Элис Манро

Тайна, не скрытая никем

Alice Munro

OPEN SECRETS

Серия «Азбука Premium»

Copyright © 1994 by Alice Munro. All rights reserved

© Т. Боровикова, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Манро — одна из немногих живущих писателей, о ком я думаю, когда говорю, что моя религия — художественная литература… Мой совет, с которого и сам я начал, прост: читайте Манро! Читайте Манро!

Джонатан Франзен

Она пишет так, что невольно веришь каждому ее слову.

Элизабет Страут

Самый ярый из когда-либо прочтенных мною авторов, а также самый внимательный, самый честный и самый проницательный.

Джеффри Евгенидис

Элис Манро перемещает героев во времени так, как это не подвластно ни одному другому писателю.

Джулиан Барнс

Настоящий мастер словесной формы.

Салман Рушди

Изумительный писатель.

Джойс Кэрол Оутс

Когда я впервые прочла ее работы, они показались мне переворотом в литературе, и я до сих пор придерживаюсь такого же мнения.

Джумпа Лахири

Поразительно… Изумительно… Время нисколько не притупило стиль Манро. Напротив, с годами она оттачивает его еще больше.

Франсин Проуз

Она — наш Чехов и переживет большинство своих современников.

Синтия Озик

Она принадлежит к числу мастеров короткой прозы — не только нашего времени, но и всех времен.

The New York Times Book Review

«Виртуозно», «захватывающе», «остро, как алмаз», «поразительно» — все эти эпитеты равно годятся для Элис Манро.

Christian Science Monitor

Как узнать, что находишься во власти искусства, во власти огромного таланта?.. Это искусство говорит само за себя со страниц с рассказами Элис Манро.

The Wall Street Journal

«Тайна, не скрытая никем» — подлинный триумф, вероятно, лучшего из современных мастеров короткой формы.

Chicago Tribune

Манро игнорирует любые условности и не боится рисковать, достигая при этом поразительной убедительности… «Тайна, не скрытая никем» буквально искрится верой в жизнь и силу слова.

The New York Times Book Review

В удивительно откровенных рассказах Манро, пронизанных состраданием к героям, прослеживается мысль: жизнь — это труд, и если мы подходим к этому труду с достаточной решимостью и упорством, то сможем прожить до конца достойно.

San Francisco Chronicle

У Элис Манро памятливый глаз художника. Она владеет почти совершенным пониманием мира ребенка. И у нее невероятное видение канадского пейзажа.

Saturday Night

В хитросплетениях сюжетов Манро не перестает удивлять: банальные бытовые драмы оборачиваются совсем необычными психологическими ситуациями, а типичная ссора приводит к настоящей трагедии. При этом рассказ обрывается столь же неожиданно, как начинался: Манро не делает выводов и не провозглашает мораль, оставляя право судить за читателем.

Известия

Все ее рассказы начинаются с крючочка, с которого слезть невозможно, не дочитав до конца. Портреты персонажей полнокровны и убедительны, суждения о человеческой природе незаезжены, язык яркий и простой, а эмоции, напротив, сложны — и тем интереснее все истории, развязку которых угадать практически невозможно.

Комсомольская правда

Все это Манро преподносит так, словно мы заглянули к ней в гости, а она в процессе приготовления кофе рассказала о собственных знакомых, предварительно заглянув им в душу.

Российская Газета

Банальность катастрофы, кажется, и занимает Манро прежде всего. Но именно признание того, что, когда «муж ушел к другой», — это и есть самая настоящая катастрофа, и делает ее прозу такой женской и, чего уж там, великой. Писательница точно так же процеживает жизненные события, оставляя только самое главное, как оттачивает фразы, в которых нет ни единого лишнего слова. И какая она феминистка, если из текста в текст самым главным для ее героинь остаются дети и мужчины.

Афиша

В эти «глубокие скважины», бездну, скрытую в жизни обывателей, и вглядывается Элис Манро. Каждая ее история — еще и сложная психологическая задачка, которая в полном соответствии с литературными взглядами Чехова ставит вопрос, но не отвечает на него. Вопрос все тот же: как такое могло случиться?

Ведомости

Превосходное качество прозы.

РБК Стиль

Но даже о самом страшном Манро говорит спокойно и честно, виртуозно передавая сложные эмоции персонажей в исключительных обстоятельствах скупыми средствами рассказа. И ее сдержанная, будничная интонация контрастирует с сюжетом и уравновешивает его.

Psychologies

Рассказы Манро действительно родственны Чехову, предпочитающему тонкие материи, вытащенные из бесцветной повседневности, эффектным повествовательным жестам. Но… Манро выступает скорее Дэвидом Линчем от литературы, пишущим свое «Шоссе в никуда»: ее поэзия быта щедро сдобрена насилием и эротизмом.

Газета. ру

Американские критики прозвали ее англоязычным Чеховым, чего русскому читателю знать бы и не стоило, чтобы избежать ненужных ожиданий. Действительно, как зачастую делал и Антон Павлович, Элис показывает своих героев в поворотные моменты, когда наиболее полно раскрывается характер или происходит перелом в мировоззрении. На этом очевидные сходства заканчиваются, — во всяком случае, свои истории Манро рассказывает более словоохотливо, фокусируясь на внутреннем мире…

ELLE

Эта книга посвящается моим неизменно верным подругам — Дафне и Дейрдре, Одри, Салли, Джули, Милдред, Энн, Джинджер и Мэри

Увлечение

Письма

Сидя в столовой гостиницы «Коммерческая», Луиза вскрыла конверт, пришедший в этот день из-за моря. Она, как всегда, заказала бифштекс с жареной картошкой и бокал вина. В столовой было мало народу — два-три коммивояжера и зубной врач, который ужинал тут, поскольку был вдовцом. Поначалу он заинтересовался Луизой, но сообщил ей, что никогда раньше не видел, чтобы женщина пила вино или какие-то другие спиртные напитки.

— Мне это необходимо для здоровья, — серьезно ответила Луиза.

Белые скатерти меняли раз в неделю, а чтобы они не так быстро пачкались, прикрывали их клеенчатыми сервировочными салфетками. Зимой в столовой пахло этими салфетками, сыростью кухонной тряпки, которой их протирали, угольными испарениями печки, говяжьей подливой и подсохшими картошкой и луком. Такой запах был даже приятен голодному человеку, вошедшему с холода. На каждом столе стоял прибор с приправами — бутылочка бурого соуса, бутылочка томатного и баночка с хреном.

Письмо было адресовано «Библиотекарю, Городская библиотека, Карстэрс, Онтарио». На нем стояла дата — шесть недель назад, 4 января 1917 года.

Вы, вероятно, удивитесь, что Вам пишет незнакомый человек, не помнящий даже Вашего имени. Надеюсь, Вы все тот же библиотекарь, хотя прошло уже много времени и Вы могли куда-то уехать.

Я в госпитале, но ничего серьезного у меня нет. Я каждый день вижу вокруг случаи гораздо хуже моего и стараюсь о них не думать и для этого представляю себе всякое и гадаю, например, все ли Вы еще там, в библиотеке. Если Вы — та, кого я имею в виду, то Вы — среднего роста (или, может, чуть ниже), со светло-русыми волосами. Вы появились за несколько месяцев до того, как мне пришла пора идти в армию. Вы заменили мисс Тэмблин, которая работала в библиотеке с тех самых пор, как мне было лет девять или десять. В ее время книги стояли как попало, и упаси Господь спросить ее, как найти нужную или еще что-нибудь, — голову откусит. Она была настоящая мегера. А потом появились Вы, и все изменилось! Все книги расставились по отделам, «Художественная литература», «Научно-популярная литература», «История», «Путешествия», и еще Вы рассортировали по порядку все журналы и стали выставлять их в зал сразу, как только они приходили, а не мариновать где-нибудь в шкафу, пока все материалы в них устареют. Я был очень благодарен, но не знал, как об этом сказать. И еще мне хотелось бы знать, что привело Вас, образованного человека, в наш город, работать в библиотеке.

Меня зовут Джек Агнью, и мой формуляр лежит в картотеке. Последняя книга, которую я взял, была очень хорошая — Г. Дж. Уэллс, «Становление человечества». Я два года проучился в старших классах, а потом поступил работать к Дауду, как и многие. Я не пошел записываться в армию сразу, как мне исполнилось восемнадцать, поэтому Вы не сочтете меня Храбрецом. Я вообще стараюсь во всем придерживаться собственного мнения. Вся родня, какая у меня есть в Карстэрсе, да и вообще на всем свете, — это мой отец Патрик Агнью. Он тоже работает на Даудов, но не на фабрике, а в усадьбе — он тамошний садовник. Он одинокий волк — еще больше, чем я, — и при каждом удобном случае уходит за город рыбачить. Я иногда пишу ему письма, но сомневаюсь, что он их читает.

После ужина Луиза поднялась в дамскую гостиную на втором этаже и села за письменный стол сочинять ответ.

Мне очень приятно, что Вы оценили проведенную мной реорганизацию библиотеки, хотя это совершенно обычная библиотечная система, ничего особенного.

Я уверена, что Вам хочется услышать вести из дому, но я не гожусь для этого — ведь я в городе чужая. Я, правда, разговариваю с людьми в библиотеке и в гостинице. Коммивояжеры в гостинице говорят по большей части о том, как идет торговля (бойко, если удалось достать товар), немножко о болезнях и много — о войне. Слухи и сплетни множатся — я уверена, если бы пересказать Вам эти слухи, Вы бы рассмеялись или очень рассердились. Я не буду их тут воспроизводить, так как уверена, что смысла нет — наверняка это письмо просмотрит цензор и изрежет его на ленточки.

Вы спрашиваете, как получилось, что я приехала в город. Здесь нет ничего интересного. Мои родители умерли. Мой отец работал в универсальном магазине Итона в Торонто, в отделе мебели. После его смерти моя мать тоже поступила на работу в магазин Итона, в отдел столового и постельного белья. Да и я одно время работала у Итона, в книжном отделе. Наверно, можно сказать, что Итон — это наш Дауд. Я закончила гимназию на Джарвис-стрит. Потом я болела и много времени провела в больнице, но сейчас я совсем здорова.

У меня было много времени на чтение, а мои любимые писатели — Томас Гарди (его обвиняют в мрачности, но, по-моему, его книги очень жизненны) и Уилла Кэсер. Я случайно оказалась в вашем городке в момент смерти предыдущего библиотекаря и решила, что, возможно, эта работа как раз для меня.

Хорошо, что Ваше письмо пришло сегодня. Меня как раз выписывают отсюда, и я не знаю, стала бы почта пересылать письмо мне вдогонку или нет. Я рад, что Вы не сочли мое письмо глупостью.

Если Вы случайно наткнетесь на моего отца или на кого-нибудь еще, не нужно говорить, что мы переписываемся. Это никого не касается, и я точно знаю — найдутся люди, которые будут надо мной смеяться за то, что я переписываюсь с библиотекарем. Точно так же, как надо мной смеялись даже за то, что я ходил в библиотеку. Зачем давать им лишний повод для смеха?

Я рад, что наконец выберусь отсюда. Мне повезло гораздо больше многих — тех, кто уже никогда не сможет ходить или видеть и будет вынужден прятаться от мира.

Вы спросили, где я жил в Карстэрсе. Надо сказать, что место это не шикарное и гордиться мне нечем. Вы знаете, где Уксусная горка? Так вот, если свернуть на Цветочный проезд, наш дом будет последний по правой стороне. Он покрашен желтым (когда-то давно). Мой отец растит картошку. Или растил. Я помню, как возил картошку по городу на своей тележке, и с каждой проданной тележки отец оставлял мне пять центов.

Вы говорили о любимых писателях. Одно время я любил Зейна Грея, но потом мне разонравилась выдуманная литература и я стал читать книги по Истории и о Путешествиях. Я знаю, что иногда беру читать книжки, которые мне не по уму, но все равно я из них что-то почерпываю. Например, та книжка Уэллса, которую я уже упоминал, и еще Роберта Ингерсолла, он пишет про религию. В этих книгах много пищи для ума. Если Вы очень религиозны, надеюсь, я Вас не оскорбил.

Однажды я пришел в библиотеку в субботу после обеда, и Вы как раз отперли дверь и включали повсюду свет, потому что день был темный и дождливый. Вы попали под дождь без шляпы и зонтика, и у Вас намокли волосы. Вы вытащили из них шпильки, и волосы рассыпались у Вас по плечам. Можно спросить, у Вас все еще длинные волосы или Вы их подстригли? Или это слишком личный вопрос? Вы встали у батареи и встряхнули над ней волосами, и капли воды разбежались по батарее, как жир по сковородке. Я сидел и читал «Лондонские иллюстрированные новости», про войну. Мы с Вами улыбнулись друг другу. (Я вовсе не хотел сказать, что у Вас жирные волосы!)

Нет, я не подстриглась, хотя часто думала об этом. Я не знаю отчего — из тщеславия или от лени.

Я не очень религиозна.

Я сходила на Уксусную горку и нашла Ваш дом. Картофель, кажется, растет хорошо. Со мной повздорила сторожевая собака — это ваша?

У нас стало совсем тепло. Река разлилась — насколько я понимаю, это случается каждую весну. Паводком затопило подвал гостиницы, и запас питьевой воды каким-то образом испортился, так что нас бесплатно поили пивом и имбирным лимонадом. Но только тех, кто живет в гостинице. Можете себе представить, сколько было шуток по этому поводу.

Мне давно следовало спросить, могу ли я Вам что-нибудь прислать.

Мне ничего особенного не нужно. Я получаю табак и прочие мелочи, которые дамы из Карстэрса присылают для всех нас. Мне хотелось бы почитать книги тех авторов, о которых Вы упомянули, но сомневаюсь, что здесь у меня это получится.

На днях у нас один человек умер от сердечного приступа. Это была как будто новость всех времен и народов. День и ночь только и слышно было: «Вы слыхали, тут один умер от сердечного приступа?» И все смеялись. Наверно, Вы подумаете, что мы злые, но просто это происшествие казалось ужасно странным. У нас даже не было тогда особенно жарких деньков, так что нельзя предположить, что он умер от страха. И вообще, он в это время писал письмо (может, мне стоит быть осторожней?). До него и после люди умирали от пули или взрыва, но он — самый знаменитый, потому что умер от сердечного приступа. Все говорят, что вот он приехал в такую даль и армия потратила на него кучу денег — и все ради этого.

Лето стояло такое сухое, что поливальная машина ездила по улицам, чтобы хоть немножко прибить пыль. Дети бежали за машиной и плясали в струях воды. В городе появилась еще одна новинка — тележка с колокольчиком, с которой продают мороженое, и ее дети тоже не оставляли своим вниманием. Тележку толкал человек, который тогда покалечился на фабрике, — Вы знаете, о ком я говорю, но я сейчас не помню его фамилии. Он потерял руку до локтя. Моя комната в гостинице — на третьем этаже, она раскалялась, как духовка, и я часто бродила по улицам до полуночи, ожидая, пока она остынет. Многие так делали. Некоторые ходили прямо в пижамах. Как во сне. В реке еще оставалось немножко воды, достаточно, чтобы плавать на лодочке, и как-то в воскресенье, в августе, методистский священник выплыл на реку на лодке с веслами и устроил публичный молебен о дожде. Но в лодке оказалась течь, и вода налилась внутрь и намочила ему ноги, и в конце концов лодка утонула, а он остался стоять в воде, которая не доходила ему до пояса. Что это было — несчастный случай или чья-то злая проделка? Все говорили, что Небо ответило на его молитву, но не с той стороны.

На прогулках я часто прохожу мимо особняка Даудов. Ваш отец просто прекрасно заботится о газонах и изгородях. Мне нравится дом — он такой необычный и воздушный. Но, может быть, и там не было достаточной прохлады — по ночам я слышала голоса матери и маленькой дочери совсем близко, так что, видимо, они тоже выходили на газон.

Я тогда написал, что мне ничего не нужно, но одну вещь мне хотелось бы иметь. Вашу фотографию. Надеюсь, Вы не сочли, что эта просьба переходит границы. Может быть, Вы с кем-то обручены или у Вас парень на фронте и Вы переписываетесь и с ним тоже. Вы незаурядная девушка, и я не удивлюсь, если какой-нибудь Офицер обратил на Вас внимание. Но раз уж я попросил, то просьбы своей обратно не беру, и можете думать обо мне что хотите.

Луизе было двадцать пять лет. Ей случилось влюбиться один раз в жизни — во врача, с которым она познакомилась в санатории. Врач в конце концов ответил ей взаимностью и за это поплатился работой. Луизу, правда, мучили мрачные догадки о том, что врача вовсе не уволили — он уехал сам, оттого что ему наскучили запутанные отношения. Он был женатый, и дети у него были. В той истории тоже сыграли роль письма. После отъезда врач завязал переписку с Луизой. Раз-другой они обменялись письмами уже после того, как Луизу выпустили из санатория. Потом она попросила больше ей не писать, и он перестал. Его молчание выгнало Луизу из Торонто и заставило взяться за работу коммивояжера. Теперь ей приходилось переживать только одно разочарование в неделю, когда она возвращалась домой в пятницу или субботу вечером. Ее финальное послание дышало мужеством и стойкостью; она отчасти утешалась, представляя себя героиней любовной драмы, и это утешение сопровождало ее в поездках, когда она таскала чемоданы с образцами вверх-вниз по лестницам гостиниц в мелких городках, разглагольствовала о парижской моде, называла фасон шляпки «чарующим», пила свой одинокий бокал вина. Будь у нее собеседник, она бы высмеяла именно этот взгляд на вещи. Сказала бы, что любовь — чепуха, выдумка, обман, и сама бы верила в это. Но в предчувствии все еще ощущала мгновение тишины, трепетание нервов, чудовищное изнеможение.

Она сфотографировалась. Она знала, какой хочет быть на снимке: в простой белой блузке, крестьянской. Распустить шнурок, на который собирается ворот. У нее не было такой блузки — она их видела только на картинках. И еще она хотела бы распустить волосы. А если сниматься с волосами, забранными в прическу, то уложить их очень свободно и переплести жемчужными нитями.

Вместо этого она надела свою повседневную синюю шелковую блузку и волосы тоже уложила как обычно. Ей показалось, что на фотографии она какая-то бледная, с запавшими глазами. Лицо вышло строже и неприступней, чем она хотела. Но все равно она послала снимок.

Я не обручена, и парня у меня тоже нет. Однажды я была влюблена, но мне пришлось разорвать отношения. Тогда я была расстроена, но знала, что должна это вынести, а теперь я верю: что ни делается, всё к лучшему.

Она, конечно, ломала голову, пытаясь его вспомнить. Она не помнила, как трясла волосами или как улыбалась какому-то молодому человеку, роняя на батарею капли дождевой воды. Как будто все это ему приснилось. А может, и вправду приснилось.

Она стала пристальнее следить за ходом войны, уже не пытаясь жить так, словно никакой войны нет. Она ходила по улицам, чувствуя: голова у нее забита теми же радостными или тревожными новостями, что у всех. Сен-Квентин, Аррас, Мондидье, Амьен, а потом битва на реке Сомме — но ведь там, кажется, уже была одна? Луиза раскладывала у себя на конторке карты военных действий, которые печатались на разворотах журналов. Она видела по цветным линиям, как немцы довели линию фронта до Марны, видела первое наступление американцев у Шато-Тьерри. Она смотрела на побуревшие рисунки, где художник изобразил лошадь, вставшую на дыбы во время воздушной атаки, или каких-то солдат в Восточной Африке, пьющих из кокосов, или колонну немецких военнопленных с перевязанными головами или руками и мрачными, холодными лицами. Теперь и Луизу захватило всеобщее чувство — постоянный страх, опасения и в то же время восторг, к которому, казалось, привыкаешь и хочешь все больше и больше. Можно было поднять взгляд от сиюминутной жизни и ощутить, как за стенами дома рушится миропорядок.

Я рад, что у Вас нету жениха, хоть и знаю, что это эгоизм с моей стороны. Думаю, нам с Вами не суждено увидеться. Я это говорю не потому, что мне приснился вещий сон, и не потому, что я угрюмый и всегда предсказываю плохое. Мне просто кажется, это самое вероятное, что может быть, хотя я стараюсь об этом не думать и каждый день делаю все нужное для выживания. Я не стараюсь Вас напугать или выпросить у Вас сочувствие, просто объясняю: когда я думаю, что больше не увижу Карстэрс, то набираюсь храбрости и могу говорить что хочу. Наверно, это что-то вроде лихорадки. Поэтому я скажу, что люблю Вас. Я представляю себе, как Вы встали на табуретку в библиотеке и тянетесь к полке, чтобы поставить книжку, а я подхожу сзади и беру Вас за талию, чтобы снять оттуда, и Вы поворачиваетесь у меня в объятиях, как будто мы уже давно обо всем договорились.

Каждый вторник после обеда девушки и дамы из Общества Красного Креста собирались в зале заседаний муниципалитета, который располагался в том же коридоре, что и библиотека. Когда библиотека опустела на несколько минут, Луиза прошла по коридору и очутилась в зале, полном женщин. Она решила связать шарф. В санатории она освоила простую вязку, но так и не научилась набирать и спускать петли.

Женщины постарше занимались упаковкой ящиков или скатыванием бинтов — матерчатых полос, которые они отрезали от тяжелых хлопчатобумажных простыней, расстеленных на столах. Но у двери было много девушек, которые ели булочки и пили чай. Одна девушка держала на руках моток шерсти, а другая его сматывала.

Луиза объяснила, зачем пришла.

— Так что же вы хотите связать? — спросила одна девушка с непрожеванным куском булки во рту.

— Шарф, — сказала Луиза. — Для солдата.

— А, тогда вам нужна стандартная шерсть, — чуть вежливей сказала другая девушка и спрыгнула со стола. Она вернулась с клубками коричневой шерсти, выудила у себя из сумки пару спиц и сказала Луизе, что та может оставить их себе.

— Я помогу вам начать, — добавила она. — Ширина тоже должна быть стандартная.

Подошли другие девушки и начали дразнить эту, которую звали Корри. Они говорили ей, что она все делает неправильно.

— Ах, неправильно? — отвечала Корри. — А кто это захотел получить спицей в глаз?.. Это для друга? — фамильярно спросила она у Луизы. — Для друга за морем?

— Да, — ответила Луиза. Конечно, они все сочтут ее старой девой, будут смеяться над ней или жалеть ее, в зависимости от того, какую маску считают нужным носить — доброты или развязности.

— Тогда вяжите хорошо, плотно, — сказала девушка, дожевавшая свою булочку. — Хорошо, плотно, чтобы ему было тепло!

Среди вязальщиц была Грейс Хоум. Застенчивая, но решительная на вид девятнадцатилетняя девушка с широким лицом, тонкими, обычно поджатыми губами, каштановыми волосами, подстриженными в каре, и аппетитным зрелым телом. Она обручилась с Джеком Агнью, когда его послали на фронт, но они договорились хранить это в тайне.

Испанка

Луиза подружилась кое с кем из коммивояжеров, которые часто останавливались в гостинице. Одного звали Джим Фрери. Он продавал пишущие машинки, конторское оборудование и разные канцелярские товары. Джим был светловолосый, сутулый, но крепкий мужчина лет сорока пяти. По его виду казалось, что он торгует не канцтоварами, а чем-то более массивным и более важным в мужском мире — например, сельскохозяйственными орудиями.

Джим Фрери упорно разъезжал с товаром все время, пока бушевала испанка, хоть и рисковал наткнуться на закрытую дверь магазина. Иногда закрытыми оказывались и гостиницы, а также школы, кинотеатры и даже — хотя Джим считал, что это безобразие, — церкви.

— Им должно быть стыдно, этим трусам, — сказал он Луизе. — Что толку прятаться дома и ждать, когда тебя накроет? Вы вот не закрывали библиотеку, верно ведь?

Луиза сказала, что закрывала только на время собственной болезни. У нее испанка прошла легко и длилась едва ли неделю, но все равно ее, конечно, отправили в больницу. Не позволили остаться в гостинице.

— Трусы, — сказал он. — Кому суждено заболеть, тот заболеет. Верно ведь?

Они обсудили тесноту в больницах, смерть докторов и медсестер, унылое зрелище бесконечных похорон. В Торонто Джим Фрери жил через дорогу от похоронного бюро. Он говорил, что там по-прежнему использовали черных лошадей, черный катафалк и все дела на похоронах людей, которые при жизни были большими шишками.

— Днем и ночью шли, — рассказывал он. — Днем и ночью.

Он поднял бокал и сказал:

— Ну, за наше здоровье. У вас цветущий вид.

Он подумал, что Луиза стала выглядеть лучше. Может, начала румяниться. У нее была бледно-оливковая кожа, и Джиму казалось, что раньше у нее щеки были совершенно бесцветными. Она и одеваться стала элегантней, и старалась быть любезней. Раньше она бывала то мила, то резка — по настроению. Еще она теперь пила виски, хоть и обязательно разбавляла его водой. Раньше она ограничивалась бокалом вина. Уж не мужчина ли у нее завелся, подумал Джим, раз она так изменилась. Впрочем, появление мужчины объясняло только перемены во внешности, но не повышенный интерес к жизни вообще — а Джим был почти уверен, что с Луизой случилось именно это. Наверно, дело в том, что она поняла: ее время уходит, а ряды женихов поредели из-за войны. Это могло толкнуть ее на решительные действия. Она была умней, приятней в разговоре, да и красивей большинства тех, кто уже замужем. Отчего же такая женщина до сих пор одна? Бывает просто невезение. Или неудачное решение в момент, определяющий судьбу. А может, в былые дни она держалась чуть-чуть слишком резко и уверенно, отпугивая мужчин?

— Но все равно, жизнь не остановишь, — сказал он. — Вы правильно сделали, что не стали закрывать библиотеку.

То было ранней зимой 1919 года, когда эпидемия испанки вроде бы прошла и вдруг вспыхнула снова. Джим и Луиза были практически одни во всей гостинице. Только пробило девять, но хозяин гостиницы уже ушел спать. Его жена лежала в больнице с испанкой. Джим Фрери принес бутылку виски из бара (закрытого, чтобы не служить рассадником болезни), и они с Луизой сидели в столовой, у окна. Снаружи сгустился зимний туман и как будто давил на стекло. В тумане можно было едва-едва разглядеть уличные фонари и машины, осторожно едущие по мосту.

— О, это было не из принципа, — сказала Луиза. — То, что я держала библиотеку открытой. Я это сделала по личным причинам.

Тут она засмеялась и пообещала рассказать необычную историю.

— Должно быть, от виски у меня развязался язык.

— Я не сплетник, — заверил ее Джим.

Она посмотрела на него жестким смеющимся взглядом и сказала: если человек объявляет, что он не сплетник, то, скорее всего, именно сплетником и окажется. То же самое, если тебе обещают, что никогда, ни одной живой душе не откроют секрет.

— Вы можете рассказывать эту историю где хотите, кому хотите, главное — не здесь в городе, и не называйте настоящих имен. Я надеюсь, что вам можно доверять. Хотя сейчас кажется, что мне все равно. Наверно, когда хмель выветрится, я буду думать по-другому. Моя история весьма поучительна. Это урок женщинам — история о том, какими дурами они себя выставляют. Вы скажете — что тут нового, о таком слышишь каждый день!

Она стала рассказывать о солдате, который вдруг начал писать ей с фронта. Он помнил ее по тем временам, когда ходил в библиотеку. Но Луиза его не помнила. Однако ответила по-дружески на его первое письмо, и между ними завязалась переписка. Он назвал свой адрес в городке, и она сходила посмотреть на дом, чтобы рассказать солдату, как там обстоят дела. Он перечислил книги, которые читал, и она в ответ тоже. Короче говоря, каждый открыл другому нечто личное, и отношения стали теплее. Сначала с его стороны — он признался первым. Она-то не торопилась подставляться по-глупому. Сперва она думала, что просто жалеет солдата. Даже позже ей не хотелось отвергать его чувства и ставить его в неловкое положение. Он попросил ее фотографию. Она сфотографировалась — ей не понравилось то, что вышло, но она послала снимок. Он спросил, нет ли у нее жениха, и она честно ответила, что нет. Он не прислал своей фотографии, да Луиза о ней и не просила, хотя, конечно, ей было любопытно, как он выглядит. На фронте ему было бы непросто сфотографироваться. Более того, Луиза не хотела показаться женщиной, которая перестает хорошо относиться к мужчине, если он невзрачен с виду.

Он писал ей, что не надеется вернуться домой. Что не так боится умереть, как уподобиться кое-кому из раненых, виденных им в госпитале. Он не стал вдаваться в детали, но Луиза предположила, что он имеет в виду случаи, о которых в тылу только начали узнавать, — живые обрубки, слепые, чудовищно обезображенные ожогами. Он не скулил о своей судьбе, Луиза и не думала его в этом обвинять. Просто он смирился со смертью, и она была для него предпочтительней некоторых других вариантов, и он думал об этом и написал Луизе, как пишут о таких вещах невесте.

Под конец войны он вдруг замолчал. Луиза ежедневно ждала письма, но письма не было. Ничего не было. Она боялась, что он оказался в числе тех солдат, кому не повезло больше всего, — тех, кого убили в последнюю неделю, последний день или даже последний час войны. Она ежедневно просматривала местную газету, где печатались имена новых раненых и убитых, — это продолжалось даже после Нового года, но имени Джека среди них не было. Теперь газета начала публиковать и сведения о солдатах, возвращающихся с фронта, — часто при имени была еще фотография и краткий отчет о радостной встрече. И тут она увидела его имя — очередное имя в списке. Его не убило, не ранило — он возвращался в Карстэрс, а может, уже и вернулся.

Именно тогда она решила держать библиотеку открытой, несмотря на эпидемию. Каждый день Луиза была уверена, что сегодня он придет, каждый день была готова к его приходу. Воскресенья были для нее пыткой. Входя в здание муниципалитета, она всегда представляла себе, что он уже там — стоит, прислонившись к стене, и ждет ее. Порой эта уверенность была так сильна, что Луиза видела тень и принимала ее за человека. Теперь она знала, откуда берутся рассказы о привидениях. Каждый раз, когда открывалась дверь, Луиза ждала, что сейчас, подняв голову, увидит его. Иногда она обещала себе не поднимать взгляд, пока не досчитает до десяти. В библиотеку приходило мало народу — из-за испанки. Луиза взялась за реорганизацию библиотечных материалов, чтобы не сойти с ума. Она неизменно запирала библиотеку минут на пять-десять позже положенного времени. И, выходя на улицу, думала, что, может быть, он стоит через дорогу, на ступеньках почты, и смотрит, стесняясь подойти. Конечно, Луиза беспокоилась также, что он заболел, и всегда переводила разговор на новейшие случаи испанки. Но никто не произнес его имени.

Именно в это время она полностью бросила читать. Обложки книг казались ей гробами, обшарпанными или пышными, а внутри с тем же успехом мог быть прах.

Ведь это простительно, правда? Она думала, что после таких писем он не может не появиться, не может просто взять и внезапно замолчать. Ведь правда, это естественно с ее стороны? Ей можно простить уверенность, что он обязательно переступит ее порог, — после таких-то клятв? За окном проходили похоронные процессии, но Луиза не думала о них — ведь это не его хоронили. Даже свалившись с испанкой, лежа в больнице, она думала лишь о том, что надо встать, надо идти назад, в библиотеку, чтобы его там не встретила запертая дверь. Она кое-как оправилась и, едва держась на ногах, вышла на работу. Однажды в жаркий послеобеденный час она раскладывала на стойках свежие номера газет, и его имя прыгнуло на нее со страницы, как бредовое видение.

Она прочла короткое сообщение о его браке с некой мисс Грейс Хоум. Эту девушку Луиза не знала. Грейс Хоум не ходила в библиотеку.

Невеста была в платье из палевого шелкового крепа с коричнево-кремовым кантом и бежевой соломенной шляпе с коричневыми бархатными лентами.

Фотографии в газете не было. Коричнево-кремовый кант. Таков был конец Луизиного романа, и другим он быть не мог.

Но всего несколько недель назад у нее на конторке в библиотеке — в субботу вечером, когда все ушли и она заперла двери и выключала повсюду свет, — обнаружился клочок бумаги. С нацарапанными на нем словами. «Я был обручен до того, как ушел на фронт». Никаких имен — ни его, ни ее. Но рядом лежала ее фотография, придавленная пресс-папье.

Он заходил в библиотеку в этот самый вечер. Посетителей было много, и Луиза часто покидала конторку, чтобы найти ту или иную книгу, поправить газеты, вернуть книги на полки. Он был в одной комнате с ней, смотрел на нее. Он рискнул. Но так и не дал о себе знать.

Я был обручен до того, как ушел на фронт.

— Как вы думаете, это он так надо мной подшутил? Неужели мужчина может быть так дьявольски коварен?

— По моему опыту, так чаще склонны развлекаться женщины. Нет-нет. Даже не думайте такого. Гораздо вероятней, что он был искренен. И немножко увлекся. Все именно так, как выглядит со стороны. Он был обручен до того, как ушел на фронт. Он никогда не думал, что вернется живым, но вернулся. А когда вернулся, его ждала невеста — и что ему оставалось делать?

— Действительно, что? — сказала Луиза.

— Он откусил больше, чем мог прожевать.

— О, это так, это так! А с моей стороны это было чистое тщеславие, и судьба совершенно правильно щелкнула меня по носу! — Ее взгляд стал безжизненным, а лицо — злым. — А вы не думаете, что он взглянул на меня и решил, что оригинал еще хуже того несчастного снимка, и дал задний ход?

— Нет, я так не думаю! — ответил Джим Фрери. — И не смейте так себя принижать.

— Я не хочу, чтобы вы считали меня глупой. Я вовсе не такая глупая и неопытная, как кажется по этой истории.

— Но я вовсе не считаю вас глупой.

— Но наверняка считаете неопытной.

Вот, подумал он. Все как всегда. Стоит женщине рассказать про себя что-нибудь одно, она уже не может удержаться, чтобы не выложить и другое. От выпивки у них мозги съезжают набекрень и благоразумие летит ко всем чертям.

Луиза уже раньше говорила Джиму, что лечилась в туберкулезном санатории. Теперь она рассказала еще и то, что была влюблена в тамошнего врача. Санаторий занимал красивейший участок на Гамильтонской горе, и Луиза с врачом встречались на прогулочных дорожках, обрамленных живыми изгородями. Выступы известняка располагались ступенями, и в прикрытых от холодного ветра местах росли растения, какие в Онтарио не часто увидишь, — азалии, рододендроны, магнолии. Доктор, разбирающийся в ботанике, объяснял Луизе, что это все — растительность, характерная для штатов Северная и Южная Каролина. Там совсем не так, как здесь, — зелень гораздо пышнее, и леса тоже встречаются, но небольшие. Восхитительные деревья, под ними проложены тропинки. Тюльпановые деревья.

— Тюльпаны! — воскликнул Джим Фрери. — Тюльпаны на деревьях!

— Да нет же, это у них форма листьев такая!

Она засмеялась, словно бросая ему вызов, потом прикусила губу. Он счел нужным продолжать диалог, повторяя: «Тюльпаны на деревьях!» — а Луиза повторяла, что нет, это у них листья в форме тюльпанов, нет же, я такого не говорила, перестаньте! Так они вступили в фазу осторожной оценки шансов — хорошо известную Джиму и, как он надеялся, Луизе тоже, — полную маленьких приятных сюрпризов, полуиронических сигналов, нарастания нахальных надежд и роковой доброты, в одночасье меняющей судьбу.

— Мы совсем одни, — сказал Джим Фрери. — Такого раньше не бывало, а? Может, и не будет больше.

Он взял ее за руки и почти приподнял со стула, и она ему позволила. На выходе из столовой Джим выключил свет. Они вместе поднялись по лестнице, которую так часто преодолевали поодиночке. Мимо картин, изображающих верного пса на могиле хозяина, Мэри Кэмпбелл, поющую в поле, и пучеглазого старого короля, взгляд которого говорил о сластолюбии и пресыщенности.

— Ночь туманна, ливень хлещет, сердце бедное трепещет, — напевал Джим Фрери, поднимаясь по лестнице.

Он по-хозяйски поддерживал Луизу, приобняв ее.

— Все хорошо, все хорошо, — сказал он, когда они огибали поворот на лестничной площадке. А оказавшись на узкой лестнице, ведущей на третий этаж: — Никогда я еще не был так близок к небесам в этой гостинице!

Но чуть позже он издал финальный стон и приподнялся на локте, чтобы сонно отругать ее:

— Луиза, Луиза, почему ты мне не сказала, как обстоит дело?

— Я тебе все рассказала, — слабо ответила Луиза. Голос ее не слушался.

— Значит, я тебя не понял. Я не хотел, чтобы это было для тебя чем-то важным.

Она сказала, что это для нее вовсе не важно. Теперь, когда он уже не придавливал ее к месту, она почувствовала, что ее неудержимо крутит, словно матрас превратился в детский волчок и несет ее по кругу. Она попыталась объяснить следы крови на простыне наступлением месячных, но слова выходили с роскошной несвязностью и не складывались вместе.

Несчастные случаи

Вернувшись домой с фабрики — незадолго до полудня, — Артур закричал:

— Не подходите ко мне, пока я не вымоюсь! У нас был несчастный случай!

Ему никто не ответил. Миссис Фир, экономка, висела на телефоне в кухне — она говорила так громко, что не слышала Артура, а его дочь, конечно же, была в школе. Он вымылся, засунул всю одежду в корзину и оттер ванную комнату, словно убийца. И уже чистый — даже волосы мокрые и приглаженные — двинулся в путь, к дому покойного. Адрес пришлось узнавать. Он думал, что надо идти на Уксусную горку, но оказалось, что там — дом отца, а молодые живут на другой стороне города, где до войны была выпарка яблочного сока.

Он нашел два кирпичных домика и выбрал левый, согласно полученным указаниям. Впрочем, он и так не перепутал бы. Новости его опередили. Дверь домика стояла открытой, и дети, слишком маленькие, чтобы ходить в школу, торчали во дворе. Маленькая девочка сидела на детском игрушечном автомобиле — она никуда не ехала, только загораживала дорогу. Он обошел ее. В это время девочка постарше заговорила с ним формальным тоном — точнее, предупредила:

— Это ейного папку убило. Ейного!

Из гостиной вышла женщина с охапкой занавесок и отдала их другой женщине, которая стояла в прихожей. Та — седая, с умоляющим лицом — приняла занавески. Верхних зубов у нее не было. Наверно, дома снимает мост, ей так удобнее. Та, что отдала занавески, была плотная, но молодая, со свежей кожей.

— Скажите ей, чтобы не лазила на стремянку, — сказала седая Артуру. — Она сейчас начнет снимать занавески и обязательно сломает шею. Она думает, что нам надо все перестирать. Вы гробовщик? Ох, нет, извините! Вы мистер Дауд. Грейс, поди сюда! Грейс! Это мистер Дауд!

— Не беспокойте ее, — сказал Артур.

— Она думает, что сейчас поснимает все занавески, постирает и к завтрему снова развесит. Потому что его ж надо будет положить в гостиной. Она моя дочь. Но только она совсем меня не слушает.

— Она скоро успокоится, — сказал мужчина серьезного вида, в священническом воротничке, вышедший из задних комнат дома. Их священник. Но не из знакомых Артуру церквей. Баптисты? Пятидесятники? Плимутское братство? Священник пил чай.

Пришла еще какая-то женщина и быстро забрала занавески.

— Мы налили воды и запустили машину, — сказала она. — А высохнут они в такой день мигом. Только не пускайте сюда детей.

Священнику пришлось отступить в сторону и высоко поднять чашку, чтобы освободить дорогу женщине с бельем. Он сказал:

— А вы, дамы, разве не собираетесь предложить мистеру Дауду чашку чаю?

— Нет-нет, не беспокойтесь из-за меня, — запротестовал Артур.

— Расходы на погребение, — продолжал он, обращаясь к седой женщине. — Пожалуйста, передайте ей…

— Лилиан описалась! — торжествующе закричала девочка у двери. — Миссис Агнью! Лилиан надула в трусы!

— Да, да, — сказал священник. — Они будут очень благодарны.

— Участок на кладбище, камень, абсолютно всё. Пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы они это поняли. И памятник с любой надписью, какую они захотят.

Седая ушла во двор и вернулась с воющим ребенком на руках.

— Бедненький ягненочек, — сказала она. — Ей не велели заходить в дом, так куда ей было деваться? Конечно, с ней случился конфуз!

Молодая женщина вышла из гостиной, волоча за собой ковер:

— Это надо повесить на веревку и выколотить как следует.

— Грейс, мистер Дауд пришел выразить свои соболезнования, — сказал священник.

— И спросить, что я могу для вас сделать.

Седая двинулась наверх по лестнице с обмочившейся девочкой на руках. Еще несколько детей увязались за нею.

Но их заметила Грейс.

— А ну-ка нечего вам туда! Быстро на улицу!

— Моя мамка там.

— Да, и она там занята, поэтому нечего ее дергать. Она мне помогает. Ты что, не знаешь, что папка Лилиан погиб?

— Я что-нибудь могу для вас сделать? — спросил Артур, намереваясь убраться восвояси.

Грейс уставилась на него с разинутым ртом. Дом сотрясали звуки работающей стиральной машины.

— Можете. Стойте тут.

— Она вне себя от горя, — объяснил священник. — Она вовсе не намеренно груба с вами.

Вернулась Грейс со стопкой книг:

— Вот. Он их взял в библиотеке. Мне ни к чему еще и пени за них платить. Он ходил каждую субботу, так что, должно быть, их надо вернуть завтра. Я не хочу, чтобы у меня еще и из-за них голова болела.

— Я все сделаю, — сказал Артур. — С радостью.

— Я просто не хочу, чтобы у меня еще и из-за них голова болела.

— Мистер Дауд обещал позаботиться о похоронах, — с кротким упреком сказал священник. — Все, включая памятник. С любой надписью, какую вы захотите.

— О, мне бы что-нибудь попроще, — ответила Грейс.

В пятницу утром на прошлой неделе в лесопильном цеху фабрики Дауда произошел особенно ужасный и трагический несчастный случай. Мистер Джек Агнью, пытаясь достать что-то в пространстве под главным валом, имел несчастье зацепиться рукавом за стопорный винт соседнего фландца, и его руку и плечо затянуло под вал. Вследствие этого его голова пришла в соприкосновение с полотном циркулярной пилы, имеющим приблизительно фут в диаметре. В единый миг голова несчастного молодого человека была отделена от тела. Разрез прошел под углом, начиная от левого уха, через всю шею. Предполагается, что смерть наступила мгновенно. Он не издал ни звука, поэтому лишь брызнувшая струя крови оповестила его товарищей по работе о случившемся несчастье.=

На следующей неделе отчет опубликовали еще раз — для тех, кто случайно его пропустил или хотел иметь лишний экземпляр, чтобы послать друзьям или родственникам (особенно если они раньше жили в Карстэрсе, а теперь уехали). Написание слова «фланец» было исправлено, и газета поместила примечание, в котором извинялась за ошибку. В газете было также описание чрезвычайно масштабных похорон, на которые приехали даже люди из соседних городков, аж из самого Уэлли. Они ехали на машинах и поездом, а некоторые — на тележке, запряженной лошадью. Они не знали Джека Агнью при жизни, но, как выразилась газета, хотели отдать дань его сенсационной и трагической гибели. Все магазины Карстэрса в тот день закрылись на два часа. Гостиница, правда, не закрылась, но лишь потому, что всем этим приезжим надо было где-то есть и пить.

У покойного остались жена Грейс и дочь Лилиан четырех лет. Он храбро сражался в великой войне и был ранен один раз, легко. Иронию этой ситуации заметили многие.

В газете забыли упомянуть отца покойного, но не нарочно. Редактор газеты был не уроженец Карстэрса, а приезжий, и люди сначала забыли сказать ему про отца, а потом было уже поздно.

Сам отец не жаловался на это упущение. В день похорон — выдалась прекрасная погода — он вышел пешком за город, как обычно делал, когда решал, что сегодня работать в усадьбе Даудов не будет. Отец надел фетровую шляпу и длинное пальто, которым заодно мог накрыться, если вздумается где-нибудь прилечь поспать. На ногах у него были бахилы, аккуратно закрепленные резиновыми кольцами, какие подкладывают под крышки домашних консервов. Он собирался половить рыбу, белых чукучанов. Сезон еще не начался, но старик всегда слегка опережал установленные даты. Он рыбачил всю весну и начало лета и съедал свой улов. Под обрывом на берегу реки у него были спрятаны сковородка и кастрюля. В кастрюле он варил кукурузные початки, которые рвал на ходу в полях ближе к концу лета. В это время он ел еще плоды с диких яблонь и дикий виноград. Он был не сумасшедший, просто терпеть не мог разговаривать с людьми. В течение нескольких недель после смерти сына старику не удавалось полностью избегать разговоров, но, по крайней мере, он умел их обрубать:

— Сам виноват — надо было смотреть, что делаешь.

Прогуливаясь в тот день за городом, он встретил еще одного человека, тоже пропустившего похороны. Женщину. Она не попыталась завязать разговор со стариком и вообще, кажется, намерена была так же яростно охранять свое одиночество, как он — свое, вспарывая воздух усердными широкими шагами.

Фабрика пианино, которая начала свое существование с производства фисгармоний, вытянулась на западном краю города, словно средневековая крепостная стена. Два длинных здания напоминали внешнюю и внутреннюю оборонительные линии, а соединял их крытый мостик (в котором располагались конторы). В жилую часть городка, где стояли дома рабочих, вдавался участок с сушильными печами, лесопилкой, складом пиломатериалов и сараями. По свистку фабрики жили многие горожане: вставали по шестичасовому, потом свисток свистел еще раз в семь часов, знаменуя начало работы, в двенадцать — перерыв на обед, в час — возобновление работы и в полшестого — сигнал рабочим положить инструменты и идти домой.

Под часами в рамке за стеклом висели правила. Первые два гласили:

За минуту опоздания вычитается 15-минутная оплата.

Будь пунктуален.

Безопасность не гарантирована.

Бди за себя и за товарища.

На фабрике и раньше бывали несчастные случаи. Одного человека убило, когда на него обрушился груз пиломатериалов. То было еще до Артура. Один раз — во время войны — рабочий потерял руку или часть руки. В тот день, когда это случилось, Артур был в отъезде, в Торонто. Поэтому он ни разу не видел несчастных случаев — по крайней мере, серьезных. Но у него в подсознании всегда сидело, что рано или поздно что-то случится.

Вероятно, теперь, после смерти жены, он уже не был уверен в том, что никакая беда его не коснется. Жена умерла в 1919 году, во время последней вспышки испанки, когда все уже перестали бояться. Даже сама жена уже не боялась. То было почти пять лет назад, но Артуру до сих пор казалось, что с ее смертью кончился беззаботный период его жизни. Впрочем, другим людям Артур всегда казался очень ответственным и серьезным человеком — никто не заметил в нем особой перемены.

Когда ему снился этот несчастный случай, во сне расползалась тишина. Все отключалось. Каждый станок на заводе перестал издавать привычные звуки, и все людские голоса затихли, и когда Артур выглянул из окна конторы, он понял, что рок наконец обрушился. Артур не смог бы сказать, какая именно деталь дала ему понять это. Само пустое пространство, пыль во дворе фабрики сказали: «Вот оно».

Книги валялись в машине на полу еще с неделю. Беа, дочь Артура, спросила:

— Что эти книжки тут делают?

И тогда он вспомнил.

Беа прочитала вслух имена авторов и названия. Г. Б. Смит, «Сэр Джон Франклин и романтика поисков Северо-восточного прохода». Честертон, «Что стряслось с миром?». Арчибальд Хендри, «Взятие Квебека». Лорд Бертран Рассел, «Практика и теория большевизма».

Беа прочитала «больше́визм», и отец ее поправил. Она спросила, что это такое, и он сказал:

— Это что-то такое, что делают люди в России. Я сам не очень хорошо понимаю. Но судя по тому, что я слышал, это вопиющее безобразие.

Беа в это время было тринадцать лет. Она слыхала о русском балете, а также о пляшущих дервишах. Еще года два после этого она была уверена, что большевизм — это некий дьявольский и, возможно, непристойный танец. По крайней мере, так она рассказывала, когда была уже взрослая.

Она не упоминала, что книги были связаны с человеком, погибшим от несчастного случая. Тогда рассказ был бы менее смешным. А может, она и вправду про это забыла.

Библиотекарь была взволнована. В книгах все еще лежали карточки, а это значило, что выдачу не зарегистрировали. Их просто кто-то снял с полок и унес.

— Эта книга, лорда Рассела, уже очень давно отсутствует.

Артур не привык к подобным выговорам, но сказал мягко:

— Я их возвращаю за другого человека. Они были у того парня, который погиб. От несчастного случая, на фабрике.

Библиотекарь держала открытой книгу про Франклина. Она смотрела на картинку: лодка, вмерзшая в лед.

— Я это делаю по просьбе его жены, — добавил Артур.

Библиотекарь брала каждую книгу по очереди и вытрясала, словно ожидая найти что-то. Она проводила пальцем между страниц. Нижняя часть лица у нее некрасиво двигалась, будто она жевала собственные щеки изнутри.

— Наверно, он просто взял книги домой, как ему заблагорассудилось, — сказал Артур.

