавтобус. Поклонников «Лордов» около отеля не наблюдалось – все они переместились вслед за основным составом группы, которая, по слухам, после частной закрытой вечеринки в претенциозном клубе, поехала в какой-то бар. Поэтому Кезона никто не узнал и не бросился с воплями, требуя автограф и не желая задушить в объятьях.

До Коломенского добрались мы не быстро, зато разговорились в автомобиле. Кирилл, сидящий напротив нас с бутылкой воды в руке, поведал несколько весьма забавных историй, происходивших с «Лордами» в турах. При этом все события Кирилл подавал умело, с нужной интонацией и веселым недоумением – как все это с нами случилось и почему мы еще не сошли с ума? Я смеялась, да и Нинка тоже хихикала – ей интересно было слушать о закулисной жизни любимой рок-команды.

Кирилл рассказывал о том, как им не давали прохода поклонницы, что только не придумывающие, чтобы побыть рядом с кумиром. Они пробирались в номера, устраивали засады около домов, бросались на сцену.

Рассказывал о том, как они дрались на первых парах с теми, кто оскорблял их музыку на концертах в захудалых клубах.

О том, как они устраивали погромы в гостиницах, и в несколько из них въезд им теперь стал запрещен.

О том, как Октавий пал моральной жертвой влюбленного фаната мужского пола нетрадиционной ориентации, и тот долгое время доставал его, писал письма, полные надежд и планов и преследовал до тех пор, пока не встретил свою истинную любовь. Октавий так обрадовался, что на свадьбу отправил им подарок, но некогда влюбленный поклонник вернул его обратно, сообщив, что «от бывших ему ничего не надо».

О том, как однажды на заре славы парни из группы, с которой «Лорды» враждовали почти с самого начала своего существования, перед каким-то местным фестом пробрались к ним в гримерку, порезали на гитарах струны, написали матерное слово на бочке барабана, а Марс в отместку поджег их автобус, за что его посадили.

О том, как у Гектора в прошлом турне в поддержку альбома несколько месяцев таинственным образом пропадали вещи: от футболок до плеера, а потом выяснилось, что новичок в команде техников умело воровал вещи солиста и перепродавал на фанатском сайте за бешеные деньги.

При этом Кирилл подавал все очень забавно, избегая пошлости и грязи, хотя Red Lords были далеко не невинной группой и слухи о них ходили разные.

– Я не понимаю, – говорил Кирилл весело, – зачем? Для чего люди это делают? Нет, ну серьезно? Иногда я боюсь людей. Особенно женщин. Никогда не забуду, как нас позвали выступать в один из клубов в Нью-Йорке. Тогда мы только-только набирали высоту после выпуска первого альбома, о стадионах даже не мечтали. Народу в клуб натолкалось уйма. И куча человек стояли прямо около сцены. Гектор был умнее и отошел подальше, к комбику. А я, как идиот, прыгал у самого края. Пою я «Второй сон», – назвал он, видимо, одну из композиций группы, – и тут чувствую, что кто-то схватил меня за ногу. Опускаю глаза – и вижу, что на моей щиколотке руки. Одна девчонка достала до меня и зачем-то стала лезть в носок!

Мы с Нинкой переглянулись и рассмеялись. А Кирилл продолжал:

– Я не знаю, откуда в ней было столько силы. Она вцепилась в мою ногу и не собиралась отпускать. И потом стала развязывать мне шнурки. Я пытался отцепиться, пихал ее. – Кирилл показал нам это забавное движение, словно пытался стряхнуть что-то с ноги. – Одновременно пел, а она умудрилась развязать шнурки и стала стягивать кроссовок. Как я не упал вместе с гитарой – уму непостижимо. Больше я рядом с краем сцены в клубах не ходил.

– Забавно, – в очередной раз хмыкнула Ниночка, которая сейчас вела себя довольно мило, хоть и не стремилась выглядеть ангелом. Кирилл с интересом глянул на нее и покачал головой.

– Мы тоже так думали, пока на Гекату не напал тот псих с ножом, – отвечал ей Кирилл мягко, но тоном совершенно изменившимся: серьезным.

– У Гектора был шанс стать легендой, – не растерялась Нинка. – А если ты скажешь, что он уже – легенда, это будет банально.

– Не хочу быть банальным в глазах красивой девушки, – подмигнул ей Кирилл и погладил себя по темным волосам. – Легенда – это я.

Губы Ниночки дрогнули в противной улыбке.

– Клоун, – сказала она.

– Шут, – поднял кверху палец Кирилл.

В музее-заповеднике, который некогда был летней загородной усадьбой московских правителей, мы провели несколько удивительных часов. Я с любопытством смотрела по сторонам, фотографировала архитектуру и вообще наслаждалась моментом. Сочетание простора и увядающей осени казалось пленительным. Свое очарование было и у архитектурного ансамбля, сохранившего едва уловимый дух старины: церкви, палаты, остроги, памятники деревянного зодчества – чего только стоит реконструированный деревянный царский дворец! Особенно часто сердце мое забилось около устремленной ввысь, словно белая птица, церкви Вознесения.

Потеряв счет времени, я смотрела на нее, и осенняя легкая, как дуновение ветра, светлая тоска упала на мои плечи, как невесомый кардиган.

Звон колоколов вдалеке согревал душу. И глянцево-синее небо казалось вечным. А воздух был прозрачным и хрупким, как стекло.

Мы прошли сквозь Садовые ворота с многовековыми дубами, которые были свидетелями того, как творилась история, полюбовались панорамными видами на Москву-реку с высокого берега и даже прокатились на теплоходе. Плывя, я смотрела на спокойную гладь, в которой тонуло бесконечное небо, и думала об Антоне. И мысли о нем согревали сердце, хотя руки мои были холодны.

– О чем думаешь? – голос Кирилла вывел меня из задумчивости.

– О том, какой сегодня чудесный день, – честно ответила я. – Человек, которого я люблю, далеко, но здесь мне кажется, что он близко.

– Ты так его любишь? – спросил музыкант.

– Так люблю, – согласилась я, не отрывая взгляд от речной глади. – А почему ты спрашиваешь?

– Мне интересна психология любви, – признался Кирилл, и я перевела на него удивленный взгляд. – Не пойми неправильно. Я могу показаться тебе странным, но… Мне интересно, что чувствуют влюбленные.

Я подняла бровь.

– Ты никогда не влюблялся? – удивилась я.

– Увлечения были. Страсть, желание, привязанность, дружеские чувства, – перечислил Кирилл, сев рядом. – А так, чтобы сама любовь, счастливая и славная… – Он замолчал, отрицательно покачав головой, давая этим бесхитростным жестом понять, что не было.

– Любовь бывает не только счастливой, – возразила я.

– Тогда это не любовь, – твердо сказал Кирилл.

– А что же?

– Один из видов страдания. Если становится совсем скучно и нет проблем, придумываешь себе любовь в несчастливых декорациях. И любишь.

– Глупости, – спокойно сказала я.

Он пожал плечами, и взгляд его внимательных цепких темных глаз переместился с меня на берег, мимо которого мы проплывали.

– Зачем тебе вообще любовь? – спросила спустя почти минуту я.

– Должен попробовать все, – сообщил задумчиво Кезон. – Я в жизни такое пробовал, Катя, что тебе даже говорить об этом не буду. Но то, что доступно другим, я попробовать не могу – любовь. Смешно.

– Может быть, она тебе и не нужна? – предположила я, умиротворенная погодой и красивыми видами, что открывались нам с середины Москвы-реки. Берега, мимо которых мы проплывали, утопали в багряно-желтой опадающей зелени.

– Нужна, – живо возразил Кирилл. Такой тон обычно бывает у мальчиков, которым взбрело в голову, что им жизненно необходимо купить точно такую же машинку, как и у друга в песочнице.

– Нужна – тогда ищи, – легкомысленно посоветовала я, не зная, что эти слова в некоторой степени предрешат и мою судьбу.