— Что-что? — откликнулась библиотекарь через минуту. — Что вы сказали? Извините.

Все дело в несчастном случае, подумал Артур. В мысли о том, что человек, погибший так трагически, брал эти книги последним. Переворачивал эти страницы. Мог оставить в книгах частицу своей жизни — клочок бумаги или ершик для чистки трубок вместо закладки. Даже крошки табаку. Вот она и расстроилась.

— Не важно, — сказал он. — Я зашел их вернуть.

Он отвернулся от конторки библиотекаря, но не ушел сразу. Он не был в библиотеке уже много лет. Вот между двумя фасадными окнами висит портрет его отца. И всегда будет висеть.

«А. В. Дауд,

основатель органной фабрики Даудов и покровитель этой Библиотеки.

Он верил в Прогресс, Культуру и Образование. Истинный друг города Карстэрс и Рабочего Человека».

Конторка библиотекаря загораживала арочный проем, соединяющий переднюю комнату с задними. Книги стояли рядами на стеллажах в задних комнатах. В проходах висели лампы под зелеными абажурами, а с них свисали длинные шнуры. Артур вспомнил, как много лет назад на заседании муниципального совета обсуждали необходимость покупки шестидесятиваттных лампочек вместо сорокаваттных. Вопрос подняла тогда именно эта библиотекарь, и он был решен положительно.

В передней комнате лежали на деревянных подставках журналы и газеты и стояли тяжелые круглые столы, чтобы люди могли посидеть и почитать. За стеклом выстроились в ряд толстые книги в темных переплетах. Вероятно, словари, атласы, энциклопедии. Два красивых высоких окна выходили на главную улицу города. Из проема меж ними смотрел отец Артура. В комнате висели и другие картины, но слишком высоко; краски потускнели, а на картинах было много народу, поэтому нельзя было разобрать, что на них нарисовано. (Потом, когда Артур проведет в библиотеке много часов и обсудит эти картины с библиотекарем, он узнает, что на одной изображена битва при Флоддене и король Шотландский, несущийся в атаку вниз по склону в облаке дыма; на другой — похороны «Орленка»; на третьей — ссора Оберона и Титании из «Сна в летнюю ночь».)

Артур присел за один из столов — так, чтобы смотреть в окно. Он взял со стола старый «Нэшнл джиографик». К библиотекарю он сел спиной. Он подумал, что этого требует чувство такта — ведь она, кажется, переживает. Вошли какие-то люди, и Артур услышал, как библиотекарь с ними разговаривает. Теперь ее голос звучал более или менее нормально. Артур все думал, что сейчас уйдет, но не уходил.

Ему нравилось высокое голое окно, полное светом весеннего вечера, достоинство и порядок этих комнат. Мысль о том, что сюда приходят взрослые люди, что они читают книги, приятно интриговала. Неделю за неделей, книгу за книгой, и так всю жизнь. Он сам время от времени что-то читал, когда ему рекомендовали, и обычно ему это нравилось, а потом он читал журналы, чтобы быть в курсе всего, и не вспоминал про чтение книг, пока ему не рекомендовали что-нибудь еще, практически случайно.

По временам, ненадолго, в помещении оставались только он сам и библиотекарь.

Во время одного из этих перерывов она подошла и встала недалеко от него, возвращая на место какие-то газеты. Закончив, она обратилась к Артуру — в голосе прорывалась настойчивость, но библиотекарь владела собой.

— Рассказ о несчастном случае, который напечатали в газете… я полагаю, он был довольно точным?

Артур сказал, что, вероятно, даже слишком точным.

— Как это? Почему вы так говорите?

Он объяснил, что люди бесконечно жадны до кровавых подробностей. Неужели газета должна идти у них на поводу?

— О, я думаю, это естественно, — сказала библиотекарь. — Естественно для людей — хотеть знать самое худшее. Люди хотят представить себе все в деталях. Я сама такая. Я очень мало что знаю о промышленных станках. Мне трудно представить, что произошло. Хотя я и прочитала описание в газете. Станок повел себя каким-то неожиданным образом?

— Нет. Нельзя сказать, что станок схватил его и затянул в себя, как хищный зверь. Он сам сделал неправильное движение. Во всяком случае, беспечное. И подписал себе приговор.

Она ничего не сказала, но и не ушла.

— В этом деле нужна постоянная бдительность, — продолжал Артур. — Нельзя расслабляться ни на секунду. Машина — слуга. Она прекрасный слуга, но никуда не годный хозяин.

Он тут же задался вопросом: сам ли он это придумал или прочитал где-нибудь.

— И надо полагать, никаких способов защиты людей не существует? — спросила библиотекарь. — Но вы наверняка досконально в этом разбираетесь.

Тут она его оставила, потому что пришли новые посетители.

После несчастного случая установилась хорошая теплая погода. Длинные вечера и нега жаркого дня казались внезапными и удивительными, будто вовсе не такая погода почти ежегодно приходила на смену зиме в этой местности. Зеркала паводков съежились и убрались обратно в бочаги, листья выстреливали из покрасневших ветвей, и запахи скотного двора приплывали в городок, обернутые в запах сирени.

Но Артура в такие вечера почему-то не тянуло на природу. Он думал о библиотеке и часто оказывался именно там. Садился на то же место, которое выбрал в первый раз. Он проводил в библиотеке полчаса или час. Проглядывал «Лондонские иллюстрированные новости», «Нэшнл джиографик», «Субботний вечер» или «Журнал Коллиера». Все эти журналы он выписывал сам и прекрасно мог читать их у себя дома, в кабинете, глядя в окно на подстриженные газоны, которые старый Агнью поддерживал в пристойном виде, и клумбы, сейчас покрытые тюльпанами всевозможных ярких цветов и их сочетаний. Но, казалось, ему приятней вид на главную улицу, где иногда проезжал бойкий новый «форд» или какой-нибудь старый чихающий автомобиль с запыленным тряпочным верхом. Казалось, ему приятней смотреть на здание почты с башней, на которой четыре циферблата, глядя в разные стороны, показывали время — и, как любили говорить горожане, все четыре врали. И на людей, что проходили по тротуару или болтались на улице без дела. Кое-кто пытался включить питьевой фонтанчик, хотя он начинал работать только 1 июля.

Не то чтобы Артура так уж тянуло общаться с людьми. Он сидел в библиотеке не для того, чтобы болтать, хотя приветствовал тех, кого знал по имени, а знал он многих. И еще он обменивался парой слов с библиотекарем — хотя, как правило, говорил лишь «Добрый вечер», когда входил, и «До свидания» перед уходом. Он ни от кого ничего не требовал. Он чувствовал, что своим присутствием источает благодушие и подбадривает, и самое главное — что оно естественно. Ему казалось, что, сидя здесь, читая и размышляя, он оказывает какую-то важную услугу. Что-то надежное, прочное.

Ему нравилось одно выражение. «Слуга народа». Его отец, глядящий сейчас со стены, с подкрашенными розовым младенческими щеками, стеклянистыми голубыми глазками и обиженным ртом старика, никогда не считал себя слугой народа. Он скорее видел себя трибуном и благодетелем публики. Он повелевал и самодурствовал, и ему это сходило с рук. Когда на фабрике было мало работы, он обходил цеха и рявкал то одному рабочему, то другому: «А ну, пошел домой! Пошел! И сиди там, пока ты мне опять не понадобишься». И они уходили. Возились в саду, стреляли кроликов, покупали все нужное в лавках в долг и принимали это как само собой разумеющееся. Они пародировали его рявканье и смеялись над этим «Пошел домой!». Они обожали старика, как никогда не будут обожать Артура, но сегодня уже не стали бы терпеть такое обращение. Во время войны они привыкли к хорошим заработкам и к постоянному спросу на их труд. Они не думали об избытке рабочих рук, который настал, когда вернулись с фронта солдаты. Они не думали о хитроумии, об удачливости, необходимых для выживания бизнеса от сезона к сезону. Им не нравились перемены — им было не по душе, что фабрика переключилась на выпуск пианол, которые Артур считал надеждой будущего. Но Артур делал то, что находил нужным, хотя его методы были совершенно противоположны методам отца. Обдумай все хорошенько, а потом обдумай еще раз. Сливайся с фоном, кроме случаев, когда необходимо иное. Сохраняй достоинство. Старайся всегда быть справедливым.

Они ждали, что он о них позаботится. Этого ждал весь город. Люди были уверены в том, что их обеспечат работой, — так же, как в том, что завтра взойдет солнце. Но налоги на производство поднялись одновременно с введением платы на воду, которая раньше доставалась даром. Поддерживать подъездные дороги в хорошем состоянии теперь тоже должна была фабрика, а раньше этим занимался город. Методистская церковь требовала кругленькую сумму на постройку новой воскресной школы. Городской хоккейной команде нужна была новая форма. В мемориальном парке в память войны воздвигались новые ворота с каменными столбами. И каждый год самый умный мальчик из выпускного класса отправлялся в университет за счет семьи Дауд.

Просите, и дастся вам.

Дома от Артура тоже чего-то ожидали. Беа ныла, требуя, чтобы он отправил ее в частную школу-пансион. Миссис Фир присмотрела какой-то смешивающий аппарат для кухни и новую стиральную машину. В этом году следовало обновить всю белую краску на декоративных деталях дома. На украшениях, которые придавали дому сходство со свадебным тортом. И посреди всего этого Артур не мог не купить себе новенький автомобиль — «крайслер»-седан.

Это было необходимо — он обязан ездить на новой машине. Ему положено ездить на новой машине, Беа положено учиться в дорогом пансионе, миссис Фир положено иметь в кухне новейшие аппараты, а декоративные детали дома должны блистать белизной, как свежевыпавший снег. Иначе семью перестанут уважать, перестанут в нее верить и задумаются, а не пошла ли она под уклон. И все это можно было провернуть — при малой толике удачи все это можно было провернуть.

Многие годы после смерти отца Артур чувствовал себя мошенником, надевшим чужую личину. Не постоянно — время от времени. А теперь это ощущение исчезло. Он сидел здесь и чувствовал, что оно исчезло.

Когда произошел несчастный случай, Артур сидел в конторе и беседовал с торговым агентом, продающим шпон. Артур уловил какое-то изменение в уровне шума, но скорее усиление, чем внезапное затишье. Его это не встревожило, только царапнуло нервы. Поскольку все случилось в лесопильном цеху, в других цехах, в сушильнях и на лесном дворе узнали не сразу, и кое-где работа продолжалась еще несколько минут. Артур в это время склонялся над образцами шпона, разложенными на столе, и, по правде сказать, возможно, что он узнал о происшествии последним. Он о чем-то спросил собеседника, но тот не ответил. Артур поднял взгляд и увидел отвисшую челюсть, испуганное лицо. Вся самоуверенность торгового агента начисто пропала.

Потом Артур услышал, что его зовут: и «мистер Дауд», как принято было его называть, и «Артур, Артур!» — это кричали старые рабочие, которые знали его еще мальчиком. Еще он услышал: «станок», «голова» и «Господи Исусе!».

Если бы Артур мог, он бы пожелал тишины — чтобы звуки и предметы отступили, даровав пусть ужасное, но освобождение, и дали ему дышать. Но ничего подобного не происходило. Вопли, вопросы, беготня, и сам он в центре сбившейся кучи — его тащило к лесопильному цеху. Один человек потерял сознание и упал так, что ему тоже отрезало бы голову, если бы станок не отключили за миг до того. Именно его тело, упавшее, но целое, Артур сперва принял за тело жертвы. Нет, нет, нет. Его толкали дальше. Дальше были алые опилки. Насквозь промокшие, яркие. Штабель досок заляпан ярким, веселым красным цветом, и полотно пилы тоже. Кучка рабочей одежды, пропитанной кровью, лежала в опилках, и до Артура дошло, что это тело — торс и конечности. Из тела вытекло столько крови, что его форму поначалу было трудно различить — оно стало мягким, как пудинг.

Первое, о чем подумал Артур, — прикрыть это. Он снял пиджак и положил сверху. Пришлось подойти близко, хлюпая туфлями в этом. До него никто не прикрыл тело по той простой причине, что ни на ком не было пиджака.

— Доктора позвали? — вопил кто-то.

— «Доктора позвали?» — повторил человек, стоящий совсем рядом с Артуром. — А что он сделает, доктор-то? Голову обратно пришьет?

Но Артур все же приказал послать за врачом — он решил, что это необходимо. Не может быть смерти без врача. Приход врача запускает всю последовательность — врач, похоронных дел мастер, гроб, цветы, панихида. Вот и надо ее запустить, чтобы людям было чем заняться. Сгрести опилки, отчистить станок. Людей, оказавшихся рядом, послать мыться. Того, кто потерял сознание, отнести в столовую. С ним все в порядке? Велеть пишбарышне заварить чаю.

Пригодилось бы бренди или виски. Но у Артура было правило, запрещающее вносить алкоголь на территорию фабрики.

Чего-то еще не хватает. Где? Вон, ответили ему. Вон там. Кого-то начало рвать, совсем рядом. Хорошо. Это надо подобрать или сказать кому-нибудь, чтобы подобрали. Звуки рвоты спасли Артура, придали ему устойчивость и почти радостную решимость. Он подобрал это. Он нес это бережно и надежно, как неухватистый, но очень ценный кувшин. Прижимая лицо к груди, словно утешая, — так, чтобы лица не было видно. Кровь просачивалась через рубашку, прилепляя ткань к телу. Теплая. Он чувствовал себя как раненый. Он чувствовал, что на него смотрят, и видел себя со стороны, подобно актеру, или, может быть, священнику. Что теперь делать с этой штукой, которую он прижимает к груди? Ответ на этот вопрос тоже пришел. Положить, приставить к тому месту, где она должна быть, — конечно, не точно приставить, как будто этот шов может срастись. Просто положить рядом, более или менее на место, приподнять пиджак, потянуть за край, накрыть все в новой позиции.

Он не мог сейчас спросить, как звали этого человека. Придется узнать имя каким-то другим способом. После оказанных им интимнейших услуг такое невежество будет оскорбительным.

Но Артур понял, что знает имя. Вспомнил. Прикрывая краем пиджака голову, которая легла и до сих пор так и лежала ухом кверху — и оттого ухо выглядело совершенно свежим и годным к употреблению, — он вспомнил нужное имя. Сын того человека, что ухаживает за садом Артура, — не всегда регулярно ухаживает. Молодой, его снова взяли на фабрику, когда он вернулся с войны. Женатый? Вроде бы да. Надо пойти сообщить жене. Как можно скорее. Переодеться в чистое.

Библиотекарь часто надевала темно-красную блузку. Губы у нее были накрашены помадой в тон, а волосы подстрижены и завиты. Она была уже не молоденькая, но по-прежнему сохраняла элегантность. Артур вспомнил, что много лет назад, когда ее брали на работу, он подумал, что она одевается очень строго. Она тогда не стриглась, а закручивала косы вокруг головы, по старинной моде. Цвет волос остался прежним — теплый, приятный, напоминающий дубовые листья по осени. Артур попытался вспомнить, сколько ей платят. Наверняка немного. Она умудрялась хорошо выглядеть на эти деньги. А где же она живет? В одном из пансионов, с незамужними учительницами? Нет, не там. Она живет в гостинице «Коммерческая».

Тут он начал припоминать что-то еще. Не какое-то определенное событие. Нельзя было сказать с уверенностью, что у библиотекаря дурная репутация. Но безупречной ее тоже нельзя было назвать. Говорили, что она выпивает с коммивояжерами, которые останавливаются в гостинице. Что, возможно, один из них — ее любовник. А может, и не один.

Ну что ж, она взрослая женщина и имеет право вести себя, как хочет. Библиотекарь ведь не то же самое, что учительница — человек, которого нанимают в том числе и для того, чтобы он показывал пример ученикам. Пока библиотекарь выполняет свою работу хорошо — а любому видно, что это именно так, — она имеет право жить своей жизнью, как любой другой. Ведь гораздо лучше иметь в библиотеке женщину приятной внешности, чем мегеру вроде Мэри Тэмблин. Ведь туда заходят и приезжие. И судят о городе по тому, что они там увидели. Поэтому в библиотеке должна работать женщина приятной внешности, с хорошими манерами.

Остановись. Разве кто-то говорит, что не должна? Он вел спор у себя в голове, словно кто-то пришел и заявил, что библиотекаря нужно выгнать, — а ведь ни о чем подобном Артур не слышал.

А что означал ее вопрос о машинах, заданный в первый вечер? Что она хотела сказать? Может, это она так хитро намекала, кто виноват?

Он поговорил с ней о картинах, об освещении, а также вспомнил, как его отец послал сюда своих собственных рабочих и заплатил им, чтобы сделали для библиотеки стеллажи. Но ни разу не упомянул о человеке, который выносил книги без ведома библиотекаря. Вероятно, по одной. Под полой? И приносил обратно так же. Наверняка приносил обратно, иначе у него сейчас был бы полный дом книг, а его жена ни за что такого не потерпела бы. Не крал — только заимствовал, на время. Безвредное, но странное поведение. Была ли тут какая-то связь? Между готовностью отступить немного от правил и убежденностью, что неверное движение сойдет с рук? Неверное движение, из-за которого можно зацепиться рукавом и подтянуть к собственной шее диск циркулярной пилы?

Да, может, может быть, что эти вещи связаны. Вопрос отношения к заведенному порядку.

— Этот человек… ну, знаете… с которым произошел несчастный случай, — сказал Артур библиотекарю. — То, что он вынес те книги, ни слова не говоря. Как вы думаете, почему он это сделал?

— Люди всякое творят, — ответила она. — Вырывают страницы. Потому что им не нравится то, что там написано. Вообще всякое делают. Не знаю.

— А он когда-нибудь вырывал страницы? Может, вы когда-нибудь сделали ему выговор? И с тех пор он боялся показаться вам на глаза?

Артур хотел ее немножко подразнить, имея в виду, что она не способна никого напугать. Но она восприняла его шутку по-другому.

— Как это могло быть, если я ни разу с ним не разговаривала? Я его никогда не видела. Никогда не видела, не знала его в лицо.

Она отошла, положив конец разговору. Значит, она не любит, чтобы ее дразнили. Может, она одна из тех людей, которые сплошь покрыты кое-как заделанными трещинами, видными лишь в упор? Может, ее беспокоит какая-то старая тайна, давнее несчастье? Может, у нее возлюбленный погиб на войне?

Чуть позже, опять вечером — субботним летним вечером, — она сама заговорила на тему, которую Артур про себя поклялся больше не трогать.

— Помните, мы говорили о человеке, который погиб от несчастного случая?

Артур сказал, что помнит.

— У меня к вам есть вопрос, который может показаться странным.

Он кивнул.

— И то, что я об этом спрашиваю… сохраните, пожалуйста, в тайне.

— Разумеется, — сказал он.

— Как он выглядел?

Выглядел? Артур удивился. Удивило его то, что она обставила свой вопрос такими реверансами и такой секретностью. Ведь это естественно — интересоваться, как мог выглядеть человек, который без ее ведома приходил и таскал у нее книги. Но Артур покачал головой — он ничем не мог помочь ей. Он не мог мысленным взором увидеть Джека Агнью.

— Высокий, — сказал он. — Кажется, он был выше среднего роста. Но больше я ничего не могу вам сказать. На самом деле об этом лучше не меня спрашивать. Я хорошо узнаю людей, но совершенно не способен их описать, даже если вижу человека каждый день.

— Но мне казалось, что это вы… Я слышала, что вы… Подобрали. Голову.

— Ну не мог же я ее там оставить, — сдавленным голосом сказал Артур.

Эта женщина его разочаровала. Ему было не по себе и стыдно за нее. Но он старался говорить как обычно, без упрека в голосе.

— Я даже не смогу вам сказать, какого цвета у него были волосы. В тот момент оно все как-то… стерлось.

Она молчала несколько секунд, и он на нее не смотрел. Потом она сказала:

— Вам, наверно, кажется, что я одна из тех людей… людей, которых подобные вещи завораживают.

Артур издал протестующие звуки, но, конечно, он именно это и подумал — что она из таких.

— Мне не следовало вас спрашивать, — сказала она. — Не следовало об этом упоминать. Я никогда не смогу объяснить вам, почему спросила. Но я прошу вас, если это в ваших силах, ни в коем случае не думать, что я — из таких.

Артур услышал слово «никогда». Она никогда не сможет объяснить. Он ни в коем случае не должен думать. В самом сердце разочарования он уловил эту нотку — намек на то, что их разговоры будут продолжаться и, может быть, станут более-менее постоянными. В голосе женщины он услышал смирение, но смирение это опиралось на какую-то уверенность. Возможно, с сексуальным подтекстом.

А может, ему это лишь кажется, потому что сегодня особенный вечер? Этим субботним вечером он собирался ехать в Уэлли. Он уже отправился в путь и лишь по дороге заглянул в библиотеку, не собираясь сидеть столько, сколько в итоге просидел. Он направлялся в гости к некой Джейн Макфарлейн. Она давно разъехалась с мужем, но не собиралась просить развода. Детей у нее не было. Зарабатывала она портновским ремеслом. Артур познакомился с ней, когда она приехала к ним домой, чтобы шить платья его жене. Тогда между ними ничего не было, и ни одному из них ничего такого не пришло в голову. Джейн Макфарлейн в чем-то походила на библиотекаря — хороша собой, хотя и не первой молодости, решительная, элегантная, умелая в своем деле. Но в других отношениях они совсем не были похожи. Артур никак не мог представить себе, чтобы Джейн предъявила ему загадку, а вслед за тем сообщила, что эта загадка никогда не будет разгадана. Джейн была из тех, кто несет мужчине покой. Разговор без слов, который происходил между ним и ею, — чувственный, добрый и ограниченный узкими рамками — был очень похож на его отношения с женой.

Библиотекарь подошла к двери, где был выключатель, и погасила основной верхний свет. Заперла дверь. Скрылась меж стеллажей, неторопливо выключая свет и там. Часы на ратуше били девять. Наверно, она считала их правильными. Собственные часы Артура утверждали, что еще только без трех минут.

Ему пора было вставать, двигаться, ехать в Уэлли.

Она погасила весь свет, пришла и села за стол рядом с Артуром.

Он сказал:

— Я никогда не стану думать о вас так, чтобы вам это было неприятно.

В комнате вдруг стало очень темно — неужели только оттого, что она выключила свет? Ведь на дворе середина лета. Но, видимо, небо успели затянуть тяжелые тучи. Когда Артур последний раз смотрел на улицу, там было совсем светло: шли сельские жители, приехавшие в город за покупками, мальчишки брызгали друг на друга водой из питьевого фонтанчика, молодые девушки разгуливали туда-сюда в дешевеньких мягких цветастых летних платьях на виду у молодых парней, что кучковались в своих излюбленных местах — на ступеньках почты или у входа в магазин кормов. Теперь, снова взглянув на улицу, Артур увидел, что по ней с грохотом летит ветер, уже неся с собой первые капли дождя. Девушки визжали, хохотали и прикрывали головы сумочками, спеша в укрытия, магазинные продавцы скатывали холщовые козырьки и втаскивали внутрь корзины с фруктами, подставки с летней обувью, садовые принадлежности, ранее выставленные на тротуаре. Двери городской думы хлопали — это фермерши вбегали внутрь, таща детей и свертки, чтобы набиться битком в дамскую уборную. Кто-то подергал дверь библиотеки. Библиотекарь бросила взгляд на дверь, но не пошевелилась. И тут же ливень обрушился на улицу полотнищами воды и ветер замолотил по крыше, обдирая верхушки деревьев. Этот рев и ощущение опасности длились несколько минут, пока не ослабел ветер. Потом остался только шум дождя, который теперь шел вертикально и так густо, будто они стояли под водопадом.

«Если в Уэлли то же самое, — подумал Артур, — то Джейн догадается, что сегодня меня ждать не стоит». Это была его первая мысль о Джейн за долгое время.

— Миссис Фир тогда не хотела стирать мои вещи, — сказал он и сам удивился. — Она боялась до них дотрагиваться.

Библиотекарь произнесла странно дрожащим, пристыженным, но решительным голосом:

— Я считаю, то, что вы сделали… Это был замечательный поступок.

Дождь шумел так сильно, что отвечать было необязательно. Артур понял, что может повернуться и посмотреть на нее. Ее профиль виднелся в свете, проникающем через залитые дождем окна. Лицо у нее было спокойное и отчаянное. Во всяком случае, так показалось Артуру. Он понял, что вообще ничего о ней не знает — что она за человек на самом деле и какие тайны хранит. Он даже не мог понять, насколько он сам для нее значим. Но знал: что-то он для нее значит, и притом что-то необычное.

Он не мог описать чувство, которое она у него вызывала. Это было так же невозможно, как описать запах. Похоже на разряд электричества. На горелые зерна пшеницы. Нет, на горький апельсин. Сдаюсь.

Он никогда не воображал себя в подобной ситуации, не представлял, что им может двигать такой ясный порыв. Но, судя по всему, этот порыв не застал его врасплох. Не подумав даже единожды о том, во что собирается влипнуть, он проговорил:

— Мне хотелось бы…

Он сказал это слишком тихо, и она его не услышала.

Он заговорил громче:

— Мне хотелось бы, чтобы мы с вами поженились.

Тогда она посмотрела на него. Засмеялась было, но сдержала смех.

— Простите, — сказала она. — Простите. Просто я как раз только что подумала…

— О чем?

— Я подумала — «все, больше я его не увижу».

— Ошибаешься, — сказал Артур.

Толпаддлские мученики

Пассажирский поезд Карстэрс — Лондон перестал ходить во время Второй мировой войны, и даже рельсы разобрали. Говорили, что это для фронта и для победы. И когда в середине пятидесятых Луизе нужно было в Лондон, показаться кардиологу, ей пришлось ехать на автобусе. Машину ей уже не разрешали водить.

Кардиолог сказал, что сердце у нее шалит, а пульс скачет. Луиза подумала, что, судя по этим словам, ее сердце — невоспитанный мальчишка, а пульс — щенок на поводке. Она не для того проехала пятьдесят семь миль, чтобы выслушивать подобные непочтительные выражения, но не стала придираться к словам — отвлеклась на мысли о газете, которую прочитала, ожидая у доктора в приемной. Может, именно от этого чтения у нее пульс начал скакать.

На второй странице городской газеты она увидела заголовок: «Чествование местных мучеников» — и, просто чтобы скоротать время, стала читать дальше. Там было написано, что в этот день в парке Виктории должна состояться некая церемония. В честь мучеников из Толпаддла. В газете говорилось, что мало кто слыхал о Толпаддлских мучениках. Луиза уж точно не слыхала. Это оказались люди, которых судили и нашли виновными в принесении незаконных клятв. За это странное преступление, совершенное более ста лет назад в Дорсете, в Англии, виновных выслали в Канаду, и кое-кто из них в результате оказался тут, в Лондоне. Здесь они прожили до конца своей жизни и умерли незамеченными, без каких-либо почестей. Сейчас они считались самыми ранними предтечами профсоюзного движения, и канадский совет профсоюзов, наряду с представителями Канадской федерации труда и священниками каких-то местных церквей, организовали церемонию, которая должна была пройти сегодня, так как исполнялось сто двадцать лет со дня ареста мучеников.

«Мученики» — это явное преувеличение, подумала Луиза. Их ведь не казнили, в конце-то концов.

Церемония должна была начаться в три часа, а в качестве главных ораторов значились один из местных священников и мистер Джон (Джек) Агнью, профсоюзный делегат из Торонто.

Когда Луиза вышла из кабинета, было четверть третьего. Автобус в Карстэрс уходил только в шесть часов. Она решила, что пойдет перекусит и выпьет чаю на верхнем этаже универмага Симпсона, а потом поищет в магазинах свадебный подарок или, если хватит времени, сходит в кино на дневной сеанс. Парк Виктории лежал на пути от приемной врача к универмагу, и Луиза решила срезать угол. День был жаркий, а в тени деревьев — прохладно. Она не могла не заметить, что в парке стоят стулья и небольшая трибуна для выступающих, задрапированная в желтую ткань, с канадским флагом с одного боку и каким-то еще (Луиза решила, что профсоюзным) с другого. Там уже собралась кучка людей, и Луиза обнаружила, что меняет курс, чтобы посмотреть на них. Среди собравшихся были старики, очень просто, но прилично одетые, и женщины, повязанные платками даже в такой жаркий день — на европейский манер. Были еще фабричные рабочие: мужчины — в чистых рубашках с короткими рукавами, женщины — в свежих блузах и брюках. Видно, их отпустили пораньше. Кто-то из женщин, видимо, пришел из дома — эти были в летних платьях и пытались уследить за бегающими рядом мелкими детьми. Луиза подумала, что участникам церемонии не по душе придется ее наряд — она была одета, как всегда, по моде, в бежевый чесучовый костюм и алый шелковый берет, — но тут же заметила женщину, одетую еще элегантней, в зеленое и шелковое, с темными волосами, туго стянутыми назад и перевязанными зелено-золотым шарфом. Женщине было, наверно, лет сорок — лицо с явной печатью возраста, но красивое. Она тут же с улыбкой подошла к Луизе, показала ей на стул и вручила отпечатанную на мимеографе листовку. Луиза не смогла прочитать фиолетовые буквы. Она попыталась разглядеть кучку мужчин, которые стояли рядом с трибуной и разговаривали. Может, ораторы — среди них?

Совпадение имен ее не слишком интересовало. И имя, и фамилия не такие уж редкие.

Она сама не знала, почему села или зачем вообще сюда пришла. Она уже ощущала, как подступают знакомое возбуждение и легкая тошнота. Возможно, на пустом месте. Но раз уж на нее накатило, твердить себе, что это на пустом месте, бесполезно. Нужно вставать и уходить, пока рядом с ней не сели еще люди и не отрезали ей путь к отступлению.

Женщина в зеленом перехватила ее и спросила, что случилось.

— Мне нужно на автобус, — хрипло сказала Луиза. Она прокашлялась. — На междугородный.

Последние слова вышли уже лучше. Она двинулась прочь — не в ту сторону, где располагался универмаг Симпсона. Луиза подумала, что, в сущности, и не хочет туда идти — ни туда, ни к Бэрксу за свадебным подарком, ни в кино. Лучше она спокойно посидит на автостанции, пока не придет ее автобус.

Не дойдя полквартала до автостанции, она вдруг вспомнила, что сегодня утром автобус привез ее не сюда. Автостанцию снесли и перестраивали, а пока что использовали другую, временную, в нескольких кварталах отсюда. Но утром Луиза не обратила внимания, на какой улице располагается новая станция — на Йорк-стрит, к востоку от настоящей, или на Кинг-стрит? В любом случае придется сделать крюк, потому что обе улицы перерыли. Она уже успела решить, что заблудилась, как вдруг ей повезло — она наткнулась на временную станцию, выйдя к ней сзади проулком. Это был старый дом на одну семью — высокий, из грязно-желтого кирпича, типичный для той эпохи, когда здесь еще был жилой квартал. Вероятно, станция — последнее, что размещается в доме перед тем, как его снесут. Все окрестные дома, похоже, уже снесли, чтобы сделать большую, посыпанную гравием площадку для прибывающих автобусов. На краю площадки еще росли какие-то деревья, а под ними в несколько рядов стояли стулья, которых Луиза не заметила, сходя с автобуса утром. На том, что когда-то было верандой дома, сидели на старых автомобильных сиденьях двое мужчин в коричневых рубашках с логотипом автобусной компании. Они, кажется, не пылали особым энтузиазмом к своему делу — даже не встали, когда Луиза спросила, уходит ли автобус на Карстэрс в шесть часов и где можно найти что-нибудь попить.

Да, в шесть часов, насколько им известно.

Вон в той стороне кофейня.

В помещении есть холодильник, но там остался только апельсиновый сок и кока-кола.

Луиза взяла кока-колу из холодильника в маленьком грязном зале ожидания, где отвратительно воняло уборной. Видимо, то, что автостанцию перевели в этот полуразвалившийся дом, повергло всех в состояние ленивого безразличия. В комнате, временно переоборудованной под контору, был вентилятор, и, проходя мимо, Луиза увидела, как со стола снесло бумаги потоком воздуха. «О черт», — воскликнула девушка-служащая и прижала их ногой.

Стулья, расставленные в тени пыльных городских деревьев, оказались прямыми, старомодными, когда-то покрашенными в разные цвета, — видимо, их натаскали сюда из разных кухонь. Перед ними лежали полоски старого ковролина и коврики из ванной — чтобы не ставить ноги на гравий. Луизе показалось, что за первым рядом стульев на земле лежит овца, но, присмотревшись, она поняла, что это грязно-белая собака. Собака подбежала к ней и посмотрела на нее серьезно, почти официально; обнюхала ее туфли и потрусила прочь. Луиза не заметила, были ли рядом с холодильником соломинки для питья, а идти обратно проверять ей не хотелось. Она стала пить кока-колу прямо из бутылочки, запрокинув голову и закрыв глаза.

Когда она снова открыла глаза, через один стул от нее сидел мужчина и обращался к ней.

— Я прибежал сюда, как только смог. Нэнси сказала, что вы пошли на автобус. Как только я закончил свою речь, я помчался сюда. Но автостанция вся перекопана.

— Это временно, — сказала Луиза.

— Я вас сразу узнал. Хотя прошло… ну, много лет прошло. Когда я вас увидел, я разговаривал с одним человеком. Потом я снова посмотрел, и вас уже не было.

— Я вас не узнаю, — сказала Луиза.

— Ну, конечно нет. Разумеется. Откуда вам меня узнать.

На нем были светло-коричневые брюки, бледно-желтая рубашка с короткими рукавами и желто-кремовый аскотский шарф. Для профсоюзного делегата он выглядел франтом. Волосы — седые, но густые, волнистые — поднимались упругими волнами назад и вверх ото лба. Он раскраснелся, сморщил лоб от ораторских упражнений — и наверно, подумала Луиза, от последующих приватных разговоров, которые он вел с тем же жаром и убедительностью. На нем были затемненные очки, но сейчас он их снял, словно для того, чтобы она разглядела его получше. Глаза голубые, с кровавыми прожилками, и в них таится осторожность. Мужчина приятной внешности, все еще стройный, если не считать начальственного животика над ремнем брюк. Луиза, впрочем, не находила привлекательным его целенаправленное обаяние — рассчитанно небрежную спортивную одежду, демонстрацию волнистых волос и убедительной мимики. Внешность Артура нравилась ей больше. Сдержанность, достоинство, темный костюм — кое-кто назвал бы его помпезным, но Луизе Артур казался достойным восхищения и бесхитростным.

— Я все время хотел разбить лед, — сказал ее собеседник. — Я хотел с вами поговорить. Должен был, по крайней мере, зайти и попрощаться. Но мне так внезапно представилась возможность покинуть город.

Луиза понятия не имела, что на это ответить. Он вздохнул:

— Наверно, вы на меня очень сердились. И до сих пор сердитесь?

— Нет, — сказала она и прибегла к банальному вежливому ходу, что было очень смешно: — Как поживает Грейс? А ваша дочь Лилиан?

— Грейс — не очень хорошо. У нее артрит и еще лишний вес, что тоже вредит суставам. У Лилиан все в порядке. Она вышла замуж, но все еще преподает в старших классах. Математику, это необычно для женщины.

Как могла Луиза его поправить? С чего начать? «Нет, ваша жена Грейс снова вышла замуж во время войны — за фермера, вдовца. А до этого она приходила к нам убираться в доме раз в неделю. Миссис Фир стала слишком стара для уборки. А Лилиан сама недоучилась в старших классах, как же она может там преподавать? Она рано вышла замуж, нарожала детей и теперь работает продавщицей в аптеке. У нее твой рост и твои волосы, только она их осветляет. Я часто смотрела на нее и думала, что она, должно быть, похожа на тебя. Пока она росла, я отдавала ей одежду, из которой выросла моя падчерица».

Но вместо всего этого она сказала:

— Значит, та женщина в зеленом платье — это не Лилиан?

— Нэнси? О нет! Нэнси — мой ангел-хранитель. Она следит за тем, куда и когда мне нужно ехать, и захватил ли я с собой текст речи, и что я ем и пью, и принял ли я таблетки. У меня давление высоковато. Ничего серьезного. Но мой образ жизни это усугубляет. Я все время в разъездах. Сегодня вечером я лечу отсюда в Оттаву, завтра днем у меня трудная встреча, а вечером — какой-то дурацкий банкет.

Тут Луиза сочла нужным сказать:

— Вы ведь знаете, что я вышла замуж? За Артура Дауда.

Ей показалось, что он слегка удивился. Но он ответил:

— Да, я слышал об этом. Да.

— Мы тоже много и тяжело работали, — не сдаваясь, сказала Луиза. — Артур умер шесть лет назад. Мы удерживали фабрику на плаву все тридцатые годы, хотя по временам у нас оставалось только трое рабочих. У нас не было денег на ремонт. Помню, как я срезала холстину с козырьков над окнами конторы и отдавала ее Артуру, чтобы он мог залезть по лестнице наверх и починить крышу. Мы пытались производить все, что только можно. Даже дорожки для уличного боулинга, для увеселительных парков. А потом началась война, и наша продукция пошла нарасхват. Сколько ни сделай — все мало. Мы продавали все пианино, какие только успевали произвести, а кроме этого, делали еще корпуса радаров для военно-морского флота. Я все это время работала в фабричной конторе.

— Вот это, наверно, была большая перемена, — сказал он, кажется стараясь, чтобы голос звучал тактично. — После библиотеки.

— Работа есть работа. Я до сих пор работаю. Моя падчерица Беа развелась и теперь вроде как ведет мое хозяйство. Мой сын наконец доучился в университете, — предполагается, что он изучает семейный бизнес, но он под каким-то предлогом сбегает каждый раз в середине дня. Я прихожу домой, уже во время ужина, такая усталая, что едва на ногах стою, — и слышу, как они смеются за живой изгородью и лед звенит у них в бокалах. «Ой, Ма!» — говорят они при виде меня. «Ой, бедная Ма, садись сюда! Принесите ей выпить!» Они зовут меня Ма, потому что так звал меня сын, когда был еще младенцем. Но теперь они уже не младенцы. В доме прохладно, когда я прихожу, — если вы помните, это прекрасный дом, в три яруса, как свадебный торт. Мозаика на полу в прихожей. Но я вечно думаю о фабрике — это моя главная забота. Что нам делать, чтобы выжить? В Канаде осталось только пять фабрик по производству пианино, и три из них — в Квебеке, где труд дешевый. Но вы, конечно, все это прекрасно знаете. Когда я мысленно разговариваю с Артуром, то всегда об одном и том же. Мы до сих пор очень близки, но никакой мистики в этом нет. Казалось бы, когда человек стареет, он должен обращаться, что называется, к духовной стороне бытия. А я, кажется, наоборот, становлюсь все более практичной, вечно пытаюсь что-то устроить. Нашла, можно сказать, о чем разговаривать с покойником.

Она замолчала — ей стало неудобно. Но трудно было понять, услышал ли он ее слова, — в сущности, она и сама не знала, действительно ли сказала все это вслух.

— Что меня сподвигло… — проговорил он. — Что меня сподвигло в первую очередь и позволило добиться всего, чего я добился, — это библиотека. Поэтому я вам очень многим обязан.

Он положил руки на колени и опустил голову.

— А, все это чепуха. — Он издал стон, перешедший в смешок. — Мой отец. Вы ведь не помните моего отца?

— О да, помню.

— Ну вот. Иногда я думаю, что он был прав.

Тут он поднял голову, встряхнул ею и изрек:

— Любовь никогда не умирает.

Луизу охватило раздражение, почти гнев. Вот что делают с человеком все эти ораторские выступления — превращают его в личность, способную изречь вот такое. Любовь умирает каждый день. Во всяком случае, отвлекается, задерживается где-то — так что с тем же успехом могла бы и умереть.

— Артур завел привычку приходить и сидеть в библиотеке. Вначале меня это очень злило. Я смотрела на его затылок и думала: «Ха, а что, если тебя кто-нибудь треснет по этому затылку!» Вы не найдете в этом никакого смысла. Тут никакого смысла и не было. А потом оказалось, что я хотела чего-то совершенно другого. Я хотела выйти за него замуж и вести нормальную жизнь. Вести нормальную жизнь, — повторила она, и у нее как будто закружилась голова от внезапно нахлынувшей волны прощения, безумия, наполняющей светом пятнистую кожу на руках и крупные сухие пальцы — совсем рядом с его рукой, лежащей на сиденье стула между ними. Любовная вспышка в каждой клетке, оживает забытое чувство. «О, никогда не умирает».

По засыпанной гравием площадке к ним приближалась группа странно одетых людей. Они двигались плотно сбитой кучкой черноты. У женщин были полностью закрыты волосы — черными платками или чепцами. У мужчин — широкополые шляпы и широкие подтяжки. Дети были одеты точно так же, как взрослые, вплоть до чепцов и шляп. Видно было, что им всем ужасно жарко в этой одежде — вспотевшим, запыленным, настороженным и робеющим.

— Толпаддлские мученики, — сказал он как-то обреченно и в то же время сочувствуя этим людям и слегка подшучивая над ними. — Наверно, мне следует подойти к ним. Подойти и перекинуться словечком.

Эта неуклюжая шутка, вымученная доброта напомнили ей кого-то еще. Кого же? Увидев со спины ширину его плеч и широкие плоские ягодицы, она поняла кого.

Джима Фрери.

О, какую шутку над ней сыграли! Какую шутку сыграла над собой она сама! Но она такого не потерпит. Она выпрямилась и втянула живот, и черные одежды пришельцев расплылись облаком. У нее кружилась голова, она чувствовала себя униженной. Она не потерпит.

Но люди подошли поближе, и она разглядела, что они не сплошь в черном. Она видела теперь проблески темно-синего — рубашки мужчин — и темно-синие и фиолетовые платья женщин. Она стала различать лица — мужские за бородами, женские в густой тени широких краев чепца. Луиза наконец поняла, кто они. Менониты.

Менониты жили теперь и в этой части страны тоже. Поселение менонитов было в Бонди — деревне к северу от Карстэрса. Эти люди собирались ехать домой на том же автобусе, что и Луиза.

Джека с ними не было, и нигде вокруг — тоже.

Предатель поневоле. Странник.

Как только Луиза поняла, что эти люди — менониты, а не какие-нибудь никому не известные потерянные незнакомцы, они перестали казаться ей застенчивыми и настороженными. Скорее наоборот, они были весьма благодушны и передавали друг другу пакетик конфет, причем взрослые ели конфеты наравне с детьми. Менониты расселись на стульях вокруг Луизы.

Неудивительно, что ее бьет озноб. Она пронырнула под волной — а никто вокруг не заметил. Называйте это как хотите, но, по сути, она пронырнула под волной. Нырнула в глубину, проплыла насквозь и вынырнула с другой стороны и теперь сидела вся в холодном поту, с грохотом в ушах, провалом в груди и бунтующим желудком. Она сражалась с хаосом — бездной, грозящей ее поглотить. Внезапные ямы, импровизированные трюки, сияющие и вдруг исчезающие утешители.

Но приход менонитов ее спас. Плюханье задов на стулья, шорох пакета с конфетами, медитативное чмоканье и тихий разговор. Не глядя на Луизу, маленькая девочка протягивает пакет, и Луиза берет мятную карамельку. Она удивлена, что еще способна держать конфету в руках, что губы еще могут сложиться в «спасибо», что вкус во рту — именно тот, ожидаемый. Луиза сосет конфету, как менониты — свои, не торопясь, и этот вкус вопреки всему вселяет в нее надежды на некое разумное продолжение бытия.

Загораются огни, хотя вечер еще не наступил. На деревьях, под которыми стоят деревянные стулья, кто-то развесил гирлянды из маленьких цветных лампочек, которые Луиза до сих пор не замечала. Они наводят ее на мысль о празднике. Карнавале. Лодках с певцами на озере.

— Что это за место? — спрашивает она у женщины, сидящей рядом.

Так получилось, что в день смерти мисс Тэмблин Луиза жила в гостинице «Коммерческая». Она тогда работала торговым агентом в компании, которая продавала шляпки, ленты, носовые платки, фурнитуру и дамское нижнее белье розничным магазинам. Луиза услышала в гостинице разговоры о смерти библиотекарши и подумала, что городу скоро понадобится кто-то на замену. Она немыслимо устала от постоянного таскания чемоданов с образцами — то грузи их на поезд, то выгружай из поезда, то показывай в отелях, доставай из чемоданов да укладывай обратно. Она сразу же пошла и поговорила с людьми, которые были начальниками над библиотекой. Мистер Дауд и мистер Маклеод. Это звучало как псевдоним водевильных артистов, но выглядели они совершенно по-другому. Платили в библиотеке плохо, но Луиза и на комиссионных не очень хорошо зарабатывала. Она сказала, что закончила старшие классы в Торонто и работала в книжном отделе универмага Итона до того, как перешла в разъездные торговые агенты. Она умолчала о том, что у Итона пробыла только пять месяцев, а потом у нее обнаружили туберкулез и она провела четыре года в санатории. В любом случае от туберкулеза ее вылечили — все очаги исчезли.

В гостинице ее переселили на третий этаж, где располагались постоянные жильцы. Оттуда из окна виднелись покрытые снегом вершины над крышами городка. Карстэрс лежал в долине реки. В нем было три-четыре тысячи жителей и длинная главная улица, идущая под горку, через реку, а там снова в горку. Еще в городе была фабрика по производству пианино и органов.

Дома в городе строились навечно, дворы были широкие, а улицы обрамлены рослыми вязами и кленами. Луиза еще не видела городок в то время, когда деревья стоят в листве. Должно быть, он тогда выглядит совсем по-другому: зелень скрывает многое, что сейчас открыто всем.

Она была рада начать все сначала. Она чувствовала себя притихшей и благодарной. Она уже не в первый раз начинала все сначала, и в прошлые разы все складывалось не так, как ей хотелось, но она верила в силу мгновенных решений, в непредвиденное вмешательство, в неповторимость своей судьбы.

Городок был полон запахом лошадей. Вечерело, и большие кони в шорах, с оброслыми копытами тянули сани через мост, мимо гостиницы, туда, где кончались уличные фонари, по темным проселочным дорогам. За городом они разъедутся в разные стороны, и звон колокольчиков на чужой упряжи затихнет вдали.

Настоящая жизнь

Один мужчина взял и влюбился в Дорри Бек. Во всяком случае, хотел на ней жениться. Честное слово.

— Будь жив ее брат, ей сроду незачем было бы ходить замуж, — сказала Миллисент.

Что она имела в виду? Ничего плохого. И про деньги она тоже не думала. Она хотела сказать, что в нищей и отчасти безалаберной жизни, которую вели Дорри и Альберт, была любовь, была утешительная доброта и одиночество им не грозило. Миллисент, проницательная и практичная, была в некоторых отношениях упорно сентиментальна. Она всегда верила, что настоящая нежная любовь изгоняет телесные потребности.

Миллисент думала, что жених Дорри влюбился в нее за то, как она держит нож и вилку. И действительно, сам он их держал точно так же. Дорри не выпускала вилки из левой руки, а правой только резала ножом. Она не перекладывала все время вилку в правую руку, чтобы донести еду до рта. Это потому, что в юности она училась в колледже для благородных девиц в Уитби. На остатки семейных денег. Еще Дорри там научили красиво писать, и это, возможно, тоже сыграло свою роль, так как после первой встречи ее роман проходил исключительно по переписке. Миллисент очень нравилось, как звучит это название, «Колледж для благородных девиц», и она втайне твердо решила, что ее дочь обязательно будет там учиться.

Миллисент и сама была образованной женщиной. Она преподавала в школе. Она отвергла двух серьезных претендентов на ее руку — одного за то, что он пытался засовывать язык ей в рот, а другого за то, что у него была до ужаса противная мать. После этого она согласилась выйти за Портера, который был старше ее на девятнадцать лет. Он владел тремя фермами и обещал Миллисент, что не позже чем через год оборудует уборную в доме и еще купит столовый гарнитур, диван и кресла. В первую брачную ночь он сказал: «А теперь терпи все, что положено», но Миллисент знала, что он вовсе не хотел ее обидеть.

Это было в 1933 году.

Она вскоре родила троих детей, одного за другим, и после третьих родов у нее начались какие-то неполадки. Портер был порядочный человек и с этого времени почти перестал ее трогать.

Дом, в котором жили Беки, стоял на земле Портера, но не Портер перекупил у них землю. Он приобрел землю и дом Альберта и Дорри у человека, который купил все это у них. Так что, строго говоря, Альберт и Дорри арендовали бывший свой дом у Портера. Но никаких денег Портер с них не брал. Пока Альберт был жив, он приходил поработать денек, когда предстояла важная работа — например, если заливали цементный пол в сарае или укладывали сено на сеновал. Дорри тоже приходила по такому случаю и еще когда Миллисент рожала или устраивала в доме генеральную уборку. Дорри была удивительно сильная, она таскала мебель и могла делать мужскую работу, например приколачивать ставни на окна на случай бури. Приступая к трудному делу — если, допустим, предстояло содрать старые обои в целой комнате, — она расправляла плечи и вздыхала. Это был долгий, счастливый вздох. Она излучала решимость: большая, крепкая, с тяжелыми ногами, каштановыми волосами, широким застенчивым лицом и темными веснушками, похожими на бархатные точки. Один местный житель назвал в ее честь лошадь.

Несмотря на то что Дорри получала такое удовольствие от уборки, у себя дома она убиралась не часто. Дом, где жили они с Альбертом — и где она после смерти Альберта жила одна, — был большой и красивый, но почти без мебели. Мебель иногда возникала в рассказах Дорри — дубовый буфет, мамин гардероб, кровать с точеными столбиками, — но к этим упоминаниям неизменно прибавлялась фраза «пошли с молотка». «Молоток» казался чем-то вроде природной катастрофы, бурей и ураганом, роптать на которые бессмысленно. Ковров тоже не осталось. И картин. Только календарь из бакалейной лавки Нанна, где работал Альберт. В отсутствие обычных вещей — и в присутствии других, таких как капканы и ружья Дорри и доски, на которых она растягивала кроличьи и нутриевые шкурки, — комнаты лишились своего назначения. Теперь сама мысль о том, что в них можно убираться, казалась странной. Как-то летом Миллисент увидела на верхней лестничной площадке собачью кучку. Кучку оставили явно не сегодня, но она была относительно свежей и резала глаз. На протяжении лета кучка меняла цвет, превращаясь из коричневой в серую. Она каменела, приобретала некое достоинство, стабильность — и, как ни странно, все меньше казалась Миллисент чем-то неуместным, будто обретала право находиться тут.

Кучку оставила собака Далила. Черная, помесь лабрадора. Она гонялась за машинами и под колесами машины в конце концов и погибла. Возможно, после смерти Альберта обе — Дорри и собака — чуточку съехали с катушек. Но это не бросалось в глаза. Сначала дело было в том, что некого стало ждать с работы, а потому отпала нужда готовить ужин к определенному часу. Не стало мужской одежды, которую надо было бы регулярно стирать, и регулярная стирка тоже прекратилась. Не стало собеседника, и потому Дорри стала больше разговаривать с Миллисент или с ней и Портером сразу. Она говорила про Альберта и про его работу — он развозил товары из бакалеи Нанна, сначала в фургоне, потом на грузовике. Он был не какой-нибудь тупица, он учился в колледже в свое время, но вернулся домой с Великой войны не совсем здоровым и решил, что ему нужна работа на воздухе, так что устроился развозчиком к Нанну и проработал там до самой смерти. Альберт был чрезвычайно общительным человеком и не ограничивался доставкой продуктов. Он подвозил людей в город. Он привозил пациентов из больницы. У него на маршруте была одна сумасшедшая тетка — однажды он привез ей продукты и как раз выгружал их, и тут его словно что-то подтолкнуло обернуться. И за спиной оказалась та тетка с топором. Она уже начала замах, и, когда Альберт увернулся, она не успела остановить топор, и он врезался в ящик с продуктами и разрубил пополам пачку масла. Альберт после этого продолжал возить тетке продукты — у него не хватило духу сдать ее властям, потому что ее посадили бы в сумасшедший дом. Она больше не кидалась на него с топором, но все время угощала его кексами, которые были посыпаны какими-то страшными на вид семечками. Альберт брал их, доезжал до поворота и выкидывал в траву. Другие женщины — не одна, а несколько — показывались ему нагишом. Одна поднялась из ванны, наполненной водой, — эта ванна стояла у нее посреди кухни, — и Альберт поклонился ей и сложил продукты к ее ногам. «Правда, удивительные люди бывают на свете?» — спросила Дорри. А потом рассказала про холостяка, у которого дом кишел крысами, так что ему приходилось держать продукты в мешке, подвешенном к балке потолка на кухне. Но крысы пробегали по балке, прыгали на мешок и раздирали его когтями, так что хозяину дома в конце концов пришлось класть продукты с собой в постель.

— Альберт всегда говорил, что люди, живущие в одиночку, достойны жалости.

Дорри словно не понимала, что теперь и она одна из таких людей. У Альберта отказало сердце — он успел только съехать на обочину и заглушить мотор. Он умер в прекрасном живописном месте, где в низине росли черные дубы и ручеек с прозрачной вкусной водой бежал вдоль дороги.

Дорри рассказывала и эпизоды из истории семьи Беков, которые слышала от Альберта. Как они — два брата — приплыли по реке на плоту и основали лесопилку у Большой Излучины, где были только дикие леса. Теперь там тоже только леса, да еще развалины лесопилки и плотины. Ферма у братьев была скорее для развлечения. Они построили большой дом и привезли мебель из Эдинбурга. Изголовья кроватей, кресла, резные сундуки — все, что потом «пошло с молотка». Дорри рассказывала, что это все привезли на корабле вокруг мыса Горн, потом через озеро Гурон и вверх по реке.

— Ох, Дорри, этого не может быть, — сказала Миллисент и принесла завалявшийся у нее школьный учебник географии, чтобы разъяснить Дорри ее ошибку.

— Ну тогда, наверно, по каналу, — сказала Дорри. — Я помню, там был какой-то канал. Панамский?

Миллисент сказала, что, наверно, это все же был канал Эри.

— Ну да, — сказала Дорри. — Вокруг мыса Горн и прямо в канал Эри.

— Дорри — настоящая леди, кто бы там что ни говорил, — заявила Миллисент Портеру, который с ней и не спорил. Он уже привык к ее непререкаемым суждениям о людях.

— Она во сто раз больше настоящая леди, чем Мюриель Сноу, — сказала Миллисент. (Мюриель Сноу была, пожалуй, ее лучшая подруга.) — Это я тебе говорю, а я всем сердцем люблю Мюриель Сноу.

Это Портер тоже уже слышал.

— Я всем сердцем люблю Мюриель Сноу и буду стоять за нее, что бы там ни было, — говаривала Миллисент. — Я люблю Мюриель Сноу, но это не значит, что я одобряю все, что она делает.

Курение. И словечки вроде «черт», «мать его за ногу», «описаться». «Я чуть не описалась от смеха».

Будь воля Миллисент, она не Мюриель Сноу назначила бы лучшей подругой. В ранние годы своего брака она замахивалась на большее. Жена адвоката Несбитта. Жена доктора Финнегана. Миссис Дауд. Они взваливали на нее львиную долю работы в женском кружке при церкви, но никогда не приглашали к себе на чай. Она не бывала у них дома, разве что там устраивалось собрание. Портер был фермером. Не важно, сколькими фермами он владел, — фермер, и все тут. Миллисент могла бы и сразу догадаться.

Она познакомилась с Мюриель, когда решила, что ее дочь Бетти Джин будет учиться играть на пианино. Мюриель была учительницей музыки. Она преподавала в школах и давала частные уроки. Поскольку времена были тяжелые, она брала всего по двадцать центов за урок. Она также играла на органе в церкви и руководила хором в нескольких местах, но кое-где — забесплатно. Мюриель и Миллисент сразу так поладили, что скоро Мюриель стала проводить у Миллисент едва ли не больше времени, чем Дорри, хотя ее визиты были совершенно иного рода.

Мюриель, разменявшая четвертый десяток, еще ни разу не бывала замужем. О замужестве она говорила открыто — шутливо и жалобно, особенно в присутствии Портера. «Ты что, Портер, не знаешь никаких мужчин? — спрашивала она. — Не можешь подыскать мне хоть одного подходящего?» Портер на это отвечал, что, может, и подыскал бы, но они ей вряд ли подойдут. Летом Мюриель уезжала к сестре в Монреаль, а однажды поехала в гости в Филадельфию к каким-то кузинам, которых никогда не видела — только переписывалась с ними. Вернувшись, она первым делом рапортовала, как там обстоит дело с мужчинами.

«Жуть! Они все женятся молодыми и все — католики, а жены у них никогда не умирают — слишком заняты, непрестанно рожают».

«Да, они мне кого-то подыскали, но я сразу поняла, что от него толку не будет. Он из этих, с мамочками».

«Я с одним познакомилась, но у него был роковой недостаток. Он не стриг ногти на ногах. У него на ногах были огромные желтые ногти. Ну? Вы не хотите спросить, как я об этом узнала?»

Мюриель всегда одевалась в оттенки синего. Она говорила, что женщина должна выбрать цвет, который ей по-настоящему идет, и носить его все время. Как духи. Это все равно что личная подпись. Все думают, что синий идет только блондинкам, но это неправда. Блондинки в нем часто выглядят белесыми, еще более бесцветными, чем обычно. Синий больше всего подходит к коже теплого оттенка — вот как у Мюриель. К коже, которая легко загорает и долго сохраняет загар. И к каштановым волосам и карим глазам, как раз таким, как у нее. Она никогда не экономила на одежде — если женщина так делает, это большая ошибка. Ногти у нее всегда были накрашены — каким-нибудь сочным, броским цветом: абрикосовым, кроваво-рубиновым или даже золотым. Мюриель была маленькая и кругленькая и делала гимнастику, чтобы не расползтись в талии. Спереди на шее у нее была темная родинка, словно кулон на невидимой цепочке, и другая, как слеза, в углу глаза.

— Тебе не подходит слово «хорошенькая», — сказала однажды Миллисент и сама удивилась. — Подходит «колдовское очарование».

И покраснела от смущения за эту вспышку, зная, что слова прозвучали излишне эмоционально, по-детски.

Мюриель тоже слегка покраснела, но от удовольствия. Она упивалась чужим восхищением, откровенно выпрашивала его. Однажды она заехала к Миллисент по дороге на концерт, в Уэлли, на который она возлагала кое-какие надежды. На ней было голубое платье цвета льда. Оно переливалось.

— Платьем дело не ограничилось, — сказала она. — На мне надето все новое и все шелковое.

Нельзя сказать, что она не могла найти себе мужчину. Они попадались ей все время, но, как правило, такие, что в гости с собой не приведешь. Мюриель находила мужчин в других городах, куда ездила с хорами на большие концерты, или в Торонто на фортепьянных вечерах, на которые иногда возила способных учеников. Иногда мужчины подворачивались и в домах самих учеников. Это были их дядюшки, отцы, деды, а причина, по которой они не могли прийти на ужин к Миллисент и лишь махали рукой — кто скупо, кто залихватски — из припаркованной машины, заключалась в том, что они были женаты. Жена, прикованная к постели, пьющая, сварливая? Возможно. Иногда о ней не упоминалось вообще. Призрак жены. Эти мужчины сопровождали Мюриель на музыкальные мероприятия — интерес к музыке служил удобным предлогом. Иногда кто-нибудь из учеников или учениц Мюриель, выступающих на этом концерте, присоединялся к ним в качестве дуэньи. Эти мужчины возили Мюриель ужинать в ресторан в мелкие городки куда-нибудь подальше. В разговоре Мюриель именовала их «друзьями». Миллисент ее защищала. Что тут может быть дурного, если все происходит открыто, у всех на глазах? Впрочем, это было не так или не совсем так и кончалось раздорами, резкими словами и взаимной неприязнью. Предупреждение от школьного попечительского совета. Мисс Сноу следует задуматься о своем поведении. Дурной пример. Или телефонный звонок от жены — «Мисс Сноу, к сожалению, мы вынуждены отказаться…». Или просто тишина. Он не являлся на свидание, не отвечал на записку. Его имя больше никогда не произносилось вслух.

— Я же совсем немногого прошу, — говорила Мюриель. — Я хочу, чтобы друг был надежным. А эти заявляют, что всегда будут на моей стороне, но только запахнет жареным, растворяются в воздухе. Почему так?

— Ну, понимаешь, Мюриель, жена есть жена, — ответила однажды Миллисент. — Дружба и все такое — это прекрасно, но брак — это все же брак.

Услышав это, Мюриель взорвалась. Она заявила, что Миллисент, как и весь город, во всем видит дурное. Что плохого, если Мюриель иногда хочется развлечься? Совершенно невинно причем. Она со всей силы грохнула дверью и, выезжая со двора, смяла клумбу с каллами, явно нарочно. Миллисент целый день ходила с пятнистым от слез лицом. Но размолвка оказалась недолгой, и Мюриель вернулась — тоже в слезах, обвиняя во всем себя.

— Я вела себя как дура с самого начала, — сказала она и ушла в гостиную играть на пианино.

Миллисент уже знала, чего ждать. Когда у Мюриель только появлялся новый друг и она была счастлива, она играла грустные лирические песни, вроде «Лесных цветов». Или вот эту:

Я падаю, Джимми, падаю, таю, Кровью из сердца я истекаю. Джимми, о Джимми, как ты жесток: Как ты со мной поступить этак мог…[1]

А разочаровавшись в очередном друге, она быстро и сильно била по клавишам и пела презрительно:

Ты мастер говорить слова, Посмотрим: сила какова! Как рябчик, согнанный с гнезда, От нас побежишь ты утром![2]

Иногда Миллисент устраивала званый ужин (хотя, конечно, среди ее гостей не было ни Финнеганов, ни Несбиттов, ни Даудов). Тогда она любила приглашать и Дорри с Мюриель. Дорри помогала мыть кастрюли после ужина, а Мюриель развлекала гостей игрой на пианино.

На этот раз Миллисент устроила ужин в воскресенье и позвала англиканского священника — просила прийти после вечерни вместе с другом, который, как она слышала, у него гостит. Священник был холостой, но Мюриель давно уже поняла, что здесь ловить нечего. Ни рыба ни мясо, сказала она. Такая жалость. Миллисент священник нравился — в основном из-за голоса. Ее воспитали в лоне Англиканской церкви; позже она перешла в Объединенную церковь, к которой принадлежал Портер (по его собственным словам; в нее также ходили все важные и богатые люди города), но все равно ей нравились англиканские порядки. Вечерня, колокольный звон, торжественное — ну, насколько получится — шествие хора по проходу, с пением… Совсем не то, когда все просто вваливаются в церковь толпой и рассаживаются как попало. А лучше всего — слова богослужения. «Но ты, о Господи, помилуй нас, заблудших. Прощение и оставление грехов даруй нам. Восставь на путь правый кающихся, да сбудется реченное в Писании…»

Портер однажды сходил с ней на англиканское богослужение, и ему страшно не понравилось.

Приготовления к званому ужину были делом нешуточным. На свет появлялись камчатная скатерть, серебряный половник, черные десертные тарелки, расписанные вручную маргаритками. Скатерть надо было выгладить, серебро — начистить, и Миллисент все время боялась, что останется крохотный мазок серой полировальной пасты — на зубьях вилки, на гроздьях винограда, украшающих ободок чайника, подаренного ей на свадьбу. Все воскресенье Миллисент раздирали противоречивые чувства — наслаждение и агония, надежда и страх. Потенциальные катастрофы множились. Что, если баварский крем не застынет? (У них еще не было холодильника, и если нужно было что-нибудь охладить летом, то блюдо ставили на пол в погребе.) Что, если «ангельский бисквит» не поднимется как следует? Или поднимется, но пересохнет? Что, если сконы будут отдавать залежалой мукой или из салата выползет слизняк? К пяти часам она уже так себя накрутила, что рядом с ней на кухне никто долго не выдерживал. Мюриель пришла заранее, чтобы помочь, но сначала порезала картошку недостаточно мелко, а потом стала тереть морковь на терке и ободрала костяшки пальцев. Миллисент отругала ее, назвав бесполезной, и отправила играть на пианино.

Мюриель была одета в бирюзовый креп и пахла испанскими духами. Священника она списала со счетов, но гостя его еще не видела. Должно быть, он вдовец или холостяк, раз путешествует один. Богатый, иначе не мог бы путешествовать вообще или не поехал бы так далеко. Одни говорили, что он из Англии. Другие — что из Австралии.

Она пыталась сыграть «Половецкие пляски».

Дорри опаздывала. От этого все шло наперекосяк. Разноцветное желе пришлось унести обратно в погреб, чтобы оно не подтаяло. Сконы, которые разогревались в духовке, — вытащить, чтобы не зачерствели. Трое мужчин сидели на веранде — Миллисент собиралась сервировать ужин там, а-ля фуршет, выставив все блюда сразу, чтобы гости сами себе накладывали. Мужчины пили шипучий лимонад. Миллисент изведала всю пагубность пьянства — ее отец умер от алкоголизма, когда ей было десять лет, — и потому перед свадьбой взяла с Портера обещание, что он больше никогда не притронется к спиртному. Он, конечно, пил — бутылку он хранил в хлебном амбаре, — но когда пил, то прятался от жены, и она искренне верила, что он держит обещание. Такое часто встречалось в те годы — во всяком случае, среди фермеров: в сарае пьяница, дома трезвенник. Более того, если бы женщина не установила такое правило в семье, большинство мужчин решило бы, что с ней что-то не так.

Но Мюриель, выпорхнув на веранду — в туфлях на каблуке и в соблазнительном креповом платье, — тут же воскликнула:

— Обожаю! Джин с лимонным соком!

Она отхлебнула глоток и сказала Портеру, надув губы:

— Ну вот, ты опять! Опять забыл добавить джину!

Потом она принялась дразнить священника, спрашивая, нет ли у него в кармане фляжки спиртного. Священник был не то галантен по характеру, не то безрассуден от скуки. Он сказал, что, к сожалению, нет.

Гость поднялся, когда его представляли. Он был высокий, худой, с меланхоличным землистым лицом, покрытым складками, которые казались точно пригнанными друг к другу. Мюриель не выдала своего разочарования. Она села рядом с гостем и попыталась втянуть его в воодушевленный разговор. Она рассказала, что преподает музыку, и пренебрежительно отозвалась о местных хорах и музыкантах. Англикан она тоже не пощадила. Она щебетала с Портером и священником. Она рассказала смешную историю о том, как во время концерта в сельской школе на сцену забрела курица.

Портер загодя переделал все дела по хозяйству, вымылся и надел костюм, но все время беспокойно поглядывал в сторону скотного двора, словно вспоминая о чем-то неотложном. Одна корова громко ревела в поле, и наконец Портер извинился, встал из-за стола и пошел посмотреть, в чем дело. Оказалось, что ее теленок запутался в проволочной изгороди и умудрился сам себя удавить. Портер вернулся, снова вымыл руки и никому не сказал об этой неприятности. Он проговорил только: «Теленок запутался в изгороди». Но в уме каким-то образом связал беду с приходом гостей, необходимостью надевать парадное и есть, держа тарелку на коленях. Он решил, что все это неестественно.

— С этими коровами забот — как с детьми, — сказала Миллисент. — Вечно требуют внимания в самый неподходящий момент!

Детей она покормила раньше, и сейчас они торчали на лестнице и высовывали головы между балясин, рассматривая еду, которую женщины носили на веранду.

— Думаю, придется начать без Дорри. Вы, мужчины, уже, наверно, умираете с голоду. У нас сегодня очень простое угощение. Мы иногда едим на свежем воздухе в воскресенье вечером.

— Начинаем, начинаем! — закричала Мюриель, которая помогала выносить на веранду многочисленные блюда — картофельный салат, морковный салат, разноцветное желе, салат из капусты, фаршированные яйца и холодных жареных кур, «хлеб» из лосося и теплые сконы, а также разнообразные соусы.

Как раз когда они все расставили, из-за угла показалась Дорри. На ней было ее лучшее летнее платье из жесткой темно-синей кисеи в белую крапинку, с белым воротничком. Оно подошло бы маленькой девочке или старушке. Из воротничка торчали нитки — там, где Дорри оторвала кружево, вместо того чтобы его заштопать. Из одного рукава, несмотря на жаркий день, выбилась кайма нижней рубашки. Туфли Дорри, видимо, начистила зубным порошком — так недавно и так небрежно, что на траве оставались белые следы.

— Я бы вышла вовремя, да пришлось пристрелить дикую кошку, — сказала Дорри. — Она рыскала у меня вокруг дома и никак не отставала. Я уверена, что она была бешеная.

Дорри намочила волосы и закрепила их заколками-невидимками. От этого и еще из-за блестящего розового лица она походила на куклу, у которой фарфоровая голова, кисти и ступни пришиты к тряпочному туловищу, туго набитому соломой.

— Я сначала подумала, что, может, она в течке, но она вела себя совсем по-другому. Не ползала на брюхе и не терлась, как обычно бывает. И еще я заметила, что у нее слюни летели. Так что мне ничего не оставалось, как ее пристрелить. Потом я засунула ее в мешок и позвонила Фреду Нанну, чтоб он свез ее в Уэлли к ветеринару. Хотела знать, по правде ли она бешеная, а Фреда хлебом не корми, только дай сгонять куда-нибудь на машине. Я ему сказала, сейчас воскресенье, вечер, так что если ветеринара не окажется дома, оставь мешок у него на крыльце.

— Интересно, что он подумает? — сказала Мюриель. — Что это подарок?

— Нет. Я пришпилила на мешок записку на этот случай. У нее точно слюни текли. — Дорри ткнула пальцем себе в лицо, чтобы показать, где были слюни. — Как вам нравится у нас в гостях?

Последний вопрос был обращен к священнику, который прожил в городке три года и хоронил брата Дорри.

— Дорри, это мистер Спирс у нас в гостях, — сказала Миллисент.

Гостя представили Дорри, которая вроде бы совсем не смутилась из-за своей ошибки. Она сказала, что у кошки свалялась вся шерсть и вид был ужасный, а значит, она, скорее всего, была дикая.

— Я думаю, дикая кошка не пойдет к человеческому жилью, если она не бешеная. Но я все равно дам объявление в газете и все объясню. Мне будет очень жалко, если эта кошка окажется чья-нибудь. Я сама три месяца назад потеряла мою любимую собачку, ее звали Далила. Ее сбила машина.

Было странно слышать, как Далилу называют любимой собачкой — большую черную Далилу, которая, сопровождая Дорри, обегала всю округу и которая с такой отчаянной собачьей радостью преследовала машины. Дорри тогда не убивалась по собаке; она даже сказала, что рано или поздно это должно было случиться. Но при словах «любимая собачка» Миллисент подумала, что, видно, Дорри все же горевала, только не напоказ.

— Идите скорее, положите себе еды, а то мы все умрем с голоду, — сказала Мюриель мистеру Спирсу. — Вы гость, ваша очередь первая. У яиц желтки очень темные, но это только из-за куриного корма, вы не отравитесь. Я сама терла морковку для этого салата, и если вы увидите на ней кровь, то это только потому, что я увлеклась и ободрала себе кожу с пальцев. А теперь мне лучше заткнуться, а то Миллисент меня убьет.

Миллисент негодующе смеялась, повторяя:

— Ничего подобного! Ничего подобного!

Мистер Спирс внимательнейшим образом слушал все, что говорила Дорри. Может, именно потому Мюриель и вела себя так развязно. Миллисент подумала, что, наверно, Дорри показалась гостю в новинку — дикая канадская женщина, которая бегает по лесу и стреляет зверей. Вероятно, он изучает ее, чтобы, вернувшись, рассказать о ней своим друзьям в Англии.

Дорри молчала, когда ела, а ела она много. Мистер Спирс тоже много ел — Миллисент была этому очень рада, — но он, кажется, вообще был молчалив. Разговор поддерживал священник — он начал рассказывать о книге, которую в это время читал. Она называлась «Орегонский путь».

— Чудовищные лишения, — произнес он.

Миллисент сказала, что слыхала об этом.

— У меня в Орегоне родня, но я не могу припомнить, в каком городе. Интересно, путешествовали ли они по Орегонской тропе.

Священник ответил, что если они жили сто лет назад, то это вполне вероятно.

— О нет, не думаю, что они там в это время уже были, — сказала Миллисент. — Их фамилия Рафферти.

— Один Рафферти держал как-то спортивных голубей, — внезапно с большим воодушевлением произнес Портер. — Давно было дело, тогда такое чаще встречалось. И конечно, ставил на них большие деньги. Ну и вот, у него была одна закавыка: бывало, что голубь прилетал первым, а в голубятню не залетал, а значит, не дергал проволоку, и победу не засчитывали. И что он сделал, он взял у своей голубки яйцо, из тех, на которых она сидела, выдул его и запустил туда жука. И жук шебуршал там в яйце, а голубка, конечно, решила, что это у нее птенец вот-вот вылупится. И сразу быстро полетела домой, дернула за проволоку, и все, кто на нее ставил, получили большие деньги. И он сам, конечно, тоже. Это было еще в Ирландии, и тот человек так заработал денег, чтобы доехать до Канады. Он сам рассказал мне эту историю.

Миллисент была уверена, что голубятника звали вовсе не Рафферти. Просто Портер воспользовался предлогом.

— Значит, вы держите дома ружье? — спросил священник у Дорри. — Наверно, вас беспокоят бродяги и всякий сброд?

Дорри положила нож и вилку, старательно прожевала то, что было у нее во рту, и проглотила.

— Я его держу, чтобы стрелять, — сказала она.

После паузы она разъяснила, что стреляет кроликов и сурков. Сурков она сдает на пушную ферму на другом конце города. А кроликов обдирает, потом выделывает шкурки и продает в одну лавку в Уэлли, где туристы покупают кучу всего. Мясо же кроликов Дорри с удовольствием ест в жареном и вареном виде, но самой ей столько не съесть, поэтому она часто относит тушку, ободранную и потрошеную, какой-нибудь семье, которая сидит на пособии. Но люди часто отказываются. Некоторые думают, что есть кролика — все равно что кошку или собаку. Хотя, сказала Дорри, насколько она знает, в Китае и их едят.

— Это правда, — сказал мистер Спирс. — Я ел и тех и других.

— Ну вот, значит, вы знаете, — ответила Дорри. — У людей ужасные предрассудки.

Он спросил про шкурки, — наверно, их надо снимать очень осторожно? Дорри это подтвердила и сказала, что нужен надежный нож. Она со смаком описала, как делает первый надрез на животе.

— С нутриями еще трудней — их мех приходится больше беречь, он ценный. Он плотнее. Водоотталкивающий.

— А нутрий вы тоже стреляете? — спросил мистер Спирс.

— Нет-нет, — сказала Дорри. — Я ловлю их в западни.

— О да, западни! — отозвался мистер Спирс, и Дорри рассказала про свою любимую конструкцию западни, которую она немного усовершенствовала; она хотела бы запатентовать свои улучшения, но все руки не доходят.

Она заговорила о весенних водных путях, о сети ручейков, которые обходит, покрывая много миль ежедневно, день за днем. Это надо делать, когда снег уже почти стаял, но почки на деревьях еще не раскрылись, тогда у нутрий самый лучший мех. Миллисент знала, что Дорри этим занимается, но думала, что из-за денег. Послушать ее сейчас, так можно подумать, что она обожает такую жизнь. Слепни жалят вовсю, холодная вода заливает в сапоги, кругом плавают утонувшие крысы. А мистер Спирс слушал, как слушают собаки, может быть как охотничий пес: сидит с полузакрытыми глазами, и лишь самоуважение не позволяет ему впасть в невежливый ступор. И вдруг учуял что-то понятное лишь ему одному: глаза широко распахнулись, нос трепещет и мускулы повинуются, перекатываясь волнами на боках, когда он вспоминает какой-то давний день и свою самоотверженную преданность охоте. Мистер Спирс начал спрашивать, как далеко ходит Дорри, насколько высоко стоит вода, сколько весят нутрии, сколько их можно наловить в день и употребляется ли для обдирания нутрий точно такой же нож.

Мюриель попросила у священника сигарету, получила ее, затянулась несколько раз и погасила прямо в блюдце с баварским кремом.

— А то соблазнюсь, съем его и потолстею, — объяснила она, встала и принялась помогать Миллисент убирать тарелки, но скоро опять очутилась у пианино и снова взялась за «Половецкие пляски».

Миллисент была рада, что гость участвует в разговоре, хотя и не могла понять, чем его привлекает эта тема. Еще она думала о том, что вся еда была хорошая и ей как хозяйке удалось избежать позора — не обнаружилось ни испорченных блюд со странным вкусом, ни липких чашек.

— А я всегда думал, что трапперы живут дальше на север, — сказал мистер Спирс. — За полярным кругом или, по крайней мере, на докембрийском щите.

— Я раньше хотела туда поехать, — ответила Дорри. Она впервые за весь вечер начала запинаться — не то от смущения, не то от избытка чувств. — Собиралась жить в хижине и всю зиму промышлять шкурки. Но у меня здесь был брат. Я не могла оставить брата. И вообще, здешние места мне знакомы.

В конце зимы Дорри явилась к Миллисент с огромным куском белого атласа. Она сказала, что собирается шить свадебное платье. До того ни единая живая душа в городке не слыхала о свадьбе — которая, как сказала Дорри, назначена на май — и не знала имени мистера Спирса. Оказалось, его зовут Уилкинсон. Уилки.

Когда же и где Дорри с ним виделась после того ужина на веранде?

Нигде. Он уехал обратно в Австралию, у него там имение. Они с Дорри переписывались.

Дорри и Миллисент сдвинули стол в столовой к стене и устлали пол простынями, а потом разложили на них атлас. Казалось, весь дом притих, глядя на его широкие сверкающие просторы, беззащитное сияние. Дети пришли поглазеть на атлас, и Миллисент завопила, чтобы они убирались. Она боялась кроить. И Дорри, которая с такой легкостью вспарывала шкурки, отложила ножницы. Она созналась, что у нее дрожат руки.

Они позвонили в школу и попросили передать Мюриель, чтобы она после уроков зашла к Миллисент. Услышав новость, Мюриель схватилась за сердце и назвала Дорри скрытной хитрюгой, Клеопатрой, охмурившей миллионера.

— Бьюсь об заклад, он миллионер, — сказала она. — Имение в Австралии — что это значит? Небось не ферма со свиньями! Мне остается только надеяться, что у него есть брат. Ох, Дорри, какая я скотина, я тебя даже не поздравила!

Она принялась осыпать Дорри звучными поцелуями. Дорри стояла смирно, как пятилетняя девочка.

Дорри объяснила, что она и мистер Спирс намерены «пройти через формальности брака».

— Что это значит? — не поняла Миллисент. — Вы хотите венчаться и играть свадьбу? Это ты имеешь в виду?

Дорри сказала, что да.

Мюриель первой взрезала атлас, сказав, что кто-то должен это сделать, хотя, будь у нее вторая попытка, она, может быть, не стала бы резать именно в этом месте.

Скоро они привыкли ошибаться. Они ошибались и исправляли ошибки. Каждый день, ближе к вечеру, когда приходила Мюриель, оказывалось, что они уже на новой стадии. Они кроили, закалывали булавками, наметывали, шили, стиснув зубы и издавая мрачные боевые кличи. Выкройку пришлось подгонять, чтобы ликвидировать непредвиденные проблемы — то рукава оказывались узки, то платье сборило на талии, все из-за своеобразия фигуры Дорри. Дорри за шитьем была опасна для себя и других, так что ее отправили подметать обрезки и наматывать шпульки. Сидя за швейной машиной, она зажимала зубами кончик языка. Иногда ей нечем было заняться, и она ходила по дому Миллисент, из комнаты в комнату, останавливаясь, чтобы поглядеть из окна на снег и поземку, конец затянувшейся зимы. Или стояла, словно кроткий зверь, в шерстяном нижнем белье, откровенно пахнущем ее телом, а Мюриель с Миллисент тянули и обдергивали на ней материю.

Приданым занималась Мюриель. Она знала, что в нем должно быть. Свадебным платьем дело не ограничивалось. Нужен прощальный наряд на день отъезда, свадебная ночная рубашка и соответствующий ей халат и, конечно, целый запас нового белья. Шелковые чулки и лифчик — первый в жизни Дорри.

Дорри этого не предвидела.

— Я думала, свадебное платье — это самое сложное, — сказала она. — Дальше я не заходила.

Снег растаял, ручейки набухли, и нутрии уже, наверно, вовсю плавали в холодной воде, гладкие и лоснящиеся, в богатых шубах. Может, Дорри и вспоминала про охоту, но ничего об этом не говорила. Той весной она ходила только от своего дома к дому Миллисент и обратно.

Набравшись опыта и осмелев, Мюриель, как заправский портной, раскроила костюм из тонкой золотисто-коричневой шерсти и подкладку к нему. Репетиции хора она совершенно запустила.

Миллисент вынуждена была заняться свадебным обедом. Его устроят в гостинице «Брансуик». Но кого позвать, кроме священника? Дорри знали многие, но знали только как женщину, которая оставляет на чужом крыльце тушки кроликов, бродит по лесам и полям с собакой и ружьем, переходит ручьи, натянув высокие резиновые бахилы. История рода Беков забылась, хотя Альберта помнили и любили все. Не сказать, чтобы над Дорри смеялись, — что-то не дало ей стать всеобщим посмешищем: то ли всеобщая любовь к Альберту, то ли ее собственное суровое достоинство. Однако новость о ее замужестве вызвала немалый интерес, и не всегда сочувственный. Об этом браке говорили как о чем-то уродливом, отчасти скандальном — и, возможно, даже считали его каким-то розыгрышем. Портер сказал, что горожане заключают пари — явится жених или нет.

Наконец Миллисент вспомнила каких-то кузенов, которые приезжали на похороны Альберта. Обычные респектабельные люди. У Дорри нашлись их адреса. Приглашения были отправлены. Еще — братья Нанн из продуктовой лавки, у которых работал Альберт, и их жены. Пара приятелей Альберта, с которыми он играл в боулинг на траве, и их жены. Владельцы пушной фермы, которым Дорри продавала сурков? Женщина из кондитерской лавки, которая должна была покрыть торт глазурью?

Торт они собирались испечь дома, а потом отвезти его в лавку, чтобы его украсила кондитерша, у которой был диплом по украшению выпечки, полученный в каком-то заведении в Чикаго. Она покроет торт белыми розами, кружевными рюшечками, сердечками, гирляндами, серебряными листьями и крохотными серебряными сахарными шариками, о которые можно сломать зуб. А пока нужно было замесить тесто и испечь торт, и тут пригодились сильные руки Дорри. Она ворочала неподатливую смесь — одни сплошные цукаты да черный и желтый изюм и лишь чуть-чуть мучной болтушки с имбирем, чтобы все это склеить вместе. Прижав к животу огромную миску и взявшись за веселку, Дорри испустила счастливый вздох — первый за долгое время.

Мюриель решила, что нужна подружка невесты. Замужняя подруга невесты. Она бы сама выступила в этой роли, но ей предстояло играть на органе. «О Совершенная Любовь». И марш Мендельсона.

Значит, подругой невесты будет Миллисент. Мюриель вынудила у нее согласие. Мюриель принесла собственное вечернее платье — длинное, небесной синевы — и вспорола его в поясе — какой уверенной и лихой швеей она стала! Она предложила сделать кружевную вставку на талии — тоже синюю, но потемнее — и жилет из такого же кружева. Платье станет как новенькое, и ты в нем будешь как картинка, сказала она.

Впервые примерив платье, Миллисент засмеялась и сказала: «Мне в нем только ворон пугать!» Но на самом деле была довольна. Они с Портером вообще не играли свадьбу, лишь наскоро обвенчались в доме викария, решив потратить сэкономленные деньги на мебель.

— Наверно, мне нужна еще какая-нибудь штуковина, — сказала она. — На голову.

— А ей-то фата! — закричала Мюриель. — Дорри-то! Мы с тобой совсем застряли на этих платьях и напрочь забыли про фату!

Тут Дорри вдруг подала голос. Она заявила, что никакую фату не наденет. Она не потерпит, чтобы ее заматывали какой-то тряпкой, — а то у нее будет такое чувство, как будто ее всю облепили паутиной. При слове «паутина» Миллисент и Мюриель дернулись, так как по городу ходили шутки о паутине в кое-каких местах.

— Она права, — сказала Мюриель. — Фата — это слишком.

Они стали думать, чем заменить фату. Венком из цветов? Нет, это тоже слишком. Красивой широкополой шляпой? Да, можно взять старую летнюю шляпу и обтянуть белым атласом. А другую — темно-синим кружевом.

— Теперь меню, — робко сказала Миллисент. — Суп-крем куриный в корзиночках из теста, пресное печенье, желе в формочках, тот салат из яблок с грецкими орехами, бело-розовое мороженое и торт…

При слове «торт» Мюриель спросила:

— Дорри, у него, случайно, нету сабли?

— У кого? — не поняла Дорри.

— У твоего жениха, Уилки. У него, случайно, нету сабли?

— С какой стати у него вдруг будет сабля? — удивилась Миллисент.

— Ну я просто подумала — вдруг есть, — объяснила Мюриель.

— Не могу тебя просветить на этот счет, — ответила Дорри.

Тут настал момент, когда все замолчали, стараясь представить себе жениха. Его нужно было допустить в комнату и расположить посреди всего этого. Шляпок, обтянутых материей. Супа в печеных корзиночках. Серебряных листьев. Всех обуяли непреодолимые сомнения. Во всяком случае, Миллисент и Мюриель обуяли сомнения. Женщины едва смели глядеть друг на друга.

— Я просто подумала, ну раз он англичанин, или кто он там, — сказала Мюриель.

— Главное, чтобы человек был хороший, — сказала Миллисент.

Свадьбу назначили на вторую субботу мая. Мистер Спирс должен был приехать в среду и поселиться у священника. Перед этим, в воскресенье, Дорри собиралась на ужин к Миллисент и Портеру. Мюриель тоже пригласили. Дорри не явилась, и начали без нее.

Посреди ужина Миллисент вдруг встала из-за стола:

— Я иду к ней. Очень надеюсь, что она хоть на свою свадьбу явится вовремя.

— Я с тобой, — сказала Мюриель.

Миллисент поблагодарила и отказалась:

— Если мы вдвоем придем, может получиться хуже.

— Что значит «хуже»?

Миллисент не могла объяснить.

Она пошла через поле одна. Был теплый день, и задняя дверь дома Дорри стояла нараспашку. Между домом и тем местом, где когда-то был сарай, росла рощица грецких орехов. Они были еще голые, потому что грецкие орехи из всех деревьев почти самые последние покрываются листьями. Безлистые ветки странно смотрелись в жарких солнечных лучах. Трава полностью глушила звук шагов.

На веранде, пристроенной к дому сзади, стояло старое кресло Альберта — стояло всю зиму, его не заносили в дом.

Миллисент боялась, что с Дорри что-нибудь приключилось. Несчастный случай с ружьем. Вдруг Дорри чистила ружье. Такое бывает. А может, она лежит где-нибудь в поле. Или в лесу. Среди прошлогодних листьев, молодых побегов лука-порея и волчьей стопы. Перелезала через изгородь и зацепилась за проволоку. Решила выйти на охоту в самый последний раз. И вдруг, при всей ее опытности, ружье выстрелило само. Миллисент раньше никогда не боялась за Дорри, зная, что та — очень осторожный и умелый охотник. Но, наверно, после происшествия этого года Миллисент стало казаться, что возможно все. Предложение руки и сердца, такая невозможная удача, заставит поверить и во внезапную катастрофу.

Но на самом деле Миллисент вовсе не этого боялась. Она так старательно представляла себе разные несчастья, чтобы спрятать свой подлинный страх.

Она подошла к открытой двери и окликнула Дорри. И так была готова к ответной тишине, зловещему равнодушию дома, только что покинутого жертвой несчастного случая (или до сих пор хранящего в своих недрах тело хозяина, ставшего жертвой… нет, навлекшего на себя несчастный случай), что у нее подогнулись колени при виде Дорри собственной персоной в старых рабочих штанах и рубахе.

— А мы тебя ждали. Мы тебя ждали к ужину.

— Я, должно быть, потеряла счет времени, — сказала Дорри.

— Что, у тебя все часы встали?

Миллисент немного пришла в себя, пока ее вели через заднюю прихожую, набитую привычным таинственным хламом. В доме пахло жарящейся едой.

На кухне было темно — окно загораживал буйно разросшийся куст сирени. Дорри готовила на дровяной плите, которая была в доме с самого начала. На кухне стоял старый кухонный стол с ящиками для ножей и вилок. Миллисент с облегчением заметила, что календарь на стене — этого года.

Дорри готовила себе ужин. Она как раз резала фиолетовую луковицу, чтобы бросить на сковородку к кускам бекона и ломтикам картошки. Вот тебе и «потеряла счет времени».

— Не обращай на меня внимания. Готовь дальше. Я поела, прежде чем пошла тебя искать.

— Я чаю заварила, — сказала Дорри. Чайник стоял на краешке плиты, и налитый в кружку чай оказался темным, как чернила.

— Я не могу уехать. — Дорри отдирала от сковороды прилипшие шкворчащие куски бекона. — Я не могу отсюда уехать.

Миллисент решила отнестись к этому так же, как относятся к словам ребенка, заявляющего, что он больше никогда в жизни не пойдет в школу.

— Хорошенькие новости для мистера Спирса. После того, как он приехал в такую даль.

Дорри слегка отодвинулась от плиты — сковородка начала плеваться кипящим салом.

— Сдвинь-ка ее, где жар поменьше, — посоветовала Миллисент.

— Я не могу отсюда уехать.

— Я слышала.

Дорри закончила готовить и выскребла результат на тарелку. Добавила кетчупа и два толстых ломтя хлеба, которыми собрала со сковородки растопленный жир. Села есть и замолчала.

Миллисент тоже села, пережидая. И наконец сказала:

— Объясни мне причину.

Дорри пожала плечами и продолжала жевать.

— Может быть, я чего-то не знаю. Ты что-то такое выяснила про него? Он бедный?

Дорри помотала головой:

— Богатый.

Значит, Мюриель была права.

— Тысячи женщин за это правую руку отдали бы.

— Мне все равно, — сказала Дорри. Прожевала, проглотила и повторила: — Мне все равно.

Миллисент поборола застенчивость и рискнула:

— Если ты думаешь о том же, о чем и я, то, может, ты зря беспокоишься. Часто мужчинам в возрасте это уже становится не надо.

— Ой, я не потому! Про это-то я все знаю.

«Ах, знаешь? Интересно, откуда это?» Дорри может сколько угодно воображать, что знает, оттого, что видела, как этим занимаются животные. Миллисент иногда думала, что ни одна женщина никогда не вышла бы замуж, если бы знала по-настоящему.

Но она все же сказала:

— Как выйдешь замуж, перестанешь замыкаться в себе и начнешь жить настоящей жизнью.

— Я и так живу.

— Ну тогда ладно, — ответила Миллисент, будто сдаваясь.

Она села и отхлебнула ядовитого чаю. На нее нашло вдохновение. Она выждала немного и сказала:

— Конечно, это твое дело. Безусловно. Но беда в том, что тебе будет негде жить. Здесь ты остаться не сможешь. Когда мы с Портером услыхали, что ты выходишь замуж, то выставили дом на продажу. И продали.

— Врешь, — немедленно ответила Дорри.

— Мы не хотели, чтобы дом пустовал и притягивал бродяг. Вот и продали.

— Вы бы ни за что со мной так не обошлись.

— Что значит «обошлись», если ты все равно собралась выходить замуж?

Миллисент уже сама верила своим словам. Скоро они и в самом деле станут правдой. Если выставить дом по заниженной цене, его кто-нибудь купит. Его еще можно привести в жилой вид. Или снести, разобрать на кирпичи и дерево. Портер будет только рад от него избавиться.

— Ты не выгонишь меня из дома, — сказала Дорри.

Миллисент молчала.

— Ты ведь врешь, правда? — спросила Дорри.

— Дай мне Библию. Я на ней поклянусь.

Дорри всерьез огляделась по сторонам:

— Я ее сейчас не найду.

— Дорри, слушай. Это все для твоего же блага. Может, тебе кажется, что я тебя выгоняю на улицу, но на самом деле я просто помогаю тебе решиться на то, на что ты сама решиться не можешь.

— Хм, — сказала Дорри. — А зачем?

Затем, что свадебный торт уже готов, подумала Миллисент, и атласное платье тоже готово, и обед заказан, и приглашения разосланы. И мы сделали кучу работы. Кое-кто скажет, что это ерундовая причина, но люди, которые так сказали бы, не стали бы убиваться ради других. Нечестно, когда такие труды идут насмарку.

Но это было еще не все. Говоря, что после замужества Дорри сможет жить настоящей жизнью, Миллисент не лукавила. И вообще, что имеет в виду Дорри, говоря, что не может уехать «отсюда»? Если то, что будет скучать по дому, — ну и подумаешь! От тоски по дому еще никто не умирал. Миллисент не собиралась обращать внимания на эти слова. Любой человек, которому, как Дорри, предложили уехать «отсюда», не имел права тут оставаться. Пренебречь такой возможностью — грех. Пренебречь из упрямства, из нерешительности, из глупости.

Миллисент почувствовала, что Дорри загнана в угол. Она вот-вот должна была уступить, впустить в себя мысль о том, что сейчас уступит. Кажется. Она сидела неподвижно, как пень в лесу, но не исключено, что этот пень внутри трухлявый.

Но тут Миллисент разрыдалась:

— Ох, Дорри! Не будь дурой!

Обе вскочили и бросились друг к другу в объятия, и тут уже Дорри была вынуждена утешать подругу, покровительственно похлопывая и поглаживая ее, а Миллисент все рыдала, повторяя слова, которые ни во что не складывались. «Счастлива». «Помочь». «Нелепо».

— Я буду присматривать за Альбертом, — сказала она, чуть успокоившись. — Носить цветы. И ни слова об этом обо всем не скажу Мюриель Сноу. И Портеру. Это никого не касается.

Дорри молчала. Чуточку растерянная, рассеянная, она будто крутила у себя в голове одну и ту же мысль, смиряясь с ее тяжестью и странностью.

— Чай просто ужасный, — сказала Миллисент. — Давай заварим такой, чтобы его можно было пить.

Она пошла и выплеснула свою чашку в помойное ведро.

Дорри стояла в тусклом свете из окна — упрямая, послушная, ребячливая женщина, загадочное и бесящее существо, но, кажется, Миллисент удалось ее укротить, чтобы услать прочь. В ущерб себе, думала Миллисент, — она и сама не осознавала, сколь велик этот ущерб. Она поглядела серьезным, но подбадривающим взглядом, пытаясь и Дорри втянуть в этот взгляд — отменяя только что пролитые слезы. Она произнесла:

— Жребий брошен.

На свадьбу Дорри пришла пешком.

Никто не знал, что она собирается идти пешком. Когда Портер и Миллисент подъехали к ее дому, Миллисент все еще была неспокойна.

— Погуди, — сказала она. — Я очень надеюсь, что она уже готова.

— А это не она вон там на дороге? — спросил Портер.

Это и впрямь была она. Поверх атласного платья Дорри накинула светло-серый плащ Альберта, шляпу несла в одной руке, а в другой — охапку сирени. Портер притормозил, но Дорри сказала:

— Мне нужно размяться. Голову прочистить.

Им ничего не оставалось делать, как ехать дальше и ждать у церкви. Они смотрели, как Дорри приближается по улице и как люди выходят из лавок на нее поглядеть, машины приветственно гудят, зеваки машут руками и кричат: «Невеста идет!» У церкви Дорри остановилась и сняла плащ Альберта и вдруг стала сверкающей, чудесной, как библейский соляной столп.

Мюриель была уже внутри церкви — играла на органе, поэтому ей не пришлось в последний момент осознать, что они напрочь забыли о перчатках и Дорри сжимает деревянистые ветки сирени голыми руками. Мистер Спирс тоже уже был в церкви, но вышел (в нарушение всех правил), и священник остался там один. Мистер Спирс был по-волчьи поджар и желт, как и помнила Миллисент, но при виде Дорри, которая сбросила старый плащ на заднее сиденье машины Портера и надела шляпу (Миллисент пришлось подбежать и поправить ее), принял благородный и довольный вид. Миллисент вообразила его и Дорри, вознесенных высоко-высоко, — вот они взгромоздились на слонов, облечены в доспехи, тяжеловесно несомы навстречу приключениям. Сияют. Она преисполнилась облегчением и надеждой. Она шепнула Дорри: «С ним ты объездишь весь свет! И станешь королевой!»

«Я стала толстая, как королева Тонга», — написала Дорри из Австралии несколько лет спустя. Судя по фото, она не преувеличивала. Волосы у нее были белые, а кожа коричневая, будто веснушки взбесились и слились в одну. Одета Дорри была во что-то обширное, словно расписанное тропическими цветами. Началась война, и про путешествия пришлось забыть, а когда она кончилась, оказалось, что Уилки умирает. Дорри осталась там — в Квинсленде, на огромной плантации, где растила сахарный тростник, ананасы, хлопок, арахис и табак. Она ездила верхом, несмотря на тучность, и научилась водить самолет. Она путешествовала одна в тех краях. Ей довелось стрелять крокодилов. Она умерла в пятидесятых годах, в Новой Зеландии, во время восхождения на вулкан.

Миллисент рассказала всем то, о чем обещала не рассказывать. Конечно, она считала брак Дорри своей заслугой. Она вспоминала свою хитрость, внезапное вдохновение и не считала, что должна оправдываться.

— Кто-то должен был взять быка за рога, — говорила она. Она считала, что сотворила новую жизнь — причем с Дорри у нее это получилось даже лучше, чем с собственными детьми. Она создала чужое счастье или что-то близкое к этому. Она забыла свои слезы, причины которых не понимала и тогда.

Та свадьба изменила и судьбу Мюриель. Она бросила работу и уехала в Альберту. «Я решила потратить на это год», — сказала она. И за этот год нашла мужа — причем из тех, на кого раньше и смотреть не желала. Вдовец с двумя маленькими детьми. «Христианский священник». Миллисент очень удивилась такому определению — разве бывают нехристианские священники? Когда семья приехала в гости — уже с прибавлением, двумя общими детьми, — Миллисент поняла, что имелось в виду. Мюриель больше не курила, не пила и не сквернословила. И не красилась. И музыкальный репертуар сменила. Теперь она играла гимны — те самые, над которыми когда-то потешалась. Она одевалась в какие попало цвета, и на голове у нее был плохо сделанный перманент — седеющие волосы торчали надо лбом кучерявыми пучками. «Я много такого творила раньше, от чего меня теперь воротит», — сказала Мюриель, и у Миллисент сложилось впечатление, что она и Портер относятся именно к этой, отвратительной части прежней жизни Мюриель.