– О чем базар ведем? – подошла к нам Журавль, раздобывшая в баре на нижней палубе воду. Она с видом великой мученицы протянула каждому из нас по бутылочке.

– О любви, – ответила я.

– О чем? – фыркнула Нинка. – Как можно говорить о том, чего не существует?

На этом наш разговор о чувствах закончился, не успев толком начаться. И Кирилл вновь смешил нас, рассказывая занятную историю о том, как Визарда не пускали на собственный концерт в Лос-Анджелесе. В какой-то момент, правда, один из парней на палубе как-то слишком внимательно присмотрелся к его лицу, и Кирилл вынужден был поглубже натянуть капюшон на голову, а шарфом, которым он обмотался, закрыть половину лица.

Через час мы вернулись обратно, и Кезон и Нинка с нескрываемым удовольствием ступили на землю. Первого немного укачало в конце пути, а вторая просто хотела быстрее убраться отсюда и агитировала нас за какой-нибудь классный бар.

Если для меня времяпровождение в Коломенском было сродни небольшому чуду, то вот подруга откровенно скучала, плелась следом, то и дело бурча так, что слышала только я, что тут скучно. И вообще, «время, как и деньги, нужно тратить с умом». Единственное, что ее удерживало тут – наличие «Лорда», который сейчас казался совершенно обычным парнем. Она откровенно ему не хамила, не глумилась – только исподтишка, но и ангелом казаться не хотела. Милые улыбки, щебетание и вежливость как в воду канули. Рядом с Кезоном Нинка вела себя почти так же, как и обычно, что показалось мне крайне странным.

Прогулка по Коломенскому ничем необычным не ознаменовалась. Кирилл не делал двусмысленных намеков, не приставал и вообще показал себя с самой хорошей стороны. Мы шли, болтая обо всем на свете, как будто бы и не был он рок-стар с мировой славой. Несмотря на то, что Кирилл не ложился, выглядел он бодрым и даже отдохнувшим. Только глаза были слегка красноватыми, зато голос – веселым, и жесты – уверенными. Он не только говорил сам, но и с охотой слушал нас, и вообще оказался приятным собеседником, с которым было легко общаться, несмотря на то, что Кирилл был звездой.

– Спасибо, что согласились скрасить мне одиночество, – подмигнул нам Кирилл, когда мы возвращались обратно, сидя в его черном микроавтобусе.

– Спасибо тебе, что привез в столь чудесное место, – язвительно сказала подруга.

– Не за что, – отвечал музыкант.

– Я тоже так думаю, – заявила Журавль, заставив Кирилла рассмеяться.

Вежливость – Нинкино все.

– Тяжело жить двойной жизнью? – поинтересовалась почему-то она.

– Я не живу двойной жизнью, – чуть нахмурились темные брови Кирилла. – Я – это я. Мой образ – это мой образ и не более. Я становлюсь Кезоном тогда, когда выхожу на сцену. Во мне реально просыпается кто-то другой, яростный малый. Но как только я смываю грим, я вновь становлюсь самим собой. Только тс-с-с, девчонки, – прижал он указательный палец к губам. – Об этом никто не должен знать.

– За все надо платить, – заявила Нинка.

– Без вопросов, – поднял ладонь в воздух Кирилл. – Что хочешь? Замуж не возьму, – предупредил он. – Я человек честный, а у меня Геката есть.

– Не смею разбивать вашу пару. Мне хватит пропусков за сцену. Вдруг я однажды захочу отомстить твоей принцессе, – задорно сказала Нинка, и Кезон покорно согласился.

До отеля мы доехали без особых происшествий. Кирилл и Нинка болтали, подкалывая друг друга, и удивительно было, как они быстро нашли общий язык. А я смотрела из окна микроавтобуса в синее небо, по которому ветер гонял перья облаков, погрузившись в свои мысли.

Я и не подозревала, какой сюрприз ждет меня по возвращении.

Стоило мне выйти на улицу и сделать десяток шагов, как я увидела вдруг впереди, неподалеку от отеля, знакомую до боли фигуру: спиной ко мне стоял высокий широкоплечий статный молодой человек в кожаной куртке и темных джинсах. Он, подняв голову и засунув руки в карманы, разглядывал вывеску.

– Антон! – позвала я внезапно севшим тихим голосом. И забыв обо всем на свете, не думая, как это выглядит со стороны, сорвалась с места и бросилась к нему.

А он все-таки услышал – а может, почувствовал что-то, – обернулся и подхватил меня на руки.

Хотелось ли мне раньше плакать от счастья?

Я не помнила.

Но знала, что сегодня, сейчас – определенно хотелось.

* * *

– Ты куда?! – заорала Нина, увидев, как подруга вдруг резко рванула вперед.

Но Катя даже не обернулась – скорее всего, банально не слышала ее.

– Явился, – усмехнулась блондинка, поняв, к кому мчится Радова.

Клей – такой клей. Приклеил ее к себе намертво. Не оторвать, не отрезать.

Нинка, привыкшая, что все внимание Кати обычно достается ей, поначалу даже ревновала подругу. Да и белобрысый после его забав не казался Ниночке заслуживающим доверия. Если бы не просьба Кати, она бы наизнанку вывернулась, но ему бы отомстила. Однако подруга просила не вмешиваться, и Нинка, как бы ни хотелось ей открутить беловолосую головушку подлеца, отступила на шаг. При всех своих недостатках и желании командовать другими Журавль понимала – она не имеет права решать за Катю, быть ли ей с Тропининым или нет. Какой бы близкой подругой, почти сестрой та ей ни была.

Рассуждала Нинка просто – если бы кто-то вмешался в ее отношения с кем-либо, она бы не простила. А Катя, хоть и выглядит цветочком – иди и сорви! – на самом деле выкована из тонкого железа. Сказала, что не поедет с Кеем – и не поехала. Зато за те несколько недель, которые они провели в родном городе, так вскружила ему голову, сама того не подозревая, что Нинка решила – блонди уже никакая месть не нужна. Любовь тоже умеет наказывать – во благо, не иначе.

Честно говоря, сначала Нинка даже и не верила, что Катька влюбилась в Тропинина, посмевшего быть звездой. Ей казалось, что это всего лишь фантазии подруги, романтическая чушь, «розовая сгущенка», которой запросто можно быстро объесться, но время шло, а Катя не забывала своего Антона. А самое главное, она стала меняться. Нина не могла этого не заметить и не оценить.

– Это кто? – спросил Кезон, наблюдая с долей веселого сожаления, как Катя подбегает к светловолосому парню, стоящему около отеля, а тот оборачивается, подхватывает ее на руки, кружит осторожно, а после целует, обнимая одной рукой за талию, а вторую запустив в распущенные темные волосы.

– Катькин парень, – пренебрежительно отвечала Журавль. – Начало-о-ось, – брезгливо посетовала она, видя, что целующиеся Антон и Катя не в силах друг друга отпустить, и продолжила:

– У них любовь до гроба и все такое. Так что, – вдруг насмешливо посмотрела она на Кирилла, – тебе с ней не светит.

– А с тобой? – лукаво глянул на нее музыкант.

– А со мной тебя ослепит, парень. Как же все-таки ты отличаешься от того типа, что совершает безумства на сцене, – задумчиво провела указательным пальцем по подбородку Нинка. – Кстати, пока у меня хорошее настроение. Спасибо за вчерашний концерт. Ты был крут – а я редко говорю добрые слова, – сказала серьезно Журавль. – Цени, – панибратски похлопала она Кирилла по плечу.

– Польщен, – улыбнулся тот в ответ. – Что ж, мне пора, спасибо вам с Катей за приятные часы.