Дом так и не сдали и не продали. И не снесли. Но он оказался таким прочным, что не поддавался времени. Он мог простоять еще многие годы и снаружи выглядеть прилично. Пускай по стене расползается сетка трещин, похожая на дерево, но стена не рушится. Оконные рамы коробятся и перекашиваются, но не выпадают из проемов. Дом стоял запертым, но возможно, что в него забирались дети — малевать на стенах и бить оставленную Дорри посуду. Миллисент ни разу не зашла посмотреть.

У Альберта и Дорри был обычай — потом, когда Альберта не стало, Дорри соблюдала его одна. Наверно, это началось, еще когда они были детьми. Каждый год по осени они собирали — а потом она собирала — все каштаны, опавшие с деревьев. Каждый день выходили и собирали с земли каштаны, которых становилось все меньше и меньше, пока не убеждались, что собрали все до единого. Ну, может, один и пропустили. Потом они пересчитывали собранное и записывали итог на стене в погребе. Дату, год и общее число. Собранные каштаны не шли в дело. Их просто выкидывали на край поля, гнить.

Миллисент не стала продолжать это бессмысленное занятие. У нее и без того дел было полно, и у ее детей тоже. Но когда наступала осень и каштаны лежали в высокой траве, Миллисент вспоминала о том обычае. Дорри, наверно, ждет, что она, Миллисент, будет его блюсти до самой своей смерти. Жизнь, составленная из обычаев, ритуалов, сезонов. Каштаны опадают, нутрии плавают в ручье. Дорри, видимо, верила, что должна так жить, — чудачество в разумной степени, умеренное одиночество. Наверно, она завела бы другую собаку.

«Но я этого не допустила», — думает Миллисент. Она этого не допустила и, вероятно, была права. Она дожила до старости и до сих пор живет на свете, хотя Портер уже несколько десятков лет как умер. Миллисент почти не замечает старый дом. Он просто есть. Но время от времени ее глаз цепляется за трещины фасада, слепые перекошенные окна. И рощу грецких орехов за домом — их нежный лиственный полог снова облетает, опять наступила эта пора.

«Надо бы снести его и кирпичи продать», — думает Миллисент и удивляется, что до сих пор этого не сделала.

Албанская девственница

В горах, в Малесии-э-Мади, она, должно быть, пыталась сказать, как ее зовут, но они восприняли ее имя как «Лоттар». Она повредила ногу, упав на острые камни, — это случилось, когда застрелили ее проводника. Ее била лихорадка. Она понятия не имела, как долго ее везли через горы, завернутую в ковер и притороченную к спине лошади. Время от времени ее поили водой, иногда — ракией, чем-то вроде очень крепкого местного бренди. Вокруг пахло соснами. Часть пути проплыли на лодке. Лоттар проснулась и увидела звезды — то ярче, то тусклей, они менялись местами, и от этих зыбких созвездий ее замутило. Потом она поняла, что они, видимо, переплывали озеро. Озеро Скутари, оно же Скадарское, или Шкодер. Лодка пристала к берегу среди тростника. Ковер кишел какими-то паразитами, и они забирались под тряпки, которыми была перевязана ее нога.

Когда путешествие кончилось — хотя она об этом еще не знала, — ее положили в маленькой каменной хижине, пристройке к большому дому, который называли кула. Хижина предназначалась для больных и умирающих. Но не для рожениц — здешние женщины рожали в полях среди кукурузы или у дороги, если женщина в это время несла товар на рынок.

Она пролежала — видимо, несколько недель — на куче папоротника. Удобная постель, и менять легко, если она запачкалась кровью или нечистотами. За Лоттар приглядывала старуха по имени Тима. Она залепила рану смесью воска, оливкового масла и сосновой смолы. Несколько раз в день повязку снимали и рану промывали ракией. Лоттар смотрела на черные кружевные занавески, свисающие с балок, и ей казалось, что она дома, у себя в спальне, и за ней ухаживает мать (которая к тому времени уже умерла). «Зачем вы повесили эти занавески? — бормотала она. — Они ужасные».

На самом деле то была паутина — толстая и мохнатая от копоти. Древняя паутина, которую не тревожили много лет.

Еще в бреду Лоттар казалось, что к ее лицу прижимают широкую доску — возможно, крышку гроба. Но, придя в себя, она узнала, что то было всего лишь распятие, деревянное распятие, которое давал ей поцеловать священник, францисканец. Высокий, свирепый на вид мужчина с черными бровями и усами. От него неприятно пахло. Кроме распятия, он носил с собой револьвер — как она потом узнала, браунинг. Священник по ее виду понял, что она гяурка, то есть не мусульманка, но не догадался, что она может оказаться еретичкой. Он немножко знал английский, но произносил слова так, что она не могла ничего разобрать. А она тогда еще не знала ни слова по-гегски. Но потом, когда у нее спал жар, священник попробовал говорить по-итальянски, и разговор наладился, потому что она изучала итальянский в школе и полгода путешествовала по Италии. Он понимал ее неизмеримо лучше всех остальных, и потому она сперва ожидала, что он будет понимать ее полностью. «Какой здесь ближайший город?» — спросила она, и он ответил: «Шкодра». — «Тогда, пожалуйста, съездите туда и найдите британского консула, если он там есть. Я подданная Британской империи. Скажите им, что я здесь. А если британского консула там нет, пойдите в полицию».

Она не понимала, что здесь никто, ни при каких обстоятельствах не может пойти в полицию. Она не знала, что теперь принадлежит к этому племени, этой куле, даже несмотря на то, что они взяли ее в плен непреднамеренно — это было постыдной ошибкой.

Напасть на женщину — невероятный позор. Стреляя в ее проводника, они думали, что она развернет лошадь и помчится вниз по горной дороге, обратно в Бар. Но лошадь шарахнулась от выстрела, споткнулась среди камней, и Лоттар упала, повредив ногу. Теперь у них не было иного выхода, кроме как забрать ее с собой, назад, через границу между Черногорией (которая по-другому называется Црна Гора или Монтенегро) и Малесией-э-Мади.

— Но почему они хотели ограбить проводника, а не меня?

Она, разумеется, решила, что их целью был грабеж. Она вспомнила, какой голодный вид был у этого человека и у его лошади и как развевались белые лохмотья его головной повязки.

— Они вовсе не разбойники! — Ее предположение шокировало францисканца. — Они честные люди. А застрелили его, потому что у них была с ним кровная вражда. С его семьей. У них такой закон.

Он объяснил, что убитый — ее проводник — убил человека из этой кулы. Он это сделал, поскольку тот еще раньше убил человека из его кулы. Так и будет продолжаться — вражда идет уже давно, и женщины все время рожают новых сыновей. Эти люди считают, что у них родится больше сыновей, чем у любого другого народа в мире, — именно для кровной мести.

— В общем, ужасный обычай, — заключил священник. — Но они на это идут ради своей чести, ради чести своей семьи. Они всегда готовы умереть за свою честь.

Она сказала, что, видно, ее проводник не так уж был готов умереть, раз бежал в Черногорию.

— Но ему это не помогло, верно ведь? — сказал священник. — Даже если бы он уехал в Америку, все равно это не помогло бы.

В Триесте она села на пароход, идущий вдоль Далматинского побережья. Она путешествовала в компании мужа и жены Коззенс, с которыми познакомилась в Италии, и их друга доктора Лэма, который приехал из Англии и встретился с ними здесь. Пароход пристал в маленьком порту Бар, который итальянцы называют Антивари, и путешественники провели ночь в гостинице «Европейская». После обеда они погуляли по террасе, но миссис Коззенс боялась простуды, так что они вернулись в помещение и стали играть в карты. Ночью прошел дождь. Она проснулась и стала слушать шум дождя и исполнилась разочарования, перешедшего в ненависть к этим немолодым людям, особенно к доктору Лэму, которого, как она подозревала, Коззенсы вызвали из Англии, чтобы познакомить с ней. Наверняка думали, что она богата. Заокеанская наследница, которой можно почти простить акцент. Эти люди слишком много ели и потом принимали пилюли от несварения. И еще боялись незнакомых мест — зачем тогда было сюда ехать? Утром ей придется вернуться вместе с ними на пароход, иначе они поднимут шум. Она никогда не совершит путешествие через горы в Цетине, столицу Черногории, — им сказали, что это небезопасно. Она никогда не увидит ни колокольню, где когда-то висели головы турок, ни платан, под которым давал аудиенции своим подданным правитель-поэт. Ей не удавалось заснуть, и она решила, как только забрезжит рассвет, спуститься вниз и — даже если дождь еще не кончится — пройти немного по дороге за город, только чтобы посмотреть на руины, которые, как она знала, находятся в той стороне, среди олив, австрийскую крепость на скале и черный склон горы Ловчен.

Ей повезло и с погодой, и с гостиничным портье, который почти мгновенно отыскал для нее оборванного, но бодрого проводника на заморенной кляче. Они отправились в путь — она верхом, проводник пешком впереди. Дорога была крутая, извилистая, заваленная камнями, солнце жарило все сильней, а в участках тени, которые они пересекали время от времени, было черно и холодно. Она проголодалась и решила, что скоро надо будет поворачивать назад. Она собиралась позавтракать со своими спутниками, которые вставали поздно.

Конечно, после того, как обнаружат тело проводника, ее начнут искать. Местные власти — какие ни на есть — наверняка поставлены в известность. Пароход ушел по расписанию, и ее знакомые уехали на нем. В гостинице не забирали паспорта на ночь. Никто из родных и знакомых, оставшихся в Канаде, ее искать не будет. Она никому не писала регулярно, с братом поссорилась, родители ее умерли. «Ты вернешься домой, лишь растранжирив все наследство, и кто тогда будет с тобой нянчиться?» — спросил ее брат.

Когда ее везли через сосновую рощу, она очнулась и вопреки боли — и, вероятно, из-за ракии — почувствовала, что ее укачивает, усыпляет, что она сдается, не веря в реальность происходящего. Она сфокусировала взгляд на свертке, притороченном к седлу едущего впереди всадника. Сверток колотился о спину лошади. Размером с капустный кочан, он был завернут в заскорузлую тряпку, покрытую ржавыми пятнами.

Эту историю я услышала в старой больнице Святого Иосифа в Виктории. Рассказала ее Шарлотта — она стала мне вроде подруги, когда я только переехала в те края. Отношения с друзьями тогда казались мне одновременно очень близкими и неустойчивыми, зыбкими. Я не могла понять, зачем люди рассказывают мне то или иное, в чем хотят меня убедить.

Я пришла в больницу с цветами и коробкой шоколадных конфет. Шарлотта подняла голову навстречу розам — коротко стриженные белые волосы походили на перья.

— Ну! — сказала она. — Они не пахнут! Я, во всяком случае, не чувствую. Но конечно, они прекрасны. А конфеты съешь сама. Мне все кажется на вкус как смола. Не знаю, откуда мне известно, какая на вкус смола, но мне так кажется.

У нее был жар. Я взяла ее за руку — рука оказалась на ощупь горячей и отечной. Шарлотту остригли в больнице, и от этого казалось, что лицо и шея у нее похудели. Остальное тело, скрытое под больничным одеялом, выглядело привычно объемным и рыхлым.

— Только не думай, что я тебе не благодарна, — сказала она. — Садись. Принеси стул вон оттуда, ей он не нужен.

В палате были еще две женщины. От одной виднелся только пучок изжелта-седых волос на подушке. Другая сидела привязанная к стулу, извиваясь и хрюкая.

— Здесь ужасно, — сказала Шарлотта. — Но надо стараться терпеть. Я так рада, что ты пришла. Вон та все ночи орет.

Она кивком указала на кровать у окна.

— Слава Христу, что сейчас она уснула. Я всю ночь глаз не могла сомкнуть, но употребила это время с пользой. Как ты думаешь, чем я занималась? Сочиняла сценарий фильма! Он совсем готов, у меня в голове, и я хочу, чтобы ты его послушала. Ты мне скажешь, получится ли из него хороший фильм. Я думаю, что да. Я бы хотела, чтобы главную роль играла Дженнифер Джонс. Впрочем, не знаю. Кажется, в ней уже нет прежнего задора. После того как она вышла за этого магната… Слушай. Ой, ты бы не могла поправить подушку у меня за головой? Подними ее повыше. Эта история происходит в Албании, в Северной Албании, которая называется Малесия-э-Мади. В двадцатых годах, когда жизнь там была очень простая, почти первобытная. Героиня — молодая женщина, которая путешествует в одиночку. В рассказе ее зовут Лоттар.

Я сидела и слушала. Шарлотта наклонялась вперед, даже слегка раскачивалась на жесткой больничной койке, чтобы подчеркнуть какой-нибудь выразительный момент. Опухшие руки взлетали и падали, она то властно и широко раскрывала синие глаза, то откидывалась на подушку и закрывала их совсем, чтобы вспомнить дальнейший ход сюжета. Ах да, говорила она. Да, да. И продолжала рассказ.

— Да, да, — сказала Шарлотта под конец. — Я знаю, что дальше, но на сегодня хватит. Тебе придется навестить меня еще раз. Завтра. Придешь?

Да, завтра, сказала я, и Шарлотта, кажется, уснула, не дослушав.

Кула была большим строением из грубо отесанного камня. На первом этаже располагались конюшни, над ними — жилые помещения. Вокруг по всему периметру шла веранда, а на веранде всегда сидела старуха с коклюшкой-бобиной, которая летала у нее, как птица, из одной руки в другую, оставляя за собой блестящий черный хвост галуна — милю за милей черного галуна, украшающего штаны всех местных мужчин. Другие женщины ткали за станками или тачали кожаные сандалии. Никто из сидящих не вязал — им даже не пришло бы в голову вязать сидя. Вязали они, шагая по тропе к ручью или обратно с пристегнутыми за спиной бочонками для воды. Вязали, идя на полевые работы или в буковый лес, где собирали хворост. Женщины вязали чулки — черно-белые, красно-белые, с зигзагами, похожими на молнию. Женские руки не должны быть праздными. Еще до рассвета они вымешивали тесто в почерневшей деревянной колоде, лепили караваи на оборотной стороне лопат и выпекали хлеб в очаге. (Хлеб был кукурузный, бездрожжевой, его ели горячим, и в желудке он разбухал, как шар.) Затем женщины должны были вымести пол в куле, выбросить грязный папоротник и принести охапки свежего на следующую ночь. Эту работу часто поручали Лоттар, потому что во всем остальном она была неумехой. Маленькие девочки мешали йогурт, чтобы не образовывались комки. Девочки постарше умели выпотрошить козленка, нафаршировать ему живот черемшой, шалфеем и яблоками и зашить. По временам девочки и женщины всех возрастов выходили стирать белые головные платки мужчин в протекающем неподалеку холодном ручье с водой чистой, как стекло. Женщины растили табак и вешали созревшие листья сушить в темном сарае. Они мотыжили кукурузу и огурцы, они доили овец.

Суровые с виду, женщины на самом деле не были суровы. Просто они были очень заняты, и гордились собой, и стремились превзойти других. Кто принесет самую тяжелую охапку дров? Кто вяжет быстрее всех? Кто быстрее других пройдется мотыгой по рядку в поле кукурузы? Тима — та старуха, что когда-то ухаживала за раненой Лоттар, — работала с невероятной скоростью. Она взлетала по склону к куле с огромной — казалось, вдесятеро больше ее самой — вязанкой дров за плечами. Она скакала с камня на камень над речной водой и колотила белые платки вальком с такой силой, словно это были тела врагов. «Ох, Тима, Тима!» — кричали женщины в ироническом восхищении. Почти с такой же интонацией они кричали: «Ох, Лоттар, Лоттар!» — когда та — полная противоположность Тиме на шкале пользы — упускала белье и оно уплывало по течению. Порой кому-нибудь из женщин случалось огреть Лоттар палкой по спине, как осла, — скорее в отчаянии, чем из жестокости. Иногда кто-нибудь из молодых просил: «Поговори по-своему!» — и Лоттар, чтобы развлечь их, говорила по-английски. При звуках чуждой речи женщины морщились и плевались. Она пыталась учить их отдельным словам — «рука», «нос» и так далее. Но женщинам эти слова казались смешными, и они повторяли их друг другу, хватаясь за животики.

Женщины проводили время с женщинами, а мужчины с мужчинами. Исключением были только отдельные ночи (иногда одни женщины дразнили других из-за этих ночей, и те, кого дразнили, сгорали от стыда и все отрицали, и порой дело кончалось оплеухами) и общие трапезы, во время которых мужчины ели, а женщины им прислуживали. Чем занимались мужчины в течение дня — женщин не касалось. Мужчины готовили боеприпасы и чистили оружие — оружию вообще уделяли много внимания, и многие ружья были красивыми, с гравированными серебряными накладками. Еще мужчины взрывали динамитом скалы, чтобы расчистить дорогу, и ухаживали за конями. Где бы ни были мужчины, оттуда всегда слышался смех, иногда пение, а порой стрельба холостыми. Когда мужчины были дома, казалось, что они пришли только на побывку, — кто-нибудь из них тут же отправлялся в карательную экспедицию или на совет племен, который должен был положить конец особо кровопролитной ссоре. Но никто из женщин не верил, что из этого выйдет толк, — все они смеялись и говорили, что от этого только убьют на два десятка людей больше. Когда юноша впервые отправлялся убивать, женщины суетились вокруг него, стараясь нарядить его получше и красиво подстричь, чтобы поднять его дух. Если он вернется ни с чем, никто не выйдет за него замуж — мало-мальски стоящая женщина не пойдет за мужчину, который никого не убил. А заполучить жен для сыновей стремилась каждая семья, потому что всем нужны были работницы в доме.

Как-то вечером Лоттар подавала еду одному из мужчин — гостю, на трапезу за низким столом, софрой, всегда приглашались гости — и заметила, что у него очень маленькие руки и безволосые запястья. Однако он не был молод. Не мальчик. Морщинистое лицо, словно из дубленой кожи, но без усов. Она прислушалась к его голосу в общей беседе — голос показался ей хриплым, но скорее женским, чем мужским. Но гость курил, ел с мужчинами, у него было ружье.

— Это мужчина? — спросила она у женщины, которая подавала на стол рядом с ней.

Женщина помотала головой, не желая говорить при мужчинах. Но вопрос Лоттар услышали девчонки, которые не думали об осторожности.

— «Это мужчина? Это мужчина?» — передразнили они. — Ой, Лоттар, какая ты глупая! Ты что, не видишь, что это девственница?

Лоттар не стала расспрашивать их дальше. Но когда в следующий раз увидела францисканца, побежала за ним, чтобы задать вопрос ему. Что такое «девственница»? Ей пришлось догонять священника, потому что он больше не заходил с ней поговорить, как раньше, когда она лежала в хижине. Теперь, когда он приходил в кулу, Лоттар все время работала, и к тому же ему нельзя было проводить много времени среди женщин — ему полагалось сидеть с мужчинами. Увидев, что священник уходит, она вскочила и побежала за ним. Он шагал вниз по тропе среди кустов сумаха, направляясь к голой деревянной церкви и пристроенному к ней домику, своему жилью.

Он объяснил, что «девственницы» — это женщины, но такие, которые уподобились мужчинам. Если женщина не хочет замужества, она дает клятву при свидетелях, что никогда не выйдет замуж, и тогда надевает мужскую одежду и берет ружье — и лошадь, если у нее есть деньги на лошадь, — и с той поры живет как хочет. Обычно «девственницы» бедны, потому что не имеют женщин, которые на них работали бы. Но «девственницу» никто не трогает, и она может садиться за софру и есть с мужчинами.

Лоттар больше не просила священника поехать в Шкодру. Теперь она понимала, что это, наверно, очень далеко. Иногда она спрашивала, не слыхал ли он чего, не ищут ли ее, и он строго отвечал, что нет, никто. Вспоминая, как в первые недели командовала, без стеснения говорила по-английски, уверенная, что ее случай особый и она заслуживает особого внимания, Лоттар стыдилась своей тогдашней тупости. И чем дольше она жила в куле, чем лучше говорила на местном языке и чем больше привыкала к работе, тем странней ей казалась мысль о том, чтобы отсюда уехать. Когда-нибудь она уедет, но уж никак не сегодня. Разве может она все бросить, когда в разгаре сбор табака или ягод сумаха или когда все готовятся ко дню Николы Вешнего?

На табачных полях женщины снимали куртки и рубашки и работали на солнце полуобнаженными, скрытые рядами высоких растений. Табачный сок, черный и липкий, как патока, стекал по рукам и размазывался по груди. В сумерках они отправлялись к ручью и отмывались дочиста. Они плескались в холодной воде — широкобокие женщины и тоненькие юные девушки. Они толкались, пытаясь застать друг друга врасплох, и часто окликали Лоттар, как любую другую, без презрения или вражды, предостерегая или торжествуя: «Лоттар, берегись! Лоттар!»

Они ей рассказывали всякое. Когда в селении умирают дети — это стрига виновата. Даже взрослый человек ссохнется и умрет, если стрига наложит на него заклятье. Стрига с виду совсем как обычная женщина, так что даже и не скажешь. Она пьет из людей кровь. Чтобы ее поймать, нужно положить крест на порог церкви в пасхальное воскресенье, когда все жители собрались внутри. Тогда стрига не сможет выйти. Можно еще следить за женщиной, которую подозреваешь. Если застать ее, когда она будет отрыгивать кровь, а потом собрать немножко этой крови на серебряную монету и носить монету с собой, то никакая стрига больше не сможет тебе навредить.

Кто стрижет волосы в полнолуние, тот поседеет.

Если у тебя болят руки и ноги, срежь несколько волосков с головы и подмышек и сожги — тогда боль пройдет.

Оры — это демоны, которые выходят по ночам и жгут обманные огни, чтобы сбить людей с дороги. Путник должен присесть на корточки и прикрыть голову, иначе оры заведут его в пропасть. А еще они ловят коней и заезжают их до смерти.

Табачные листья собрали, стада овец привели с горных пастбищ, и несколько недель, пока шел снег или холодный дождь, люди и скот сидели взаперти. Однажды, теплым днем ранней весны, женщины привели Лоттар на веранду и усадили ее на стул. Затем с великими церемониями и большой радостью сбрили волосы у нее надо лбом. В оставшиеся волосы они вчесали какую-то черную пузырящуюся краску. Краска была жирная, волосы стали жесткие, и женщины принялись укладывать их волнами и пучками, твердыми, как кровяной пудинг. Все толпились кругом, критикуя и восхищаясь. Потом ей набелили мукой лицо и разодели ее в наряды, которые достали из огромного резного сундука. Зачем это, спросила она и тут же утонула в шитой золотом белой сорочке, красном корсаже с золотыми эполетами, полосатом шелковом кушаке в ярд шириной и десяток ярдов длиной, черно-красной шерстяной юбке и множестве рядов цепи из фальшивого золота, которую намотали ей на волосы и вокруг шеи. Для красоты, ответили ей. А потом, закончив, сказали: «Смотрите! Она прекрасна!» Сказавшие это вроде бы торжествовали, бросали вызов другим, которые раньше сомневались, что ее можно так преобразить. Они щупали ее руки, окрепшие от работы мотыгой и таскания дров. Они хлопали ее по широкому набеленному лбу. А потом все разом завизжали, поскольку забыли об очень важном — о черной краске, которой следовало соединить брови в одну над переносицей.

— Священник идет! — завопила одна девушка — ее, должно быть, поставили сторожить.

Женщина, которая рисовала черной краской бровь, сказала:

— Ха! Он не сможет помешать!

Но остальные отступили.

Францисканец пару раз пальнул холостыми — так он всегда возвещал о своем прибытии, — и мужчины тоже стали стрелять холостыми, чтобы его приветствовать. Но на этот раз он не остался с мужчинами. Он ворвался на веранду, крича:

— Позор! Позор вам всем! Позор! Я знаю, зачем вы покрасили ей волосы. Я знаю, зачем вы одели ее в наряд невесты. Все для свиньи-мусульманина!.. А ты! Сидишь тут накрашенная! — обратился он к Лоттар. — Ты что, не знаешь, зачем они это делают? Не знаешь, что тебя продали мусульманину? Он едет из Вусане. К вечеру он будет тут!

— Ну и что с того? — нагло сказала одна женщина. — За нее и дали-то всего три наполеона. Надо же ей за кого-нибудь выйти.

Францисканец велел ей придержать язык.

— Ты этого хочешь? — спросил он у Лоттар. — Выйти замуж за неверного и уехать с ним в Вусане?

Лоттар сказала, что нет. Ей казалось, что она не может двигаться и даже с трудом открывает рот под весом напомаженных волос и всех этих нарядов. Придавленная к земле, она трепыхалась, как трепыхается спящий, силясь проснуться, чтобы избежать опасности. Мысль о браке с мусульманином была еще слишком далекой и потому не пугала — но Лоттар поняла, что если ее выдадут замуж, то разлучат со священником и она уже никогда не сможет обращаться к нему с вопросами.

— Ты знала, что тебя выдают замуж? — спросил он. — Ты этого хочешь? Хочешь замуж?

Нет, сказала она. Нет. И францисканец захлопал в ладоши.

— Уберите этот золотой мусор! — приказал он. — Снимите с нее эти тряпки! Я сделаю ее девственницей!

И обратился к Лоттар:

— Если ты станешь девственницей, все будет хорошо. Мусульманину не придется никого убивать. Но ты должна будешь поклясться, что никогда не пойдешь с мужчиной. Поклясться при свидетелях. Per quri e per kruch. Камнем и Крестом. Понимаешь? Я не позволю им выдать тебя за мусульманина, но я не хочу, чтобы в этих местах снова затеяли стрельбу.

Именно против этого, против продажи местных женщин мусульманским мужчинам, священник неустанно боролся. Он гневался, что местные так легко пренебрегают своей верой. Они продавали мусульманам девушек вроде Лоттар, за которых никто другой не дал бы выкуп, и вдов, которые родили только девочек.

Медленно и неохотно женщины сняли с Лоттар все наряды. Потом принесли мужские штаны, потертые и без галуна, рубаху и головной платок. Лоттар оделась. Одна женщина пришла с огромными страшными ножницами и остригла почти все, что осталось от волос Лоттар. Стричь было трудно из-за помады.

— Завтра ты стала бы молодой женой, — сказали ей женщины. Кое-кто из них вроде бы горевал, а другие явно презирали ее. — Теперь ты никогда не родишь сына.

Маленькие девочки подхватывали состриженные пряди волос и пристраивали себе на голову, изображая челки и пучки.

Лоттар принесла клятву при двенадцати свидетелях. Все они, конечно, были мужчины. У всех был кислый вид из-за такого оборота дела. Мусульманина она так и не увидела. Францисканец выбранил мужчин и сказал, что, если подобные вещи не прекратятся, он запрет церковный двор и им придется хоронить своих мертвых в неосвященной земле. Лоттар сидела поодаль, в непривычной одежде. Безделье было ей странно и неприятно. Закончив свою тираду, францисканец подошел и встал рядом, глядя на нее сверху вниз. Он тяжело дышал — то ли от ярости, то ли утомился, произнося гневную речь.

— Ну что ж, — сказал он. — Ну что ж.

Он порылся где-то в глубинах своих одежд, достал сигарету и дал ей. Сигарета пахла его кожей.

Санитарка принесла Шарлотте ужин, не слишком обильный: суп и компот из персиков. Шарлотта сняла крышку с миски, понюхала и отвернулась.

— Уходи, незачем тебе глядеть на эти помои. Приходи завтра — ты же знаешь, мой рассказ еще не закончен.

Санитарка вышла вместе со мной и, когда мы очутились в коридоре, сказала:

— Те, кто дома живет бедней всех, — они всегда самые придирчивые. С ней нелегко, но ею поневоле восхищаешься. Вы ей не родня, нет?

— О нет, — сказала я. — Нет.

— Когда она только поступила к нам, это было что-то невероятное. Мы стали ее раздевать, и кто-то похвалил ее браслеты, и представьте, она тут же предложила их у нее купить! А ее муж — это вообще что-то. Вы его знаете? Очень необычные люди и она, и он.

Гюрджи, муж Шарлотты, совсем недавно — еще и недели не прошло — явился ко мне в книжный магазин. Было морозное утро. Он тянул за собой тележку, полную книг и прикрытую сверху одеялом. Он уже и раньше — когда я приходила к ним в гости — пытался продать мне кое-какие книги, и сейчас я подумала, что, может быть, это те же самые. Тогда я смутилась, но на этот раз, на своей территории, смогла собраться с духом. Я сказала, что нет, я не занимаюсь подержанными книгами, они меня не интересуют. Гюрджи отрывисто кивнул, словно мои слова были излишни и не имели никакого значения для нашего разговора. Он продолжал вытаскивать книги по одной, приглашая меня провести рукой по корешку, настаивая, чтобы я оценила красоту иллюстраций или впечатлилась годом издания. Мне пришлось снова и снова повторять слова отказа, и я словно со стороны услышала, что прибавляю к ним извинения, совершенно против своей воли. Гюрджи предпочел думать, что каждый отказ относится только к очередной книге, и каждый раз доставал другую, яростно повторяя:

— А эта! Она очень красива. Вы увидите. И еще она очень старая. Посмотрите, какая прекрасная старая книга!

Это были путеводители для туристов, изданные в начале века. Не очень старые и не такие уж красивые — с зернистыми серыми фотографиями. «Путешествие по Черным Горам». «Высокогорная Албания». «Тайные земли Южной Европы».

— Вам надо пойти с ними в магазин «Антикварная книга». На Форт-стрит. Это недалеко отсюда.

Он издал звук отвращения — возможно, желая сказать, что прекрасно знает этот магазин, или что уже совершил поход туда, и притом безрезультатно, или что эти книги там и были приобретены с самого начала тем или иным образом.

— Как поживает Шарлотта? — заботливо спросила я.

Я ее что-то давно не видела, хотя раньше она часто заходила ко мне в магазин. Она приносила мне мелкие подарки: кофейные зерна в шоколаде, чтобы придать мне сил; брусок чисто глицеринового мыла, чтобы у меня не сохла кожа оттого, что мне приходится пропускать через свои руки столько бумаги. Пресс-папье со вделанными в него минералами Британской Колумбии, карандаш, который светился в темноте (чтобы, если вдруг в магазине отключат свет, я могла по-прежнему выписывать счета). Шарлотта пила со мной кофе, болтала, а если я была занята — прогуливалась по магазину, сама себя развлекая. В темные грозовые дни Шарлотта носила бархатный плащ, который был на ней и в день нашего знакомства, а от дождя защищалась огромным древним черным зонтиком. Она звала его своей палаткой. Если я погружалась в разговор с покупателем, Шарлотта касалась моего плеча и говорила:

— Я тихонечко побреду со своей палаткой. Поговорим в другой раз.

Однажды покупатель напрямую спросил у меня:

— Кто эта женщина? Я ее видел в городе с мужем. Во всяком случае, я решил, что он ее муж. Я думал, они бродячие торговцы.

Не слышала ли этого Шарлотта? Не уловила ли холодности в обращении только что нанятой мною продавщицы? (Сама Шарлотта определенно была с ней холодна.) А может, я слишком часто оказывалась занятой? Я не считала, что Шарлотта перестала меня навещать. Я предпочитала думать, что интервал между визитами удлиняется — возможно, по причине, которая не имеет ко мне никакого отношения. Я была занята и замотана, и вообще, близилось Рождество. Продажи книг неожиданно и приятно выросли.

— Пожалуйста, не подумайте, что я хочу кого-то облить грязью, — сказала мне продавщица. — Но мне кажется, вам следует знать, что эту женщину и ее мужа не пускают во многие магазины города. Их подозревают в кражах. Я не знаю. Он носит этот макинтош с широкими рукавами, а она — плащ. Но я точно знаю, что раньше они под Рождество срезали остролист у людей в садах в разных местах города. А потом обходили многоквартирные дома, пытаясь этим остролистом торговать.

В то холодное утро, отказавшись купить книги с тележки, я снова спросила у Гюрджи, как поживает Шарлотта. Он сказал, что она больна. Он говорил обиженно, словно я лезла не в свое дело.

— Отнесите ей книгу, — сказала я. И выудила с полки сборник сатирической и юмористической поэзии издательства «Пингвин». — Отнесите ей… скажите, я надеюсь, что эти стихи ей понравятся. Скажите, я надеюсь, что она скоро выздоровеет. Может, я как-нибудь зайду ее навестить.

Он положил книгу в тележку к остальным. Я подумала, что он, наверно, тут же попытается ее продать.

— Не дома, — сказал он. — В больнице.

Я заметила, что каждый раз, когда он склонялся над тележкой, у него из-под одежды вываливался подвешенный на шнурке большой деревянный крест, и Гюрджи снова запихивал его под одежду. Когда это случилось в очередной раз, я бездумно сказала — в смущении, пытаясь как-то загладить свою вину:

— Какая красивая вещь! Прекрасное темное дерево! Похоже, это работа средневекового мастера.

Он стянул шнурок с головы, повторяя:

— Очень старый. Очень красивый. Из дуба. Да.

Он пихнул крест мне в руки, и как только я поняла, что происходит, то почти силой вернула крест ему.

— Восхитительное дерево, — сказала я.

Он убрал крест, и я поняла, что спасена, но преисполнилась раздражительного раскаяния.

— О, я надеюсь, что у Шарлотты ничего серьезного! — сказала я.

Он презрительно улыбнулся и похлопал себя по груди — возможно, желая объяснить, чем больна Шарлотта, а может, чтобы заново ощупать только что оголенную там кожу.

Вслед за этим он освободил мой магазин от себя, книг, креста и тележки. У меня осталось чувство, что мы обменялись оскорблениями и взаимно унизились друг перед другом.

За табачным полем рос буковый лес, куда Лоттар часто ходила собирать хворост на топливо. За лесом начинался травянистый склон — высокогорный луг, — а в верхней части этого луга, примерно в получасе подъема от кулы, стояла маленькая каменная хижина, примитивное укрытие без окон, с невысоким, ничем не прикрытым отверстием для входа и с топящимся по-черному очагом в углу. В хижине укрывались овцы; пол был усеян их пометом.

Здесь и поселилась Лоттар, став «девственницей».

История с женихом-мусульманином случилась весной, примерно через год после того, как Лоттар оказалась в Малесии-э-Мади. Настала пора выгонять овец на пастбища в горах. Лоттар должна была вести счет овцам и следить, чтобы они не падали в расселины и не забредали слишком далеко. Еще — доить овец каждый вечер. И стрелять волков, если они начнут подходить к стаду. Но волков не было — никто из нынешних обитателей кулы не встречал волка живьем. Из зверей Лоттар видела только рыжую лису — однажды у ручья — и кроликов, их было много, и они не боялись человека. Лоттар научилась стрелять их, обдирать и готовить. Она чистила тушку — научилась, глядя, как это делают девушки в куле, — и тушила самые мясистые части в котелке на огне, добавляя луковицы черемши.

Ей не хотелось спать в хижине, и она сделала себе крышу из ветвей снаружи, у стены, — как бы продолжение крыши хижины. Под этим навесом была куча папоротника, на которой спала Лоттар, и кошма, которую ей дали и которой она покрывала папоротник. На паразитов Лоттар уже не обращала внимания. В стену, сложенную без раствора — из одних камней, — был зачем-то вделан ряд крюков. Лоттар не знала зачем, но на крюки оказалось удобно вешать ведра для молока и немногочисленные котелки для готовки. Воду Лоттар носила из ручья, в котором стирала собственную головную повязку и иногда купалась сама — не столько желая быть чистой, сколько спасаясь от жары.

Вся ее жизнь изменилась. Женщин она больше не видела. Она утратила привычку к постоянной работе. По вечерам к ней приходили маленькие девочки — забирать молоко. Вдали от кулы и матерей они будто срывались с цепи. Они забирались на крышу хижины, часто ломая воздвигнутые Лоттар сооружения из ветвей. Они прыгали в ее «постели», а иногда хватали охапку папоротника, сплетали импровизированный мяч и швыряли его друг другу, пока он не разваливался. Они так веселились, что в сумерках Лоттар приходилось выгонять их домой, напоминая, как страшно будет в лесу после наступления темноты. Лоттар предполагала, что девочки всю обратную дорогу мчатся бегом, расплескивая добрую половину молока.

Время от времени девочки приносили кукурузную муку, и Лоттар смешивала ее с водой и пекла хлеб на лопате в очаге. Однажды девочки притащили ей лакомый кусочек — овечью голову, сварить в котелке. Лоттар не знала, где они взяли голову, и подозревала, что украли. Ей разрешали оставлять себе часть молока, и она не пила его свежим, а оставляла прокиснуть и мешала, чтобы получился йогурт, а потом макала в него хлеб. Так ей теперь больше нравилось.

Вечерами, вскоре после того, как девочки убегали вниз через лес, наверх часто приходили мужчины. Видимо, летом у них было такое обыкновение. Они любили сидеть по берегам ручейка, палить холостыми, пить ракию и петь, а иногда просто курить и разговаривать. Они проделывали этот путь не для того, чтобы проведать Лоттар, но раз уж приходили, то прихватывали для нее подарки — кофе, табак — и наперебой давали советы о том, как лучше починить крышу хижины, чтобы она не рухнула, как сделать, чтобы огонь в очаге не гас ночью, как стрелять из ружья.

Старую итальянскую винтовку «мартини» Лоттар дали, когда она уходила из кулы. Кое-кто из мужчин сказал, что это ружье приносит несчастье, потому что оно раньше принадлежало юноше, которого застрелили, когда он сам еще не успел никого убить. Другие говорили, что «мартини» вообще приносят неудачу, это очень плохие ружья, совершенно бесполезные.

Точность боя и скорострельность хороша только у винтовок «маузер».

Но пули «маузера» слишком маленькие и недостаточно вредят. В селении было множество мужчин, подстреленных из «маузера»: когда они ходили, ветер посвистывал в дырках.

Нет ничего лучше старинного кремневого ружья, хорошенько заряженного порохом, пулей и горстью гвоздей.

Когда мужчины не говорили о ружьях, они вспоминали о том, кто кого недавно убил, или рассказывали байки. Кто-то поведал историю про колдуна. Один колдун сидел в тюрьме у турецкого паши. Паша велел вывести колдуна из тюрьмы, чтобы тот позабавил его гостей фокусами. Колдун велел принести миску с водой. Видите, сказал он, это порт на море. Какой порт показать вам на море? Покажи нам порт на острове Мальта, сказали они. И вот у них перед глазами появился этот порт. Дома, соборы и пароход, готовый отчалить. А хотите посмотреть, как я взойду на борт этого парохода? «Попробуй!» — засмеялся паша. И вот колдун ступил ногой в миску с водой и оказался на борту парохода и мигом уплыл в Америку! Как вам это понравится!

— Колдунов не бывает, — строго сказал священник, который в этот вечер поднялся на пастбище вместе с мужчинами, как часто делал. — Вот если бы ты сказал «святой», в этом еще был бы какой-то смысл.

Он говорил сурово, но Лоттар показалось, что он счастлив и доволен жизнью, как и все мужчины, — ей тоже разрешалось быть счастливой в их (и в его) присутствии, хоть он и не обращал на нее внимания. От крепкого табака, что ей дали покурить, у нее закружилась голова, и ей пришлось прилечь на траву.

Пришла пора ей задуматься о том, чтобы перебраться внутрь дома. По утрам стало холодно, папоротник был мокрый от росы, виноградные листья желтели. Она взяла лопату и вычистила пол от овечьих катышков, собираясь перенести постель в дом. Она стала конопатить травой, листьями и грязью щели между камнями.

Когда в очередной раз пришли мужчины, они спросили ее, что это она делает. Это на зиму, объяснила она, и они засмеялись:

— Здесь никто не может жить зимой.

Они показали, какой глубокий бывает снег — им по грудь. К тому же овец все равно отгонят вниз.

— Тебе здесь нечем будет заняться. И что ты будешь есть? Думаешь, женщины будут давать тебе хлеб и йогурт просто так?

— Но как я вернусь в кулу? — спросила Лоттар. — Я девственница, где я буду спать? Какую работу делать?

— Это верно, — сочувственно сказали они, обращаясь к ней и друг к другу. — Когда девственница принадлежит к куле, у нее обычно есть надел земли и она там живет одна. Но эта по-настоящему не принадлежит к куле, и у нее нет отца, чтобы дал ей землю. Что ей делать?

Вскоре после этого — в середине дня, когда на пастбище обычно никто не приходил, — к Лоттар явился священник. Один.

— Я им не доверяю, — сказал он. — Мне кажется, они снова захотят продать тебя мусульманину. Хоть ты и принесла клятву. Они попытаются выручить за тебя деньги. Еще полбеды, если бы они могли найти тебе христианина, но я уверен, что это будет мусульманин.

Они сели на траву и стали пить кофе. Священник сказал:

— У тебя есть какие-то вещи, которые ты хочешь взять с собой? Нет? Скоро мы тронемся в путь.

— Кто же подоит овец? — спросила Лоттар. Отдельные овцы уже спускались вниз по склону, временами останавливаясь и поджидая ее.

— Оставь их, — сказал францисканец.

Так она и оставила не только овец, но и свое жилище, высокогорный луг, дикий виноград, сумах, горный ясень, кусты можжевельника и приземистые дубки, на которые смотрела все лето, кроличью шкуру, что заменяла ей подушку, котелок, в котором варила кофе, кучу дров, что собрала только сегодня утром, камни у очага — каждый был знаком ей по форме и цвету. Она понимала, что уходит, — так строг был францисканец; но все же понимала не настолько, чтобы жадно оглядываться вокруг, желая увидеть все в последний раз. Впрочем, это было и не нужно. Все, что вокруг, и без того останется у нее в памяти навеки.

Они вошли в буковый лес, и священник сказал:

— Теперь мы должны идти очень тихо. Я выберу другую тропу, не ту, что проходит мимо кулы. Если мы кого-нибудь услышим на тропе, то спрячемся.

Они шли молча, много часов, между буками с гладкой слоновьей корой и сухими соснами, под черными ветвями дубов. То вверх, то вниз, переходя гребни, по тропам, о которых Лоттар и не знала. Францисканец не колебался, выбирая путь, и ни разу не заговорил о привале. Когда они наконец вышли из лесу, Лоттар очень удивилась, что еще так светло.

Францисканец вытащил откуда-то из складок одежды буханку хлеба и нож, и они стали есть на ходу.

Они дошли до пересохшего русла реки, усыпанного камнями. Это были не плоские камни, по которым удобно идти, а скорее поток из камней, неподвижный поток, текущий меж полями кукурузы и табака. Слышался собачий лай и порой голоса людей. Кукуруза и табак, еще не убранные, были выше человеческого роста, и беглецы шли вдоль пересохшей реки под прикрытием, пока не стемнело совсем. Когда они уже не могли идти и тьма скрыла их, они присели на белые камни речного русла.

— Куда вы меня ведете? — спросила наконец Лоттар. Сперва она решила, что они направляются к церкви и дому священника, но теперь поняла, что это не так. Они ушли гораздо, гораздо дальше.

— Я веду тебя в дом епископа, — сказал францисканец. — Он будет знать, что с тобой делать.

— А почему не к вам? Я могу быть служанкой у вас в доме.

— Это не разрешено. Держать женскую прислугу. Никому из священников не разрешено. Епископ даже старух не разрешает. И он прав — от женщины в доме одни неприятности.

Взошла луна, и они снова тронулись в путь. Они шли и отдыхали, шли и отдыхали, но не спали и даже не искали удобного места, чтобы прилечь. У них были загрубелые ступни и хорошо разношенные сандалии, поэтому они не натерли ноги. Оба привыкли много ходить: францисканец — оттого, что все время навещал дальние селения, а Лоттар — оттого, что долго пасла овец.

Через некоторое время францисканец стал уже не таким строгим — может быть, он уже меньше беспокоился — и начал говорить с Лоттар почти так же, как когда-то в первые дни их знакомства. Он говорил по-итальянски, хотя Лоттар теперь уже сносно знала гегский язык.

— Я родился в Италии, — рассказывал он. — Мои родители были геги, но я жил в Италии в молодости и там стал священником. Однажды я поехал в Италию в гости — много лет назад — и сбрил усы. Не знаю зачем. Впрочем, знаю — оттого, что в деревне надо мной смеялись. Потом, вернувшись, я не смел показаться в таком виде в мади. Там голое лицо — позор для мужчины. Я сидел в четырех стенах в Шкодре, пока у меня опять не отросли усы.

— Мы сейчас в Шкодру идем, да? — спросила она.

— Да. Епископ живет там. Он направит послание, в котором будет сказано, что я правильно поступил, когда увел тебя, хоть это и было воровство. Жители мади — варвары. Они могут подойти, когда я справляю мессу, подергать меня за рукав и попросить, чтобы я написал за них письмо. Ты видела, что они ставят над могилами? Кресты? Вместо креста они изображают очень худого человека с винтовкой поперек. Ни разу не видела? — Он засмеялся и покачал головой. — Я не знаю, что с ними делать. Но они все равно хорошие люди — никогда не предадут.

— Но вы думали, что они могут меня продать, несмотря на клятву.

— О да. Но продать женщину — это лишь средство выручить немного денег. А они очень бедны.

Теперь Лоттар понимала, что в Шкодре окажется в положении, от которого совсем отвыкла, — она не будет совершенно бесправной. Когда они доберутся туда, она может сбежать от священника. Найти кого-нибудь говорящего по-английски, найти британское консульство. В крайнем случае французское.

Перед рассветом трава промокла от росы, и ночью было очень холодно. Но когда взошло солнце, Лоттар перестала дрожать, и через час ей уже стало жарко. Они шли весь день. Они доели остатки хлеба и пили воду из всех ручьев и речек, подвернувшихся по дороге. Лоттар оглянулась и увидела ряд зубчатых скал с клочками зелени у основания. Зеленое — это были те леса и луга, которые раньше казались ей расположенными так высоко в горах. Она и священник шли по тропинкам меж нагретых солнцем полей и все время слышали собачий лай. Иногда на тропинках попадались люди.

Священник сразу предупредил ее: «Не говори ни с кем. Иначе им станет любопытно, кто ты». Но сам он вынужден был отвечать на приветствия:

— Это дорога на Шкодру? Мы идем в Шкодру, в дом епископа. Со мной — мой слуга, он родом с гор.

«Ничего, ты похожа на слугу в этой одежде, — сказал он Лоттар. — Только молчи — если ты заговоришь, они начнут что-то подозревать».

Я выкрасила стены книжного магазина в светлый, чистый желтый цвет. Желтый означает интеллектуальное любопытство. Это я от кого-то услышала. Я открыла магазин в марте 1964 года. В городе Виктория, в провинции Британская Колумбия.

Я сидела за конторкой, расставив свои сокровища на полках за спиной. Агенты издательств советовали мне держать в магазине книги о собаках и лошадях, огородничестве и парусном спорте, цветоводстве и птицах — они сказали, что такие книги жители Виктории будут покупать. Я пренебрегла их советами и заказала романы, сборники стихов, книги про суфизм, теорию относительности и линейное письмо Б. А когда книги пришли, я расставила их так, что политология плавно переходила в философию, а философия — в религию, без резких границ. И близких по духу поэтов поставила вместе. Я верила, что такое расположение книг на полках более или менее отражает обычные блуждания человеческой мысли, в которой постоянно всплывают то новые, то забытые сокровища. Я вложила столько трудов в обзаведение, и что теперь? Теперь мне оставалось только ждать, и я чувствовала себя как человек, который разоделся в пух и прах, собираясь на бал, и даже выкупил фамильные бриллианты из заклада или принес их из банковской ячейки, а потом оказалось, что это всего лишь несколько соседей сошлись поиграть в карты. А из угощений — только мясная запеканка и картофельное пюре на кухне да стакан шипучего розового вина.

Магазин иногда пустовал по нескольку часов, а потом приходил покупатель — но лишь для того, чтобы спросить, нет ли у меня книги, которую он когда-то читал в библиотеке воскресной школы, или видел в шкафу у ныне покойной бабушки, или перелистал, брошенную кем-то, двадцать лет назад в отеле за границей. В таких случаях люди обычно не помнили названия книги, но пересказывали мне сюжет. Это про девочку, которая поехала в Австралию с отцом, чтобы разрабатывать участки на золотых приисках, которые достались им по наследству. Это про женщину, которая рожает ребенка в полном одиночестве, на Аляске. Это про гонки между старым чайным клипером и первым пароходом, давно, в сороковых годах девятнадцатого века.

Ну что ж. Я подумал, спросить, во всяком случае, не повредит.

А потом они уходили, не бросив ни единого взгляда на окружающие их богатства.

Очень немногие восторженно говорили, что мой книжный магазин — просто драгоценный подарок для города. Потом полчаса рылись в книгах и покупали что-нибудь за 75 центов.

Не все сразу.