Они попрощались, и Нинка, громко цокая каблуками, направилась к отелю, видимо, решив не мешать влюбленным. Кирилл же еще некоторое время смотрел на них, и внимательный взгляд его запоминал каждое движение, каждую деталь: вот они отстранились, пристально глядя в глаза друг друга, и Антон ласково поправляет выбившуюся прядку Катиных волос; вот Катя берет его лицо в ладони, улыбаясь так счастливо, что кажется, будто светится изнутри, и покрывает короткими поцелуями; вот их пальцы переплетаются и прижимаются к груди Антона, в которой – Кирилл был уверен наверняка – его сердце бьется чересчур быстро.

Его сердце вдруг тоже застучало быстрее, и Кезон даже прижал ладонь чуть левее солнечного сплетения, убеждаясь в этом.

Он такой же, как и Кей. Значит, тоже может узнать, что такое взаимная счастливая любовь.

Катя встала на носочки и сама поцеловала Антона, чувственно и неспешно, тесно прижавшись к нему, словно боясь, что он – мираж, который сейчас ускользнет.

С жадностью наблюдающий за этим Кирилл вдруг вздрогнул. Ему неожиданно, но вполне явственно показалось, что на его губах – ее губы. Нежные, податливые, без помады. Невинные, но уставшие ждать. Такие, каких бы он сам был бы не прочь коснуться.

Антон сказал что-то тихо, и Катя уткнулась лбом ему в плечо, а он вновь обнял девушку, медленно гладя по спине и целуя в висок.

Кирилл на миг прикрыл глаза, подумав, что, наверное, тепло обнимать кого-то. Того, от кого в голове туман, а в глазах – болезненное счастье.

Еще один их поцелуй – внезапно умопомрачительный, когда на смену нежности приходит вдруг страсть, заставляющая их личное мгновение остановиться, и Антон с Катей, взявшись за руку, тоже направились в отель. Она смеялась и даже, остановившись, потерлась щекой об его плечо, как кошка, а он был серьезен и смотрел на нее, как на настоящее чудо. Нежность, желание, уважение, стремление защищать – все переплелось в его взгляде.

В какой-то момент Антон вдруг оглянулся и все-таки увидел Кирилла, который уже и не рассчитывал на такую удачу. Он тотчас стянул на мгновение капюшон и весело помахал: сначала одной рукой, потом второй. Широко улыбнулся.

В серых глазах вспыхнуло три огня: удивления, презрения и страха. Однако Антон взял себя в руки, отвернулся тотчас и, для верности обняв Катю за плечо, завел ее в отель.

Улыбка Кирилла медленно исчезла с его лица – не такой реакции он хотел от этого парня. Он любил эмоции, а Антон Тропинин, скрывающийся в рок-группе «На краю» под кличкой Кей, не дал их.

Кирилл уже было сделал шаг вперед, чтобы тоже скрыться внутри отеля, однако он вдруг заметил неподалеку, за фонарным столбом, девушку, которая смутно показалась ему знакомой. Музыкант внимательно пригляделся: чуть выше среднего роста, стройная, гибкая, с растрепанными темно-каштановыми волосами, едва достигающими твердой линии подбородка. Зеленое пальто, джинсы в облипку, рыжие высокие ботинки на шнуровке – никакого вкуса.

Так и есть. Он видел ее позавчера, когда пошел за Катей, решившей прогуляться по Тверской. Эта девица в зеленом пальто шагала следом за ней, и Кирилл окончательно в этом убедился, когда она нырнула за Катей в какой-то темный дворик. Он пошел в ту же сторону, и девица потом пропала – может быть, это стук ее ботинок был слышен в темноте арки?

Ее же Кирилл мельком видел сегодня в Коломенском. Она хорошо скрывалась, но вот только сейчас, поняв, что Катя ушла, расслабилась и дала сбой. Она не заметила, как Кирилл подкрался к ней.

– Он внезапно приехал, они встретились около отеля, – говорила странная незнакомка в трубку, прижимая ее к уху плечом. Обе руки ее были заняты тем, что она старательно засовывала в чехол фотоаппарат. – Нет, зачем? – продолжала она разговор. – Все как и всегда. То, что удалось заснять, я сразу сбросила. Но там нет ничего криминального. Вы уверены, что мне нужно продолжать это делать?.. – Собеседник, видимо, что-то стал выговаривать девушке, и та закатила глаза к небу. – Хорошо, Альбина, как скажете, – выдохнула она. – Слово клиента – закон.

И на этом она закончила разговор.

– Чертовы влюбленные, – раздраженно сказала девушка вслух, засунув телефон в карман пальто. – Сумасшедшие просто. Зато деньги на них можно сделать… Алло! – гаркнула она в трубку, потому что ей вновь позвонили. – Да я же сказала, что вышлю вам денег. Позже. Сейчас я занята. – И она вновь сбросила вызов.

– Эй, – окликнул девушку Кирилл, который весьма ею заинтересовался. – Можно тебя на минутку?

– Что надо? – была не слишком вежлива та.

Она обернулась и с недовольством уставилась на молодого человека, явно не узнавая его. Да и немудрено: на нем были капюшон, надвинутый на глаза, и шарф, скрывающий пол-лица. Оттого, наверное, Кезон казался подозрительным типом.

– Зачем ты за ней следишь? – дружелюбно поинтересовался музыкант.

– За кем? – нахмурилась шатенка.

– Мы ведь оба знаем, за кем, – дружелюбно сказал Кирилл. – У меня мало времени, поэтому давай сделаем так – я тебе заплачу, а ты все расскажешь.

– Чего? – сощурилась девушка. – А ты, часом, не охренел ли, милый друг?

– Часом – нет, а по жизни – да, – хмыкнул Кирилл. – Я заплачу вдвое больше, чем тот, кто тебя нанял. Мне просто нужна информация.

Девушка раздосадованно посмотрела на него.

– Да иди ты, – она оттолкнула Кирилла плечом, явно решив уйти, однако тот остановил ее, цепко, хоть и не больно схватив за предплечье. У него была неплохая интуиция, и часто он действовал, полагаясь лишь на внезапные внутренние порывы. Так он поступил и сейчас.

– Могу предположить, что за Екатериной ты следишь из-за ее связи с тем, кто сегодня приехал к ней, – весьма завуалированно сообщил Кирилл, не отпуская ее руки. – Я видел тебя трижды. К тому же ты упоминала ненормальных влюбленных, из чего я могу сделать вывод, что к этому парню у кого-то нехилые чувства. Ты следишь за Катей в надежде ее скомпрометировать. Верно? Я плохо строю логические схемы, – делано виновато улыбнулся он.

– Я тебе ничего не скажу, идиот, – ухмыльнулась обладательница темно-каштанового каре и рыжих высоких ботинок, поняв, что ее раскусили. И вдруг услышала вполне серьезное:

– Передай, что я готов сотрудничать.

– Чего? – сощурилась девушка, попытавшись вырвать руку из его пальцев, но у нее ничего не получилось.

– Передай тому, кто тебя нанял, что я готов помочь. Пусть свяжется, – Кезон ловко выхватил из кармана девицы телефон и вбил в него один из своих номеров. – Откажется – сообщу Антону. Пусть подумает пару дней.

Он улыбнулся девушке, и та выругалась сквозь зубы – дура, дала себя засечь! Шеф за это по головке не погладит.

Кирилл отпустил девчонку, и та, злобно сверкнув глазами, ушла.

А он направился к отелю.

Образ Кати все так же стоял у Кирилла перед глазами, и на сухих губах все еще сохранялся отпечаток ее губ, будто бы она целовала не Антона, а его.

Он тряхнул головой, прогоняя странное желание – наверняка чужое, однако наваждение не исчезало.

«Глупая, не застревай у меня в голове», – сказал он сам себе мысленно, закусывая губу: то ли чтобы не рассмеяться, то ли от переполняющих чувств.

А ведь не зря он встретил ту, которую любил Антон?

Ничего не бывает зря.

И пусть она будет интересной. А награда за выигрыш – нежной. Как поцелуй этой странной, но притягательной Кати.

И как она успела так понравиться ему всего за три неполных дня?..

Он никогда не любил имя Антон.

* * *

Когда я увидела Антона, в голове у меня словно что-то переключилось, и все потеряло значение, кроме него. Наверное, если бы кто-то раньше сказал мне, что я буду при встрече виснуть на шее у парня, а он меня – кружить, я бы рассмеялась. Ведь еще совсем недавно это казалось мне чем-то смущающе-недопустимым. Этаким вызовом обществу, с которым я не хотела конфронтации. Но в тот момент мне не было никакого дела до этого самого общества, и я целовала Антона так горячо, что, наверное, со стороны это казалось неприличным. А он обнимал меня так, что казалось, будто ноги наши оторвались от земли, и нас уносит в невесомость, где нет ничего, кроме нас. Он и я. Я и он. Единое целое.

Безразлично ли счастье к чужим взглядам?

Как оказалось – да.

Когда мы коснулись друг друга, во мне словно землетрясение произошло, мелкая дрожь пробежалась по рукам и ногам, и расколотое надвое сердце чудесным образом соединилось, засветилось изнутри мягким светом. А когда его губы подарили долгожданный поцелуй и крепкие руки оказались на талии, меня как током пронзило нежностью, породившую и физическое влечение, и безграничную веру, и восторг. И я обнимала и целовала его в ответ, как сумасшедшая.

Мы ничего не произнесли при встрече и лишь упоенно целовались, но, казалось, язык жестов скажет все за нас. И он действительно говорил, а я – понимала и отвечала ему.

Поцелуи встреч – особенные, и в них нет ничего от поцелуев прощальных: той горечи расставания, перебивающей хрупкую ласку и предвещающей серую тоску. В них есть наслаждение, надежда и томительное предвкушение чего-то большего, яркого, грандиозного… Теплого и искреннего.

Это весенние поцелуи, и несмотря на то, что всюду царствовала осень, в душе моей воцарилась смеющаяся весна.

Мы отстранились друг от друга, и он заправил мне за ухо выбившуюся прядь.

– Хотел сделать сюрприз, – чуть хриплым голосом сказал Антон, глядя мне в глаза и улыбаясь. Лицо его казалось чуть осунувшимся, но глаза были счастливыми. – Получилось?

– Получилось. Я скучала по тебе, – пожаловалась я и взяла его лицо в ладони – мне все еще не верилось, что это реальность. Что он приехал. Что он со мной.

– И я скучал.

«А иначе бы не приехал», – говорили его серые глаза.

«Я знаю, Антон», – отвечала я ему взглядом.

Мне захотелось вдруг улыбаться и тискать его, целовать в щеки и скулы, и я незамедлительно привела свой план в действие.

– Катя, Катя, – смеялся Антон, мужественно терпя мою детскую нежность, и прижал наши переплетенные пальцы к своей груди, а я, поддавшись новому, ранее неизведанному порыву, встала на цыпочки и, обхватив обеими руками его за шею, заставила склониться для нового поцелуя. В ту минуту меня словно безумие охватило, которое моментально передалось Антону, и поцелуй стал опасно-горячим, а объятия – почти преступно тесными.

– Стоп, – первым опомнился мой парень, когда его рука сползла чуть ниже талии. – Нам пора в номер.

– Хорошо, – с трудом перевела я дыхание – воздуха не хватало не от поцелуя, а от нахлынувших чувств и желаний.

И мы, взявшись за руки, скрылись в отеле.

Я никуда не полетела, и самолет взмыл в черное беззвездное небо без меня, оставив с тем, по кому я безумно скучала.

Антон сразу предложил – у него есть двое суток, и он может полететь вместе со мной домой, но тогда время нашей встречи сократиться, потому как прямых рейсов из нашего города до Германии на нужные ему дни не было, и возвращаться ему придется через Москву.

Или же я могу остаться с ним в Москве, и мы улетим в одно время: я – домой, он – в Берлин.

Естественно, что я выбрала второй вариант, и в тот момент, впереди казалось, что у нас в запасе не двое суток, а целая вечность.

Антон твердо решил держать свое слово – он отлично помнил об обещании доказать свою искренность поступками. А потому он, вернувшись в студию и в какие-то рекордные сроки записав песню, с которой раньше были большие проблемы, поставил Андрею и всей команде ультиматум: ему нужно отдохнуть. Коварин, видя, что с упрямым Кеем ничего нельзя сделать, дал всей группе несколько дней. Фил, Келла, Рэн и еще пара человек из команды НК отправились на море, Арин в компании со звукорежиссером – в Амстердам, а Антон полетел ко мне, помня, что я еще в Москве. Зная, в каком отеле остановились мы с Нинкой, он там же снял номер – на несколько этажей ниже, но при этом мало уступающий в роскоши, и я с собранным чемоданом просто переехала к нему.

Нина решила отправиться домой – от того, чтобы мы ее проводили, подруга отказалась, заявив, что у нее есть Помойка, то есть Матвей, с которым она точно не потеряется.

Перед тем, как сесть к нему в машину, она вместе со мной, аки заботливая мамочка, отправилась в номер Тропинина, который ей, конечно же, не понравился. Она ходила и критиковала все, что видела, но Антон, спасибо ему за это, сдерживался и молчал, держа меня за руку и не на миг не отпуская. Кажется, ему не терпелось остаться со мной наедине, и он, как зять со стажем, выжидал, когда теща уедет прочь.

Если Нинка будет чьей-то тещей лет через тридцать, этому, скорее всего, неродившемуся еще человеку, крупно не повезет.

Можно подумать, повезет той, которая может стать Нинкиной гипотетической невесткой.

Хотя о чем это я. Журавль вообще не собирается иметь детей.

– Мракобесие и дурновкусие, – в конце концов торжественно объявила подруга свой вердикт. Я с ней, честно говоря, не была согласна. Тут было своеобразно, немного непривычно, но по-своему уютно.

Прямо как в отношениях с Кейтоном.

Его номер состоял из трех комнат: гостиная и две спальни, у каждой из которых была своя ванная комната. Только убранство оказалось совсем иным, нежели у нас, – никакой комфортной классики, привычных бежевых и ореховых оттенков, а нечто, напоминающее любимый им хай-тек: несколько необычный интерьер, лаконичные цвета, прямые линии, острые углы, отделка из современного материала и много света – в общем, замысловатая простота.

Спальни оказались идентичными и радовали глаз холодного светло-лавандового оттенка стенами, блестящими белыми навесными потолками со светодиодными панелями и встроенными шкафами таких размеров, что, казалось, за раздвижными дверями скрывается еще одна комната. Фотообои нестандартной формы, на которых был изображен ночной мегаполис, картины с яркими абстракциями, светильники и люстры причудливых форм добавляли изюминку.

В гостиной, поделенной визуально на несколько зон, было немного иначе: там главенствовали белые и серые цвета, а контраста добавляли черный и лиловый. Угловой низкий диван стоял напротив стены с огромным экраном и стереосистемой, а между ними пристроился прозрачный столик; прозрачные же стулья стояли около замысловатой стойки бара, за которым около окна располагалась обеденная зона: вновь стол из прозрачного пластика и стулья ему под стать.

Видно было, что дизайнер поработал над помещением, и я какое-то время просто ее рассматривала, особенно засмотревшись на ванную, чьи пол и стены были отделаны натуральным камнем: там, кроме навороченной душевой кабины, были презабавные раковины, а в углу стояло нечто, похожее на лестницу, на «ступенях» там аккуратными стопочками лежали полотенца.

Два дня с Антоном в этом номере – достойная награда за каждую мою томительную минуту ожидания.

В голову вдруг неожиданно закралась мысль, что это будет этакая репетиция нашей жизни вдвоем.

Радуйся, что тут нет плиты, а то бы наваривала кое-кому борщи. Жизнь вдвоем ей подавай… Втроем не хочешь?