Я нашла квартирку — единственная комната, в углу плита и раковина. Дом был старый. Он стоял на перекрестке и назывался «Дарданеллы». Кровать убиралась в стену. Но я обычно оставляла ее неубранной — все равно ко мне никто не ходил. Кроме того, крючок, на который крепилась кровать, внушал подозрения — я боялась, что она сорвется и упадет мне на голову, как раз когда я ужинаю очередным супом из консервной банки или печеной картошкой, и убьет меня. Кроме того, я держала окно открытым — мне чудился запах газа, даже когда обе горелки и духовка были выключены. Поскольку дома у меня было все время открыто окно, а в магазине — дверь, чтобы заманивать покупателей, мне приходилось постоянно кутаться то в черный шерстяной свитер, то в красный вельветовый халат (сие одеяние когда-то окрашивало в розовый цвет носовые платки и носки ныне брошенного мною мужа). Мне каждый раз приходилось делать усилие, чтобы снять с себя эти удобные и теплые одежды, когда их надо было отправить в стирку. Я все время ходила сонная, недоедала, и меня бил озноб.

Но я не теряла надежды. Я отчаянным рывком изменила свою жизнь, и хотя ни дня не проходило без сожалений, я гордилась своей решимостью. Я чувствовала себя так, будто наконец вышла в мир в новой, истинной коже. Сидя за конторкой в магазине, я растягивала стакан кофе или жидкого красного супа на час, обхватывая чашку ладонями, чтобы не упустить ни единой крупицы тепла. Я читала, но без особой цели, и сюжет меня не занимал. Я читала отдельные фразы из книг, которые давно собиралась прочитать. Часто эти одиночные предложения казались мне такими богатыми, насыщенными, что я не могла воспринять окружающие их слова и сдавалась, погружаясь в необычное состояние. Я была одновременно в дреме и настороже, отключена от каждого отдельного человека, но неусыпно воспринимала город в целом, который казался мне странным местом.

Город средних размеров на западном краю страны. Декорации для туристов. Тюдоровские фасады лавок, двухэтажные красные автобусы, цветочные горшки на окнах и катания в каретах, запряженных лошадьми: оскорбительная фальшь. Но был еще свет моря на улицах, были худые крепкие старики, шагающие навстречу ветру на ежедневных прогулках по утесам, поросшим ракитником, были ободранные, странноватого вида домики с араукариями и цветущими кустами в палисадниках. Свечки каштанов по весне, боярышник на улицах в красно-белом цвету, кусты с маслянистыми листьями и пышными розовыми и красными бутонами, каких не увидишь во внутренних провинциях. Словно городок из книжки, думала я. Будто его перенесли сюда из книги, действие которой происходит в Новой Зеландии, Тасмании. Но иногда проступала и Северная Америка. В конце концов, многие жители приехали сюда из Виннипега или Саскачевана. В полдень из унылых многоквартирных домов для бедных плыли кулинарные запахи. Жарилось мясо, варились овощи — фермерские обеды среди дня, в тесных кухоньках.

Трудно было бы объяснить, что мне так нравилось в этом городе. Конечно, здесь недоставало того, что в первую очередь привлекает начинающего предпринимателя, — городской суеты, энергии. «Тут у нас мало что происходит», — казалось, говорил мне город. Если человека, открывшего магазин, не напугали слова «Мало что происходит», то он может спросить: «Но что-то все же происходит?» Люди открывают магазины, чтобы продавать товар, и надеются, что на этот товар будет спрос, что можно будет расширить дело, продавать больше товаров, разбогатеть и в конце концов избавиться от необходимости лично сидеть в магазине. Верно ведь? Но бывают и другие люди: они открывают магазин, чтобы укрыться в нем среди вещей, которые ценят больше всего на свете, будь то пряжа для вязания, чайные чашки или книги, и стремятся только построить для себя крепость, в которой им будет удобно. Они станут частью квартала, частью улицы, частью города и в конце концов — частью людской памяти. Они будут пить кофе прямо за прилавком незадолго до полудня, из года в год доставать одну и ту же мишуру на Рождество, мыть окна по весне, прежде чем разложить новый товар. Для этих людей магазины — то же, что для других хижина в лесу: убежище и оправдание.

Конечно, совсем без покупателей не обойтись. Нужно платить за аренду помещения, и товар тоже никто бесплатно поставлять не будет. Я получила в наследство немножко денег — и лишь благодаря этому смогла приехать сюда и начать торговлю, — но если мой бизнес не наберет оборотов хоть чуть-чуть, я не протяну до осени. Я это понимала. И была рада, что с приходом тепла покупателей прибавилось. Книги стали продаваться лучше, и я начала надеяться, что магазин все-таки выживет. Скоро конец учебного года, школьникам будут вручать призы за хорошие отметки — и ко мне в магазин потянулись учителя со списками книг, похвалами и, к сожалению, надеждами на скидку. Те, кто раньше приходил только полистать книги, теперь регулярно что-нибудь покупали, и кое-кто из них стал превращаться из клиентов в друзей — во всяком случае, друзей такого рода, которыми я обзаводилась в этом городе, то есть людей, с которыми я готова была болтать день за днем, не зная и не интересуясь, как их зовут.

Когда Лоттар и священник впервые увидели городок Шкодра, им показалось, что он парит над болотистыми равнинами и его купола и шпили сверкают, словно сотканные из тумана. Но ранним вечером они вошли в город, и вся безмятежность пропала. Улицы были вымощены большими неровными камнями и забиты толпой, тележками и ослами, которые их тащили, бродячими собаками, стадами свиней, которых куда-то гнали, запахами очагов, еды и навоза, жуткой вонью чего-то вроде гниющих шкур. К Лоттар и священнику подошел человек с попугаем на плече. Птица что-то выкрикивала — похоже, проклятия на неизвестном языке. Францисканец несколько раз останавливал прохожих, спрашивая дорогу к дому епископа, но те молча отпихивали его или смеялись и говорили какие-то слова, которых он не понимал. Один мальчишка обещал показать дорогу за деньги.

— У нас нет денег, — сказал францисканец. Он втянул Лоттар в дверной проем, и они сели отдохнуть. — В Малесии-э-Мади многие из тех, кто много о себе воображает, скоро запоют по-другому.

Лоттар уже передумала от него убегать. Во-первых, она все равно не сможет спросить дорогу лучше, чем он. Во-вторых, она поняла, что они союзники: ни один из них не сможет выжить в этом месте без помощи другого. Она только что осознала, как трудно будет ей обойтись без запаха его кожи, мрачной решимости его широких шагов, пышности черных усов.

Он внезапно вскочил и сказал, что вспомнил — вспомнил, как пройти к дому епископа. Он поспешил вперед по узким переулкам, стиснутым с двух сторон стенами, — здесь не было видно ни домов, ни внутренних двориков, только стены и ворота. Камни мостовой были острые и торчали кверху, и идти было так же трудно, как по сухому руслу реки. Но францисканец не ошибся. Он вдруг торжествующе вскрикнул: они вышли к воротам дома епископа.

Открыл слуга и впустил их, но не сразу, а лишь после пронзительной перебранки. Лоттар велели сесть на землю во дворе, прямо у ворот, а францисканца увели в дом разговаривать с епископом. Скоро кого-то послали через лабиринт улочек в британское консульство (Лоттар об этом не сообщили), и посланник вернулся со слугой консула. К этому времени уже стемнело, и слуга консула пришел с фонарем в руках. И Лоттар снова повели прочь. Она пошла за слугой и его фонарем в консульство.

Там ей приготовили корыто с горячей водой — прямо во дворе. Ее одежду забрали и унесли. Вероятно, сжечь. Сальные, кишащие паразитами волосы остригли. Оголенную голову полили керосином. Лоттар пришлось рассказать свою историю — объяснить, как она попала в Малесию-э-Мади, — и это оказалось трудно, потому что она отвыкла говорить по-английски и еще потому, что то время казалось ей очень далеким и незначительным. Ей нужно будет заново учиться спать на кровати, сидеть на стуле, пользоваться ножом и вилкой.

Ее как можно скорее посадят на корабль.

Тут Шарлотта остановилась. Она сказала:

— Эта часть не представляет интереса.

Я приехала в Викторию, потому что дальше нельзя было убраться от города Лондона в провинции Онтарио — разве что выехать из страны. В Лондоне мой муж Дональд и я сдавали квартиру в полуподвале нашего дома супружеской паре — Нельсону и Сильвии. Нельсон изучал английский язык и литературу в университете, а Сильвия работала медсестрой. Дональд был врачом-дерматологом, а я писала диссертацию по Мэри Шелли. Диссертация двигалась вяло. Я познакомилась с Дональдом, придя к нему лечиться: у меня была сыпь на шее. Он был на восемь лет старше меня — высокий, веснушчатый, легко краснеющий. Он был умнее, чем выглядел. Дерматолог видит и горе, и отчаяние, хотя беды, приводящие к нему людей, ничто в сравнении с опухолями и закупоренными артериями. Он видит, как тело бунтует против самого себя. Он видит подлинное несчастье. Он становится свидетелем того, как кучка раздраженных клеток решает судьбу человека и его любви. У Дональда развилась особая доброта — осторожная, безличная. Он сказал, что моя сыпь, скорее всего, вызвана стрессом и я стану просто замечательной женщиной, стоит мне только разобраться со своими проблемами.

Мы пригласили Нельсона и Сильвию к нам наверх, на ужин, и Сильвия рассказала про маленький городок на севере провинции Онтарио, откуда они оба были родом. Она сказала, что Нельсон всегда был самым умным у них в классе, и в школе тоже, и наверняка во всем городе. Когда она это сказала, Нельсон поглядел на нее с холодным, убийственным выражением лица — весь его вид говорил, что он с бесконечным терпением и лишь крохотной толикой любопытства ждет дальнейших объяснений. Сильвия засмеялась и сказала, что она, конечно, пошутила.

Когда Сильвия работала в больнице в позднюю смену, я иногда приглашала Нельсона к нам на ужин — не парадный, повседневный. Мы уже привыкли к его молчанию, своеобразным манерам за столом и тому, что он не ест рис, лапшу, баклажаны, оливки, креветки, сладкий перец, авокадо и наверняка еще кучу всего, потому что ничего из этого не ели в его родном городке в Северном Онтарио.

Нельсон выглядел старше своих лет. Он был коротенький и плотный, с землистой кожей, и никогда не улыбался — на его лице лежала тень взрослого презрения ко всему и легко вспыхивающая воинственность: казалось, что он хоккейный тренер или умный, необразованный, справедливый и любящий крепкие словечки бригадир на стройке, а не застенчивый двадцатидвухлетний студент.

В любви он, однако, не был застенчив. Я обнаружила, что он изобретателен и полон решимости. Мы взаимно соблазнили друг друга, и это был первый адюльтер для нас обоих. Однажды на вечеринке кто-то сказал при мне: одно из преимуществ брака — в том, что можно заводить настоящие любовные связи. Ведь любовная связь человека, не состоящего в браке, всегда может обернуться простым ухаживанием. У меня эти слова вызвали глубокое отвращение — мне было страшно верить, что жизнь может быть такой унылой и бессмысленной. Но стоило мне самой завести отношения с Нельсоном, и я ежеминутно изумлялась. В нашей связи не было ничего унылого или бессмысленного — лишь безжалостная, ясная тяга друг к другу и холодный блеск измены.

Нельсон первым признал существующее положение вещей. Однажды он повернулся на спину в постели и сказал хрипло и вызывающе:

— Нам придется уехать.

Я решила, что он имеет в виду себя и Сильвию — что они не могут дальше жить у нас в доме. Но оказалось, что он говорит про себя и меня. Конечно, мы с ним говорили «мы», когда речь шла о наших встречах, наших совместных прегрешениях. Теперь это «мы» зазвучало в разговоре о совместном решении — быть может, о совместной жизни.

Моя диссертация должна была повествовать о поздних, никому не известных романах Мэри Шелли. «Лодор», «Перкин Уорбек», «Последний человек». Но на самом деле меня больше интересовал жизненный путь Мэри до того, как она усвоила печальные уроки и, препоясав чресла, взялась за воспитание сына, готовя его к роли баронета. Я наслаждалась, читая про других женщин, которые ненавидели Мэри, завидовали ей или шли вместе с ней по жизни: Гарриет, первая жена Шелли; Фэнни Имлей, единоутробная сестра Мэри, возможно влюбленная в самого Шелли; и сводная сестра Мэри, Мэри Джейн Клермонт, которая взяла имя Клэр (став моей тезкой) и присоединилась к Мэри и Шелли во время их невенчанного медового месяца, чтобы удобней было продолжать гоняться за Байроном. Я часто рассказывала Дональду про импульсивную Мэри, женатого Шелли и их встречи на могиле матери Мэри; про самоубийства Гарриет и Фэнни и про упорство Клэр, которая родила ребенка от Байрона. Но при Нельсоне я даже не упоминала о них — в основном оттого, что нам с ним некогда было разговаривать. И еще я не хотела создать у него впечатление, что как-то утешаюсь или вдохновляюсь этой неразберихой любви, отчаяния, предательства и чрезмерной театральности. Мне и самой не хотелось так думать. Кроме того, Нельсон не увлекался ни девятнадцатым веком, ни романтизмом, по его собственным словам. Он сказал, что хотел бы заниматься «разгребателями грязи»[3]. Возможно, это была шутка.

Сильвия поступила не как Гарриет. Литература не служила ей учебником жизни и не сдерживала ее порывов. Узнав о происходящем, Сильвия пришла в ярость.

— Ты омерзительный кретин, — сказала она Нельсону.

— Ты двуличная стерва, — сказала она мне.

Мы сидели вчетвером в нашей гостиной. Дональд закончил чистить и набивать трубку, утрамбовал табак, поджег его, покачал трубку в руках, осмотрел, затянулся, снова прикурил — это выглядело так кинематографически, что мне стало за него стыдно. Потом он положил в чемоданчик несколько книг и последний выпуск журнала «Маклинс», забрал бритву из ванной и пижаму из спальни и ушел.

Выйдя из нашего дома, он тут же направился в квартиру молодой вдовы, что трудилась в его клинике на должности секретарши. В письме, которое Дональд написал мне впоследствии, он объяснял, что видел в ней лишь друга до той самой ночи, когда его внезапно осенило, какое наслаждение — любить добрую, рассудительную, неперекореженную женщину.

Сильвии надо было на работу к одиннадцати утра. Нельсон обычно провожал ее до больницы — машины у них не было. Но сегодня она заявила ему, что охотней пройдется по улице в обществе скунса.

Так мы с Нельсоном остались вдвоем. Сцена вышла гораздо короче, чем я ожидала. Нельсон был мрачен, но явно испытывал облегчение. Я же думала о том, как рассыпаются в прах романтические представления — непреодолимая сила, тянущая людей друг к другу, блаженство и мука любви, — но знала, что говорить об этом вслух не стоит.

Мы прилегли на кровать поговорить о своих планах и вместо этого занялись любовью — по привычке. Среди ночи Нельсон проснулся и решил, что ему лучше уйти вниз, к себе в спальню.

Я встала в темноте, оделась, собрала чемодан, написала записку, дошла до телефона-автомата на углу и вызвала такси. Я уехала в Торонто поездом, который отправлялся в шесть утра, а там пересела на поезд до Ванкувера. Ехать по железной дороге дешевле, если пассажир готов провести три ночи в сидячем положении, как я.

И вот я сидела печальным расхлябанным утром в вагоне поезда, который как раз спускался по крутым склонам каньона Фрейзера в промозглую долину реки Фрейзер, где дым висел над волглыми домишками, бурыми лозами, колючими кустами и жмущимися друг к другу овцами. Переворот в моей жизни пришелся на декабрь. Рождество для меня отменили. Вместо зимы с сугробами, сосульками и бодрящими вьюгами мне выдали расплывчатый сезон дождя и слякоти. Я страдала от запора. Я знала, что у меня дурно пахнет изо рта. У меня сводило руки и ноги, и я окончательно пала духом. И не подумала ли я тогда: «Разве не глупо менять одного мужчину на другого, если по большому счету самое важное в жизни — возможность выпить нормального кофе и чтобы было где вытянуть ноги?» Не подумала ли я тогда, что, даже окажись Нельсон сейчас рядом со мной, он превратился бы в серолицего незнакомца, чье уныние и беспокойство лишь усугубляют мое уныние и мое беспокойство?

Нет. Нет. Нельсон для меня всегда остался бы Нельсоном. Его кожа, его запах, его глаза, словно толкающие взглядом, для меня не изменились. Почему-то при мыслях о Нельсоне я в первую очередь вспоминала его внешность, а при мыслях о Дональде — то, что происходило у него в душе: его страхи и стремления, его тщательно воспитанную в себе доброту и тщательно скрываемую неуверенность, о которой я выведывала хитростью и пилежкой. Если бы я могла собрать воедино свою любовь к этим двоим и устремить ее на одного человека, я была бы счастливицей. Если бы я могла любить всех людей в мире так же обстоятельно, как любила Нельсона, и так же спокойно, платонически, как я теперь любила Дональда, я была бы святой. Но вместо этого я нанесла двойной удар — как предательница и блудница.

Вот мои постоянные покупатели, ставшие кем-то вроде друзей: женщина средних лет, сертифицированный бухгалтер, предпочитавшая, однако, книги вроде «Шесть философов-экзистенциалистов» и «Смысл смысла»; государственный служащий из аппарата провинции[4], который заказывал роскошные, дорогие порнографические издания, о каких я раньше и не знала (изысканные сплетения в стиле восточных гравюр или этрусских ваз казались мне вычурными и неинтересными по сравнению с простыми, действенными ритуалами, которые были в ходу у нас с Нельсоном и которых мне так не хватало); нотариус, живущий в комнатах позади своей конторы в начале Джонсон-стрит («Я живу в трущобах, — сказал он мне. — Иногда по ночам мне кажется, что сейчас из-за угла высунется здоровенный мужик и заорет: „Стелла-а-а-а!“»[5]); и наконец, женщина, которую, как я позже узнала, звали Шарлоттой — нотариус прозвал ее «герцогиня». Все эти люди не питали особой симпатии друг к другу; в самом начале я попыталась разговорить бухгалтершу с нотариусом, но ничего не вышло.

— Терпеть не могу особ женского пола с морщинистыми накрашенными лицами, — сказал нотариус в свой следующий визит. — Надеюсь, сегодня она у вас не притаилась где-нибудь за углом.

Бухгалтер в самом деле чересчур ярко раскрашивала свое худое, интеллигентное пятидесятилетнее лицо. Брови у нее выходили как два мазка китайской туши. Но уж кто бы говорил такое, только не нотариус, у которого были желтые от никотина пеньки зубов и осповатые щеки.

Бухгалтер же сказала, словно догадавшись о критических замечаниях в свой адрес и мужественно сбрасывая их со счетов:

— У меня создалось впечатление, что этот человек несколько поверхностен.

«На этом я, пожалуй, закончу попытки сводничать, — написала я Дональду. — И вообще, кто я такая, чтобы решать судьбы людей?» Я писала Дональду все время — про магазин, про город и даже про свои собственные трудно выразимые чувства, как могла. Дональд жил с Хелен, секретаршей. Я также писала Нельсону, который, возможно, жил один (а возможно, и нет) или воссоединился с Сильвией (а возможно, и нет). Я, впрочем, не думала, что он с ней воссоединился. Я полагала, что она считает определенное поведение непростительным и разрыв — окончательным. Нельсон переехал. Я нашла его новый адрес в лондонском телефонном справочнике в нашей городской библиотеке. Дональд, хоть и не сразу, начал отвечать мне. Он писал безличные, умеренно интересные письма о наших общих знакомых, о том, что происходит у него в клинике. Нельсон не писал вовсе. Я стала посылать заказные письма. Теперь я, по крайней мере, знала, что он их получает.

Шарлотта и Гюрджи, вероятно, пришли ко мне в магазин вместе, но я поняла, что они вдвоем, лишь когда они уже собрались уходить. Шарлотта была отяжелевшая, бесформенная, но двигалась она стремительно; у нее было розовое лицо, ярко-синие глаза и обилие сверкающих белых волос, по-девичьи распущенных по плечам. День выдался теплый, но на Шарлотте был плащ из темно-серого бархата с потертой опушкой из серого меха — он уместно смотрелся бы на сцене, а может, и происходил из театральной костюмерной. Под плащом виднелись свободная белая рубашка и клетчатые слаксы из шотландки. Широкие, голые пыльные ступни были обуты в сандалии. Шарлотта звякала на ходу, словно под плащом скрывались доспехи. Когда она потянулась за книгой, я поняла, что звякали браслеты. Множество браслетов, широких и узких, сверкающих и черненых. Некоторые были усажены большими квадратными камнями цвета жженого сахара или крови.

— Вы подумайте, эту старую шарлатанку еще не списали в утиль, — сказала она, словно продолжая разговор, в котором мы с наслаждением перемывали чужие косточки.

У нее в руках была книга Анаис Нин.

— Не обращайте на меня внимания, — сказала она. — Я говорю ужасные вещи. На самом деле я к ней хорошо отношусь. Вот его терпеть не могу.

— Генри Миллера? — спросила я, постепенно впадая в ее манеру разговора.

— Точно.

Она принялась рассуждать про Генри Миллера, Париж, Калифорнию — сварливым и энергичным тоном, в котором звучала любовь. Казалось, она близко знакома с этими людьми или по меньшей мере долго жила рядом с ними. Наконец я наивно спросила ее, так ли это.

— Нет-нет. Просто у меня такое чувство, что я их всех хорошо знаю. Не лично. Впрочем, нет, лично. Да, лично. Как еще можно знать человека? То есть я не встречала их лицом к лицу. Но в книгах? Ведь они именно к этому стремятся, разве нет? Я их знаю. Я знаю их так близко, что они наводят на меня тоску. Как с любым человеком. Вы согласны?

Она перешла к столу, где у меня были разложены книги издательства «Нью дирекшнз»[6].

— Это, значит, новенькое. О боже, — сказала она, округляя глаза при виде фотографий Гинзберга, Корсо и Ферлингетти.

Она стала читать — так внимательно, что я приняла ее следующие слова за прочитанную вслух цитату из какого-нибудь стихотворения.

— Я тут шла и увидела вас. — Она положила книгу на стол, и я поняла, что она обращается ко мне. — Увидела, как вы тут сидите, и подумала, что такой молодой женщине, наверно, хочется по временам выйти на улицу, подышать воздухом. Я вот думаю — может, вы возьмете меня на работу? Я бы тут сидела, а вы бы тогда могли погулять.

— Я бы с удовольствием… — начала я.

— Я вовсе не глупа. Я на самом деле много знаю. Спросите меня, кто написал «Метаморфозы» Овидия. Ничего, вам не обязательно смеяться.

— Я бы с удовольствием, но я не могу себе позволить нанять продавца.

— Ну что ж. Вы в своем праве. У меня вовсе не шикарный вид. И я наверняка все испорчу. Начну препираться с людьми, если они захотят купить паршивую книжку.

Судя по виду, мой отказ ее не сильно разочаровал. Она взяла с полки «Авокадо-пустышку» и сказала:

— Вот! Я не могу не купить эту книгу, просто из-за названия.

Она тихо свистнула, и человек, к которому, по-видимому, был обращен этот свист, поднял взгляд от стола с книгами на другом конце магазина. Я заметила этого мужчину раньше, но не поняла, что он пришел вместе с моей собеседницей. Я решила, что он просто прохожий: такие порой забредали ко мне с улицы и стояли, озираясь, словно пытались понять, куда это они попали и для чего нужны все эти книги. Не пьяница, не уличный попрошайка и определенно не опасный элемент — просто очередной неразговорчивый немолодой человек в поношенной одежде; эти люди кажутся такой же частью города, как стаи голубей, и так же движутся с места на место в пределах одного четко очерченного района, никогда не глядя встречным в лицо. На нем был плащ до щиколоток из какого-то блестящего прорезиненного материала цвета печенки и коричневая бархатная шапочка с кисточкой. Такую шапочку мог бы носить в английском фильме старый чудаковатый ученый или священник. Да, между этими двумя, женщиной и мужчиной, было определенное сходство — оба были одеты в костюмы, словно списанные из театра. Но вблизи становилось заметно, что он на много лет старше ее. Длинное желтоватое лицо, табачно-коричневые глаза с опущенными уголками, неопрятные усы подковой. Едва заметные следы не то былой красоты, не то былого могущества. Угасшая ярость. Он пришел к ней по свистку — казалось, полусерьезно, полушутя — и встал рядом, немой и полный достоинства, как пес или осел, пока женщина готовилась платить за книгу.

В это время правительство Британской Колумбии ввело налог с продаж на книги. В данном случае налог составил четыре цента.

— Я не могу этого заплатить, — сказала она. — Налог на книги! Я считаю, это аморально. Я скорее готова сесть в тюрьму. Вы согласны?

Я согласилась. Я не стала указывать ей — как указала бы в разговоре с любым другим человеком, — что, даже если она и не заплатит этот налог, магазину все равно придется его платить.

— Правда, я говорю ужасные вещи? — сказала она. — Видите, что это правительство делает с людьми? Оно превращает их в ораторов.

Она положила книгу в сумку, так и не доплатив четыре цента. В дальнейшем она тоже никогда не платила налог.

Я описала эту парочку в разговоре с нотариусом. Он сразу понял, о ком идет речь.

— Я зову их «герцогиня и алжирец». Я ничего не знаю об их истории. Мне кажется, он террорист, который вышел на пенсию. Они ходят по городу и возят за собой тележку, как старьевщики.

Я получила записку с приглашением на воскресный ужин. Подпись гласила «Шарлотта», без фамилии, но слова и почерк были весьма церемонными.

=Я и мой супруг Гюрджи имеем удовольствие пригласить…

До того я не желала получать никаких подобных приглашений и даже расстроилась бы, если бы получила. Но этому письму я обрадовалась так, что сама удивилась. Знакомство с Шарлоттой положительно сулило что-то интересное: она была не похожа на всех остальных людей, которых я хотела видеть только в магазине.

Многоквартирный дом, в котором они жили, стоял на Пандора-стрит. Он был покрыт горчичного цвета штукатуркой. Крохотный вестибюль с кафельными стенами показался мне похожим на общественный туалет. Впрочем, в нем не пахло, и квартира была не особенно грязная, просто в ней царил чудовищный беспорядок. У стен высились стопки книг. Сами стены были завешены узорчатой тканью, которая спадала складками, скрывая обои. На окнах висели бамбуковые жалюзи, а на лампочках — самодельные абажуры из цветной бумаги, наверняка легковоспламеняющейся.

— Как мило, что вы пришли! — вскричала Шарлотта. — Мы боялись, у вас найдутся дела поинтересней, чем навещать старых и скучных нас. Куда бы вас посадить? Можно сюда. — Она сняла пачку старых журналов с плетеного кресла. — Вам удобно? Плетеная мебель издает такие интересные звуки. Иногда я сижу тут одна, и это кресло вдруг начинает скрипеть и трещать, как будто в нем кто-то ерзает. Я бы могла сказать, что это привидение, но я не умею верить во всю эту ерунду. Я пробовала.

Гюрджи налил нам всем сладкого белого вина. Мне — в пыльный бокал на ножке, Шарлотте — в стеклянный стакан, а себе в пластиковый. Казалось, что в крохотной нише-кухоньке, где были кое-как, кучами навалены продукты, кастрюли и посуда, невозможно ничего приготовить, но оттуда вкусно пахло жареной курицей, и скоро Гюрджи принес первое блюдо — нарезанные кружочками огурцы на тарелках и йогурт в плошках. Я села в плетеное кресло, а Шарлотта — в единственное мягкое. Гюрджи сидел на полу. Шарлотта была все в тех же брюках и в розовой футболке, обтянувшей свободно висящую грудь. Ногти на ногах были выкрашены под цвет футболки. Каждый раз, как Шарлотта брала кусок огурца, браслеты звякали о край тарелки. (Мы ели руками.) Гюрджи был в той же шапочке и в темно-красном халате из шелковистой материи. Из-под халата виднелись брюки. Халат был покрыт пятнами, которые сливались с узором.

После огурцов мы стали есть курицу, приготовленную с изюмом, в золотистых пряностях, и еще — хлеб из кислого теста и рис. Мне и Шарлотте выдали вилки, а Гюрджи подбирал рис хлебом. Я часто вспоминала тот ужин в последующие годы, когда такая манера непринужденно сидеть, непринужденно есть, и такие блюда, и даже такой стиль обстановки и царящий вокруг хаос стали в какой-то степени привычны и, более того, вошли в моду. Мои знакомые (и я сама тоже) побросали (на время) обеденные столы, наборы одинаковых бокалов и частично даже столовые приборы и стулья. Когда меня принимали в гостях в этом стиле или я сама пыталась принимать гостей, я всегда вспоминала о Шарлотте и Гюрджи — о жизни на грани истинной нищеты, о рискованной подлинности, отличавшей их от более поздних имитаций. Но в то время все это было мне в новинку; я восторгалась и вместе с тем робела. Я рассчитывала достойно пройти испытание экзотикой, но в то же время надеялась, что меня не будут очень уж сильно испытывать.

Скоро на свет выплыла Мэри Шелли. Я перечислила названия ее последних романов, и Шарлотта мечтательно повторила:

— Пер-кин Уор-бек. Это не он… не он выдавал себя за одного из двух маленьких принцев, которых убили в Тауэре?

Кроме нее, я не встречала ни одного человека — кроме профессиональных историков, причем специалистов по эпохе Тюдоров, — который бы это знал.

— Из этого вышел бы фильм, — сказала она. — Верно ведь? Я вот всегда думаю о таких самозванцах — кем они себя считают на самом деле? Может, они искренне верят, что они — те, за кого себя выдают? А ведь правда, жизнь Мэри Шелли тоже как кино? Удивительно, что про нее до сих пор ничего не сняли. Кто из актрис подойдет на роль Мэри? Впрочем, нет. Давайте начнем с Гарриет. Кто будет играть Гарриет?

Она оторвала кусок золотистой курятины и продолжала:

— Нужна актриса, которая будет хорошо выглядеть в виде утопленницы. Элизабет Тейлор? Нет, для нее это недостаточно большая роль. Сюзанна Йорк?.. А кто отец? — размышляла она вслух, говоря о нерожденном ребенке Гарриет. — Я не думаю, что это Шелли. Никогда не думала. А вы?

Все это было очень мило и приятно, но я надеялась, что мы дойдем до стадии если не исповедей, то хотя бы объяснений, личных откровений. В таких случаях как-то ожидаешь чего-то подобного. Ведь и Сильвия — за моим собственным столом — рассказала нам про городок в Северном Онтарио и про то, что Нельсон был самый умный во всей школе. Я сама удивилась тому, как жажду наконец поведать собственную историю. Дональд и Нельсон — я с нетерпением предвкушала, как выложу правду, ну или часть правды, во всей ее ранящей сложности, человеку, который не удивится и не разозлится. Я была не прочь поломать голову в хорошей компании над собственным загадочным поведением. Не оттого ли я выбрала Дональда, что видела в нем фигуру отца? Точнее, родительскую фигуру, ведь мои родители оба умерли. Не затем ли я бросила его, чтобы отомстить родителям за то, что они бросили меня? Что значит молчание Нельсона и навсегда ли оно? (Хотя я думала, что о письме, возвращенном мне на прошлой неделе с надписью на конверте «Не проживает по данному адресу», не расскажу никому.)

Но у Шарлотты были другие планы. Мне не предоставили возможности ничего рассказать, и мы не стали обмениваться откровенностями. После курицы бокал, стакан и другой стакан унесли со стола и наполнили приторным розовым шербетом, который проще было пить, чем есть ложкой. Потом появились маленькие чашечки с отчаянно крепким кофе. Стемнело, и Гюрджи зажег две свечи; одну вручили мне и попросили отнести в ванную комнату. Оказалось, что ванны в ванной комнате нет — только душевая кабинка и унитаз. Шарлотта сказала, что у них отключили электричество.

— Что-то ремонтируют. А может, домоуправление чудит. По-моему, с ними часто такое бывает. К счастью, плита у нас газовая. Пока у нас есть газовая плита, мы смеемся над их причудами. Мне только жалко, что нельзя ставить музыку. Я собиралась послушать старые политические песни. «Прошлой ночью мне снился Джо Хилл»[7], — насмешливо пропела она. — Знаете ее?

Да, я знала эту песню. Дональд иногда исполнял ее, будучи в подпитии. Обычно «Джо Хилла» пели люди с определенными — нечеткими, но различимыми — политическими воззрениями, но я решила, что Шарлотта — не тот случай. Ею двигали не воззрения, не принципы. Она шутила о том, что другие воспринимали серьезно. Я не могла бы точно сформулировать, что о ней думаю. Не совсем верно было бы просто сказать, что она мне нравится или я ее уважаю. Точнее было бы — что я хотела бы жить в ее стихии и ничему не удивляться. Смеяться над собой, быть непотопляемой, мягко-ехидной, неукротимой.

Гюрджи тем временем начал показывать мне книги. С чего это началось? Вероятно, с моего замечания о том, как много их в этой квартире, — я сказала что-то такое вслух, споткнувшись о стопку книг после возвращения из туалета. Гюрджи стал подносить мне тома в переплетах из сафьяна — может, настоящего, а может, поддельного, откуда мне было знать? — с мраморными обрезами, расписанными акварелью фронтисписами, гравюрами. Сперва я решила, что от меня ожидают просто восхищения, и восхищалась каждой книгой по очереди. Но потом различила упоминание о деньгах, — кажется, это была первая членораздельная речь, что я услышала от Гюрджи.

— Я продаю только новые книги, — сказала я. — Эти книги — замечательные, но я в них совершенно не разбираюсь. Это абсолютно другой бизнес.

Гюрджи помотал головой, словно показывая, что я его не поняла и он сейчас непременно объяснит мне все с самого начала. Он повторил цену, уже настойчивей. Может, решил, что я с ним торгуюсь? А может, просто назвал цену, которую сам заплатил за эти книги. Может быть, мы ведем гипотетическую дискуссию о том, за сколько эти книги можно продать, а не о том, что я должна их купить.

Я все время говорила то «да», то «нет», стараясь как-то чередовать эти два ответа. Нет, я не могу взять эти книги для продажи в своем магазине. Да, они очень хороши. Нет, честное слово, я прошу извинения, но я не могу об этом судить.

— Живи мы в другой стране, Гюрджи и я, мы могли бы что-нибудь делать, — говорила в это время Шарлотта. — Или даже если бы в этой стране существовала хоть какая-то киноиндустрия. Вот что я хотела бы делать. Работать в кино. В массовке. А может, мы недостаточно сливаемся с толпой, чтобы сниматься в массовке, — может, нам нашли бы и небольшие роли. Насколько мне известно, у актеров массовки должна быть заурядная внешность, чтобы их можно было использовать в разных фильмах. А мы с Гюрджи запоминаемся. Особенно Гюрджи — такое лицо может пригодиться в кино.

Она не обращала внимания на идущий параллельно с этим диалог, но все время обращалась ко мне, время от времени снисходительно качая головой — словно желая показать, что поведение Гюрджи кажется ей забавным и, может быть, отчасти невежливым. Мне приходилось отвечать ему тихо, в сторону, продолжая кивать в ответ на реплики Шарлотты.

— Да, вам стоит отнести их в «Антикварную книжную лавку». Да, это очень хорошие книги. Я не занимаюсь такими книгами.

Гюрджи не клянчил и не подлизывался. Скорее повелевал. Казалось, он отдает мне приказы и будет обо мне чрезвычайно низкого мнения, если я не повинуюсь. В смятении я налила себе еще желтого вина, прямо в немытый стакан из-под шербета. Это, похоже, было неприкрытым оскорблением. Гюрджи заметно рассердился.

— Вы можете себе представить современные романы с иллюстрациями? — спросила Шарлотта, наконец снисходя до того, чтобы увязать обе нити разговора вместе. — Например, Нормана Мейлера? Это должен быть абстракционизм. Правда же? Что-нибудь вроде колючей проволоки и бесформенных пятен.

Я пошла домой с головной болью и ощущением собственной вопиющей неадекватности. Я просто-напросто ханжа — в том, что касается приема гостей вперемешку с попытками им что-нибудь продать. Похоже, я вела себя невежливо и разочаровала хозяев дома. А они разочаровали меня. Зачем они вообще меня приглашали, спрашивается.

Я тосковала по дому и Дональду — из-за «Джо Хилла».

Еще я тосковала по Нельсону — из-за выражения на лице Шарлотты, которое я заметила, уходя. У нее был предвкушающий и довольный вид, и я знала, что причиной тому — Гюрджи, даже если и не хотела в это верить. Я догадывалась, что — после того, как я спущусь по лестнице, покину здание и выйду на улицу, — некий жаркий, жилистый, скользкий, смуглый, непристойный старый зверь, битый молью, но неотступный престарелый тигр прыгнет и среди книг и грязных тарелок совершит привычное упоительное буйство.

Через день или около того я получила письмо от Дональда. Он просил развода, потому что хотел жениться на Хелен.

Я наняла продавщицу, студентку, чтобы сидела в магазине пару часов в день после обеда, освобождая мне время на походы в банк и заполнение всяких бумажек. Увидев ее в первый раз, Шарлотта подошла к прилавку и похлопала по стопке выложенных на него книг, рассчитанных на быструю продажу.

— Вот это нынче советуют офис-менеджеры читать своим шестеркам? — спросила она. Девушка-продавщица осторожно улыбнулась и промолчала.

Шарлотта была права. Книга называлась «Психокибернетика»; в ней объяснялось, как вырабатывать позитивный имидж.

— Ты правильно поступила, что наняла ее вместо меня, — сказала Шарлотта. — Она гораздо бойчей на вид и не будет разевать пасть, отпугивая покупателей. У нее не обнаружится мнений.

Когда Шарлотта ушла, продавщица обратилась ко мне:

— Я должна вам кое-что рассказать об этой женщине.

«Эта часть не представляет интереса».

— Что значит «не представляет интереса»? — переспросила я.

Но мысли мои были далеко. В этот день, день моего третьего визита в больницу, я слушала окончание рассказа Шарлотты, но думала о книге, которую заказывала специально и которая не пришла. Книга о средиземноморских круизах. Еще я думала о нотариусе, которого нашли с проломленной головой накануне вечером в его конторе на Джонсон-стрит. Он не умер, но возможно было, что он потеряет зрение. Грабеж? Или месть, ярость, связанная с какой-то частью его жизни, о которой я не догадывалась?

Из-за всей этой драмы и смятения город стал казаться мне одновременно более обычным и менее досягаемым.

— Конечно, мне интересно. Это завораживающая история.

— Завораживающая, — жеманным тоном повторила Шарлотта. Сморщилась, как младенец, плюющийся кашкой.

Глаза, все еще устремленные на меня, словно выцветали, теряя детскую, яркую, настойчивую голубизну. Капризность менялась на отвращение. Яростное отвращение и невыразимая усталость читались на лице Шарлотты; такое лицо люди иногда показывают зеркалу, но друг другу — почти никогда. Может, потому, что какие-то такие мысли уже бродили у меня в голове, мне пришло в голову, что Шарлотта может умереть. В любую минуту. В эту минуту. Сейчас.

Она кивнула на стакан с водой, из которого торчала изогнутая пластиковая соломинка. Я поднесла стакан так, чтобы Шарлотта могла из него пить, и поддержала ее голову. Я чувствовала, какая горячая у нее кожа, как пульсирует кровь у основания черепа. Шарлотта жадно выпила воду, и ужасное выражение ушло с лица.

— Вода застоялась, — сказала она.

— По-моему, из этого выйдет отличный фильм. — Я опустила ее голову обратно на подушки. Она вцепилась в мое запястье, потом разжала руку. — Откуда вы взяли идею?

— Из жизни, — невнятно произнесла Шарлотта. — Погоди минуту.

Она отвернулась, не поднимая головы с подушки, словно молча о чем-то с кем-то договаривалась. Потом пришла в себя и продолжила рассказ.

Шарлотта не умерла. Во всяком случае, не умерла тогда в больнице. Я пришла на следующий день после обеда — ближе к вечеру — и увидела, что ее койка пуста и застлана. В палате была медсестра, с которой я говорила раньше, — сейчас она пыталась померить температуру у женщины, привязанной к стулу. Она увидела, какое у меня стало лицо, и засмеялась.

— О нет! — сказала она. — Вы не то подумали. Она выписалась сегодня утром. Муж пришел и забрал ее. Мы перевели ее в лечебницу для хронических больных в Сааниче, и муж должен был ее туда отвезти. Он сказал, такси ждет на улице. А потом оттуда позвонили, и оказалось, что они так и не доехали до места! Они уезжали очень радостные. Он привез пачку денег, и она подкидывала их в воздух. Не знаю — может, бумажками по одному доллару. Но мы понятия не имеем, куда они делись.

Я пошла к жилому дому на Пандора-стрит. Может, они просто вернулись домой. Может, потеряли указания, как проехать в лечебницу, и постеснялись спросить еще раз. Может, решили, несмотря ни на что, остаться у себя в квартире. Может, законопатились и открыли газ.

Сперва я не смогла найти нужный дом и подумала, что ошиблась кварталом. Но я помнила магазин на углу и дома вокруг. Здание изменилось, вот оно что. Штукатурку выкрасили в розовый цвет; установили новые окна и французские стеклянные двери; и еще прибавили балкончики с решетками кованого железа. Нарядные балкончики были покрашены белым, и весь дом стал похож на кафе-мороженое. Наверняка внутри тоже все обновили и квартплату подняли, так что у людей вроде Шарлотты и Гюрджи больше не было шансов поселиться в этом доме. Я проверила список жильцов у двери, и, конечно, их имена оттуда исчезли. Должно быть, они отсюда выехали уже давно.

Казалось, своим изменившимся видом здание хочет мне что-то объяснить. Об исчезновении. Я знала, что Шарлотта и Гюрджи на самом деле не исчезли — они где-то да есть, живые или мертвые. Но для меня они исчезли. И это, а не потеря как таковая, ввергло меня в пучину отчаяния — глубже, чем все локальные водовороты сожалений, в которых меня крутило за прошедший год. Я заблудилась. Мне нужно было вернуться в магазин и отпустить продавщицу, но я чувствовала, что с тем же успехом могу побрести в другую сторону. Вообще в любую сторону. Моя связь с миром была под угрозой, вот в чем дело. Иногда нить, что связывает человека с миром, перетирается и грозит вот-вот оборваться совсем. Улицы и пейзажи утверждают, что сроду нас не видали. Воздух становится разреженным. Если это случается — не готовы ли мы тогда подчиниться судьбе или чему угодно, лишь бы оно заявляло на нас права? Что угодно лучше выбора между ничем и ничем, ни к чему не привязанных дней.

На этом я сдалась и погрузилась в грезы о том, как выглядела бы моя жизнь с Нельсоном. Будь мое предсказание точным, оно выглядело бы так.

Он приезжает в Викторию. Но ему не нравится работать в магазине, прислуживать покупателям. Он устраивается преподавать в школу для мальчиков, мажорное заведение, где его простонародный грубоватый вид, манеры хулигана с рабочей окраины скоро завоевывают ему всеобщую популярность.

Мы переезжаем из квартиры в «Дарданеллах» в просторный собственный дом в нескольких кварталах от моря. Мы заключаем брак.

Но с этого момента начинаем отдаляться друг от друга. Я беременею. Нельсон влюбляется в мать ученика. Я влюбляюсь во врача-стажера, с которым познакомилась в роддоме.

Мы проходим через все это — Нельсон и я. Заводим еще одного ребенка. Обрастаем мебелью, друзьями, традициями. В определенное время года слишком часто ходим в гости и регулярно заговариваем о том, чтобы начать новую жизнь, уехать куда-нибудь далеко, где нас никто не знает.

Мы отдаляемся друг от друга, потом снова сближаемся, отдаляемся, сближаемся и так далее.

Войдя в магазин, я увидела, что у двери стоит мужчина и смотрит одновременно в окно и на улицу, а потом переводит взгляд на меня. Невысокий мужчина в плаще и фетровой шляпе. Мне показалось, что он переодет. Переоделся, чтобы над кем-то подшутить. Он двинулся ко мне и толкнул меня в плечо, и я вскрикнула, словно меня в жизни еще так не пугали. Собственно, так оно и было. Потому что это в самом деле оказался Нельсон, который приехал заявить на меня свои права. Или, во всяком случае, взглянуть мне в глаза и посмотреть, что получится.

«Мы были очень счастливы».

«Я часто чувствовала себя совершенно одинокой».

«В жизни всегда есть место новым открытиям».

«Дни и годы пролетали мимо, сливаясь в одно размытое пятно».

«В целом я довольна».

Со двора епископа Лоттар выходила в длинном плаще, который ей выдали, возможно, чтобы спрятать ее лохмотья или уменьшить идущий от нее дурной запах. Слуга консула обратился к ней по-английски, объясняя, куда они идут. Она поняла, но не смогла ответить. Еще не совсем стемнело. Можно было различить бледные очертания роз и апельсинов епископского сада.

Слуга епископа стоял у ворот, придерживая открытые створки.

Самого епископа она так и не увидела. И францисканца не видела с тех пор, как он пошел в дом за слугой епископа. Уходя, она позвала его. Она не знала его имени, поэтому закричала: «Xoti! Xoti! Xoti!» — что по-гегски означало «вождь» или «хозяин». Но ответа не было, а консульский слуга нетерпеливо замахал фонарем, показывая, куда нужно идти. Свет случайно упал на францисканца, который стоял, спрятавшись за деревом. Лицо, такое же бледное, как бледны были апельсины в этом свете, выглядывало из кроны. Вся его смуглота куда-то подевалась. Одно только бесцветное лицо висело среди ветвей — на нем читалась меланхолия, но совершенно безличная и ничего не требующая. Такое лицо может быть у преданного Богу, но гордого апостола на витраже. Потом лицо исчезло, и у нее перехватило дыхание — она поняла, но слишком поздно.

Она звала его, не переставая, и, когда пароход пристал в порту Триеста, он ждал ее на пристани.

Тайна, не скрытая никем

В субботу был отличный день —

Мы все пошли в поход.

Мисс Джонстон, как всегда, не лень

Вести отряд из К.О.Д.[8]

— А ведь они могли бы и не пойти, — сказала Фрэнсис. — Потому что в субботу утром дождь лил как из ведра. Они полчаса ждали в подвале Объединенной церкви, и она сказала: «Перестанет, никуда не денется! Мне еще ни разу не случалось отменять поход из-за дождя!» Теперь-то, наверно, она думает, что уж лучше бы лило весь день. Тогда все обернулось бы совсем по-другому.

Но дождь перестал, они отправились в поход, а вскоре стало так жарко, что мисс Джонстон позволила девочкам зайти в дом к фермеру; хозяйка вынесла им кока-колу, а хозяин разрешил взять шланг и облиться водой, чтобы стало попрохладней. Девочки выхватывали друг у друга шланг и откалывали всякие штучки.

— Мэри Кей рассказывала, что Хезер Белл вела себя хуже всех остальных, что она была самая нахальная, отнимала шланг и старалась попасть водой другим девочкам в нехорошие места, — сказала Фрэнсис. — Теперь ее пытаются выставить эдаким невинным ягненком, но факты против нее. Может, она заранее уговорилась с кем-нибудь встретиться. С мужчиной, я имею в виду.

— Ну это уже фантазии, — сказала Морин.

— Ну как хотите, а я не верю, что она утонула, — сказала Фрэнсис. — Ни за что не поверю.

Водопады на реке Перегрин были совсем не похожи на те водопады, которые обычно рисуют на картинах. Там просто вода стекала по известняковым уступам — невысоким, шесть-семь футов[9] самое большее. В одном месте за сплошной завесой падающей воды была сухая пещерка, а кругом в известняковых плитах — много ямок со сглаженными краями, размером немногим больше обычной ванны. В них стояла спокойная, нагретая солнцем вода. Чтобы утонуть в такой ямке, нужно очень сильно постараться. Но и там всё проверили — девочки бегали кругом, звали Хезер, заглядывали в ямы и даже пролезли в тесное сухое пространство за шумящей водной стеной. Девочки поскальзывались на голых камнях, вопили, промокали насквозь и в конце концов вываливались наружу сквозь водяную завесу. Наконец мисс Джонстон крикнула, чтобы все возвращались к ней.

В поход семь девочек пошли:

Люсиль, и Мэри Кей,

И Ева, и Элизабет,

И Джинни — всех резвей.

И Робин Сэндз, и шла седьмой

Бедняга Хезер Белл…

— Больше семи человек ей не удалось собрать, — сказала Фрэнсис. — И эти-то семеро пошли не просто так. Робин Сэндз — дочка доктора. Люсиль Чемберс — священника. Им было никак не отвертеться. Трауэллы — деревенские. Они рады, если им позволяют увязаться за другими, все равно куда. Джинни Бос, эта обезьяна, не упустит случая поплавать и побеситься. Мэри Кей живет рядом с мисс Джонстон — тут все ясно. А Хезер Белл была в городе новенькая. И ее мать сама уехала на те выходные, так что Хезер не преминула этим воспользоваться. Отправилась в собственную экспедицию.

Прошло около суток с тех пор, как исчезла Хезер Белл — из ежегодного похода к Перегринским водопадам, организованного К. О. Д. Мэри Джонстон — ей было шестьдесят с небольшим — водила девочек в эти походы уже много лет, еще с довоенных времен. Отряд — в прежние времена не меньше двух десятков человек — выходил из городка субботним июньским утром. Все девочки были одеты в темно-синие шорты и белые рубашки с красными галстуками. Морин и сама так ходила, лет двадцать назад.