Я держала Антона за руку, лежащую на моем колене, и не сводила глаз с любимого лица: уставшего, но такого же красивого. Или же гладила по волосам – их цвет стал еще более естественный, сохраняя при этом благородный пепельный оттенок. Или целовала украдкой, не понимая, что улыбаюсь.

Нинка на все это смотрела со смесью презрительного высокомерия и жалости.

– Посмотришь на тебя, Катька, – сказала она мне, – и хочется создать первую в мире клинику по избавлению от любовной зависимости. А то прям жалко вас, бедолаг, – авторитетно заявила подруга, недобро поглядывая на молчащего Тропинина. У них воцарился напряженный, но все же нейтралитет, что устраивало нас троих. Иногда они, правда, срывались.

– Зато я счастливая, – тепло улыбнулась я подруге и положила голову на плечо Антона, рядом с которым сидела.

– Счастливая и сумасшедшая, – фыркнула подруга. – Ну, обалдеть теперь.

– Скучаешь по Келле? – не вовремя вставил Кей. – Как-никак привороженный. Вдруг страдает парень? – вкрадчивым тоном спросил он.

Журавль одарила его взглядом, которым, в лучшем случае, удостаивались крысы:

– Десять баллов, Белоснежка. Твои сказочные шутки на грани фантастики. В какую сторону и чем мне смеяться?! – театрально всплеснула она руками.

– В любую, кроме моей, – отвечал парень спокойно. – Я восприимчив к бактериям. А чем… – Тут он замолчал и весьма язвительно отвечал: – Обычно смеются ртом. Но если ты умеешь делать это другим местом, сходи на шоу талантов. Вдруг оценят? – и он погладил меня по лицу, положив на щеку ладонь.

– Твой труп судмедэксперты оценят, – мрачно выдала подруга. – Я тебе кадык вырву, если не заткнешься, мышка.

– Хватит, – возмутилась я. – Вы же не дети! Антон, – укоризненно посмотрела я на Тропинина, – пожалуйста, не провоцируй Нину. И ты, Нин, – перевела я взгляд на Журавля, – не реагируй так.

– Он меня оскорбляет! – возмутилась блондинка.

– Я тебя не оскорблял, – возразил Антон. – Ты сама себя оскорбила. План с приворотом – блеск, – он даже лениво похлопал в ладони.

– Зато я не играла с чувствами, – вздернула подбородок Нинка. – Весело было, актер? Или ты раздвоением личности страдаешь, болезный?

– Не страдаю.

– Точно, Тропка, ты как «Киндер сюрприз», два в одном, – расхохоталась она, придя в непонятный восторг от своего сравнения. – Сверху шоколад, а внутри гремящая дебильная игрушка. Или там три в одном? – попыталась вспомнить она рекламный лозунг. – Точно! Сюрприз забыла!

Антон, кажется, рассердился – он очень не любил упоминаний о том, что поначалу лишь играл, и даже выражение его лица вдруг стало холодно-отстраненным.

– Замолчите! – вскочив, проорала я, и эти двое, слава богу, заткнулись и в пререкания не вступали.

Быть может, подруга действительно была права.

Когда я подходила к прихожей, улыбаясь своим счастливым мыслям, то совершенно случайно услышала разговор Нины и Антона, которые думали, видимо, что я все еще в ванной комнате.

– Ты, слушай меня внимательно, – сказала Нинка Антону приглушенным голосом, не злым, а уверенным в своей правоте, – ты же знаешь, что с тобой будет, если сделаешь что-нибудь не так?

– Знаю, – спокойно ответил тот. – Можешь не волноваться.

– Я не могу не волноваться, Тропинин, – огрызнулась подруга. – Она же еще дурочка, а ты умеешь выворачивать душу наизнанку. И вместо того, чтобы плюнуть, вываливаешь туда помои. Имей в виду, блондин, обидишь Катю – будешь иметь дело со мной. Сейчас я к тебе добра, потому что она рядом с тобой счастлива, – с сожалением констатировала Журавль.

– А теперь послушай меня ты, Демоница, – ответил Антон. – Не придумывай ерунду. Для тебя это пустой звук, но твою подругу я люблю. И сделаю счастливой.

– Почему ты решил, что для меня это пустой звук? – фыркнула Журавль рассерженно. – Я поверю на слово, что ты сделаешь Катю счастливой. Но не говори того, чего не знаешь. Я не тот человек, который будет счастлив в любви, – добавила она. – Поэтому для меня любовь – сумасшествие.

– Буду откровенен, раз на то пошло, – неожиданно произнес с затаенной горечью Антон. – Ты никогда не думала, что сама виновата, раз несчастливая в любви? У тебя был неплохой шанс с Келлой. Но ты предала его.

– Замолчи, – приказала ему Нинка, голос которой стал звонким от ярости. Но тот не внял ее указанию.

– Предала не тем, что притворялась влюбленной из-за наследства, – был в курсе всей истории Антон. – Ты предала его своей гордостью. А он о тебе помнит. Ненавидит, но помнит. Я вижу.

– Я. Сказала. Замолчи. Закрой свой грязный рот! – крикнула подруга. – Беспокойся не обо мне, мальчик, а о том, чтобы твою девочку не перехватил другой.

На этом их странному разговору, который перерастал в ссору, я решила помешать и с улыбкой вошла в ярко освещенную прихожую. Между Антоном и Нинкой летали молнии.

– Я оставила вас всего на пару минут вместе, но мне кажется, вы готовы подраться, – укоризненно сказала я. – Что случилось?

– Ничего, – хором ответили они и злобно друг на друга посмотрели, заставив меня улыбнуться.

– Вы прямо как брат и сестра, – объявила я весело. – Оба высокие, светлоглазые, светловолосые и злые.

Антон усмехнулся, Ниночка закатила глаза.

– И я вас прошу, – твердо сказала я. – Если вы уважаете меня, не ругайтесь.

– Наш малыш просто злится, что в свое время не смог поиграть со мной, – пропела Журавль.

– Да я счастлив, что с тобой не связался, – устало отвечал Тропинин.

– Вы глухие или тупые? – перевела я с одного на вторую сердитый взгляд. – Я же просила вас прекратить.

– А мы и не начинали, – заявила Ниночка и неожиданно потрепала Кейтона по волосам. – Теперь он мне как младший братик, да, Антошка?

– Я старше, – мрачно заявил он.

– Раз старше, неси мой чемодан, – не растерялась подруга. – Сестренка слаба и руки ее немощны, – воздела она к потолку запястья.

Антон действительно понес ее чемодан – я настояла на том, чтобы проводить подругу к машине Матвея, который уже ждал Нину.

Перед тем, как сесть в автомобиль, Журавль обняла меня, больно похлопав по спине.

– Устрой в этом притоне дурновкусия безнравственность, – шепнула она мне со смешком.

– Что-что? – не сразу поняла я.

– Уложи его на лопатки, – зашептала горячо подруга на ухо, и из-за ее дыхания стало щекотно. – Удобный момент, малышка. А потом мне все расскажешь, – Ниночка захихикала.

– Слушай, – подняла я на нее тяжелый взгляд, – езжай, а?

– Никакой благодарности! – объявила Нинка, щелкнула меня по носу и скрылась в салоне автомобиля, успев ненароком показать средний палец Антону, делая вид, что поправляет несуществующие очки.

– Как ты с ней общаешься? – спросил задумчиво он, положив мне руку на плечо.

– Ты плохо знаешь ее, – вздохнула я, прижавшись к Антону. – Она лишь кажется такой… М-м-м, противной и эгоистичной, привыкшей, чтобы все было так, как хочет она. Да, Нина совершает ошибки, но в душе она хороший человек. Где-то глубоко в душе, – уточнила я и добавила:

– Дружба – это всегда компромисс.

– А любовь? – спросил Антон.

– А любовь не имеет условий. Она просто есть, – уверенно произнесла я. И, кажется, Антону понравился мой ответ.

Мы отправились гулять по ярко освещенным глянцевым улицам, переплетя пальцы. Теперь я уже не замечала улиц, домов, людей, а, как завороженная, видела, слышала и чувствовала только Антона. Мы шли сквозь толпу, разговаривая и целуясь, не замечая усилившегося ветра и чуть накрапывающего изредка дождя. Через часа два мы оказались на кажущемся пустынным Тверском бульваре, и я, как девчонка, смеясь, шагала по бордюру, а Антон держал меня за кончики пальцев.

Мы не чувствовали холода – чувство любви все перебило.

В какой-то момент мы оказались на лавочке, и нас так тянуло друг ко другу, что сопротивляться было преступлением против чувств.

– Ты меня с ума сводишь, – прошептал Антон, запуская пальцы в мои волосы.

– Взаимно, – тихо сказала я и положила голову ему на грудь. Сейчас, рядом с ним, я чувствовала себя цельной. Как будто бы вернула то, что потеряла однажды, и эта цельность делала меня счастливой.

Когда все же дождь хлынул, Антон, не растерявшись, завел меня в одно из кафе поблизости, название которого я даже не запомнила. Мы сидели в углу затемненного заведения, в котором играла приятная живая музыка, пили крепкий ароматный глинтвейн и вновь целовались, целовались, целовались…

Пару раз мы были где-то на грани приличия, и губы горели, и ладони – от прикосновений, и внутри разгоралось нежное пламя, пока еще едва заметное, голубоватое, и в этом пламени отражались звезды.

Настоящее романтическое безумие.

Дыхание становилось тяжелее, объятия – откровеннее, а ощущения – острее. Но все это мне безумно нравилось, и чуть ниже солнечного сплетения зарождалось белое солнце – его лучи скользили по телу и четко били по нервным окончаниям, метко стреляли по самым чувствительным точкам.

В какой-то момент, когда я откинула голову назад, разрешая целовать себя в шею, Антон вдруг остановился, нехотя убрав руки, и даже отодвинулся слегка.

Не смей! Я требую продолжения банкета! У бабочек истерика!

– Стоп, – произнес он тихо и мою руку со своего пояса тоже убрал. Глаза у него были совершенно пьяными, но он держал себя под контролем. – Катя, стоп. Сейчас не прекратишь – не остановлюсь.

– Вот оно что, – лукаво глянула я на Тропинина и вдруг засмеялась, прикрыв ладонями лицо. Отчего-то мне стало смешно. У нас все не как у людей.

– Ты опять смеешься, – укоризненно произнес Антон, видимо, вспомнив наш первый поцелуй.

– Прости, – выдохнула я. – Просто у тебя взгляд такой разочарованный. Как у собачки.

И я опять засмеялась, не в силах сдержаться. Тропинин мне сейчас, и правда, напоминал песика, которую обделил лаской любимый хозяин.

Парень вздохнул, видимо, решив, что я немного не в себе, и подозвал официанта, попросив принести холодной воды и виски.

С горя пить сейчас начнет! Хорошо, хоть не бутылку заказал, а стакан!

– А я хочу еще глинтвейн, – заявила я. Антон удивленно посмотрел на меня.

– Думаешь, ты один расстроен? – подмигнула ему я, чувствуя себя не только весело, но и уверенно. – Я тоже залью с тобой горе, зайка.

– Какое горе? – не понял Тропинин, и я взъерошила ему волосы.

– У нас с тобой одно горе на двоих, – теперь я, поиграв бровями, ущипнула его за щеку. Он был такой миленький, что просто хотелось затискать его. Как плюшевого зайку.

– Может быть, лучше вино, а не глинтвейн? – спросил Антон.

– А ты понимаешь в винах? Ты, как-никак, золотая молодежь, – в шутку поддела я его. Да что за реакция-то странная такая? Может быть, из-за глинтвейна? Как-никак, алкоголь, а он не только согревает.

Антон недовольно посмотрел на меня и поморщился.

– Не понимаю, – он открыл меню в серебристой коже и уставился на предлагаемые вина.

А я, демонстративно глядя в сторону, положила руку ему на колено. И два пальца зашагали по плотной джинсовой ткани вверх.

– Катя! – воскликнул Антон, ловя мою руку за запястье. – Что с тобой?

– Любовь голову вскружила, – честно призналась я. Мои щеки горели.

Он коснулся моего запястья губами, принюхавшись к тыльной стороне.

– Я люблю твои духи. Яблочные.

– Я сегодня не пользовалась духами, – улыбнулась я. – Тебе кажется.

– Может быть, ты пахнешь яблоками? – предположил он с улыбкой.

– Ты меня раскусил, – протянула я вперед руку и положила на нее голову, глядя на Антона. – Я яблочная принцесса. Заколдую тебя в большое зеленое яблоко. И съем. – Кровожадно щелкнула я зубами.

– Закажем вина, – решил все же Антон. – Дай руку.

Я подала ему свою ладонь, и он, погладив ее, попросил меня закрыть глаза и ткнуть в меню, чтобы выбрать вино наугад.

Я, тотчас включившись в игру, прикрыла ресницы и ткнула.

Первый блин оказался комом – каким-то образом я попала на водку. Ее мы заказывать, естественно, не стали, и я ткнула во второй раз, выбрав шампанское. Его ни я, ни Антон не хотели. И только с третьей попытки мой палец оказался на строке с красным полусладким, произведенным где-то на виноградниках Франции.

Антон вновь подозвал официанта, отменил свой заказ на виски и попросил бутылку выбранного мною наугад вина. Правда, мы выпили лишь по бокалу – больше не хотелось, к тому же и дождь прошел, и вновь захотелось оказаться на темной, ослепленной огнями большого города улице, вдыхая полной грудью осеннюю свежесть.

Антон хотел оставить недопитое вино в кафе – вернее, ему даже не пришла в голову мысль, что можно поступить иначе, а я попросила забрать бутылку вина с собой.

– Наверное, подумают, что мы жмоты, – звонко расхохоталась я на улице.

– Почему?

– Забрали с собой вино. Неэтично, наверное.

– Неэтично не платить за себя, – верно заметил Антон и сказал мягко: – Не думай о глупостях, Катя. Ты слишком много о них думаешь.

– А о чем мне думать? – подняла я на него голову, улыбаясь.

– Обо мне, – ничуть не растерялся Тропинин.

И мы направились в сторону отеля и еще часа два провели на улице, разговаривая, целуясь – теперь уже почти целомудренно, делясь переживаниями и даже убегая друг от друга, явно при этом смущая прохожих.

В отеле на меня как-то странно глянула девушка-администратор: сначала я жила с Нинкой, теперь – с парнем, от которого не могу отлипнуть, но, естественно, ничего не сказала, улыбнулась профессионально и пожелала доброй ночи.

– Устала, детка? – спросил меня Антон, когда мы стояли в холле, ожидая лифт.

– Совсем нет, – покачала я головой и сжала его ладонь. – Боже, как же я рада, что ты приехал. Ты загордишься, но сегодня один из самых счастливых дней в моей жизни. Но у тебя не начнутся проблемы, что ты уехал?

– У меня начнутся проблемы, если я долго не буду видеть тебя, – сказали мне в ответ.

Створки перед нами раскрылись, и мы шагнули в пустой лифт.

Лифт, однако, как-то по-особенному действовал на нас. Оказавшись вдвоем, мы вновь потянулись друг к другу, и белое солнце, как оказалось, еще не опустилось за горизонт; оно поднималось все выше и выше, мне становилось все жарче и жарче. С этим же жаром я целовала Антона и сильно сжимала пальцы на его плечах.