Мисс Джонстон всегда начинала поход коллективным исполнением одного и того же гимна:

В синем небе высота,

В дольнем мире красота,

Это Божия любовь

Всюду в мире разлита…

Однако в общем хоре можно было расслышать и другие слова — их пели осторожно, но решительно:

У мисс Джонстон жопа-та́ —

И широ́ка, и толста!

Вот как сядет на толчок —

То-то будет красота!

Помнит ли еще кто-нибудь из ровесников Морин эти слова? Те девочки, что ходили тогда с ней, — если они не уехали из города, у них уже свои дети доросли до походов, а то и переросли их. Слово «жопа» вызвало бы у этих бывших девочек приступ праведного гнева, как и положено матерям. Материнство меняет человека. Дает незаменимую зацепку во взрослости, позволяет полностью отбросить кое-какие части своего «я», старые части. Замужество, работа действуют не так сильно — они позволяют лишь притвориться, что ты оставила часть себя в прошлом.

У Морин детей не было.

Морин сидела с Фрэнсис Уолл — они пили кофе и курили за столом для завтрака, втиснутым в старую буфетную, под высокими застекленными дверцами шкафов. Все это находилось в доме Морин, в Карстэрсе, а год на дворе был тысяча девятьсот шестьдесят пятый. Морин жила в этом доме уже восемь лет, но никак не могла избавиться от ощущения, что передвигается по узеньким тропинкам — от одного уголка, где она в самом деле чувствовала себя как дома, до другого. Буфетную она обустроила, чтобы было где поесть, кроме как за большим столом в столовой. Еще она поменяла чинцевую обивку мебели в утренней комнате. Уговорить мужа на эти перемены оказалось нелегко. Парадные комнаты были заставлены тяжелой дорогой мебелью из дуба и ореха, завешаны шторами из зелено-фиолетовой парчи, как в шикарном отеле. Здесь любая перемена была немыслима.

Фрэнсис работала у Морин в доме, но не на положении прислуги. Они приходились друг другу двоюродными сестрами, хотя Фрэнсис была почти на целое поколение старше. Она стала работать в этом доме задолго до того, как в нем появилась Морин, — еще при первой жене хозяина. Иногда она звала Морин «хозяйкой». Это была шутка — наполовину дружеская, наполовину нет. «Хозяйка, почем вы брали эти отбивные? Видно, когда вы идете, весь базар радуется!» Или она могла сказать, что Морин «раздалась в боках» и что покрытый лаком начес в форме перевернутой миски ее не красит. Хотя сама Фрэнсис была коротенькая, похожая на клецку, с некрасивым нахальным лицом и седыми всклокоченными волосами, напоминающими заросли ежевики. Морин не считала себя робкой — она держалась уверенно, была видной, осанистой женщиной и уж точно не растяпой: она заправляла юридической конторой своего мужа, прежде чем «пошла на повышение» (как говорили и она, и он) и стала заправлять его домом. Порой она думала, что не худо было бы добиться от Фрэнсис почтительности, но ей нужен был в доме кто-нибудь, с кем можно перебрасываться шпильками и шутками. Она не позволяла себе сплетничать — из-за положения мужа — и вообще считала, что сплетничать ей не свойственно, и потому часто оставляла без внимания злые намеки Фрэнсис и необузданные порывы ее чересчур живого и немилосердного к людям воображения.

(Например, то, что Фрэнсис говорила о матери Хезер Белл, о Мэри Джонстон и вообще о том походе. Фрэнсис считала себя большим авторитетом по всем этим вопросам, так как Мэри Кей Тревельян приходилась ей внучкой.)

В Карстэрсе было принято, упоминая Мэри Джонстон, сопровождать ее имя каким-нибудь эпитетом вроде «замечательный человек». В тринадцать или четырнадцать лет она переболела полиомиелитом и чуть не умерла. Болезнь оставила ей на память короткие ноги, короткое плотное тело, перекошенные плечи и слегка искривленную шею, отчего большая голова всегда склонялась набок. Мэри Джонстон изучила бухгалтерский учет и устроилась счетоводом в контору на фабрику Дауда, а все свободное время посвящала работе с девочками. Она часто говорила, что еще сроду не встречала дурной девочки — только таких, которые слегка запутались в жизни. Каждый раз при встрече с Мэри Джонстон на улице или в магазине у Морин падало сердце. Мэри Джонстон сперва пронзала ее насквозь улыбкой, потом впивалась глазами в глаза и провозглашала, что на дворе стоит дивная погода (какая бы она ни была на самом деле — град, солнце, дождь, у всего были свои плюсы), а потом, смеясь, задавала вопрос: «Что же вы нынче поделываете, миссис Стивенс?» Мэри Джонстон каждый раз подчеркнуто произносила «миссис Стивенс», но так, словно это звание было игрушечным и про себя она думала: «Ты всего лишь Морин Колтер!» (Семья Колтер была по положению в точности равна семье Трауэлл, в адрес которой Фрэнсис отпустила шпильку — деревенские, тут ни прибавить, ни убавить.) «Так чем же интересненьким вы в последнее время занимались, миссис Стивенс?»

Морин чувствовала себя как на допросе и ничего не могла поделать. Словно ей бросали вызов — за счастливый брак, крупное здоровое тело (единственное увечье которого было потайным — перевязанные трубы и, следовательно, бесплодие), розовую кожу и каштановые волосы, наряды, на которые она тратила много денег и времени. Словно она была что-то должна Мэри Джонстон — обязана выплатить некую компенсацию, размер которой оставался тайной. Или словно Мэри Джонстон видела в Морин другие изъяны, существование которых самой Морин не хватало духу признать.

Фрэнсис тоже недолюбливала Мэри Джонстон — она откровенно и попросту не любила всех, кто слишком много о себе воображал.

До завтрака мисс Джонстон, по обыкновению, устроила девочкам полумильный переход с подъемом на Скалу. Так назывался выступ известняка, торчащий над рекой Перегрин. В здешних местах это встречалось так редко, что возвышенность именовали попросту Скалой. Мисс Джонстон гоняла девочек на марш-бросок непременно воскресным утром, несмотря на то что их шатало от недосыпа и тошнило от курения пронесенных контрабандой сигарет. Кроме того, девочек била дрожь, потому что солнце еще не успевало проникнуть сквозь ветви и согреть лес. Тропы как таковой не было — постоянно приходилось перелезать через бурелом или пробираться сквозь заросли папоротников и прочего. Мисс Джонстон все время выдергивала что-нибудь из земли и называла — подофиллы, мыльная трава, копытень. Она грызла найденное, даже не обтерев грязь как следует. Смотрите, какие дары преподносит нам природа.

— Я забыла свитер, — сказала вдруг Хезер где-то на полпути к вершине. — Можно, я за ним вернусь?

В прежние времена мисс Джонстон наверняка сказала бы «нет». Она сказала бы: «Прибавь шагу, согреешься и без свитера». Но на этот раз она, видно, побоялась — ее походы в последнее время теряли популярность, и она винила телевизор, работающих матерей и общую расхлябанность, царящую в современных семьях. И она сказала «да».

— Да, но только быстро. Догоняй нас.

Но Хезер Белл их так и не догнала. Поднявшись на Скалу, девочки полюбовались видом (Морин помнила, как в ее время они высматривали «французские пакетики» — интересно, их до сих пор так называют? — среди пивных бутылок и оберток от шоколадных батончиков), но Хезер к ним не присоединилась. И на обратном пути отряд ее не встретил. Ее не было ни в большой палатке, ни в маленькой, где спала мисс Джонстон, ни между палатками. Ее не было ни в одном из шалашей и любовных гнездышек среди кедров, окружающих стоянку. Мисс Джонстон, впрочем, скоро пресекла всякие поиски.

— Блинчики! — провозгласила она. — Блинчики и кофе! Посмотрим, не придет ли маленькая мисс Безобразница на запах блинчиков.

Девочкам пришлось сесть и позавтракать, после того как мисс Джонстон произнесла молитву перед едой, поблагодарив Бога за все, что есть в лесах и дома. Пока они ели, мисс Джонстон не переставая выкрикивала во весь голос:

— Ням-ням! Правда, на свежем воздухе легко нагулять аппетит? Блинчиков вкусней этих вы в жизни не ели, верно ведь? Хезер, ну-ка поторопись, а то ни одного не останется! Хезер, ты слышишь? Ни одного!

Как только завтрак кончился, Робин Сэндз сразу спросила, нельзя ли им теперь пойти поискать Хезер.

— Сначала посуда, мадам! — сказала мисс Джонстон. — Даже если дома ты посудного полотенца и в руки не берешь!

Робин чуть не разрыдалась. С ней никто никогда так не разговаривал.

Когда посуда была вымыта, мисс Джонстон отпустила девочек, и вот тогда они пошли обратно к водопадам. Но она скоро вернула их обратно, заставила сесть полукругом — как были, мокрых, — сама села перед ними и крикнула, что всем, кто ее слышит, позволено прийти и составить им компанию.

— Добро пожаловать, все, кто прячется по кустам и хочет над нами подшутить! Кто выйдет прямо сейчас, того примем без вопросов! А то нам придется и дальше обходиться без вас!

И она — явно ни о чем не беспокоясь — начала беседу-проповедь, часть обязательной программы воскресного утра похода. Она говорила и говорила, время от времени задавая вопрос — проверяя, слушают ли ее. Шорты девочек просохли на солнце, а Хезер Белл так и не появилась. Не вышла из чащи. Но мисс Джонстон не умолкала. Она не отпустила девочек, пока в лагерь не въехал мистер Трауэлл на грузовике — он привез девочкам мороженое к обеду.

Мисс Джонстон не давала позволения двигаться, но девочки все равно сорвались с места. Они повскакали и бросились к грузовику. И все разом принялись рассказывать мистеру Трауэллу, что случилось. Юпитер, пес Трауэллов, соскочил на землю через задний борт, и Ева Трауэлл схватила его в объятья и завыла так, словно это он потерялся.

Мисс Джонстон поднялась на ноги, подошла к грузовику и окликнула водителя, перекрывая девичий галдеж:

— Одной взбрело в голову пропасть!

Тут в дело вступили поисковые партии. Фабрика Дауда в этот день не работала, и все, кто хотел, могли отправиться на поиски. Они взяли собак. Ходили разговоры, что будут обыскивать крюками дно реки вниз по течению от водопадов.

Когда констебль пришел сообщить мрачную новость матери Хезер Белл, оказалось, что она сама только вернулась из поездки. На ней было летнее платье с голой спиной и туфли на высоком каблуке.

— Ну так найдите ее, — сказала мать Хезер. — Вам за это деньги платят.

Она работала в больнице медсестрой.

— Разведенка, а может, и вовсе не была замужем, — говорила про нее Фрэнсис. — «Всем-всем-всем, кому-кому-кому» — вот кто она такая.

Тут Морин позвал муж, и она поспешила в утреннюю комнату. Два года назад, в шестьдесят девять лет, после инсульта, он оставил юридическую практику, но ему все еще приходилось вести кое-какую переписку и дела для старых клиентов, которые не могли привыкнуть к другому поверенному. Морин печатала все его письма и помогала ему с тем, что он называл рутиной.

— Чо ы там делаиш? — спросил он.

Он с трудом выговаривал слова, так что на его встречах с малознакомыми людьми Морин должна была сидеть рядом и переводить. Наедине с ней он не старался говорить отчетливо, а порой его голос звучал высокомерно и жалобно.

— Болтаю с Фрэнсис, — ответила Морин.

— Ахём?

— О том о сем.

— Ага.

Последнее слово он протянул мрачно и многозначительно, словно желая сказать: «Знаю я, о чем вы там болтаете, и не одобряю этого». Сплетни, слухи, холодный восторг от чужой беды. Муж Морин не был разговорчив и в те времена, когда не испытывал проблем с речью. Он даже выговоры делал кратко, выражая упрек тоном и намеками. Он словно взывал к некоему кодексу верований или правил, известных всем достойным людям — а может, и вообще всем людям, даже тем, кто уклонился со стези добродетели. Когда он кого-то распекал, казалось, что от этого больно ему самому, что ему стыдно за всех участников дела, и в то же самое время он внушал страх. Его выговоры были чрезвычайно действенны.

В те годы жители Карстэрса уже отвыкали от обращения «адвокат такой-то», как обращаются к докторам. Говоря с молодыми юристами, уже никто не называл их «адвокат Смит», но муж Морин всегда был у местных жителей «адвокат Стивенс». Морин и сама в мыслях звала мужа именно так, хотя в разговоре называла его только по имени, Элвин. Он все так же каждый день надевал серый или коричневый костюм-тройку, словно собирался в контору. Костюмы, хотя и дорогие, не сидели на нем, не сглаживали бугры и узлы его длинного нескладного тела. Кроме того, казалось, что с костюмов не сходит слабый налет сигаретного пепла, крошек и, может, даже отмерших частиц кожи. Голова у адвоката болталась, падая на грудь, щеки обвисали от чрезмерного сосредоточения, а выражение лица было не то проницательное, не то отсутствующее — никогда нельзя было понять, какое именно. Людям это нравилось. Нравился слегка неухоженный и растерянный вид и манера внезапно выстреливать какой-нибудь устрашающей юридической закавыкой. Он знает Закон, говорили люди. Ему не нужно рыться в книгах. Закон у него в голове. Когда у адвоката случился удар, это не поколебало всеобщей веры в него. Да и его внешность и манеры особо не изменило — лишь подчеркнуло то, что было в нем и раньше.

Все считали, что, разыграй адвокат Стивенс свои карты правильно, он мог бы стать судьей. Сенатором. Но он слишком порядочный человек. Не будет пресмыкаться. Таких — один на миллион.

Морин села на пуфик рядом с мужем и стала стенографировать. Еще когда она работала в конторе, он прозвал ее Сокровищем, потому что она была умна и на нее можно было положиться. В сущности, она могла бы сама составлять документы и писать письма. Даже его домашние — жена и двое детей, Хелена и Гордон, — звали ее Сокровищем. Дети до сих пор иногда называли ее так, хотя уже выросли и жили отдельно. Хелена произносила эту кличку ласково и чуточку дразнясь, Гордон — с серьезной, сознательной и самодовольной добротой. Хелена была не замужем и никак не могла устроиться в жизни. Она редко приезжала домой к отцу, а когда приезжала, ссорилась с ним. Гордон преподавал в военном училище и любил возить жену и детей в Карстэрс — он словно демонстрировал им все достоинства этого места, достоинства отца и Морин, их провинциальные добродетели.

Морин по-прежнему нравилось быть Сокровищем. Во всяком случае, в этой роли ей было удобно. Отдельная нить ее мыслей ускользала и отправлялась в свободное плавание. Сейчас Морин думала о том, как начиналось — под самозабвенный храп мисс Джонстон — долгое ночное приключение девочек в лагере. Главной целью этой ночи было не уснуть до утра, для чего применялось множество стратегий и использовались разнообразные способы коротать время. Впрочем, Морин еще не слыхала, чтобы хоть кому-то эти стратегии помогли. Девочки играли в карты, рассказывали анекдоты, курили, а около полуночи начиналась игра в «правду или слабо́». «На слабо́» тебе могли предложить: снять пижамную кофту и показать сиськи; съесть сигаретный окурок; съесть землю; сунуть голову в ведро с водой и досчитать до ста; пойти пописать перед палаткой мисс Джонстон. Кто не хотел этого делать, должен был правдиво ответить на вопрос вроде: «Ты ненавидишь свою мать? Отца? Сестру? Брата? Сколько членов ты видела и чьи они были? Ты когда-нибудь врала? Крала? Трогала кого-нибудь мертвого?» Морин живо помнила головокружение от выкуренных сигарет, запах облака дыма под тяжелым брезентом, впитавшим дневное солнце, и запах девочек, которые перед тем часами плавали в реке, прятались в камышах на берегу и потом прижигали присосавшихся пиявок, чтобы они отвалились.

Морин помнила, какой шумной девчонкой была тогда. Неумолкающая визгунья. Охотно велась на любое «слабо́». Незадолго до перехода в старшие классы в ее арсенале появилось головокружение — то ли настоящее, то ли поддельное, то ли смесь того и другого. Скоро оно прошло. Смелое, решительное тело исчезло внутри нового, обширного, и она стала прилежной ученицей, робкой и легко краснеющей. В ней появились качества, которые будущий муж разглядел и оценил — сперва наняв ее на работу, а потом предложив ей брак.

«А слабо́ тебе сбежать?» Возможно ли это? По временам на девочек находит — они рискуют, не ощущая границ. Хотят быть героинями, несмотря ни на что. Хотят довести шутку до конца, даже если никто никогда еще не доводил ее до этой точки. Хотят быть беспечными, бесстрашными, творить хаос. Утраченная мечта всех девочек.

Сидя на обитом чинцем пуфике у ног мужа, Морин видела в окно старые медные буки своего сада, но за ними — не залитый солнцем газон, а корявые деревья вдоль реки: плотно стоящие кедры, дубы с глянцевыми листьями и сверкающие тополя. Что-то вроде неровной стены с потайными дверями и ведущими от них потайными тропами, по которым ходят звери и — иногда — одинокие люди, превращаясь, становясь не такими, как были снаружи, преисполняясь других аксиом и намерений, иного долга. Морин могла себе представить исчезновение. Но, конечно, нельзя исчезнуть бесследно — на тропе непременно встретится другой человек, чей путь пересекается с твоим и чья голова еще до вашей встречи полна планов на твое будущее.

После обеда Морин отправилась на почту опустить мужнины письма и узнала две новости. Кто-то видел, как светловолосая девочка садилась в черный автомобиль на Блюуотерском шоссе, к северу от Уэлли. Это было около часу дня в воскресенье. Может быть, она голосовала на дороге. Или ждала определенную машину. От водопадов до того места двадцать миль — такое расстояние можно покрыть часов за пять, если напрямик. Это не сверхъестественный бросок. А может, ее по дороге подвезла другая машина.

Но были еще одни люди, которые приводили в порядок семейные могилы на забытом кладбище при церкви в болотистом северо-восточном углу графства и услышали какой-то крик или вопль. После обеда, в середине дня. Они помнили, как спросили друг у друга: «Кто это кричал?» — имея в виду не животное, а человека. Но потом подумали, что это, может быть, лиса тявкала.

Еще в одном месте недалеко от палаток нашли примятую траву и несколько свежих окурков. Но это ничего не значило. В тех местах всегда околачивались люди. Влюбленные парочки. Мальчишки, задумавшие какую-нибудь проказу.

Ее, быть может, и видал

Какой-нибудь злодей —

Ее зарезал, застрелил —

Бог весть что сделал с ней.

Но слух прошел, что Хезер Белл

Совсем не умерла.

Ее куда-то в летний день

Машина увезла.

Утром во вторник, пока Фрэнсис накрывала завтрак, а Морин помогала мужу одеваться, в парадную дверь постучали. Видно, пришедшие не заметили кнопки звонка или решили, что звонку доверять нельзя. Посетители иногда являлись в такую рань, но это создавало сложности: адвокату Стивенсу по утрам было труднее разговаривать, и к тому же ему нужно было время, чтобы мозги начали шевелиться.

Сквозь рельефное стекло в передней двери Морин разглядела очертания визитеров. Одеты парадно — во всяком случае, у женщины на голове шляпка. Это значило, что дело серьезное. Впрочем, дело, серьезное для его фигурантов, может показаться ерундой окружающим. В практике адвоката случалось, что люди угрожали убить друг друга из-за комода или у владельца земельного участка случался инсульт оттого, что сосед, мостя дорожку, захватил шесть дюймов[10] его земли. Пропажа дров, лай собак, гадкое письмо — много что могло привести человека в ярость и погнать его к дому адвоката. «Пойдем спросим адвоката Стивенса. Он знает Закон».

Конечно, оставался еще призрачный шанс, что эти двое всего лишь бродячие адепты какой-нибудь религии.

Но нет.

— Мы пришли повидать адвоката Стивенса, — сказала женщина.

— Ну… — отозвалась Морин. — Еще рано.

Она не сразу узнала пришедших.

— Простите, но мы должны ему кое-что рассказать, — не отставала женщина, и как-то так получилось, что Морин отступила и женщина оказалась в прихожей.

Мужчина покачал головой, то ли стесняясь, то ли извиняясь — показывая, что у него нет выбора и он вынужден следовать за женой.

Прихожую наполнили запахи мыла для бритья, крема-дезодоранта и дешевого одеколона из аптеки. «Ландыш». И тут Морин узнала пришедших.

Это же Мэриан Хабберт. Просто она не похожа на себя в этом синем костюме, слишком плотном для такой погоды, коричневых нитяных перчатках и коричневой шляпе из перышек. Обычно, когда она появлялась в городе, на ней были слаксы или вообще, кажется, мужские рабочие штаны. Мэриан, женщина плотного сложения, была примерно одних лет с Морин — они учились в старших классах почти одновременно, с разницей в год или два. Мэриан была неуклюжа, но стремительна в движениях. Седеющие волосы она стригла коротко, так что на шее получалась щетина. Говорила она всегда громко, вела себя шумно. Сейчас, однако, она как-то притихла.

Пришедший с ней мужчина был ее мужем — они поженились не так давно, года два назад. Высокий, похожий на мальчишку, одет в дешевый кремовый пиджак со слишком толстыми подплечниками. Волнистые каштановые волосы приглажены мокрой расческой. «Простите нас», — тихо сказал он, пока Морин вела их в столовую. Может быть, эти слова не предназначались для слуха его жены. Вблизи по глазам становилось ясно, что он не так уж молод — в его взгляде была натуга, сухость, может быть — растерянность. Возможно, он глуповат. Морин вспомнила, что с замужеством Мэриан связана какая-то история, что-то насчет объявления. «Женщина, владелица фирмы, свободной от залогов и обязательств…» Можно было бы написать и «Предпринимательница…» — Мэриан в городе прозвали модисткой. Многие годы она шила корсеты по мерке для дам, которые их все еще носили (таких становилось все меньше). Может, и до сих пор шьет. Морин представила себе, как Мэриан снимает мерку, ворочая заказчицу, как медсестра — больного, грубовато командуя, как положено в ее профессии. Впрочем, Мэриан была добра к своим престарелым родителям, которые жили у нее на ферме, пока не обзавелись чрезмерно большим количеством болячек и хворей. Тут у Морин в голове всплыла еще одна история — эта уже не бросала такую тень на характер Мэриан. Про мужа Мэриан. Он водил автобус, который развозил стариков на сеансы терапевтического плавания. Сеансы проходили в крытом бассейне в Уэлли. Так Мэриан и познакомилась с мужем. Внутреннему взору Морин предстала другая картинка — муж Мэриан несет на руках ее престарелого отца к доктору Сэндзу, а Мэриан бежит впереди, вращая на ремешке сумочку, как пращу, торопясь открыть дверь.

Морин пошла сказать Фрэнсис, чтобы та накрыла завтрак в столовой и принесла дополнительные чашки. Потом пошла сказать мужу.

— Это Мэриан Хабберт, то есть бывшая Хабберт. И ее муж, как его там зовут.

— Слейтер, — сообщил муж Морин тем же сухим тоном, каким напоминал мельчайшие подробности сделки, когда окружающие ну никак не ожидали от него такой памяти. — Тео.

— Ты всегда больше меня знаешь, — сказала Морин.

Он спросил, готова ли овсянка.

— Есть и слушать, — сказал он.

Фрэнсис принесла овсянку, и он тут же принялся есть. Овсянка, обильно политая сливками и посыпанная коричневым сахаром, круглый год была его любимым блюдом.

Принеся кофе, Фрэнсис попыталась задержаться в столовой, но Мэриан так посмотрела на нее, что она живо убралась в кухню.

Вот так, подумала Морин. Она не хуже меня управляется.

Во внешности Мэриан Хабберт не было ни одной красивой черты. Тяжелое лицо, обвисшие щеки — Морин решила, что Мэриан похожа на собаку. Не обязательно безобразную. Просто на собаку с крупной мордой, полную решимости. Где бы ни оказывалась Мэриан — вот сейчас, например, в столовой у Морин, — она держалась так, словно имеет на это абсолютное право. Она добивалась того, чтобы с ней считались.

Сегодня она сильно накрасилась, — может быть, Морин еще и поэтому ее не узнала. Бледный розоватый цвет пудры совершенно не подходил к смуглой коже и тяжелым черным бровям. Вид у накрашенной Мэриан был странный, но не жалкий. Казалось, она носит косметику, как костюм и шляпу, — доказывая, что может принарядиться не хуже других женщин. Что она знает, как положено. Но может быть, она представляла себя хорошенькой. Думала, что преображается, нанося светлую пудру, которая сейчас отслаивалась от щек, и густо-розовую помаду. И, закончив, обернулась к мужу с самодовольной и лукавой улыбкой. Он же сейчас, отвечая за жену, положить ли сахара в кофе, чуть не захихикал при слове «кусочки».

Он непрестанно говорил «спасибо» и «пожалуйста». «Да, пожалуйста, большое спасибо. Спасибо. Мне то же самое, пожалуйста. Спасибо».

— Ну так вот, мы про эту девочку узнали, похоже, самыми последними, — говорила в это время Мэриан. — То есть мы вообще не знали, что кто-то пропал или там что. Только вчера вот, когда поехали в город. Вчера? В понедельник? Вчера был понедельник. У меня все дни перепутались, потому что я принимаю обезболивающие таблетки.

Мэриан была не из тех, кто сообщит, что принимает обезболивающие таблетки, и на этом успокоится. Она не могла не разъяснить подробности:

— У меня был жуткий, громадный чирей на шее, вот тут, видите? — Она выкрутила шею, пытаясь показать повязку. — Очень болело, и голова тоже начала болеть, и я думаю, одно как-то связано с другим. В общем, в воскресенье мне было так плохо, что я взяла горячую тряпку и приложила к шее, и еще пару таблеток болеутоляющего проглотила. И пошла легла. Он-то в этот день не работал, но вообще он теперь работает, поэтому у него накапливается куча дел на то время, когда он дома. Он теперь работает на атомной станции.

— Дуглас-Пойнт? — уточнил адвокат Стивенс, ненадолго подняв голову от овсянки.

При упоминании новой атомной электростанции в Дуглас-Пойнт все мужчины выказывали толику интереса, уважения — вот и адвокат Стивенс сейчас счел нужным продемонстрировать интерес.

— Да, там он теперь работает, — подтвердила Мэриан.

Как многие сельские женщины и многие жительницы Карстэрса, она звала мужа не по имени, а только «он», с особым ударением. Морин и сама несколько раз ловила себя на этой привычке, но отучилась, не дожидаясь, пока ей на это укажут.

— Он пошел вынести соли коровам, — продолжала Мэриан, — а потом — чинить забор. Ему надо было пройти с четверть мили где-то, и потому он взял грузовик. А Дозора оставил. Дозора, собаку нашу. Поехал в грузовике без него. Дозор ногами вообще не ходит, если можно поехать. Он его оставил вроде как сторожить, потому как знал, что я прилегла. Я приняла парочку таблеток от боли и вроде как задремала, но не заснула, а потом и услыхала, что Дозор лает. И тут же проснулась. Он меня сразу разбудил, как залаял.

Дальше она встала, накинула халат и пошла вниз. Перед тем как лечь, она разделась до белья. Она выглянула из парадной двери на дорожку, ведущую к большой дороге, но там никого не было. Дозора она тоже не видела, и лаять он к этому времени уже перестал. Он обычно умолкал, если человек был знакомый. Или если просто кто-то шел мимо по дороге. Но она не успокаивалась. Она выглянула из окон кухни, которые выходили на боковой двор, но не на заднюю часть дома. Никого. Задворки дома из кухни было не видно — для этого надо было пройти дом насквозь, в комнату, которую называли задней кухней. Это была пристройка, вроде чулана или сарая. Туда складывали все что попало. Окно выходило на задворки, но к нему нельзя было подобраться из-за штабеля ящиков и нескольких старых матрасов, поставленных на попа. Чтобы увидеть, что творится у задней стены дома, нужно было открыть дверь. Теперь ей чудились какие-то звуки — будто в эту дверь кто-то царапался. Может, Дозор. А может, и нет.

В запертой наглухо задней кухне, заваленной хламом, было так жарко, что она едва могла дышать. Тело под халатом стало все липкое от пота. Она сказала себе: «Ну что ж, хотя бы озноба у тебя нету — потеешь, как свинья».

Желание глотнуть воздуха пересилило страх перед тем, что могло оказаться снаружи, и она с силой распахнула дверь. Та открылась, толкнув привалившегося к ней человека. Он отшатнулся назад, но не упал. И она узнала его. Это был мистер Сиддикап, из города.

Дозор его, конечно, знал, потому что мистер Сиддикап часто ходил мимо и иногда срезал путь по их участку. Они не имели ничего против. Иногда он прямо через ихний двор проходил — только потому, что уже не соображал как следует. Она никогда на него не кричала, в отличие от некоторых. Даже предлагала присесть на крыльцо и отдохнуть, если он устал, и сигарету предлагала. Сигарету он брал. Но присесть никогда не соглашался.

Дозор крутился вокруг него и подлизывался. Но Дозор неразборчив.

Морин, как все местные жители, знала мистера Сиддикапа. Он когда-то работал на фабрике Дауда настройщиком пианино. Тогда он был полным достоинства, саркастичным маленьким англичанином с симпатичной женой. Они брали книги в библиотеке и были увлеченными садоводами — их клубника и розы славились на весь город. Потом, несколько лет назад, на семью посыпались несчастья. Сначала мистеру Сиддикапу сделали операцию на горле — вероятно, из-за рака, — и с тех пор он не мог говорить, только задыхался и рычал. К этому времени он уже перестал работать у Даудов — они теперь настраивали пианино с помощью какой-то электронной системы, которая была чувствительней человеческого уха. Потом превратности посыпались лавиной, и он опустился, всего за несколько месяцев пройдя путь от достойного старика до мрачного и отвратительного на вид старого хулигана. Грязные усы, потеки на одежде, кислый дымный запах, а в глазах вечная подозрительность, порой переходящая в ненависть. Если он не мог найти нужное в бакалейной лавке или оказывалось, что там поменялось расположение товаров на полках, он специально сшибал на пол банки и коробки с продуктами. Его больше не пускали в кафе, а к библиотеке он даже не подходил. Женщины из церковного кружка, в котором когда-то состояла жена мистера Сиддикапа, поначалу проведывали его, приносили еду своего приготовления — какое-нибудь мясное блюдо или выпечку. Но в доме страшно воняло и беспорядок был чудовищный даже для одинокого мужчины. К тому же мистер Сиддикап отнюдь не выказывал благодарности. Он вышвыривал недоеденные пироги и запеканки на дорожку перед домом, разбивая посуду. Какой женщине захочется, чтобы в городе шутили, что ее стряпню даже мистер Сиддикап есть не стал? И его оставили в покое. Иногда водители машин, едущих по шоссе, видели мистера Сиддикапа на обочине — тот неподвижно стоял в канаве, почти скрытый высокой травой и сорняками, а машины свистели мимо. Можно было на него наткнуться и в другом городке, в нескольких милях от дома, и тогда происходило нечто странное. На лице у него появлялась тень выражения из прежней жизни, готовность радостно удивиться — как положено, если вдруг встречаешь соседа вдали от места, где вы оба живете. Казалось, мистер Сиддикап надеялся, что в этот благоприятный момент откроется нечто запертое, слова вырвутся на волю. Может быть даже — что здесь, на новом месте, все перемены растают, как дым, что к нему вернутся и голос, и жена, и прежняя размеренная жизнь.

Люди обычно не были к нему жестоки. Его терпели, до определенной степени. Мэриан никогда не стала бы прогонять его со своего участка.

Она сказала, что на этот раз у него был особенно дикий вид. Не просто как в те минуты, когда он пытается объяснить, чего хочет, а слова не выходят, или когда злится на дразнящих его мальчишек. Голова у него моталась взад-вперед, а лицо вспухло, как у ревущего младенца.

«Ну, ну, мистер Сиддикап, что случилось? Что вы хотите мне сказать? Хотите сигарету? В этом дело — сегодня воскресенье и у вас кончился табак?»

Он мотал головой взад-вперед, потом стал дергать ею, как поплавок, вверх-вниз, потом снова принялся мотать головой взад-вперед.

«Ну, ну, определяйтесь уже», — сказала Мэриан.

Но он говорил только: «Ах, ахх». Он приложил обе руки к голове, сбив кепку на землю. Потом попятился от двери и принялся бегать зигзагами по двору между насосом и бельевой веревкой, издавая все те же звуки — «Ах, ахх» — и не в силах превратить их в слова.

На этом месте Мэриан встала, так резко отодвинув стул, что он чуть не опрокинулся. Она принялась изображать, что именно делал мистер Сиддикап. Она дергалась, кралась скрючившись, молотила себя руками по голове, хотя шляпку при этом не сбивала. Представление происходило перед буфетом, в котором стоял серебряный чайный сервиз, преподнесенный адвокату Стивенсу за его многолетние труды в Юридическом обществе. Муж Мэриан держал кофейную чашку обеими руками и не сводил с жены почтительного взгляда, — возможно, это требовало усилия воли. Что-то дергалось у него на лице — похоже, нервный тик. Мэриан во время всех своих выходок не сводила с него глаз и взглядом говорила: «Тихо. Сиди спокойно».

Адвокат же Стивенс, насколько могла судить Морин, ни разу не посмотрел на выходки гостьи.

— Вот так он делал, — заключила Мэриан, вернувшись за стол. Так он делал, и поскольку она сама нехорошо себя чувствовала, то подумала, что, может быть, у него что-нибудь болит.

«Мистер Сиддикап, мистер Сиддикап! Вы хотите сказать, что у вас болит голова? Хотите, чтобы я дала вам таблетку? Чтобы я отвела вас к доктору?»

Ответа не было. Все ее речи не могли его остановить. «Ах, ахх».

Мечась по двору, он наткнулся на водонапорный насос. В доме уже был водопровод, но во дворе они все еще пользовались насосом. Наполняли из него миску Дозора. Заметив насос, мистер Сиддикап занялся делом. Он схватился за ручку и принялся качать воду, как сумасшедший. Они уже не держали при насосе кружку, как когда-то. Но как только пошла вода, мистер Сиддикап сунул голову под струю. Вода расплескалась и перестала идти, потому что он уже не качал ручку. Он снова схватился за ручку и принялся качать, снова сунул голову под струю и так далее, и вода лилась по голове, по лицу, промочила ему грудь и плечи, а он при каждой возможности продолжал издавать звуки. Дозор разволновался и принялся скакать вокруг, гавкая и сочувственно скуля.

«А ну хватит, оба два! — заорала на них Мэриан. — Оставьте насос в покое! Отпустите его и успокойтесь!»

Но ее послушал только Дозор. Мистер Сиддикап продолжал свое дело, пока наконец не промок и не ослеп от воды настолько, что уже не мог найти ручку насоса. Тогда он перестал. И начал поднимать руку и показывать, поднимать и показывать — в сторону опушки леса и реки. Показывал и издавал свои звуки. Тогда Мэриан ничего не поняла. Она только позже об этом задумалась. Потом он перестал и сел на крышку колодца, мокрый и дрожащий, и обхватил голову руками.

Может, это что-то совсем простое, подумала она. Может, он недоволен, что нету кружки.

«Если вы хотите кружку, я вам принесу. Что вы скандалите, как ребенок. Сидите тут, я принесу вам кружку».

Она пошла на кухню и взяла кружку. Тут ей кое-что пришло в голову. Она сделала «бутерброд» из печенья, намазанного маслом и вареньем. Дети любят такое лакомство, но и старики тоже. Она это помнила с тех пор, как мать и папа с ней жили.

Она вернулась к двери и толкнула ее боком, чтобы открыть, — руки-то заняты. Но мистер Сиддикап куда-то делся. Во дворе остался один Дозор, всем своим видом говоривший, что свалял дурака и знает это.

«Дозор, куда он делся? Куда он пошел?»

Но Дозору было стыдно, ему надоела вся эта история, и он ничего не ответил. Только улизнул и спрятался на своем любимом месте, на земле в тени под опорами дома.

«Мистер Сиддикап! Мистер Сиддикап! Подите посмотрите, что я вам принесла!»

Мертвая тишина. У Мэриан от боли пульсировало в голове. Она принялась жевать печенье сама, но после пары кусочков поняла, что это ошибка и что ее сейчас стошнит.

Она приняла еще две таблетки и вернулась наверх. Открыла окна и опустила жалюзи. Она пожалела, что не купила вентилятор, когда на них была скидка в «Канадской шине»[11]. Но сейчас она заснула без вентилятора и проснулась, когда уже стемнело. Она услышала жужжание газонокосилки — это «он», ее муж, стриг траву у боковой стены дома. Она спустилась на первый этаж, на кухню, и увидела, что он нарезал холодной картошки, сварил яйцо, надергал зеленого луку и приготовил из всего этого салат. Он не то что некоторые мужчины, которые на кухне как инвалиды, ждут, пока больная жена сползет с постели и приготовит поесть. Она поковыряла салат, но есть не смогла. Приняла еще одну таблетку, поднялась наверх и отключилась до утра.

«Давай-ка мы тебя отвезем к доктору», — сказал он наутро. И позвонил на работу: «Мне надо отвезти жену к доктору».

Мэриан предложила прокипятить иглу и чтобы он вскрыл чирей. Но он побоялся сделать ей больно, и вообще вдруг что-нибудь выйдет не так. И они сели в грузовик и поехали к доктору Сэндзу. Доктора не было на месте, пришлось ждать. И тут, в приемной, другие больные рассказали им новости. Все были изумлены, что они не знают. Но радио, как правило, включала она, а в эти дни она так плохо себя чувствовала, что не выносила никакого шума. И на дороге они не заметили никаких групп людей, ничего необычного.

Доктор Сэндз разобрался с чирьем, но не вскрывал его ланцетом. Он вдруг резко ударил по чирью, прямо по головке, — внезапно, когда Мэриан думала, что доктор собирается только посмотреть. «Вот! — сказал он. — Меньше возни, чем с иголкой, и в целом не так больно, ведь вы даже испугаться не успели». Он вычистил рану, наложил повязку и сказал, что скоро полегчает.

Ей и вправду полегчало, но очень хотелось спать. В голове был какой-то туман, и она плохо соображала, так что снова легла в постель и спала, пока не пришел муж и не принес ей чаю — это было уже часа в четыре. И вот тогда она вспомнила про этих девочек — про то, как они зашли к ним на ферму утром в субботу и попросили пить. У Мэриан было много кока-колы, и она вынесла ее девочкам в красивых стаканах с цветочками, с кубиками льда. Мисс Джонстон пила только воду. «Он» позволил девочкам пообливаться водой, и они прыгали кругом, поливая друг друга и веселясь напропалую. Они пытались перепрыгивать струи воды, словно скакалку, и немножко бесились, когда мисс Джонстон не видела. «Ему» пришлось практически отнимать у них шланг, и кого-то из девочек даже окатить водой, чтобы не шалили.

Она пыталась вспомнить, кто из девочек это был. Она знала дочку священника, и дочку доктора Сэндза, и Трауэллов — их ни с кем не перепутаешь, у них этакие маленькие овечьи глазки. Но кто еще? Она вспомнила, что одна девочка особенно шумела и прыгала, пытаясь достать шланг, даже когда «он» его забрал. А другая ходила колесом. А третья была худенькая, хорошенькая малютка со светлыми локонами. Но может, она путает с Робин Сэндз? У той светлые волосы. Вечером Мэриан спросила у мужа, знает ли он, кто из девочек кто, но муж запомнил еще меньше — он не местный, и для него все они были на одно лицо.

Еще она рассказала ему про мистера Сиддикапа. Она заново припомнила все «представление». Как он расстроился, как качал воду насосом, как показывал. Она не могла успокоиться. Они говорили об этом, ломали головы и так завелись, что в эту ночь почти не спали. И наконец она сказала: «Слушай, я знаю, что надо сделать. Надо пойти поговорить с адвокатом Стивенсом».

И они встали с постели и пошли с утра пораньше.

— Полиция, — сказал адвокат Стивенс. — Полиция. Должны пойти посмотреть.

Ему ответил муж:

— Мы не знали, что нам делать, имеем ли мы право.

Он упирался обеими ладонями в стол, растопырив пальцы, давя вниз и растягивая скатерть.

— Не обвинение, — сказал адвокат Стивенс. — Информация.

Он и раньше, до инсульта, говорил так сокращенно. И еще, Морин уже давно заметила, как он всего несколькими словами, даже произнесенными не особенно дружелюбным тоном — точнее, произнесенными резко и с упреком, — умел подбодрить людей и снять у них с души тяжкий груз.

Тут Морин вспомнилась еще одна причина, по которой женщины перестали навещать мистера Сиддикапа. Их пугало белье. Женское белье, нижняя одежда — старые поношенные комбинации, лифчики, потертые трусы и растянутые чулки. Развешенные на спинках стульев или на веревке над обогревателем или просто лежащие кучей на столе. Все эти вещи, конечно, когда-то принадлежали его жене, и сначала казалось, что он их стирает и сушит, чтобы потом рассортировать и отдать кому-нибудь. Но проходили недели, а белье никуда не девалось, и женщины стали гадать: может, он нарочно разложил кругом эти вещи? Может, он на что-то намекает? Может, он их надевает на себя? Может, он извращенец?

Теперь, когда эта история выплывет наружу, ему все поставят в вину.

Извращенец. Может, они были правы. Может, он отведет полицию к месту, где задушил или забил до смерти Хезер в припадке извращенной похоти. А может, что-то из ее вещей обнаружится у него в доме. И люди будут говорить такими ужасными приглушенными голосами: «Меня это ничуть не удивляет. А вас?»

Адвокат Стивенс что-то спросил про работу на Дуглас-Пойнт, и Мэриан ответила:

— Он работает в техническом обслуживании. Каждый день, когда он оттуда выходит, его проверяют счетчиком на рентгеновские лучи, и даже тряпки, которыми он вытирает ботинки, приходится закапывать в землю.

Закрыв дверь за этой парочкой и увидев их удаляющиеся фигуры, искаженные рельефным стеклом, Морин не ощутила ожидаемого облегчения. Она поднялась по лестнице на три ступеньки — на площадку, где было полукруглое окошечко. И стала смотреть им вслед.

Никакой машины, грузовика или другого транспорта видно не было. Вероятно, они оставили ее на главной улице или на стоянке позади ратуши. Может быть, не хотели, чтобы их машину видели у дома адвоката Стивенса.

В ратуше располагался полицейский участок. Гости в самом деле направились в ту сторону, но потом пересекли улицу по диагонали и — все еще на виду у Морин — уселись на низкую каменную стену, ограждение старого кладбища и засаженного цветами участка, называемого Парком первопроходцев.

Что это они вдруг решили отдохнуть — после того, как не меньше часа просидели в столовой? Они не разговаривали и не глядели друг на друга, но казались едиными — как люди, отдыхающие посреди совместной тяжелой работы.

Когда на адвоката Стивенса нападала охота вспоминать, он рассказывал, как люди когда-то садились отдыхать на эту стенку. Женщины с ферм, идущие пешком в город продавать кур или масло. Деревенские девочки по дороге в школу для старшеклассников (до того, как появился школьный автобус). Они останавливались, прятали за стеной свои галоши и потом забирали на обратном пути.

В другое время адвокат Стивенс не терпел воспоминаний.

— Старые времена. Какой идиот захочет туда вернуться?

Сейчас Мэриан вытащила из волос несколько заколок и осторожно сняла шляпу. Вот, значит, в чем дело — от этой шляпы ей больно. Она положила шляпу на колени, и муж потянулся к ней рукой. Он забрал головной убор, словно желая поскорей освободить жену от любой тяготы. Пристроил его к себе на колени и стал поглаживать, как бы утешая. Он гладил шляпу, сделанную из ужасных коричневых перьев, будто успокаивал маленькую испуганную курочку.

Но Мэриан его остановила. Что-то сказала ему и прижала его руку своей. Так мать прерывает возню и бормотанье умственно отсталого ребенка — вспышка ужаса, прореха, что на миг открывается в измотанной до предела любви.

Морин словно встряхнуло от ужаса. Как будто у нее съежились кости.

Из столовой вышел ее муж. Она не хотела, чтобы он застал ее за подглядыванием. И стала поправлять вазу с композицией из сушеных трав, что стояла на окошке.

— Я думала, она никогда не закончит болтать.

Он ничего не заметил. Он явно думал о другом.

— Ну-ка поди сюда ко мне, — сказал он.

В самом начале их брака муж Морин упомянул, что они с первой миссис Стивенс перестали спать вместе после рождения второго ребенка, Хелены. «Ведь у нас уже были мальчик и девочка», — сказал он, имея в виду, что им больше не нужно было детей. Морин тогда не поняла, что он точно так же и с ней когда-нибудь перестанет спать. Она была влюблена в будущего мужа. Правда, когда он впервые обнял ее за талию — в конторе, — она подумала, что, может быть, шла куда-то не в ту сторону и он решил показать ей нужное направление. Но она сделала такой вывод, потому что адвокат Стивенс скрупулезно соблюдал приличия, а не потому, что его прикосновение было ей противно. Наоборот, она о нем мечтала. Те, кто думал, что она выходит замуж по расчету, хоть и хорошо относится к жениху, изумились бы, видя, как она счастлива в медовый месяц. Счастью не помешало даже то, что ей пришлось освоить игру в бридж. Она знала всю силу мужа — и как он ее использует, и как сдерживает. Ее тянуло к мужу, несмотря на его возраст, нескладность, желтые пятна от табака на зубах и пальцах. У него была теплая кожа. Через пару лет после свадьбы у нее случился выкидыш с таким сильным кровотечением, что ей перевязали трубы, боясь, как бы это не повторилось. После этого ее интимная жизнь с мужем закончилась. Видимо, он и раньше этим занимался только в качестве одолжения ей, думая, что не годится лишать женщину шанса стать матерью.

Иногда она к нему приставала — совсем чуть-чуть, — и тогда он говорил: «Ну-ка, ну-ка, Морин. Это еще что такое?» Или приказывал ей повзрослеть. Это выражение он подцепил у своих собственных детей и продолжал использовать, когда они уже давно забыли это словечко и вообще покинули родительский дом.

Эти слова были для нее унизительны, и ее глаза наполнялись слезами. Он же был из тех мужчин, которые больше всего ненавидят слезы.

А теперь, подумала она, какое счастье было бы — вернуться к тем временам! Ибо аппетит ее мужа возобновился — или же у него развился новый аппетит, гораздо сильней. Ничего не осталось от прежней неловкой церемонии, формальной нежности первых лет их брака. Теперь у него туманился взгляд и все лицо словно тяжелело. Он начинал говорить с ней коротко, отрывисто, иногда толкал ее или тыкал в нее пальцами, даже пытался засовывать в нее пальцы сзади. Но ей не нужны были понукания — она сама в такие минуты старалась как можно скорей довести его до спальни, опасаясь, что он поведет себя непристойно где-нибудь в другом месте. Его старый кабинет на первом этаже перестроили — получилась дополнительная спальня со смежной ванной комнатой, чтобы адвокату Стивенсу не приходилось подниматься по лестнице. У этой спальни хотя бы дверь запиралась, так что Фрэнсис не могла ворваться. Но вдруг кто-нибудь позвонит по телефону и Фрэнсис придет их искать. Она будет стоять снаружи под дверью и услышит все эти звуки — услышит, как адвокат Стивенс пыхтит, сопит и командует женой, как приказывает ей, шипя от отвращения, делать то или это, как молотит все сильней и сильней и под конец у него вырывается команда — скорей всего, невнятная для всех, кроме Морин, но все же красноречиво, как шумы в туалете, говорящая о его уродливых излишествах.

— Говои… гьязно!

И это — из уст человека, однажды посадившего дочь под домашний арест за то, что она обозвала брата говнюком.

Морин знала все нужные слова, но впопыхах ей трудно было выбрать именно те, что подходили к случаю, и произнести их достаточно убедительным тоном. Но она старалась. Больше всего на свете она хотела помочь мужу.

Когда все кончалось, он ненадолго засыпал, и сон, казалось, стирал у него из памяти все, что было непосредственно перед этим. Морин бежала в ванную. Здесь она всегда приводила себя в порядок в первом приближении, а потом спешила наверх, чтобы заменить что-то из одежды. Часто в эти минуты ей приходилось цепляться за перила — так измотана и слаба она была. И еще она вынуждена была стискивать зубы, удерживая внутри не вопли протеста, но долгий жалобный вой, похожий на скулеж побитой собаки.

Сегодня у нее получалось лучше, чем обычно. Она смогла взглянуть на себя в зеркало в ванной и подвигать бровями, губами и челюстями, возвращая лицу нормальное выражение. Ну хоть это с плеч долой, как бы говорила себе она. Даже в разгар событий ей удавалось думать о чем-нибудь другом. Например, о том, что она собирается делать заварной крем, и о том, хватит ли в доме молока и яиц. И пока ее муж наяривал, она думала о пальцах, гладящих перышки, и о руке жены, которая ложится на руку мужа, запрещая ей двигаться.

Ее, быть может, и видал

Какой-нибудь злодей —

Ее зарезал, застрелил —

Бог весть что сделал с ней.

О Хезер Белл пойдет рассказ:

Ушла во цвете лет.

О ней скорбит любой из нас,

Разгадки нет как нет.

— Про это уже сочинили стих, — сказала Фрэнсис. — Вот он у меня, перепечатанный.

— Я думала — может, заварной крем сделать, — сказала Морин.

Какую часть рассказа Мэриан Хабберт слышала Фрэнсис? Наверно, всё. Она как будто задыхалась — видимо, от усилий, которые требовались, чтобы удержать услышанное в себе. Она махала отпечатанными на машинке страницами под носом у Морин, и Морин сказала:

— Очень длинное, мне некогда его читать.

Она принялась отделять желтки от белков.

— Хороший стих. Можно положить на музыку, — заметила Фрэнсис.

И стала читать стихи вслух.

— Мне нужно сосредоточиться, — сказала Морин.

— Надо думать, это была команда «Кругом, марш!», — ответила Фрэнсис и пошла убираться в утренней комнате.

Морин наконец осталась в покое на кухне, среди старого белого кафеля и пожелтевших высоких стен, кастрюль, мисок и прочей утвари, знакомой и дарящей утешение; такими же знакомыми и утешительными они, наверно, были для ее предшественницы.

В своей беседе-проповеди Мэри Джонстон всегда говорила об одном и том же, и большинство девочек знали, что их ждет. Они даже заранее придумывали рожи, которые собирались корчить друг другу. Мэри Джонстон рассказывала, как Иисус явился ей и говорил с ней, когда она лежала в аппарате искусственного дыхания. Она поясняла: это был не сон, не видение и не бред. Она имела в виду, что Он пришел и она Его узнала, но не нашла в этом ничего странного. Она узнала Его сразу, хоть Он и был одет как доктор, в белый халат. Она тогда подумала, что это разумно — иначе Его не пустили бы в больницу. Так она это восприняла. Лежа в «железном легком», она была одновременно рассудительна и глупа, как бывает с людьми, с которыми такое происходит. (Она имела в виду явление Иисуса, а не полиомиелит.) Иисус сказал: «Мэри, тебе придется встать, а то как же ты выйдешь на поле». И все. Она тогда хорошо играла в софтбол, и Он говорил с ней на понятном ей языке. Потом Он ушел. А она стала цепляться за жизнь, как Он ей велел.

Затем начинались рассуждения про то, что жизнь каждой из них и тело каждой из них — неповторимые и особенные, а потом Мэри Джонстон, конечно, переходила к тому, что у нее называлось «откровенный разговор», про мальчиков и желания. (Тут девочки и начинали корчить рожи — когда Мэри говорила про Иисуса, они стеснялись.) И про алкоголь и курение, и про то, как одно влечет за собой другое. Девочки думали, что она чокнутая — она даже не замечала, что накануне они всю ночь курили. От них разило табаком, а она ни словом не дала понять, что заметила.

Да, она была чокнутая. Но ей позволяли рассказывать про Иисуса в больнице, поскольку считали, что она имеет право в это верить.

Но что, если человек в самом деле что-то видит? Не в смысле — Иисуса, но что-то? С Морин это бывало. Иногда, уже засыпая, но еще не заснув, еще не видя сон, она что-то такое улавливала. Или даже днем — во время того, что она считала нормальной жизнью. Она вдруг обнаруживала, например, что сидит на ступеньках каменной лестницы и ест вишни, наблюдая за человеком, который поднимается по лестнице со свертком в руке. Она никогда не видела этой лестницы и этого человека, но в тот миг они кажутся ей частью другой жизни, которую она ведет, — такой же длинной, сложной и скучной, как первая. И ее это ничуть не удивляло. То, что она знает про обе жизни одновременно, — просто случайное отклонение, торопливо исправленная ошибка. Но это все казалось таким обыденным, думает она потом. Вишни. Сверток.

То, что она видит сейчас, — кусок не ее жизни. Она видит одну из тех толстопалых рук, что совсем недавно вжимались в ее скатерть, а потом поглаживали перья. Эта рука прижата — прижата чужой волей, но не сопротивляется — к открытой горелке электроплиты, где рядом греется заварной крем на водяной бане. Прижата лишь на миг, достаточно, чтобы обуглить плоть на раскаленной докрасна спирали — наказать, но не искалечить. Все это происходит в тишине и по взаимному соглашению — краткий, варварский, но необходимый акт. По-видимому. Наказанная рука темна, как перчатка или тень руки, пальцы растопырены. Одежда все та же. Светлая кремовая ткань, тусклая синева.

Морин слышит шаги мужа в прихожей, выключает горелку, кладет ложку и идет к нему. Он привел себя в порядок. Готов на выход. Морин знает, не спрашивая, куда он идет. В полицейский участок, узнавать, что было сделано и что делается сейчас.

— Давай я тебя отвезу на машине, — говорит она. — На улице жарко.

Он мотает головой и бормочет.

— Или давай я пойду с тобой.

Нет. Он идет по серьезному делу, и не пристало, чтобы его возила или сопровождала жена.

Она открывает ему парадную дверь, и он благодарит — по-старинному чопорно и чуть покаянно. Проходя мимо жены, он наклоняется и чмокает губами в воздухе рядом с ее щекой.

Их утренние гости скрылись — на стене уже никого нет.

Хезер Белл так и не нашли. Ни тела, ни следа. Ее унесло ветром, как пепел. Ее фотография, выставленная в общественных местах, выцветет. Она улыбается плотно сжатым ртом, прикусив уголок губ — словно для того, чтобы сдержать непочтительный смех, — и эту улыбку все сочтут предвестием ее исчезновения, а не желанием подразнить школьного фотографа. В этом всегда будет крохотный намек на то, что она исчезла по своей воле.

Мистер Сиддикап никак не поможет следствию. Его растерянность будет чередоваться с истерикой. При обыске у него в доме ничего не найдут, кроме старого нижнего белья покойной жены, а, перекопав сад, обнаружат лишь старые кости, спрятанные собаками. Многие горожане будут и дальше верить, что мистер Сиддикап имел какое-то отношение к этой истории — что-то сделал или что-то видел. «Он тут каким-то боком замешан». Когда его определят в провинциальную лечебницу для душевнобольных, переименованную к тому времени в Центр психического здоровья, граждане станут писать письма в местную газету о превентивном взятии под стражу и о том, что нет смысла запирать конюшню, когда лошадь уже украли.

Еще в газету будет писать Мэри Джонстон, объясняя свое поведение: почему она, считая, что поступает разумно и добросовестно, вела себя именно так в то роковое воскресенье. Наконец главный редактор будет вынужден разъяснить ей, что судьба Хезер Белл уже никому не интересна и ее исчезновение — отнюдь не то, чем хочет славиться городок. И что, даже если походы прекратятся вообще, это будет не конец света, и что нельзя без конца пережевывать одну и ту же старую историю.

Морин — еще молодая женщина, хотя сама она так не думает, и впереди у нее целая жизнь. Сначала смерть, уже совсем скоро, а потом новое замужество, новые места, новые дома. На разных кухнях — в сотнях, тысячах миль отсюда — она будет разглядывать мягкую пленку на выпуклой стороне деревянной ложки, и в памяти что-то зашевелится, но все же память не откроет ей полностью этот миг, когда она, кажется, видит секрет, лежащий на поверхности, что-то такое, что совсем не удивляет, — но лишь до момента, когда пытаешься о нем рассказать.

Отель Джека Ранда

На взлетной полосе в Гонолулу самолет теряет скорость, теряет кураж, трясется, виляет в сторону, на траву, и, подскочив, останавливается. Кажется, что лишь в нескольких ярдах от океана. Пассажиры смеются. Сначала притихают, потом смеются. Гейл тоже смеется. Потом все начинают представляться друг другу. Соседями Гейл оказываются Ларри и Филлис из Спокана.

Ларри и Филлис, как и многие другие пары, сидящие в самолете, направляются на турнир по гольфу для левшей. Левша-спортсмен из них двоих — Ларри; Филлис, его жена, летит поболеть за мужа и вообще повеселиться.

Они сидят в самолете — Гейл и левши-гольфисты. Им подают обед в коробочках для пикника. Спиртного нет. В самолете ужасно жарко. Из кабины пилота доносятся шутливые и сбивающие с толку объявления. «Мы приносим извинения за доставленные неудобства. Ничего серьезного, но, кажется, нам придется еще тут поторчать». У Филлис начинает жутко болеть голова, и Ларри пытается ее лечить, надавливая пальцами в особых точках запястья и ладони.

— Не помогает, — говорит Филлис. — Я бы могла сейчас сидеть в Новом Орлеане с Сюзи.

— Бедный ягненочек, — жалеет ее Ларри.

Филлис выдергивает руку, и Гейл замечает яростный блеск бриллиантов на кольцах. Удел жен — кольца с бриллиантами и головная боль, думает Гейл. Даже в наше время. Удел тех, кто достиг и добился. У них пухлые мужья-левши — игроки в гольф и вечные подкаблучники.

В конце концов пассажиров, летящих не на Фиджи, а дальше, в Сидней, снимают с самолета. Представитель авиакомпании ведет их в здание терминала и там бросает, и они скитаются по аэропорту, получая обратно свой багаж, проходя таможенный досмотр, ища авиалинию, которая вроде бы обещала принять их билеты. По пути на них нападает приветственная комиссия, посланная каким-то из островных отелей, — комиссия горланит гавайские песни и пытается навесить неудачливым пассажирам на шеи гирлянды из цветов. Наконец пассажиры оказываются в другом самолете. Они едят, пьют, спят, стоят в очередях к туалетам, проходы заполняются мусором, а стюардессы прячутся в своих закутках и болтают про детей и хахалей. Потом приходит режущее глаз солнечное утро, далеко внизу появляются желтые пески австралийских берегов, наступает совершенно ни с чем не сообразное время суток. Даже у самых лощеных и разодетых пассажиров осунувшийся вид, они едва шевелятся и едва соображают, словно их долго везли в трюме корабля. Но не успевают они выйти из самолета, как над ними учиняют очередное насилие. В самолет врываются волосатые мужчины в шортах и опрыскивают все подряд ядом от насекомых.

«Может, именно так бывает, когда попадаешь в рай». Гейл произносит эти слова про себя, мысленно обращаясь к Уиллу. «Сначала тебя заваливают цветами, которые тебе совершенно не нужны, потом все страдают головной болью и запором, а потом тебя поливают дезинфекцией, чтобы не занести на небо земных микробов».

Это ее давняя привычка — сочинять остроумные, беспечные реплики, предназначенные Уиллу.

После ухода Уилла ее ателье как будто заполонили женщины. Не обязательно клиентки. Она ничего не имела против. Все было как в давние времена, еще до Уилла. Женщины сидели в старых креслах рядом с гладильной доской и раскроечным столом Гейл, за выцветшими занавесками из батика, и пили кофе. Гейл начала молоть кофе сама, из зерен, как раньше. Портновский манекен скоро оказался увешан бусами и расписан неприличными граффити. Женщины рассказывали истории о мужчинах — особенно о тех, которые их бросили. Ложь, обиды, скандалы. Измены столь чудовищные и в то же время столь банальные, что не удержаться от смеха. Мужья произносили напыщенные нелепые речи («Мне очень жаль, но я больше не считаю себя обязанным оставаться в этом браке»). Мужья предлагали женам выкупить у них машины и мебель, за которые сами жены когда-то и заплатили. Мужья раздувались от гордости за то, что им удалось оплодотворить какую-нибудь свеженькую самочку моложе их собственных детей. Они были одновременно хищниками и младенцами. Что же оставалось делать, как не махнуть на них рукой? Ну честно? Чтобы сохранить остатки гордости и хоть как-то себя защитить.

Скоро Гейл разочаровалась в этом времяпрепровождении. От избытка кофе кожа принимала желтушный оттенок. Между женщинами вспыхнула потайная распря, когда выяснилось, что одна из них дала объявление в колонке «Знакомства». От кофе с подругами Гейл перешла к спиртному в компании Клеаты, матери Уилла. Как ни странно, от этого перехода она протрезвела. Впрочем, судя по запискам, которые она пришпиливала на дверь ателье, уходя посреди летнего дня, она была еще немного под хмельком. (Ее ассистентка, Дональда, уехала в отпуск, и Гейл решила, что нанимать кого-то другого не будет, такая уж это головная боль.)

«Ушла в оперу».

«Ушла сдаваться в дурдом».

«Ушла пополнить запас власяниц и пепла».

По правде сказать, она не сама сочиняла эти смешные фразочки — их давным-давно, в самом начале, писал и пришпиливал на дверь Уилл, когда им с Гейл хотелось уйти наверх в спальню. Гейл знала, что людей, приехавших издалека за свадебным платьем, или студенток, запасающихся одеждой на новый учебный год, подобное остроумие раздражает. Но ей было все равно.

На веранде у Клеаты Гейл успокаивалась и преисполнялась смутных надежд. Клеата, как большинство серьезно пьющих людей, выбрала себе один напиток и держалась его. В ее случае это был шотландский виски. Но для Гейл она смешивала джин-тоник или белый ром с содовой. Она же научила Гейл пить текилу. «Это рай», — говорила иногда Гейл, имея в виду не только напиток, но всю веранду, затянутую сеткой, задний двор, окруженный живой изгородью, старый дом со ставнями на окнах, лакированные полы, неудобные высокие шкафчики на кухне и старомодные занавески в цветочек. (Клеата презирала дизайн интерьеров.) В этом доме родился Уилл, а до него — сама Клеата, и когда Уилл впервые привел сюда Гейл, она подумала: «Так живут цивилизованные люди». Беспечность в сочетании с чопорностью, уважение к старым книгам и старой посуде. Причудливые вопросы, в обсуждении которых Уилл и Клеата не видели ничего странного. И то, о чем сейчас не говорили Гейл и Клеата, — бегство Уилла и болезнь, от которой руки и ноги Клеаты превратились в палочки, словно покрытые темным лаком. От болезни у Клеаты запали щеки. Лицо обрамляли белые волосы, уложенные узлом на макушке. У Клеаты и Уилла были одинаковые лица, чуть обезьяньи, с мечтательным и дразнящим взглядом темных глаз.

Вместо всего этого Клеата говорила о книге, которую читала тогда, — «Англосаксонские хроники». Она сказала, что Темные века называются темными не потому, что мы про них ничего не знаем, а потому, что не можем про них ничего запомнить, и все из-за тогдашних имен.

— Кэдвалла. Экгфрит. Не сказать чтобы такие имена встречались на каждом шагу.

Гейл пыталась припомнить, какие века считались темными, хотя бы приблизительно. Но ей не было стыдно за свое невежество. Тем более что Клеата высмеивала всю эту ученость.

— Эльфледа! — продекламировала Клеата, а потом произнесла это имя по буквам. — Представь себе, чтобы героиню звали Эльфледой!

В письмах к Уиллу Клеата, вероятнее всего, писала про Экгфрита и Эльфледу. А не про Гейл. Она не писала, например: «Вчера приходила Гейл, очень хорошенькая в летнем костюме вроде пижамы из какой-то серой шелковистой материи. Она была в духе и весь вечер удачно острила…» Точно так же Клеата ни за что не сказала бы Гейл: «Что-то меня берут сомнения насчет наших голубков. Мне кажется, между строк уже брезжит разочарование…»

Когда Гейл познакомилась с Уиллом и Клеатой, они показались ей персонажами из книги. Сын живет с матерью — и явно доволен такой жизнью, хотя уже немолод. Гейл увидела жизнь, полную ритуалов и нелепиц, достойную зависти, целомудренную, изящную и защищенную — или, по крайней мере, создающую видимость целомудрия, изящества и защищенности. Часть этой картины сохранилась до сих пор, хотя Гейл уже знала правду: Уилл не всегда жил дома, он отнюдь не целомудрен и не тайный гомосексуалист. Он давно выпорхнул из гнезда и много лет жил своей жизнью — работал в Канадской государственной службе кинематографии и на Си-би-си. И лишь недавно оставил эту работу, вернулся в Уэлли и стал учителем. Почему? По разным причинам, отвечал он. Офисные Макиавелли. Строители империи. Все это утомляет.

Гейл приехала в Уэлли как-то летом, еще в семидесятых. Ее тогдашний мужчина занимался постройкой лодок, а она шила одежду на продажу — широкие плащи с аппликацией, сорочки с развевающимися рукавами, длинные яркие юбки. Когда наступила зима, Гейл сняла часть зала в магазине товаров для рукоделия. Она узнала об импорте пончо и толстых носков из Боливии и Гватемалы. Нашла местных женщин и стала давать им вязать свитера на дому. Однажды на улице ее остановил Уилл и попросил помочь ему с костюмами для пьесы, которую он ставил, «На волосок от гибели»[12]. Приятель Гейл переехал в Ванкувер.

Она сразу рассказала Уиллу кое-что о себе, на случай если он счел ее — ловкую, крепкую, розовокожую женщину с широким кротким лбом — подходящей для того, чтобы жениться и нарожать детей. Она поведала ему, что у нее когда-то был ребенок, но она и ее бойфренд перевозили кое-какую мебель во взятом взаймы фургоне из Тандер-Бей в Торонто, и выхлопные газы просачивались в кузов фургона — немного, так что она и бойфренд отравились лишь чуть-чуть, а вот ребенок умер. После этого Гейл долго болела, у нее было воспаление органов таза. Она решила больше не рожать — что в любом случае теперь было бы сложно — и потому сделала гистерэктомию.

Уилл восхищался ею. Он сам так сказал. Он не счел нужным воскликнуть обязательное: «Какая трагедия!» Он даже ни единым словом не намекнул, что смерть ребенка была следствием решений, принятых самой Гейл. В то время он был очарован ею. Он считал ее храброй, щедрой, изобретательной и талантливой. Костюмы для его пьесы, которые Гейл сшила по собственным эскизам, были идеальные, чудесные. Гейл считала, что такое мнение Уилла о ней, о ее жизни выдает его трогательную невинность. Ей казалось, что она отнюдь не щедрый и вольный дух, наоборот: она слишком склонна к беспокойству и отчаянию, тратит чересчур много времени на стирку белья и расстройство из-за денег и еще считает себя обязанной по гроб жизни любому мужчине, который до нее снизошел. Она тогда не думала, что влюблена в Уилла, но ей нравилась его внешность — энергичное тело с такой прямой спиной, что он кажется выше ростом, откинутая назад голова, блестящий высокий лоб, упругая волна седеющих волос. Ей нравилось смотреть, как он ведет репетиции или просто разговаривает с учениками. Каким умелым и бесстрашным режиссером он казался, какой сильной личностью выглядел в коридорах школы или на улицах городка. И еще чуточку старомодное восхищение, которое он питал к Гейл, его куртуазность в роли влюбленного, незнакомый уют его дома и его жизни с Клеатой. От всего этого Гейл чувствовала себя самозванкой, напросившейся на торжественную и радушную встречу в месте, где она, может быть, не имела права находиться. Но тогда это не имело значения — власть была в ее руках.

Так когда же Гейл утратила эту власть? Когда они с Уиллом съехались и он стал воспринимать ее в постели как должное? Когда они так тяжело трудились, отделывая домик у реки, и оказалось, что у Гейл эта работа выходит гораздо лучше?

Но разве она из тех людей, которые считают, что в паре непременно кто-нибудь должен быть главным?

Пришло время, когда один лишь тон его голоса (например, говорящего: «У тебя шнурок развязался», когда она уходила чуть вперед на совместной прогулке) наполнял ее отчаянием; предупреждал о том, что они очутились в мрачной стране, где лежит, раскинувшись, его безграничное разочарование в ней, непреодолимое презрение. В конце концов она спотыкалась и начинала гневно орать, после чего следовали дни и ночи безнадежной ярости. Потом — прорыв, сладкое примирение, общие шутки, облегчение, смешанное с растерянностью. Так и шла их жизнь — Гейл не могла до конца понять, что происходит, или сказать, бывает ли то же самое у других пар. Но мирные периоды вроде бы удлинялись, опасность отступала, и Гейл даже не подозревала, что он питает надежду встретить кого-то другого. Эту новую девицу, Сэнди, — наверняка она показалась ему такой же экзотической и восхитительной, как когда-то, в начале знакомства, Гейл.

Впрочем, сам Уилл наверняка тоже ни о чем таком не подозревал.

Он с самого начала как-то мало рассказывал о Сэнди — Сандре, — которая приехала в Уэлли в прошлом году по программе обмена посмотреть, как преподается сценическое искусство в канадских школах. Уилл назвал ее младотурком. Потом сказал, что она, скорее всего, даже не слыхала этого выражения. Очень скоро ее имя приобрело некий опасный ореол, словно из электрических разрядов. Гейл разузнала кое-что из других источников. Например, что Сэнди бросила Уиллу вызов прямо перед всем классом. Сказала, что пьесы, которые он хочет ставить, «не релевантны». А может, «не революционны».

«Но она ему нравится, — сказала одна из учениц. — По правде нравится».

Сэнди не задержалась в городке надолго. Она отправилась изучать постановку преподавания сценического дела в других школах. Но она писала Уиллу, и он, видимо, ей отвечал. Потому что они, как оказалось, полюбили друг друга. Уилл и Сэнди по-настоящему полюбили друг друга, и по окончании учебного года Уилл последовал за ней в Австралию.

— То есть это не я виновата? Ты хочешь сказать, что это не из-за меня? — спросила Гейл.

Ее шатало от облегчения. Она впала в бесшабашный задор и заморочила Уиллу голову настолько, что затащила его в постель.

Наутро они старались не оказываться друг с другом в одной комнате. Они согласились, что переписываться не будут. «Может, чуть погодя», — сказал Уилл. «Как тебе угодно», — ответила Гейл.

Но однажды в гостях у Клеаты Гейл заметила его почерк на конверте — явно специально оставленном на виду. Конверт оставила Клеата — Клеата, которая никогда, ни единым словом не упоминала беглецов. Гейл записала обратный адрес: дом 16, Эйр-роуд, Тувонг, Брисбен, Куинсленд, Австралия.

Лишь увидев почерк Уилла, она поняла, до чего бесполезным стало для нее все кругом. Этот дом, еще довикторианский, с голым фасадом, и веранда, и напитки, и дерево катальпа, на которое Гейл всегда смотрела, сидя на заднем дворе у Клеаты. Все деревья и улицы Уэлли, все духоподъемные виды на озеро, уют мастерской. Бесполезные декорации, картонные задники. Настоящая сцена была в Австралии, вдали от глаз Гейл.

Так она и оказалась в самолете рядом с женщиной, унизанной бриллиантами. Сама Гейл не носила колец, не красила ногти, кожа у нее была сухая от постоянной возни с тканью. Гейл именовала свои произведения «одеждой ручной работы», пока не начала стесняться этой формулировки из-за насмешек Уилла. Она до сих пор не знает, что не так с этим выражением.

Она продала мастерскую — продала Дональде, которая давно хотела ее купить. Взяла деньги и села на рейс до Австралии, не говоря никому, куда летит. Соврала, сказала, что решила устроить себе долгий отпуск и что начнет с Англии. Потом перезимует в Греции, а потом — кто знает?

В ночь перед отъездом она преобразилась. Остригла тяжелые рыжие с проседью волосы, а то, что осталось, покрасила темным оттеночным шампунем. Цвет получился странный: густой бордовый, явно ненатуральный, но слишком мрачный, чтобы выглядеть как потуги на гламур. Из готовой одежды, оставшейся в мастерской — хотя и эти запасы ей уже не принадлежали, — она выбрала платье: такое, каких сроду не носила, платье-жакет из темно-синего полиэстера под лен, с красными и желтыми полосками в форме молний. Высокая и широкобедрая, она обычно одевается в изящные вещи свободного кроя. В этом платье ее плечи кажутся чересчур массивными, а юбка некрасиво перерезает ноги выше колен. Что за образ Гейл пытается создать? Может, прикидывается женщиной, с которой такие, как Филлис, сели бы играть в бридж? Если так, то у нее ничего не вышло. Получилась женщина, которая большую часть жизни провела в униформе на какой-нибудь достойной и плохо оплачиваемой работе (в больничной столовой?), а теперь раскошелилась на слишком броский наряд, неуместный и неудобный, собираясь в первый и единственный в жизни шикарный вояж.

Но это не важно. Это — маскировка.

В аэропортовском туалете, уже на другом континенте, она видит, что плохо промыла волосы от темной краски и та, смешанная с потом, стекает струйками по шее.

Гейл приземлилась в Брисбене, еще не успев привыкнуть к новому времени дня, и ее преследует палящее солнце. На ней все то же чудовищное платье, но она успела вымыть голову, так что краска больше не течет.

Она взяла такси. Она устала, но не может успокоиться, остановиться, пока не увидит, где они живут. Она уже купила карту и нашла на ней Эйр-роуд. Это короткая изогнутая улица. Гейл просит высадить ее на углу, у небольшой продуктовой лавки. Наверняка здесь они покупают молоко и разные другие вещи, которые внезапно кончились. Стиральный порошок, аспирин, тампоны.

То, что Гейл ни разу не видела Сэнди, было, конечно, зловещим признаком. Это наверняка значило, что Уилл очень быстро понял, к чему идет дело. Чуть позже Гейл пыталась выведать у него, как выглядит Сэнди, но почти безуспешно. Скорее высокая, чем маленькая. Скорее худая, чем толстая. Волосы скорее светлые, чем темные. Гейл представляла себе типичную длинноногую стриженую энергичную девушку с мальчишеским шармом. Женщину, не «девушку». Но, встреть она Сэнди на улице, не узнала бы ее.

А саму Гейл кто-нибудь узнал бы? В темных очках и с этими неправдоподобными волосами она чувствует себя совершенно изменившейся и оттого почти невидимой. Кроме того, ее преображает то, что она в чужой стране. Она еще не перестроилась на здешнюю волну. Когда перестроится, уже не сможет совершать дерзкие поступки, на которые пока способна. Поэтому она должна прямо сейчас пройти по этой улице, подойти к этому дому — а то вообще никогда не решится.

По пути такси карабкалось по крутой улице, вверх от бурых вод реки. Эйр-роуд лежит на гребне холма. Тротуара здесь нет, только пыльная тропа вдоль дороги. По ней никто не идет, мимо не едет ни одна машина, тени тоже нет. Заборы… плетни?.. сделаны из планок, переплетенных, как прутья корзинки. У некоторых домов вместо заборов — высокие живые изгороди, усыпанные цветами. Нет, это не цветы — это листья, фиолетово-розовые или алые. За заборами виднеются незнакомые деревья. У них жесткая, на вид пыльная листва, а кора шелушится или как будто сделана из веревок. Общий вид — декоративно-потрепанный. Деревья кажутся Гейл равнодушными или неопределенно-зловредными — она решает, что это типично для тропиков. По тропе впереди вышагивают две цесарки — величаво и нелепо.

Дом, где живут Уилл и Сэнди, скрыт забором из планок, выкрашенным в бледно-зеленый цвет. У Гейл падает сердце — его словно сжимает в тисках при виде этого забора, этой зеленой краски.

Улица кончается тупиком, так что Гейл вынуждена развернуться и идти обратно. Она снова проходит мимо того дома. В заборе есть ворота, чтобы машина могла выехать или въехать. И еще — щель для писем и газет. Гейл чуть раньше заметила такую щель в заборе перед другим домом — заметила только потому, что оттуда торчал журнал. Значит, ящик не очень глубокий и, просунув туда руку, можно нащупать конверт, если он стоит вертикально. Если почту еще не забрали люди, живущие в доме. И Гейл сует руку в ящик. Ничего не может с собой поделать. И в самом деле находит письмо, как и предполагала. И кладет его в сумочку.

Она доходит до мелочной лавки на углу и оттуда вызывает такси.

— Вы из какой части Штатов? — спрашивает продавец.

— Из Техаса, — говорит она.

Ей почему-то кажется, что здешним жителям будет приятно это услышать. И в самом деле, продавец поднимает брови и присвистывает.

— Я так и думал, — говорит он.

Конверт надписан почерком Уилла. Значит, это не ему письмо, а от него. Он адресовал это письмо мизз Кэтрин Тернаби, дом 491 по Хотр-стрит. Здесь же в Брисбене. Поперек конверта другим почерком нацарапано: «Адресат умер 13 сентября, вернуть отправителю». У Гейл такая каша в голове, что на миг ей кажется, будто умер Уилл.

Она приказывает себе успокоиться, собраться, укрыться ненадолго от солнечных лучей.

Но тем не менее, когда она, оказавшись в номере гостиницы, читает письмо, то приводит себя в порядок, снова берет такси, на этот раз до Хотр-стрит, и там, как и ожидала, видит объявление в окне: «Сдается квартира».

Но что же за письмо послал Уилл мизз Кэтрин Тернаби на Хотр-стрит?

=Дорогая мизз Тернаби!

Вы меня не знаете, но надеюсь, после того, как я объясню, почему к Вам обращаюсь, мы сможем встретиться и поговорить. Я предполагаю, что я — Ваш канадский кузен, поскольку мой дедушка приехал в Канаду из Нортумбрии примерно в 1890-х годах и почти в то же самое время его брат уехал в Австралию. Моего дедушку звали Уильям (как и меня), а его брата — Томас. Конечно, у меня нет доказательств, что Вы ведете свой род именно от этого Томаса. Я просто посмотрел в брисбенской телефонной книге и был счастлив увидеть там фамилию Тернаби, написанную именно так. Я всю жизнь считал все эти генеалогические изыскания глупыми и скучными донельзя, но теперь, когда занялся ими сам, понял, что это весьма захватывающее занятие, как ни странно. Возможно, в моем возрасте — мне 56 лет — человеку хочется обрасти родственными связями. Кроме того, у меня сейчас непривычно много свободного времени. Моя жена работает в местном театре и иногда пропадает там допоздна. Она очень способная и энергичная девушка. Женщина. (Она всегда ругает меня, если я называю девушкой любое существо женского пола старше 18 лет, а моей жене целых 28!) Я преподавал сценическое искусство в канадской средней школе, но в Австралии пока не нашел никакой работы.=

Жена. Он пытается придать себе респектабельности в глазах потенциальной родственницы.

=Уважаемый мистер Тернаби!

Наша с вами фамилия более распространена, чем Вы полагаете, хотя я в настоящее время и являюсь единственной ее носительницей, числящейся в брисбенской телефонной книге. Вы, возможно, не знаете, что она произошла от названия нортумбрийской усадьбы «Терновая обитель», развалины которой стоят до сих пор. Она встречается в различных написаниях — Тернаби, Тернби, Терноби, Тернабби. В Средние века все работники в имении — в том числе батраки, кузнецы, плотники и т. п. — брали фамилию владельца. В результате по земле ходит множество людей, носящих фамилии, на которые они, строго говоря, не имеют права. Лишь те, кто может проследить свое происхождение из этого рода начиная с XII века, и есть настоящие — гербоносные — Тернаби. Иными словами, они имеют право носить семейный герб. Я одна из этих Тернаби, а Вы, полагаю, нет, поскольку Вы ни словом не обмолвились о гербе и не можете проследить свою родословную дальше упомянутого Уильяма. Моего деда звали Джонатан.=

Гейл пишет все это на старой портативной машинке, купленной в магазине подержанных товаров по соседству. Она уже поселилась в доме 491 по Хотр-стрит. Это многоквартирный доходный дом, который называется «Мирамар». Он двухэтажный, покрытый замызганной кремовой штукатуркой. По сторонам крыльца, загражденного ажурной решеткой, стоят витые колонны. По-видимому, те, кто строил дом, решили придать ему неопределенный мавританский, испанский или калифорнийский колорит, характерный для старых кинотеатров. Управдом заверил Гейл, что в квартире все очень современно.

— Там жила одна старая дама, но ей пришлось лечь в больницу. Потом, когда она умерла, кто-то забрал ее вещи, но основная мебель осталась, поскольку квартира сдавалась с обстановкой. А вы из какой части Штатов?

Из Оклахомы, сказала Гейл. Меня зовут миссис Мэсси, я из Оклахомы.

Управдому на вид лет семьдесят. На нем очки, в которых глаза кажутся больше. Ходит он быстро, но нетвердо — клонясь вперед. Он жалуется на трудности — рост чуждого элемента среди населения, из-за чего теперь не найдешь хороших ремонтников; халатность некоторых жильцов; хулиганство прохожих, которые так и норовят накидать мусора на газон. Гейл спрашивает, известил ли он уже почтовое отделение о смерти жилички. Он отвечает, что собирался, но покойница почти не получала писем. И представьте, одно пришло как раз на следующий день после ее смерти. Он, управляющий, отослал письмо обратно.

— Я схожу, — говорит Гейл. — Дам знать на почте.

— Только мне надо будет подписать официальное извещение. Принесите мне оттуда бланк, я его заполню, а вы отдадите. Буду весьма признателен.

Стены квартиры выкрашены в белый цвет, — возможно, это и имел в виду управдом, говоря о современности. Бамбуковые жалюзи, крохотная кухонька, зеленый диван-кровать, стол, комод и два стула. На стене — одна картина: то ли репродукция живописи, то ли раскрашенная фотография. Желтовато-зеленый пустынный пейзаж: камни, редкие кустики полыни, смутно виднеются дальние горы. Гейл уверена, что где-то уже видела этот пейзаж.

Она заплатила за квартиру наличными. Потом занялась обустройством — купила постельное белье, полотенца, запас продуктов, кое-какие кастрюли и тарелки, печатную машинку. Пришлось открыть счет в банке, стать из путешественницы — жительницей этой страны. Магазины оказались рядом, идти меньше квартала. Бакалея, лавка старьевщика, аптека, чайная. Скромные заведения с полосками цветной бумаги в дверном проеме и холщовыми козырьками, натянутыми над тротуаром. Роскошными эти заведения не назовешь. В чайной всего два стола. Все товары в лавке старьевщика, вместе взятые, пожалуй, потянут на коллекцию пожитков заурядной семьи. Коробки сухих завтраков в бакалее, бутылки с сиропом от кашля и коробочки пилюль в аптеке расставлены на полках по одной, словно имеют особую ценность или особое значение.

Но Гейл находит все нужное. В лавке старьевщика — свободные ситцевые платья в цветочек и соломенную сумку для продуктов. Теперь Гейл ничем не отличается от любой другой прохожей. Домохозяйки средних лет, с голыми, но незагоревшими руками и ногами. Эти женщины ходят за покупками ранним утром или ближе к концу дня. Еще она купила соломенную шляпу с мягкими полями, чтобы лицо было в тени, — тоже как у местных жительниц. Мелькающие на миг, затененные, расплывчатые, веснушчатые лица.

Каждый день ровно в шесть пополудни город накрывает темнота, и Гейл вынуждена думать, чем занять вечерние часы. Телевизора в квартире нет, но чуть дальше за магазинами обнаруживается библиотека — старуха-владелица открыла ее в собственной гостиной. Старуха носит сеточку на волосах и серые фильдеперсовые чулки. (Где она берет фильдеперсовые чулки в наше время?) У старухи худосочное тело и бесцветные, плотно сжатые неулыбчивые губы. Именно ее представляет себе Гейл, когда пишет ответ от имени Кэтрин Тернаби. И библиотечную старуху про себя называет именно так — каждый раз, когда ее видит, то есть почти каждый день, потому что больше одной книги на руки не дают, а Гейл читает по книге за вечер. Это Кэтрин Тернаби, думает Гейл, — она умерла и переселилась всего за пару кварталов от прежнего жилища.

Всю эту дребедень про гербоносных и негербоносных Тернаби Гейл почерпнула из книги. Не из нынешнего своего чтения. Эту книгу она читала давно, в юности. Герой был негербоносным, но достойным наследником большого имения. Заглавия Гейл не помнила. Люди, с которыми она жила тогда, предпочитали что-нибудь вроде «Степного волка», или «Дюны», или произведения Кришнамурти. А Гейл виновато читала исторические романы. Она была почти уверена, что Уилл не стал бы читать такое и что ему негде было набраться подобных знаний. И еще она уверена, что Уилл обязательно ответит — ему захочется осадить Кэтрин.

Она ждет, убивая время с помощью библиотечных книг. Они, кажется, даже старше любовных романов, которые Гейл читала двадцать лет назад. Некоторые из этих книг она еще тогда брала в библиотеке в Виннипеге, и они уже тогда были старомодными. «Девушка из Лимберлоста», «Голубой за́мок», «Мария Шаделен». Конечно, эти книги напоминают Гейл о ее жизни до Уилла. Да, она жила и до Уилла и еще может частично воскресить ту жизнь. Если захочет. В Виннипеге у Гейл живет сестра. Еще у нее там есть тетя. Тетя живет в доме престарелых и до сих пор читает по-русски. Бабушки и дедушки Гейл родом из России, ее родители еще не забыли русский язык. Ее по-настоящему зовут не Гейл, а Галя. Она порвала с родными — или это они с ней порвали, — когда в восемнадцать лет ушла из дому и стала скитаться по стране, как тогда было модно. Сначала с друзьями, потом с парнем, потом с другим парнем. Она плела украшения из бисера, красила шарфы в стиле батик и продавала все это на улице.

=Уважаемая мизз Тернаби!

Большое спасибо, что просветили меня по такому важному вопросу, как различие между гербоносными и негербоносными Тернаби. Как я понял, Вы питаете сильные подозрения, что я отношусь к последним. Уверяю Вас, я отнюдь не имел намерения вторгнуться на эту священную территорию или нашить герб Тернаби себе на футболку. В стране, откуда я родом, не уделяют особого внимания подобным вещам, и я думал, что в Австралии тоже так, но теперь вижу, что ошибался. Возможно, по причине преклонного возраста Вы не заметили, что система ценностей в обществе несколько изменилась. В отличие от меня — я иду в ногу со временем, поскольку до недавнего времени работал с молодежью, и этому также способствуют мои оживленные дискуссии с молодой женой.

Мои намерения были совершенно невинны: наладить общение с кем-нибудь в этой стране за пределами театральной среды и среды работников образования — круга, из которого мы с женой, кажется, никак не можем вырваться. В Канаде у меня осталась мать, и я по ней скучаю. Правду сказать, Ваше письмо отчасти напомнило мне ее. Она могла бы написать такое шутки ради, но я не уверен, что Вы шутили. Мне показалось, что у вас воспаление геральдики.=

Когда Уилл обижен и выбит из колеи в определенном смысле — большинству людей трудно предугадать и трудно распознать в нем это состояние, — он ударяется в сильный сарказм. Способность иронизировать его покидает. Он трепыхается, повергая людей в неловкость — не за их собственное поведение, как он хотел, а за него. Такое случается с ним редко; обычно тогда, когда ему кажется, что его не ценят. Когда даже он сам перестает себя ценить.

Вот, значит, в чем беда, думает Гейл. Сэнди и ее юные друзья и их общее юное дерзкое самомнение. Их примитивная уверенность в своей правоте. Его остроумие не ценят, его энтузиазм считают вышедшим из моды. Ему никак не удается обрести авторитет в этой компании. Он гордился своей связью с Сэнди, но теперь эта гордость начала потихонечку выдыхаться.

Так предполагает Гейл. Он несчастен, не чувствует опоры под ногами и потому забрасывает сети, пытаясь познакомиться с кем-то еще. И вот ему пришла в голову мысль о родственных узах — здесь, в этой стране вечного цветения, наглых птиц, палящего дневного зноя и внезапной ночной тьмы.

=Уважаемый мистер Тернаби!

Неужели Вы в самом деле думали, что я — лишь оттого, что у нас одинаковая фамилия, — распахну перед Вами двери и расстелю приветственный коврик, как говорят у вас в Америке (каковое понятие неизбежно включает и Канаду)? Может быть, Вы и ищете тут замену матери, но это не значит, что я обязана стать таковой. Кстати, Вы ошиблись насчет моего возраста — я на несколько лет моложе Вас, поэтому не думайте, что я какая-нибудь старая дева в сеточке для волос и серых фильдеперсовых чулках. Я знаю жизнь, вероятно, не хуже Вашего. Я много путешествую, так как работаю закупщицей модной одежды для большого магазина. Так что мои идеи не настолько старомодны, как вы полагаете.

Вы умолчали о том, предполагается ли участие вашей сильно занятой и оживленно дискутирующей молодой жены в нашей семейной дружбе. Я, кажется, постоянно читаю в газетах и слышу по радио о таких «союзах мая с декабрем» — о том, как они благотворно, бодряще действуют на мужчин и как радостно те погружаются в семейный быт и родительские заботы. (Почему-то никто не упоминает о том, что мужчины сначала устраивают «пробные браки» с женщинами, больше подходящими им по возрасту, или о том, как эти женщины потом «погружаются» в одинокую жизнь!)=

Гейл удивлена тем, что слова льются так свободно. Ей всегда было трудно писать письма — выходило что-то отрывистое и скучное, со множеством пробелов, незаконченных предложений и оправданий — жалоб на нехватку времени. Где же она взяла этот изящный ехидный стиль? Может, тоже из книги, как ту гербоносную ерунду? Уже в темноте она выходит опустить письмо, довольная собственной смелостью. Но назавтра просыпается рано, думая, что наверняка зашла слишком далеко. Он никогда на это не ответит. Он ей больше не напишет.

Она встает и выходит на улицу, на утреннюю прогулку. Магазины еще закрыты, и сломанные жалюзи в окнах библиотеки-гостиной тоже, разумеется, опущены. Гейл доходит до реки — там стоит отель, а рядом вдоль берега тянется полоской парк. Днем она не может ни гулять, ни сидеть тут — террасы отеля заполнены шумными любителями пива, и гуляющие в парке могут стать мишенями их сквернословия или даже брошенной бутылки. Сейчас террасы пусты, двери закрыты, и Гейл идет гулять под деревьями. Бурая вода реки лениво движется среди мангровых пеньков. Над водой летают птицы, садятся на крышу отеля. Это не чайки, как сперва подумала Гейл. Они меньше чаек, ярко-белые крылья и грудки у них с розовым оттенком.

В парке сидят двое мужчин — один на скамье, один в инвалидной коляске рядом. Гейл их узнает — они живут в одном доме с ней и каждый день выходят гулять. Однажды она придержала решетку на входе, чтобы пропустить их. Она видела их и в магазинах, и — через окно — за столиком в чайной. Тот, что в инвалидном кресле, выглядит очень старым и больным. Лицо у него морщинистое, как старая, пошедшая пузырями краска. На нем темные очки, угольно-черный парик, а поверх парика черный берет. Все тело старика обернуто пледом. Даже в середине дня, когда солнце печет, Гейл не видела его без пледа. Второй мужчина, который обычно толкает коляску, а сейчас сидит на скамье, — молод до того, что похож на мальчика-переростка. Он высокий, с большими руками и ногами, но не мужественный. Молодой великан, удивленный собственной статью. Сильный, но не спортивный — руки, ноги, шея толстые и едва гнутся (может, от застенчивости). Он весь рыжий — рыжие волосы не только на голове, но и на голых руках и торчат из-под расстегнутого ворота рубашки.

Проходя мимо них, Гейл приостанавливается и говорит: «Доброе утро». Юноша отвечает почти неслышно. Возможно, у него такая привычка — взирать на мир с величественным равнодушием, но Гейл кажется, что ее слова смутили его или породили в нем дурные предчувствия. Но все же она не замолкает, а спрашивает:

— Что это за птицы? Я их тут повсюду вижу.

— Они называются «гала», — говорит молодой человек.

В его устах это звучит похоже на имя, которым ее называли родители. Она собирается переспросить, но тут старик выстреливает тираду, которая звучит как цепочка грязных ругательств. Слова сбиты в комья, их не разобрать, потому что австралийский акцент старика наслоился на какой-то европейский, но звучащий в них накал злобы ни с чем не перепутать. И эти слова адресованы ей, Гейл, — старик подался вперед и рвется из пут, которыми пристегнут к коляске. Он хочет броситься на нее, прогнать, чтоб духу ее здесь не было. Юноша не извиняется и даже не смотрит на Гейл — он наклоняется над стариком и осторожно сажает его на место, в кресло, тихо что-то приговаривая. Гейл не может расслышать, что он говорит. Она видит, что никаких объяснений ей не дадут. И уходит.

Проходит десять дней без писем. Полное молчание. Она не знает, что делать. Она каждый день гуляет — и, кажется, больше ничем не занята. От «Мирамара» до места, где живет Уилл, всего около мили. Гейл больше не заходит ни на ту улицу, ни в магазин, где она сказала продавцу, что приехала из Техаса. Она сама не верит в собственную смелость того, первого дня. Она все-таки гуляет по окрестным улицам. Все они идут вдоль гребней холмов. Между холмами, за склоны которых цепляются дома, лежат овраги с отвесными стенами, полные зелени и птиц. Птицы не затихают даже в полуденный зной. Сороки ведут режущий уши разговор и иногда вылетают из ветвей, угрожающе пикируя на ее светлую шляпу. Другие птицы — ее тезки — глупо кричат, поднимаясь, кружа и снова скрываясь в листве. Она ходит, пока у нее не начинает мутиться в голове. Она вся потная и боится, что у нее солнечный удар. Она дрожит даже в жару — боится и желает появления знакомой фигуры с нахальной походкой, Уилла: небольшого, в общем, свертка, вмещающего все в мире, что может причинить ей боль или, наоборот, утешить.

=Дорогой мистер Тернаби!

Пишу коротко — лишь для того, чтобы попросить у Вас прощения на случай, если мои предыдущие письма показались вам грубыми и необдуманными. Впрочем, я уверена, что они такими и были. В последнее время я находилась под воздействием некоторого стресса и даже на время уволилась с работы, чтобы прийти в себя. В таких обстоятельствах люди не всегда ведут себя наилучшим образом и не всегда мыслят так разумно, как хотелось бы.=

Однажды она проходит мимо отеля и парка. На террасах орут послеполуденные пьяницы. Все деревья в парке зацвели. Гейл видела такой цвет и раньше, но не представляла себе, что встретит его в живой природе. Серебристо-голубой или серебристо-сиреневый, такой нежный и прекрасный, что, кажется, это зрелище потрясет любого человека, заставит затихнуть и погрузиться в созерцание. Но, видимо, нет.

Вернувшись в «Мирамар», Гейл натыкается на рыжеволосого юношу — он стоит в вестибюле на первом этаже, у двери квартиры, в которой живет со стариком. Из-за двери доносится тирада.

На этот раз юноша улыбается Гейл. Она останавливается. Они стоят рядом и слушают.

— Если вам нужно будет где-нибудь посидеть, переждать, — говорит Гейл, — вы всегда можете зайти ко мне. Не стесняйтесь.

Он качает головой, все еще улыбаясь, словно это их общая шутка. Гейл неловко сразу уходить — нужно сказать еще что-нибудь, и она спрашивает про деревья.

— Те деревья в парке у отеля, — говорит она. — Где мы встретились как-то утром. Они сейчас цветут. Как они называются?

Юноша что-то произносит, но она не улавливает. И просит повторить.

— Джека Ранда, — говорит он. — И отель Джека Ранда.

=Дорогая мизз Тернаби!

Я был в отлучке, а когда вернулся, нашел оба Ваших письма. И открыл их не в том порядке, хотя это на самом деле совершенно не важно.

Моя мать умерла. Я ездил «домой», в Канаду, на похороны. Там сейчас холодно, осень. Многое изменилось. Я сам не знаю, зачем пишу все это Вам. Мы с Вами совершенно явно не поладили с первых же строк. Но даже не получи я Ваше второе письмо, с объяснениями, думаю, я странным образом обрадовался бы, получив первое. Я написал заносчиво, пытаясь Вас уколоть, и Вы ответили абсолютно тем же. Эта заносчивость, желание уколоть и готовность обидеться кажутся мне смутно знакомыми. Рискну ли навлечь на себя Ваш гербоносный гнев, предположив, что, возможно, мы все же в некотором роде не чужие друг другу?

В этой стране я не чувствую опоры под ногами. Я восхищаюсь своей женой и ее кружком театральных деятелей, их пылом, прямотой и преданностью театру, их надеждой приложить свои таланты к улучшению этого мира. (Впрочем, признаюсь, порой мне кажется, что надежд и пыла у них несколько больше, чем таланта.) Но я никогда не смогу стать одним из них. Надо сказать, что они поняли это раньше меня. Должно быть, исключительно потому, что мозги у меня сейчас как вата после чудовищно длинного перелета, я сумел признать этот факт и теперь пишу о нем Вам, человеку, у которого достаточно собственных забот и который совершенно справедливо указал, что не собирается брать на себя еще и мои. Пожалуй, мне бы лучше закруглиться, пока я не начал грузить Вас мусором, почерпнутым из глубин моей души. Я не буду Вас винить, если Вы даже и до этого места не дочитали…=

Гейл лежит на диване, прижимая письмо обеими руками к животу. Многое изменилось. Значит, он побывал в Уэлли. И там ему сказали, что она продала мастерскую и отправилась в кругосветное путешествие. Но ведь он должен был и раньше знать — от Клеаты? Может, и нет. Клеата была не из болтливых. И вообще, ложась в больницу — перед самым отъездом Гейл, — она сказала: «Я не хочу никого видеть, вообще ни с кем не хочу общаться, и возиться с письмами тоже не хочу. Все это лечение будет несколько… мелодраматичным».

Клеата умерла.

Гейл знала, что Клеата должна умереть. Но почему-то думала, что на время ее отсутствия вся остальная жизнь замрет и ничто не может случиться по-настоящему, пока она тут. Клеата умерла, и теперь Уилл остался один, если не считать Сэнди, от которой ему теперь, наверно, помощи ждать не приходится.