Когда до нашего этажа оставалось совсем чуть-чуть, Антон вдруг, убрав руку с моего затылка, нажал на стоп, лифт послушно замер, и вновь прильнул к моим губам. Он прижал меня к стене, придерживая одной рукой, потому как от переизбытка эмоций и чувств у меня начала кружиться голова, а второй требовательно касаясь лица, шеи, плеч, опуская руку ниже, словно проверяя – сдамся ли? При этом он целовался так, что хотелось кричать от умопомрачения: это, наверное, был самый наполненный наш поцелуй, самый рванный, когда только от простых прикосновений губ к губам сносило башню – напрочь. И каждое новое прикосновение порождало желание прикосновений новых, еще более чувственных, еще более неистовых, еще более жарких.

Свет внутри разгорался все ярче.

Нежность передала эстафету чему-то более глубокому.

И мне казалось, что если раньше я ходила по воде, стояла в ней по пояс, то теперь на меня накатывала одна бархатная волна за другой, и морская пена омывала лицо.

Я не знаю, сколько мы пробыли в лифте. Минуту или час.

– Антош, – прошептала я.

– Что? – он замер. В тот момент мне показалось, что он испугался, подумав, что сделал что-то не так.

– Пора идти, – прошептала я, грея замерзшие руки под его расстегнутой кожаной курткой, и он вновь нажал на кнопку.

Я не помню, как мы открывали дверь и ворвались в номер: оба растрепанные, с горящими глазами и гулко стучащими сердцами. Мы стянули обувь, куртки, и я даже не помню, как мы оказались в одной из спален, на мягкой кровати. Он уронил меня на крвоать, нависнув сверху, и от каждого его прикосновения теплый свет внутри разгорался все ярче и ярче.

Остановились мы только тогда, когда стащили друг с друга футболки.

– Ты… хочешь? – Антон не отрываясь, жадно смотрел на меня, опираясь на вытянутые руки по обе стороны от моей головы. В серых блестящих глазах был вопрос, и я поняла его.

И уже знала ответ.

Правильный ответ.

– Я так тебя люблю, – просто сказала я срывающимся голосом, провела дрожащими от нетерпения пальцами по его лицу и за шею притянула к себе, обнимая так крепко, как только могла.

Больше мы не разговаривали: губы наши были заняты. А мысли… Их и не было вовсе.

Осталась только любовь и ничего больше.

Оставалось только любить.

Одежда упала на пол, а души взлетели вверх, проламывая потолок, и неслись вверх, пока не закружились в танце где-то там, среди звезд и комет, в вечности размером со Вселенную.

Я никогда не была так близка к Антону, и смущение и скромность покинули меня. Их сменили нежность и безрассудность. А уже им на смену пришло наслаждение, болезненное, хлесткое, но яркое.

Откровенные прикосновения сводили с ума, заставляя с трудом сдерживать крики.

– Не молчи, – шепнул он мне в какой-то момент, прекрасно все понимая, и вновь поцеловал: сначала в напряженную шею, затем в губы.

Солнце внутри меня всходило все выше и выше, и вскоре оказалось в зените, в полном своем всевластье. Острые горячие лучи пронзали насквозь, заставляя кусать губы, цепляться пальцами за простынь, сцеплять зубы, чтобы не выпустить крик, рвущийся наружу. И Антон умело направлял эти лучи, знал, где и как нужно коснуться, чтобы бархатные волны накрывали меня с головой, и я упивалась этим, выгибаясь под ним дугой.

Я упивалась его горячим прерывистым дыханием.

Упивалась его сердцебиением.

Его душой и телом, которое было также прекрасно и любимо мною.

Я узнавала Антона заново, прижимаясь к нему всем телом и требуя от него того же. Жадно припадала к его губам, разрешала все, что он хотел, а себе позволяла все, что хочу сама – любые прикосновения, любые поцелуи, любые слова.

Никаких запретов. Только любовь. Только он и я.

…а после белое солнце взорвалось, и тысячи его осколков ранили меня, и я сама стала солнцем, сияющим и огромным.

Требовательным и нежным.

Любящим и любимым.

Единственным в небе.

Я с силой цеплялась за широкую спину Антона, наверняка оставляя на ней следы от ногтей, обнимала за напряженные плечи, льнула к груди, чувствуя, как быстро стучит его сердце. Я тонула в любви, как в море, – теперь меня затянуло ко дну, и не хватало воздуха, и голова шла кругом, но рядом был тот, кого я любила, и я ничего не боялась.

Желания и движения не смущали. То, что происходило, не казалось пошлым или безнравственным. Это было так естественно и так правильно, что казалось – иначе просто и быть не может.

Его мышцы на спине под моими руками дрогнули, и Антон едва слышно прошептал мое имя, склонив свое лицо к моему. Светлые пряди упали на его лоб, глаза были широко открыты – и он смотрел прямо на меня затуманенным взглядом.

Как бы странно это ни звучало, случившееся подарило более глубинную духовную близость, основой которой было сумасшедшее взаимное влечение.

Антон откинулся на спину, повернув голову и пьяно глядя на меня, а я точно таким же взглядом смотрела на него, даже и не стараясь выровнять дыхание.

Неужели он мой?

Я улыбнулась. Он улыбнулся в ответ, и какое-то время мы просто молча смотрели друг на друга. После он перевернулся на бок – так, что его рука оказалась под моей головой, и просто целовал меня: осторожно, почти невинно, целомудренно.

Под его поцелуи я и уснула. Изнеможение навалилась на уставшие мышцы, на разгоряченный разум, потерявший свою силу перед сердцем, и меня просто утянуло в мир грез и сновидений.

Проснулась я тогда, когда на улице светало. В душе тоже играл красками рассвет – и он был ярче того, что занимался за окном.

Мы лежали напротив друг друга под одним одеялом, и наши лбы соприкасались.

Глаза Антона еще были закрыты, и грудь мерно вздымалась – он еще спал, и я решила не будить его, а просто стала смотреть в его лицо, казавшееся во сне трогательно-беззащитным.

Мой мальчик.

Что, вчера не насмотрелась? А, вы же свет выключили! Что, стыдно тебе, Катенька?

Нет. Почему я должна стыдиться любви?

Бабочки словно взбесились, как будто вместо пыльцы кокаин нюхнули!

Я прогнала прочь ненужные мысли и провела пальцем по груди, остановившись у выпирающей ключицы, осторожно коснулась губами прохладного плеча. А он, почувствовавший это во сне, тотчас распахнул глаза.

– Доброе утро, – первой нарушила я утреннюю тишину.

– Доброе, – отвечал Антон чуть хрипло и замолчал, глядя на меня с чуть приоткрытыми губами.

– Хорошо спалось? – спросила я.

– Хорошо, – согласился он и опять затих.

Антон казался каким-то странным, расслабленным и настороженным одновременно. Он односложно отвечал на вопросы и все смотрел на меня и смотрел.

Ха-ха-ха! А я всегда говорила! Получил свое и все, аста ла виста, бейби.

– Антош, что-то не так?

Тропинин попытался погладить меня по лицу, а я легонько цапнула его за палец, но он, однако, не спешил убирать руку, словно разрешая себя кусать.

– Что не так? – требовательно спросила я, перевернувшись на живот.

– Все так, – спокойно ответил он и потянулся, словно довольный кот, и взгляд мой, против воли, соскользнул на его торс. Он заметил это и улыбнулся.

– А почему ты такой… – попыталась найти я слова.

– Какой? – чуть выгнул он бровь.

– Тихий.

– Я счастлив, – подумав, отвечал блондин. – Умиротворен. И хочу есть, – неожиданно добавил он. Это меня даже чуть-чуть обидело: я ждала яркого пробуждения, слов нежности, искрометных поцелуев…

Какие поцелуи! Зубы почисть!

Я, кутаясь в одеяло, села на кровати, пытаясь понять, где в этом беспорядке мои вещи, спиной чувствуя, как он за мной наблюдает, встала, собрала вещи – и его, и свои, и пошла к ванной комнате. Одеяло волочилось следом за мной, как шлейф за невестой. Не выдержав, я оглянулась и заметила, как Антон улыбается.

В ванной я, сбросив одеяло на пол, почистила зубы и вошла в душевую кабину, включив прохладную воду до упора. Тугие струи приятно били по коже, и я даже глаза закрыла, а в какой-то момент поймала себя на мысли, что это не струи воды вовсе, а настойчивые прикосновения Антона.

Мне хотелось повторить все то, что было этой безумной ночью.

Закутавшись в белый просторный халат, я какое-то время просто смотрела на себя в огромное зеркало. Внешне вроде бы ничего не изменилось, только внутри я чувствую себя иной.

Сожалеющей? Отнюдь.

Повзрослевшей? Немного.

Счастливой? Верно.

Стук в дверь прервал поединок взглядов с моим отражением.

– Тебе звонят из дома, – сказал Антон за дверью, и голос его казался приглушенным. – Открой, я протяну тебе телефон.

Просто так домашние мне не звонили. Когда я вчера сказала Томасу, что приеду на два дня позже, он даже вопросов никаких не задал, зато когда узнал, что в славной столице я остаюсь вместе с Антоном, радостно велел передать сынку привет. Может, у них случилось что-то?

Я открыла дверь.

– Ты уже все, – с явным сожалением констатировал стоящий за нею Тропинин.

– Ты меня обманул! – возмутилась я, увидев, что никакого телефона в руке у него нет. Вокруг его бедер было обмотано белое полотенце, и такое же лежало на влажном после воды плече – видимо, Тропинин времени зря не терял и посетил вторую ванную.

– Обманул, – легко согласился он, наступая на меня. Полотенце упало с его плеча, но он этого даже не заметил. – Думал, ты еще не одета.

– Ну, ты и извращенец, – возмутилась я.

– Нет времени на ерунду, – только и сказал Тропинин, прижимая меня к прохладной стене, а я положила вытянутые руки ему на грудь, скрестив запястья.

– Ты же голодный был, – лукаво взглянула я на него, уворачиваясь от поцелуя.

– Все потом, – проговорил он, обнимая меня.

И завтрак в номер, и недопитое вчера вино, и цветы, и разговоры, и прогулки по осенним улицам – все это было потом.

И испытания – тоже.

Тогда я еще не знала, насколько сильна моя соперница.

Тогда я просто хотела любить.

Любить и быть любимой.

* * *

Кирилл довольно улыбнулся и прикусил край стеклянного бокала, полного минеральной воды. Хоть алкоголь и был привычным делом на борту личного самолета «Красных Лордов», Кириллу хотелось остаться с ясной головой.

Тот, кто послал девчонку в зеленом пальто, откликнулся быстро, как он и предполагал. Не зря все-таки оставил номер своего телефона.

Правда, она – да, это все-таки была девушка – не стала звонить, а прислала сообщение, состоящее всего из трех слов: «Что ты хочешь?»

«Того же, чего и ты. Любви», – ответил Кирилл тотчас.

«Моей?», – она то ли пыталась шутить, то ли была так удивлена его появлением на собственном боевом фронте.

«Ты хочешь его любви, я – ее. Все логично и понятно:)»

«Я не против сотрудничества. Но могу ли я доверять тебе? Ты слишком неожиданно появился», – задала незнакомка резонный вопрос.

«Если я скажу, что можешь – поверишь?» – спросил Кирилл, все так же улыбаясь. Впервые за долгое время ему было весело. Все его существо предвкушало большое развлечение.

Он с удобством развалился в кресле, еще не пристегнувшись, хотя самолет вот-вот должен был взлететь. Поклонники ждали их еще в дюжине городов.

Наверное, если бы они видели, чем кумиры занимаются в отдельном просторном салоне собственного самолета, крайне удивились. Музыканты выглядели, как обычные парни, которые устали от своей работы и хотели отдохнуть немного и выспаться.

– Почему ты так мерзко улыбаешься, чувак? – толкнул его в плечо взлохмаченный Марс, сидевший рядом. Он скалился, глядя, как Кезон быстро печатает сообщение на планшете, а темные глаза его радостно сверкают. – Нашел подружку? В Москве много красивых кошечек.

Кезон, не глядя на басиста, кивнул. Именно нашел. Почти нашел.

«Мы можем встретиться?» – пришло новое сообщение.

«Встретиться – нет, но поговорить – всегда да», – моментально набрал на экране планшета Кирилл. Он прижал к губам костяшки пальцев, пряча за рукой довольную улыбку.

– Вы посмотрите на него, – скривился Марс. – Ты влюбился, что ли?

Кирилл пожал плечами.

– Эй, Феликс! – гаркнул Марс зычно. – Можешь организовывать клуб по интересам для подкаблучников!

Гитарист «Лордов», не отрываясь от игры на своем планшете, показал ему средний палец.

– Чертов япошка, – пробормотал Марс.

– Тупой янки, – парировал Феликс.

– Как нетолерантно, – послышался с ряда позади голос Визарда, и было непонятно, издевается он или нет.

Его лениво послали. Он не менее лениво послал в ответ. Завязалась перепалка.

– Заткнитесь, – донесся до парней глухой голос Гектора, который откинулся на спинку кресла и пытался уснуть.

На глазах его была маска для сна. Лидер «Красных Лордов» бодрствовал всю ночь, проведя ее в компании с алкоголем, а потому хотел отоспаться в полете.

– Да, ваша светлость, – поклонились одновременно Кезон и Марс, демонстрируя всяческую преданность.

– Тс-с-с, – тотчас прижал указательный палец к губам Кезон с заговорщицким видом. – Всем тихо. Соблюдайте тишину.

– Повелитель спит, – добавил Марс с круглыми глазами.

Гектор резко стянул маску с глаз и откровенно зло уставился на басиста и второго вокалиста, пообещав содрать с них кожу, если они не замолчат.

– Это ты что-то говорил? – моментально сделал вид, что озадачен, Кезон.

– Нет, – еще больше «удивился» Марс. – Не я. Может быть, Ви? Ви, это ты?

– Уроды, – прорычал Гектор и вновь откинулся на спинку.

Кезон и Марс подняли руки и с веселыми улыбочками дали друг другу пять.

Красивая стюардесса объявила привычно, что пора застегнуть ремни безопасности.

Марс развел руками, давая понять, что он застегнуться самостоятельно не может, и стюардесса вынуждена была подойти к нему и самостоятельно защелкнуть на нем ремень. Это было любимое развлечение красноволосого музыканта, и каждый раз он звал стюардессу на помощь, когда ему нужно было застегнуться или расстегнуться.

– Все в порядке? – с безукоризненной вежливостью спросила девушка.

Марс развязно улыбнулся и шлепнул ее чуть ниже спины, но стюардесса лишь улыбнулась ему в ответ, а он подумал, что, возможно, ему понадобится ее помощь во время полета, но не в этом салоне.

– Выключай, чувак, скоро взлетаем, – выхватил планшет из рук Кезона Октавий, который в кои-то веки был без маски, явив миру слишком красивое, даже несколько женственное лицо, которое не портили выбритые виски и забранные в небрежный хвост волосы. Однако жесткие прозрачные глаза на этом лице казались совершенно чужими.

Многие считали, что он прячет лицо из-за шрамов, и Окт с радостью поддерживал эту точку зрения, но все было совсем не так. Он вынужден был делать это по иной причине.

Прятать лицо постоянно и от поклонников и от журналистов оказалось довольно сложной задачей. Зато, в отличие от других парней, Окт мог спокойно ходить по улицам, не боясь, что его снесет толпа визжащих девиц или какой-нибудь сумасшедший тип решит угостить его кусочком металла или свинца.

Расставшись с планшетом, Кезон откинулся на мягкое кресло, в котором провел уже немало часов, летая по всему миру.

Самолет разогнался и мягко взлетел в небо, ныряя в облака.

Кезону нравилось небо, и в нем он видел символ чистоты.

Их разговор с незнакомкой состоялся, когда самолет приземлился в следующем по списку турне городе.

Продолжение следует…

Content

Анна Джейн
Музыкальный приворот. На волнах оригами