В дверь стучат. Гейл в ужасе вскакивает, ища глазами платок — закрыть волосы. Это управдом, он выкликает ее фальшивое имя.

— Я только хотел сказать, что сегодня приходил человек и задавал вопросы. Он сначала спросил про мисс Тернаби, и я сказал, что она умерла. Уже сколько времени прошло. Он сказал, да неужели. Я сказал, да, а он: «Вот это странно».

— А он не сказал почему? Почему странно?

— Нет. Я сказал, она умерла в больнице и теперь в ее квартире живет американка. Я не сказал ему, откуда вы, — вы мне говорили, да я забыл. Он и сам разговаривал вроде как американец, так что, может, если б я сказал, для него это что-нибудь значило бы. Я сказал, мисс Тернаби пришло письмо, когда она уже умерла, это вы писали? Я его отослал обратно. И он сказал, да, это я его написал, но обратно не получил. Наверно, тут какая-то ошибка. Это он так сказал.

Да, соглашается Гейл, это какая-то ошибка.

— Бывает, одного человека принимают за другого, — говорит она. — Да, что-то вроде этого.

=Дорогая мизз Тернаби!

До моего сведения дошло, что Вы умерли. Я знаю, что жизнь — странная штука, но с такой странностью до сих пор не сталкивался. Кто Вы такая и что происходит? По-видимому, эта клоунада с гербоносными Тернаби была именно что клоунадой. Вы, несомненно, человек с большим запасом свободного времени и богатой фантазией. Мне неприятно, что меня обвели вокруг пальца, но, с другой стороны, я понимаю, как соблазнительно, когда подворачивается подходящий момент. Я считаю, что Вы обязаны дать мне объяснение: верно ли мое истолкование событий и действительно ли это некий розыгрыш. Или я и впрямь имею дело с «закупщицей модной одежды», восставшей из могилы? (Где вы взяли этот штришок — или это правда?)=

Гейл выходит за продуктами через черный ход здания и идет в магазины кружным путем. Возвращаясь — так же, через черный ход, — она видит рыжего юношу: он стоит на заднем дворе среди мусорных контейнеров. Не будь он таким высоким, можно было бы даже сказать, что он среди них прячется. Гейл заговаривает с ним, но он молчит. Он смотрит на нее сквозь слезы, так, словно слезы — это что-то обычное, вроде волнистого стекла.

— Ваш отец заболел? — спрашивает Гейл.

Она давно решила, что они именно отец и сын, хотя разница в возрасте, кажется, великовата и они совсем не похожи друг на друга, к тому же терпеливая верность юноши явно превосходит обычное сыновнее послушание и даже, по нынешним временам, неуместна в отношениях сына с отцом. Но с ролью наемного слуги-санитара она тоже не вяжется.

— Нет, — отвечает молодой человек, и хотя лицо у него все так же безмятежно, его заливает краска — под нежной, как у всех рыжих, кожей.

«Любовники», — думает Гейл. Она вдруг в этом уверена. Ее охватывает дрожь сочувствия и непонятная радость.

Любовники.

После наступления темноты она спускается к почтовому ящику и находит там еще одно письмо.

=Я бы подумал, что вы в отлучке — может быть, в очередной раз отправились закупать модные товары, — но управляющий домом сказал, что вы не покидали квартиру с того дня, как в нее въехали, так что, надо полагать, ваш «отпуск по болезни» продолжается. Он также сообщил, что вы брюнетка. Я полагаю, мы с вами можем обменяться словесными портретами, а потом — с душевным трепетом — фотографиями, в пошлой манере людей, знакомящихся по объявлениям. Кажется, пытаясь познакомиться с вами, я готов свалять большого дурака… Не сказать, впрочем, что это первый раз в моей жизни…=

Гейл двое суток не выходит из дома. Она обходится без молока — пьет кофе так, черным. Что она будет делать, когда кончится и кофе? Она ест что попало — тунца, размазанного по крекерам, когда кончается хлеб и не на чем сделать сэндвич; сухую корочку сыра; пару манго. Она выглядывает в вестибюль второго этажа «Мирамара» — сперва открыв дверь на щелочку и словно пробуя воздух, не занят ли он кем-нибудь. Подходит к арочному окну, смотрящему на улицу. И ее пронизывает давно забытое чувство — когда смотришь на улицу, на видимый из окна кусок улицы, и ждешь, что появится машина. Может быть, появится. А может, и не появится. Она даже вспоминает сами машины — синий «остин-мини», бордовый «шевроле», семейный микроавтобус. Машины, в которых она уезжала совсем недалеко, в тумане кружащей голову смелости, согласия. Задолго до Уилла.

Она не знает, как будет одет Уилл, какая стрижка у него теперь, изменилась ли его походка или выражение лица под влиянием здешней жизни. Но вряд ли он мог измениться больше, чем сама Гейл. У нее в квартире нет зеркала, кроме одного маленького в шкафчике в ванной, но даже в него видно, как она похудела и как огрубела кожа у нее на лице. Не выцвела и не покрылась морщинками, как часто бывает со светлой кожей в таком климате, а стала похожа на тусклый холст. Но Гейл знает, что это можно поправить. С помощью подходящей косметики можно придать лицу экзотическую знойность. Вот с волосами сложнее. Они отросли, и корни теперь рыжие с нитями седины. Гейл почти все время ходит, замотав голову шарфом.

Когда в квартиру снова стучится управляющий, безумная надежда проходит уже через секунду-другую. Управляющий зовет:

— Миссис Мэсси, миссис Мэсси! Я так надеялся, что вы дома! Вы бы не могли спуститься и помочь мне? Там старик в нижней квартире упал с кровати.

Управляющий спускается впереди нее по лестнице, держась за перила и неуверенно переставляя дрожащие ноги — ступенька, еще ступенька.

— Его друг куда-то ушел. Я подумал, может, что-то не так. Я вчера его не видел. Я стараюсь быть в курсе того, как люди приходят и уходят, но, с другой стороны, не хочу совать нос в чужие дела. Я думал, может, он ночью вернется. А потом подметал в вестибюле и услышал грохот. И зашел в квартиру посмотреть. А там этот старик совсем один и лежит на полу.

Эта квартира не больше, чем у Гейл, и с такой же планировкой. Кроме бамбуковых жалюзи, на окнах висят еще шторы, и от этого в ней совсем темно. Пахнет табачным дымом, застарелой готовкой и каким-то хвойным освежителем воздуха. Диван разложен и превращен в двуспальную кровать, а на полу рядом с диваном лежит старик. Часть постельного белья он утянул с собой. Голова без парика гладкая и похожа на грязный кусок мыла. Глаза полузакрыты, и откуда-то из глубины тела исходит шум — как у машины, которая безуспешно пытается развернуться.

— Вы позвонили в «скорую»? — спрашивает Гейл.

— Вы мне только помогите его поднять. Я за один конец, вы за другой. А то у меня спина больная, я боюсь ее совсем сорвать.

— Где телефон? — спрашивает Гейл. — Может, у него был удар. Может, он сломал бедро. Ему надо в больницу.

— Думаете? Его приятель запросто его поднимал и переворачивал. Он такой сильный. Но теперь он пропал.

— Я позвоню, — говорит Гейл.

— Нет-нет. Нет. Номер «скорой» записан у меня в конторе. Я туда посторонних не пускаю.

Гейл остается наедине со стариком, который, скорее всего, ее не слышит. Она говорит:

— Ничего, ничего. Мы сейчас вызовем доктора, и он вам поможет.

Слова выходят глупо-жизнерадостные. Гейл наклоняется поправить одеяло у старика на плече, и, к ее огромному удивлению, из-под одеяла выпархивает рука, нашаривает ее руку и вцепляется мертвой хваткой. Хрупкая и костлявая рука, но теплая. И ужасно сильная.

— Я здесь, я здесь, — говорит Гейл и задумывается о том, кого сейчас изображает. Рыжего юношу? Какого-нибудь другого юношу? Женщину? Может, даже мать этого старика?

«Скорая» приезжает быстро, пугая улицу пульсирующим воем. Скоро в комнату заходят санитары с каталкой. За ними ковыляет управдом, говоря на ходу:

— …не передвинуть. Вот миссис Мэсси спустилась мне помочь.

Пока они укладывают старика на носилки, Гейл убирает руку, и старик начинает жаловаться, — во всяком случае, Гейл думает, что это жалоба, этот издаваемый стариком ровный и словно бы непроизвольный звук, непрерывное «а-э-а». Она снова берет его за руку, как только появляется возможность, и семенит рядом с каталкой, пока ее вывозят на улицу. Старик так вцепился в руку Гейл, что кажется, будто он тащит ее за собой.

— Он был владельцем отеля «Джакаранда», — говорит управдом. — Много лет назад. Правда.

На улице мало народу, и никто не останавливается, никто не желает показаться зевакой. Люди хотят видеть, что происходит, но в то же время и не хотят.

— Мне поехать с ним? — спрашивает Гейл. — Он, кажется, не хочет меня отпускать.

— Как угодно, — говорит один из санитаров, и она залезает в машину. (На самом деле ее затягивает туда эта неумолимая рука.) Санитар откидывает сиденье для Гейл, двери захлопываются, сирена заводит свою песню, и они отчаливают.

Через окошечко в задней двери Гейл видит Уилла. Он идет к «Мирамару» — ему осталось пройти еще около квартала. На нем светлая рубашка с короткими рукавами и брюки из той же материи — видимо, сафари. Волосы не то поседели, не то выгорели на солнце. Но Гейл узнаёт его сразу, она узна́ет его всегда, где угодно, и, увидев, непременно должна окликнуть, что и пытается проделать сейчас, даже вскакивает со своего откидного стульчика, пытаясь выдернуть руку из стариковских пальцев.

— Это Уилл, — говорит она санитару. — Ой, простите меня, пожалуйста. Это мой муж.

— Ну так вам лучше не выпрыгивать из машины на ходу у него на глазах. Ну-ка, ну-ка, что у нас тут?

С минуту он хлопочет над стариком. Потом выпрямляется и говорит:

— Всё.

— Он еще цепляется за меня, — возражает Гейл.

Но тут же понимает, что это неправда. Он цеплялся за нее секунду назад — с нечеловеческой силой: кажется, он даже смог бы удержать Гейл, когда она рвалась к Уиллу. Но теперь — теперь она сама за него цепляется. Пальцы у него еще теплые.

Вернувшись домой из больницы, Гейл находит давно ожидаемое письмо:

=Гейл, я знаю, что это ты.

Скорей. Скорей. За квартиру уплачено. Нужно оставить записку управдому. Снять деньги со счета в банке, добраться до аэропорта, найти рейс. Одежду можно бросить тут — скромные блеклые ситцевые платья, шляпу с мягкими полями. Последнюю библиотечную книгу — на стол, под пейзаж с полынью. Пусть лежит, накапливает штрафы.

А помимо этого — ну что может случиться?

То, чего она, несомненно, хотела. Но теперь она с такой же несомненностью пытается этого избежать.

Гейл, я знаю, что ты здесь! Я знаю, ты за этой дверью.

Гейл! Галя!

Поговори со мной. Ответь мне. Я знаю, что ты там.

Я тебя слышу. Я слышу через замочную скважину, как бьется твое сердце, как урчит у тебя в животе, как пульсирует мозг.

Я чую через замочную скважину твой запах. Чую тебя. Гейл.=

Слова, которых ждешь больше всего на свете, могут меняться. С ними может что-нибудь случиться, пока ждешь. «Люблю — нужна — прости. Люблю — нужна — навеки». Их звуки могут превратиться в невнятный шум, грохот, отбойные молотки на улице. И тогда остается только бежать. Чтобы не повиноваться этим словам просто по привычке.

В аэропорту продаются коробочки — изделия аборигенов. Круглые и легкие, как монетка в один цент. Гейл покупает одну — с узором из неравномерно разбросанных желтых точек на темно-красном фоне. Поверх изображена какая-то бесформенная фигура — может быть, черепаха с растопыренными лапами. Беспомощная, на спине.

Гейл думает: «Это для Клеаты». Как будто все, что случилось тут, — лишь сон и его можно отбросить, вернуться к выбранной точке, к началу.

Не для Клеаты. Для Уилла?

Хорошо, подарок для Уилла. Отослать его сейчас? Нет, увезти в Канаду, домой, и послать оттуда.

Желтые точки напоминают Гейл кое-что виденное прошлой осенью. Они были вместе, она и Уилл. Выдался ясный день, и они решили прогуляться. Пошли от своего дома, стоящего у реки, вверх по лесистому берегу и наткнулись на зрелище, о котором читали, но которого никогда в жизни не видели.

Сотни — а может, и тысячи — бабочек висели на деревьях, отдыхая перед долгим перелетом: вдоль берега озера Гурон, потом поперек озера Эри, а потом на юг, в Мексику. Они висели, как металлические листья, как сусальное золото — как золотые чешуйки, подброшенные и застрявшие в ветвях.

— Как золотой дождь из Библии, — сказала тогда Гейл.

Уилл сообщил, что она перепутала Юпитера с Иеговой.

Тогда Клеата уже начала умирать, а Уилл уже встретил Сэнди. И этот сон уже начался — путешествие Гейл, ее обманы, потом слова за дверью, которые она придумала — или точно услышала.

Люблю — прости

Люблю — забудь

Люблю — навеки

Отбойные молотки на улице.

Что положить в коробочку, прежде чем завернуть ее и отправить в дальние края? Бусину, перышко, сильнодействующую таблетку? Или записку, сложенную во много раз, так что она стала похожа на шарик из жеваной бумаги.

Теперь ты меня догоняй.

В глуши

I

Мисс Маргарет Крессуэлл, заведующая Дома трудолюбия в Торонто, — мистеру Саймону Херрону, Северный Гурон

15 января 1852 года

Поскольку к Вашему письму присовокуплена рекомендация священника, я с радостью отвечаю. Мы часто получаем запросы подобного рода, но без соответствующих рекомендаций не можем быть уверены в добрых намерениях лица, пославшего запрос.

У нас в Доме нет девушек, достигших брачного возраста, поскольку наши воспитанницы, как правило, покидают нас в четырнадцать или пятнадцать лет и начинают работать. Однако мы поддерживаем с ними связь в течение нескольких лет, обычно до их замужества. В случаях, подобных вашим, мы иногда рекомендуем одну из этих девушек просителю и устраиваем их встречу, после чего, конечно, две заинтересованные стороны сами решают, подходят ли они друг другу.

Среди девушек, с которыми мы по-прежнему поддерживаем связь, есть две восемнадцатилетние. Обе устроены в ученицы к модистке, но, вероятно, брак с подходящим кандидатом покажется им предпочтительней долгих лет подобного труда. Это все, что я могу сказать, — остальное зависит от самой девушки и от того, насколько она Вам понравится (или не понравится).

Девушки, о которых я упомянула, — мисс Сэди Джонстон и мисс Энни Маккиллоп. Обе — законнорожденные дочери родителей-христиан и попали к нам в Дом вследствие смерти родителей. Ни пьянство, ни безнравственное поведение не было причиной этих смертей. В семье мисс Джонстон, однако, фактором послужила чахотка, и хотя из них двоих эта девушка более хорошенькая, пухленькая и розовощекая, я считаю своим долгом предупредить Вас, что ей, возможно, не по силам окажется жизнь поселенца и тяжелая работа в глуши. Другая девушка, мисс Маккиллоп, крепче сложением, хотя и более худощава, и цвет лица у нее похуже. Она косит на один глаз, но ее зрение от этого не страдает — она прекрасно шьет. Темный цвет ее волос и глаз и смуглость кожи отнюдь не указывают на примесь туземной крови — и отец ее, и мать происходят из Файфа. Она вынослива и, думаю, свыкнется с жизнью, которую сулит ей брак с Вами. Я поговорю с ней, ознакомлю с Вашим замыслом и буду ждать Вашего сообщения о том, когда Вы сможете прибыть, чтобы познакомиться с ней.

II

Карстэрская газета «Зоркий страж», юбилейное издание к 50-летию газеты

3 февраля 1907 года

Воспоминания мистера Джорджа Херрона

В первый день сентября 1851 года мы с моим братом Саймоном уложили в сундук постели и домашнюю утварь, погрузили сундук в фургон, запряженный лошадью, и отправились из округа Холтон искать счастья в диких лесах округов Гурон и Брюс, ибо тогда те места считались дикими лесами. Пожитки, которые у нас были, дал нам Арчи Фрейм, хозяин, на которого работал Саймон, в счет заработков Саймона. Дом мы тоже арендовали у Фрейма, и его сын, парень примерно моих лет, пришел, чтобы принять у нас дом и забрать обратно телегу.

Здесь надо сказать, что мы с братом рано остались сиротами — сначала умер наш отец, а потом и мать, не прошло и пяти недель, как мы сошли с корабля на берег в этой стране. Мне было три года, а Саймону восемь. Саймона определили на работу к Арчи Фрейму, двоюродному брату нашей матери, а меня взяли на воспитание школьный учитель и его жена, у которых не было своих детей. То было в Холтоне, и я бы охотно остался там, но Саймон, живя лишь в нескольких милях оттуда, продолжал меня навещать и все время повторял, что как только мы вырастем, то пойдем возьмем себе земли и будем там хозяйничать сами, как и намеревался сделать наш отец. Все время, покуда Саймон жил у Арчи Фрейма, его никогда не посылали в школу, в отличие от меня, и поэтому Саймон всегда хотел уехать. Когда я достиг возраста четырнадцати лет и стал таким же крепким парнем, как старший брат, он сказал, что мы должны пойти и взять надел королевской земли к северу от Гуронского тракта.

В первый день мы добрались только до Престона, так как дороги через Пушлинч и Нассагевею были неровные и плохие. На следующий день мы оказались в Шекспире, а под вечер третьего дня — в Стратфорде. Чем дальше на запад, тем дороги становились хуже, поэтому мы решили послать свой сундук в Клинтон дилижансом. Но дилижанс не ходил из-за дождей, и теперь надо было ждать, пока дороги замерзнут. Так что мы велели сыну Арчи Фрейма поворачивать вместе с телегой, лошадью и нашим добром обратно в Холтон. А сами мы вскинули топоры на плечи и пошли пешком в Карстэрс.

Мы туда явились, можно сказать, первыми. Карстэрс только начинался — там была грубо срубленная изба, совмещавшая в себе лавку и постоялый двор, да немец по фамилии Рём строил лесопилку. Одним из поселенцев, что прибыли туда раньше нас и уже срубили себе крепкое просторное жилье, был Генри Трис, впоследствии ставший моим тестем.

Мы поселились на постоялом дворе, где спали на голом полу. У нас было одно одеяло на двоих. Наступала ранняя зима, уже пришли холодные дожди и сырость, но мы были готовы к трудностям. Во всяком случае, Саймон был готов. Он рос в более суровых условиях, чем я. Но он сказал, что надо терпеть, и я терпел.

Мы принялись расчищать в кустарнике дорогу к нашему наделу, а потом разметили, где строить, нарубили деревьев на бревна для стен и большие балки, чтобы покрыть крышу. Генри Трис одолжил нам быка, чтобы переволочь бревна. Но Саймон с неохотой одалживался и не любил принимать чужую помощь. Он хотел, чтобы мы построили хижину сами. Но когда мы поняли, что у нас ничего не получится, я пошел к Трису, и вместе с ним, его двумя сыновьями и мельником мы поставили сруб. На следующий день мы принялись замазывать глиной щели меж бревнами и нарубили лапника, чтобы больше не тратиться на ночлег на постоялом дворе, а спать в собственном доме. Для двери у нас была большая толстая вязовая доска. Мой брат слышал от каких-то французских канадцев, заходивших к Арчи Фрейму, что в лагерях лесорубов печь всегда ставят посреди жилья. Он сказал, что нам тоже надо так сделать, и мы взяли четыре шеста и построили печь, как в доме, — мы собирались потом обмазать ее глиной изнутри и снаружи. Мы развели хороший огонь и легли спать, но, проснувшись среди ночи, увидели, что деревянные опоры горят и крыша занялась. Мы мигом раскидали печь, а крышу оказалось нетрудно погасить, поскольку балки были из непросушенной липы. Когда рассвело, мы принялись строить печь у стены, как всегда делают, и я решил, что лучше промолчать.

Расчистив подлесок и кусты, мы принялись рубить большие деревья. Мы срубили большой ясень и распилили его на доски для пола. Наш сундук еще не приехал из Холтона, и Генри Трис прислал нам очень большую и удобную медвежью шкуру — накрываться вместо одеяла, но мой брат не пожелал принять этот подарок и отослал шкуру обратно, сказав, что она нам не нужна. Потом, через несколько недель, прибыл наш сундук, и нам пришлось просить у соседа взаймы вола, чтобы привезти сундук из Клинтона, но брат сказал, что это в последний раз мы одалживаемся и больше ничего ни у кого просить не будем.

Мы пошли пешком в Уэлли, купили муки и соленой рыбы и понесли их на себе обратно. Лодочник перевез нас через реку у Манчестера за большие деньги. Мостов тогда не было, но сильные морозы еще не ударили, и река не замерзла.

Под Рождество мой брат сказал, что, по его мнению, мы уже хорошо обустроились и теперь он может привезти сюда жену, чтобы стирала и убирала, и еще она будет доить корову, когда мы скопим денег на корову. До этого он ничего не говорил ни про какую жену. Я сказал, что не знал о его знакомстве с девушкой. Он ответил, что и не знает никого, но слыхал, что можно написать в сиротский приют и спросить, нет ли у них там девицы, чтобы хотела выйти замуж и чтобы они могли ее рекомендовать. И если такая найдется, он поедет на нее посмотреть. Он хотел, чтобы девушка была не моложе восемнадцати и не старше двадцати двух лет, чтобы она была здоровая и не боялась работы. Он хотел девушку, выросшую в приюте, а не взятую туда недавно, — чтобы она была непривычна к роскоши, не ожидала, что ей будут прислуживать, и не вспоминала другую жизнь, легкую. Я уверен, что нынешним людям такой способ искать жену покажется странным. Брат был хорош собой и, конечно, мог бы ухаживать за девушками и сам найти себе невесту, но не имел на то ни денег, ни желания — он думал только о том, как обустроить наше хозяйство. Кроме того, будь у девушки родители, они, скорее всего, не захотели бы отпустить ее так далеко, в суровую жизнь, где много работы и мало удобства.

Недавно приехавший в наши края священник, мистер Макбейн, помог Саймону написать письмо и присовокупил несколько слов от себя, чтобы за него поручиться. Это подтверждает, что мой брат действовал похвальным и разумным образом.

И вот пришел ответ, что есть девушка, которая может подойти, и брат поехал за ней в Торонто. Ее звали Энни, но ее девичью фамилию я забыл. Саймон и Энни сошли с дилижанса в Клинтоне, и потом им пришлось переходить вброд ручьи в Халлете и тащиться по глубокому мягкому снегу. Когда они добрались до места, Энни была совсем измучена. Осмотревшись кругом, она очень удивилась и сказала, что никогда в жизни не видела столько кустов и даже не воображала, что их может быть так много. Она привезла сундук с постельным бельем и кое-какой посудой, и в нашем доме стало чуточку уютнее.

В начале апреля мы с братом пошли рубить лес в дальнем углу нашего надела. Пока Саймон ездил жениться, я расчистил немного земли в другую сторону, в направлении Трисов. Но Саймон хотел расчищать землю вдоль границ нашего участка, а не там, где до этого рубил я. С утра было тепло, и среди кустов еще лежал толстый слой мягкого снега. Мы стали рубить дерево там, где хотел Саймон, и вдруг — я даже не могу сказать отчего — сверху свалился большой сук, которого мы совсем не ожидали. Мы только услышали, как трещат мелкие веточки, подняли головы, чтобы посмотреть наверх, и вдруг этот сук упал на Саймона и убил его на месте.

Мне пришлось тащить его тело к нашей хижине. Он был высокий, хотя и не мясистый, так что мне пришлось тяжело и я очень устал. К этому времени похолодало, и, добравшись до просеки, я увидел, что ветер швыряется снегом, — похоже было, что начинается метель. Наши прежние следы все замело снегом. Саймона тоже всего замело, и снег на нем уже не таял, и его жена, выглянув из двери, очень удивилась — ей показалось, что я тащу бревно.

Я втащил тело в хижину, и Энни обмыла его, и мы посидели некоторое время, не зная, что делать. Священник в это время жил на постоялом дворе, потому что у нас еще не построили ни церкви, ни дома при ней. Постоялый двор был всего в четырех милях от нас, но метель разгулялась не на шутку, так что мы не видели даже деревьев на другом краю просеки. Ветер дул северо-западный, и по всему похоже было, что метель продлится дня два-три. Мы знали, что оставлять тело в доме нельзя, и вынести его наружу тоже не могли — до него добрались бы рыси, так что у нас не было другого выхода, как похоронить его. Земля под снегом не промерзла, так что я вырыл могилу недалеко от хижины, а Энни зашила тело в простыню, и мы положили его в могилу, но не стали долго стоять рядом, а только прочитали «Отче наш» и один псалом из Библии. Я не помню который — помню только, что он был ближе к концу Псалтири и очень короткий.

Это было третьего апреля 1852 года.

То был последний снегопад зимы, и чуть позже приехал священник и прочитал заупокойную службу, а я поставил над могилой столбик с табличкой. Потом, когда нам дали участок на кладбище, мы поставили там могильный камень, но он не лежит под этим камнем, потому что я считаю — глупо таскать мертвые кости с места на место, ведь это всего лишь кости, а душа уже давно предстала перед Предвечным Судией.

Я остался один расчищать подлесок и валить лес и скоро начал работать бок о бок с Трисами, которые относились ко мне с подлинной добротой. Мы работали все вместе то на моем участке, то на их, не различая, где чья земля. Я начал столоваться и даже спать у них дома и познакомился с их дочерью Дженни, которая была одних лет со мной, и мы с ней договорились пожениться, что и выполнили со временем. Мы прожили вместе долгую жизнь и притом нелегкую, но если вдуматься, неплохую и вырастили восьмерых детей. У меня на глазах мои сыновья приняли хозяйствование и над моими землями, и над землями моего тестя, поскольку его сыновья уехали из наших краев на запад и там преуспели.

Жена моего брата не осталась жить в наших местах, но отправилась сама по себе в Уэлли.

Теперь в наших местах проложены посыпанные гравием дороги во все стороны, на север, на юг, на запад и на восток, и меньше чем в полумиле от моей фермы проходит железная дорога. Кустарника вовсе не осталось, если не считать лесных угодий, и я часто вспоминаю деревья, которые рубил в молодости: будь у меня теперь на участке такой строевой лес, я был бы богатым человеком.

Преподобный Уолтер Макбейн, священник Свободной пресвитерианской церкви Северного Гурона, — мистеру Джеймсу Маллену, секретарю мирового суда, Уэлли, объединенные округа Гурон и Брюс

10 сентября 1852 года

Досточтимый сэр!

Пишу, чтобы уведомить Вас о возможном прибытии в ваш город молодой женщины из наших мест по имени Энни Херрон, вдовы и моей прихожанки. Эта молодая женщина оставила свой дом, расположенный здесь, в окрестностях Карстэрса (тауншип[13] Холлоуэй). У меня есть основания полагать, что она отправится пешком в Уэлли. Возможно, она явится в острог и потребует, чтобы ее определили в число заключенных, поэтому я счел своим долгом сообщить Вам, кто она такая, что собой представляет и какова была ее история в продолжение нашего знакомства.

Я приехал в эти места в ноябре прошлого года — первый священник, отважившийся поселиться в здешних краях. Мой приход до сих пор большей частью покрыт кустарником, и мне не нашлось пристанища, кроме постоялого двора в Карстэрсе. Я родился на западе Шотландии и был послан в Канаду под эгидой миссии в Глазго. Я молился, чтобы Господь открыл мне Свою волю, и Он велел мне отправиться на служение туда, где нужда в священнике наибольшая. Я рассказываю Вам все это, чтобы Вы поняли, кто я и какое касательство имею к делам этой молодой женщины.

Она перебралась в наши края в конце прошлой зимы, выйдя замуж за молодого человека по имени Саймон Херрон. Он по моему совету написал в Дом трудолюбия в Торонто с просьбой рекомендовать ему подходящую христианку, желательно пресвитерианской конфессии, и ему порекомендовали эту девицу. Он сразу же взял ее в жены и привез в хижину, которую до того построил вместе с братом. Эти двое юношей приехали сюда, чтобы взять земельный надел, расчистить его и вступить во владение, так как были сиротами без надежд на наследство. Однажды в конце зимы они как раз трудились, расчищая землю, когда их постиг несчастный случай. Они валили дерево, и один сук отломился и упал на старшего брата, убив его на месте. Младший умудрился дотащить тело до хижины, и поскольку в это время разразилась снежная буря, они оказались отрезаны от всего мира и кое-как похоронили покойного сами.

Господь суров в Своем милосердии, и мы должны видеть в посылаемых Им ударах знак Его забот о нас и Его доброты, каковыми они непременно окажутся со временем.

Оставшись без помощи брата, юноша нашел приют в семье соседей, также усердных прихожан из числа моей паствы, и они приняли его как сына, хотя он продолжает трудиться на своей земле, чтобы получить право владеть ею. Эта семья взяла бы к себе и молодую вдову, но та не пожелала воспользоваться их предложением и, кажется, воспылала отвращением ко всем, кто хотел ей помочь. Особенную нелюбовь она, по-видимому, питала к деверю, который утверждал, что никогда ни в малейшей степени не ссорился с ней, и ко мне. Когда я с ней разговаривал, она не отвечала мне и ни малейшим знаком не показывала, что душа ее готова смириться. Это моя вина, так как я не умею разговаривать с женщинами. Во мне нет той непринужденности, которая нужна, чтобы завоевать их доверие. Их упрямство — совершенно иного рода, чем у мужчин.

Я хочу сказать, что мне не удалось обратить ее к добру. Она перестала посещать богослужения, и хозяйство ее пришло в упадок, отражая упадок ее души и ума. Она не стала сажать картофель и горох, хотя то и другое дали ей, чтобы растить среди пней на вырубке. Она не рубила дикие лианы, заплетающие дверь ее хижины. Она редко разводила огонь в очаге, чтобы испечь овсяные лепешки или сварить кашу. Поскольку деверь уже не жил в доме, она не должна была соблюдать какой-либо внешний распорядок. Когда я приходил, то видел открытую дверь и свидетельства того, что в дом беспрепятственно забредают животные. Если сама хозяйка и была в это время дома, то, видимо, пряталась в пику мне. Те, кому доводилось ее повстречать, говорили, что одежда у нее грязная и рваная от лазанья по кустам, а тело исцарапано шипами и искусано летающими насекомыми и волосы висят нерасчесанные и не заплетенные в косы. Питалась она, как я полагаю, соленой рыбой и лепешками, что оставлял ей деверь или соседи.

Я все еще гадал, как бы найти способ защитить ее тело от наступающей зимы, а душу — от более серьезной опасности, но тут узнал, что она исчезла. Оставила дверь нараспашку и ушла без плаща и чепца, написав на досках пола хижины обугленной палкой два слова: «Острог, Уэлли». Я понял эти слова так, что она собирается идти в острог и там сдаться властям. Ее деверь полагает, что ему не имеет смысла пускаться за ней вдогонку из-за ее враждебного к нему отношения, а сам я сейчас не могу отправиться в путь, так как должен окормлять одного из моих прихожан, лежащего на смертном одре. Посему я и прошу Вас известить меня, когда она прибудет и в каком состоянии и как Вы с ней поступите. Я все еще считаю ее в числе душ, вверенных моему попечению, и если вы оставите ее у себя, постараюсь навестить ее до зимы. Она — дитя Свободной церкви и Завета и как таковая имеет право на окормление священником своей собственной конфессии, поэтому не думайте, что можно направить к ней какого-нибудь англиканского священника, баптиста или методиста и счесть это достаточным.

В случае если она не явится в острог, но будет блуждать по улицам, сообщаю, что она высокая и темноволосая, скудного телосложения, не красавица, но и не дурнушка, за исключением того, что один глаз у нее косит.

Мистер Джеймс Маллен, секретарь мирового суда, Уэлли, — преподобному Уолтеру Макбейну, священнику Свободной пресвитерианской церкви Северного Гурона

30 сентября 1852 года

Позвольте выразить Вам благодарность за Ваше чрезвычайно своевременное письмо ко мне, касающееся молодой женщины по имени Энни Херрон. Она благополучно завершила свой путь в Уэлли, не понеся тяжелого урона, хоть и была слаба и истощена, когда явилась в острог. На вопрос, что она здесь делает, она отвечала, что пришла сознаться в убийстве, чтобы ее посадили под замок. Начались совещания, послали за мной, а так как время близилось к полуночи, я согласился, что лучше всего будет, если эту ночь она в самом деле проведет в камере. Назавтра я посетил ее и, сколько мог, выведал подробности.

Ее рассказ о том, как она выросла в сиротском приюте, была отдана в ученицы к модистке, потом вышла замуж и приехала в Северный Гурон, вполне согласуется с Вашим повествованием. Расхождения начинаются лишь после смерти мужа. Вот что рассказывает она.

Как-то в самом начале апреля муж с братом пошли рубить лес, а ей велели состряпать обед, но так как она не успела все приготовить ко времени их выхода из дому, то согласилась принести обед прямо на вырубку. Соответственно, она испекла овсяные лепешки, взяла соленой рыбы, пошла по следам мужа и деверя и нашла их за работой на некотором расстоянии от дома. Но когда муж развернул принесенную еду, то весьма оскорбился, поскольку Энни завернула ее таким образом, что жир от соленой рыбы впитался в лепешки и они все искрошились и стали неприятны на вкус. Будучи разочарован, муж Энни вспылил и пообещал на досуге отколотить ее. Затем он повернулся к жене спиной и сел на бревно, и тут она схватила камень, швырнула в него и попала ему в голову, так что он упал без чувств, а точнее говоря, замертво. Затем она и брат мужа понесли или потащили тело к дому. Тут началась метель, и они оказались отрезаны от мира. Брат сказал, что правду следует скрыть, так как Энни не нарочно убила мужа, и она согласилась. Затем они похоронили покойника — в этой части ее рассказ опять совпадает с Вашим, — и на том бы все кончилось, но Энни стала все более и более мучиться душой, убежденная, что нанесла мужу удар преднамеренно. По ее словам, если бы она не убила мужа, он бы сильно побил ее, а зачем она стала бы так рисковать? Так что она в конце концов решила сознаться. Засим она — вероятно, желая подтвердить свои слова — вручила мне локон волос, пропитанный засохшей кровью.

Таков ее рассказ, и я не верю ему ни на йоту. Камень, который эта девушка способна поднять, в сочетании с силой, с которой она способна его швырнуть, ни в коем случае не мог бы убить человека. Я спросил ее об этом, и она изменила свой рассказ — теперь из ее слов следовало, что камень был большой и она не бросала его, а с силой опустила на голову мужа, сидевшего к ней спиной. Я спросил, почему же брат мужа не помешал ей, и она ответила, что он в это время смотрел в другую сторону. На это я сказал, что где-то в лесу, вероятно, лежит окровавленный камень, и ее ответ был, что она вымыла камень снегом. (На самом деле весьма неправдоподобно, что она могла так вовремя найти подходящий камень, притом что вокруг лежал глубокий снег.) Я попросил ее закатать рукав, чтобы оценить, крепкие ли у нее мускулы на руке, и она сказала, что все это было несколько месяцев назад и тогда она была крепче.

Мой вывод таков: она лжет или находится во власти заблуждения. Но на сегодняшний день я не вижу никакого иного способа поступить с ней, кроме как оставить ее в остроге. Я спросил, что, по ее мнению, должно случиться с ней теперь, и она сказала: «Разумеется, вы будете судить меня, а затем повесите. Но зимой людей не вешают, так что я смогу остаться тут до весны. А может быть, вы позволите мне работать. Возможно, вы захотите, чтобы я работала здесь, в остроге, и тогда не повесите меня». Я не знаю, откуда она взяла, что зимой людей не вешают. Я в замешательстве и не знаю, что мне с ней делать. Как Вы знаете, у нас новое и весьма хорошее здание, где заключенным тепло и сухо, их сытно кормят и гуманно с ними обращаются. На нас уже жаловались в том смысле, что кое-кто не боится — а в это время года даже рад — попасть к нам в камеру. Но очевидно, что сию молодую женщину нельзя отпускать на новые скитания, а судя по Вашему рассказу, она не желает поселиться у друзей и знакомых и не может пристойно вести хозяйство, живя одна. Наш острог в настоящее время служит для содержания не только преступников, но и безумцев, и если в отношении ее будет вынесен вердикт о безумии, я мог бы подержать ее здесь в течение зимы, а весной, возможно, отослать в Торонто. Я пригласил врача, чтобы осмотрел ее. Я говорил с ней о Вашем письме и о том, что Вы, возможно, приедете ее навестить, но она весьма неблагосклонно отнеслась к этому. Она просит, чтобы к ней не допускали никаких посетителей, за исключением некой мисс Сэди Джонстон, живущей где-то далеко.

Я прилагаю к своему письму другое письмо, адресованное деверю этой женщины, чтобы уведомить его о показаниях невестки и спросить, что может он сам сказать по этому поводу. Заранее благодарю Вас за передачу этого письма ему, а также за хлопоты, предпринятые Вами, чтобы информировать меня так полно. Я принадлежу к Англиканской церкви, но придерживаюсь весьма высокого мнения о других протестантских деноминациях за их усилия по привнесению размеренности и порядка в жизнь людей в этой части света. Можете быть уверены, я сделаю все от меня зависящее, чтобы спасти душу этой молодой женщины, но, возможно, лучше подождать, пока она станет к этому благорасположена.

Преподобный Уолтер Макбейн — мистеру Джеймсу Маллену

18 ноября 1852 года

Я немедленно отнес Ваше письмо мистеру Джорджу Херрону, и, насколько мне известно, он ответил на него и дал Вам свой отчет о происшедших событиях. Он изумился заявлению своей невестки, поскольку она ни разу не говорила ничего подобного ни ему, ни кому-либо другому. Он утверждает, что это чистый вымысел или фантазия, так как ее даже не было в лесу, когда все случилось, да ей и не было нужды там находиться, поскольку они с братом взяли с собой обед с утра, выходя из дому. По его словам, случай, когда брат упрекал жену за лепешки, испорченные соседством с рыбой, действительно имел место, но в другой день, а не в этот. Также в том месте, где они находились, не было подходящих камней, чтобы совершить подобное действо под влиянием минутного порыва, даже если бы невестка была там и пожелала его совершить.

Я прошу прощения за задержку с ответом на Ваше письмо — она вызвана моим нездоровьем. У меня был приступ каменной болезни и ревматизм желудка, по мучительности превосходящие все испытанное мною когда-либо. Сейчас мне отчасти легче, и если я и дальше пойду на поправку, то к следующей неделе смогу исполнять свои обязанности, как обычно.

Что касается душевного здоровья этой молодой женщины, то я не знаю, что скажет приглашенный Вами врач, но я испросил руководства свыше и вот к какому мнению пришел. Возможно, что в ранние дни ее замужества она подчинялась мужу не всецело — не блюла его удобства, или допускала резкие слова и сварливое обхождение, или ранила его чувства, дуясь на него и не разговаривая с ним, как часто делают представительницы ее пола. Затем муж погиб до того, как она успела испросить у него прощения, и, что вполне естественно, ее обуяло жгучее раскаяние и так глубоко проникло в ее душу, что она сочла себя на деле виновной в смерти мужа. Я думаю, так сходят с ума многие. Иные сначала надевают безумие, как маску в игре, но за свою дерзость и недалекость потом расплачиваются, обнаружив, что это уже не игра и что Дьявол преграждает все пути к спасению.

Я все еще надеюсь побеседовать с молодой женщиной и донести это до нее. Сейчас, впрочем, сему препятствует не только моя несчастная бренная оболочка, но и то, что я вынужден жить в зловонном и шумном месте и круглые сутки слушать омерзительные вопли, которые не дают мне ни спать, ни заниматься по книгам и порой даже мешают моей молитве. Пронизывающий ветер свистит в щели меж бревен, но, спускаясь вниз, к теплу очага, я становлюсь свидетелем того, как посетители постоялого двора хлещут спиртные напитки и горланят непристойности. А снаружи нет ничего, кроме деревьев, что преграждают все входы и выходы, да ледяного болота, способного поглотить всадника вместе с лошадью. Мне обещали построить церковь и при ней жилье для меня, но обещавшие погрязли в собственных делах и исполнение своих слов отложили. Я, однако, даже в болезни не оставляю проповедь и проповедую там, где придется, — в предоставляемых мне для этого сараях и домах. Я укрепляюсь мыслями о великом человеке, великом проповеднике и толковнике Господней воли Томасе Бостоне, который в последние дни своей телесной слабости проповедовал Божие величие из окна спальни толпе в две тысячи человек, собравшейся внизу во дворе. Так и я намереваюсь проповедовать до конца своих дней, хоть моя конгрегация и будет не столь многочисленной.

«И ежели выпадает на долю человека удар судьбы, сие есть перст Божий». Томас Бостон.

«Сей мир есть дикий лес, в коем мы воистину можем искать изменения своей участи, но оное изменение сводится лишь к переходу из одной хижины в глуши лесов — в другую».

Там же.

Мистер Джеймс Маллен — преподобному Уолтеру Макбейну

17 января 1853 года

Пишу Вам, чтобы сообщить, что молодая женщина вполне здорова, уже не похожа на огородное пугало, ест с аппетитом и содержит себя в чистоте и опрятности. По-видимому, она также отчасти умирилась духом. Она взялась чинить белье острожников и исполняет эту работу хорошо. Но я должен сказать, что она по-прежнему твердо настроена ни с кем не видеться, а потому я не могу рекомендовать Вам визит сюда, так как может оказаться, что Вы вернетесь ни с чем. Зимой путешествовать очень тяжело, и эти тяготы могут повредить Вашему здоровью.

Деверь молодой женщины написал мне весьма любезное письмо, в котором подтвердил, что в ее рассказе нет ни слова правды, так что я удовлетворен на этот счет.

Возможно, Вам будет интересно узнать, что сказал врач, навещавший молодую женщину. Он считает, что она страдает заблуждением, характерным для особ женского пола, — мотивом к нему является желание придать себе важности, а также избежать тяжкой работы, неизбежной для сословия, в котором они родились. Они порой воображают, что одержимы силами зла, совершили разнообразные ужасные преступления и тому подобное. Иногда они заявляют, что вступили в связь со множеством любовников, но эти любовники оказываются фантазмами, а женщина, считающая себя воплощением греха, — совершенно целомудренной и непорочной. Он, доктор, винит во всем книги, доступные этим женщинам, будь то повести о призраках, демонах или любовных эскападах с герцогами, лордами и тому подобное. Для многих подобные книги — лишь временный этап, и когда женщина приступает к несению обычного для ее удела жизненного бремени, чтение поневоле прекращается. Для других оно — удовольствие, коим наслаждаются время от времени, как сластями или хересом. Но некоторые полностью погружаются в вымышленный мир и живут в нем, словно во сне, навеянном курением опиума. Доктор не смог добиться от молодой женщины ответа на вопрос, какие книги она читала. По его мнению, она могла забыть прочитанные когда-то книги или же не признаваться из упрямства.

Однако при расспросах доктора на свет выплыло нечто ранее нам неизвестное. На вопрос, не боится ли она виселицы, молодая женщина ответила, что нет, ибо есть причина, по которой ее не могут повесить. «Вы хотите сказать, что вас признают безумной?» — спросил он, и она ответила, что, возможно, и так, но разве не правда, что женщину, которая находится в тягости, повесить не могут? Доктор затем осмотрел ее, чтобы узнать, правда ли это, и она согласилась на осмотр, а значит, сама верила своим словам. Доктор, однако, обнаружил, что она заблуждается. Признаки, которые якобы указывали на ее положение, на самом деле были следствием длительного голодания и истощения, а позднее, возможно, истерии. Доктор сообщил молодой женщине о своих выводах, но неизвестно, поверила ли она ему.

Следует признать, что жизнь в этих местах в самом деле тяжела для слабого пола. Недавно к нам поступила еще одна женщина не в своем уме, и ее положение гораздо более жалостно, так как является следствием изнасилования. Двое насильников были арестованы и, надо сказать, содержатся всего лишь через стену от своей жертвы, в мужском отделении. По временам эта несчастная принимается вопить и вопит иногда часами, так что острог теперь стал значительно менее приятным убежищем. Не могу сказать, убедит ли это нашу убийцу-самозванку признаться во лжи и уйти от нас. Она хорошо шьет и сможет найти работу швеи, если пожелает.

Мне весьма прискорбно было услышать о Вашей хвори и неудобстве Вашего жилья. Наш город уже так обустроился, что мы забываем про трудности, испытываемые поселенцами в глуши. Люди вроде Вас, добровольно переносящие эти трудности, заслуживают всяческого восхищения. Но да будет мне позволено сказать, что человек, здоровье которого пошатнулось, недолго протянет в Вашем положении. Я уверен, что, если Вы пожелаете дольше служить своей Церкви, перебравшись в более удобное место, Церковь не сочтет это за дезертирство.

Прилагаю письмо, написанное нашей подопечной в адрес некой Сэди Джонстон, живущей на Кинг-стрит в Торонто. Мы перехватили его, желая узнать больше о состоянии души узницы, но затем вновь запечатали и отправили по указанному адресу. Однако оно вернулось с пометкой «Адресат неизвестен». Мы не поставили в известность ту, что написала письмо, так как надеемся, что она напишет еще раз, более полно, и откроет нам некие сведения, которые помогут понять, сознательно ли она лжет.

Миссис Энни Херрон, острог в Уэлли, объединенные округа Гурон и Брюс, — мисс Сэди Джонстон, Торонто, Кинг-стрит, дом 49

20 декабря 1852 года

Сэди, мне тут хорошо и покойно и не на что пожаловаться ни в смысле еды, ни в смысле одеял. Острог — хорошее каменное здание, немножко похожее на наш Дом. Если у тебя выйдет приехать и навестить меня, я буду очень рада. Я часто разговариваю с тобой у себя в голове, но не хочу это все писать, потому что боюсь соглядатаев. Я тут занимаюсь шитьем — тутошнее белье было нивпорядке, когда я только пришла, но теперь оно впорядке. И еще я шью занавеси для оперного тиятра, это заказ снаружи. Надеюсь с тобой повидаться. Если поедешь на дилижансе, он проезжает прямо рядом с нами. Может быть, ты не захочешь приехать зимой, а весной захочешь приехать.

Мистер Джеймс Маллен — преподобному Уолтеру Макбейну

7 апреля 1853 года

Не получив ответа на свое последнее письмо, выражаю надежду, что Вы в добром здравии и, быть может, все еще принимаете участие в судьбе Энни Херрон. Она по-прежнему у нас и занята разнообразным шитьем — я достаю ей заказы с воли. Она больше не заводит разговоров ни о том, что она в тягости, ни о повешении, ни о своей истории. Она еще раз написала Сэди Джонстон, но очень кратко; я прилагаю ее письмо к своему. Не знаете ли Вы, случайно, кто такая может быть эта Сэди Джонстон?

Сэди, я так и не получила от тебя ответа. Я думаю, они перехватили мое письмо. Сегодня первое апреля 1853 года. Но мне не весело, как когда-то было нам, когда мы друг над другом шутили в этот день. Пожалуйста, приезжай меня повидать, если можешь. Я в остроге в Уэлли, но здорова и в безопасности.

Мистеру Джеймсу Маллену от Эдварда Хоя, владельца постоялого двора в Карстэрсе

19 апреля 1853 года

Возвращаю Ваше письмо, адресованное мистеру Макбейну, — он умер здесь, на постоялом дворе, 25 февраля. От него остались кое-какие книги, никому не нужные.

III

Миссис Энни Херрон, острог в Уэлли, — мисс Сэди Джонстон, Торонто. К нашедшему просьба отправить это письмо по адресу

Я вдруг увидела, что Джордж тащит его по снегу я думала это он бревно тащит. Я не знала, что это он. Джордж сказал, это он. Он сказал, сук упал с дерева и ударил его. Он не сказал убило, а сказал ударило. Я смотрела на него и все ждала что он заговорит. У него был рот приоткрыт и туда набился снег. И глаза тоже были немного приоткрыты. Нам нужно было в дом, потому что метель началась как не знаю что. Мы потащили его, я за одну ногу, он за другую. Я тащила, а сама себя уговаривала, что это все-таки бревно. В доме у меня был разведен огонь в очаге и снег на нем начал таять. Кровь растаяла и немножко потекла возле уха. Я не знала что делать, и боялась к нему подходить. Мне казалось, что он за мной следит глазами.

Джордж сидел у огня, прямо в своей большой тяжелой шубе и сапогах. Он сидел отвернувшись. Я сидела у стола, он у нас был сколочен из горбыля. Я сказала — откуда ты знаешь, что он мертвый? А Джордж ответил, ну потрогай его, если не веришь. Но я не хотела. Снаружи бушевала ужасная буря, ветер шумел в вершинах и рвал крышу с дома. Я сказала «Отче наш, иже еси на небесех» и так набралась храбрости. И повторяла это при каждом движении. Я сказала: «Мне надо его обмыть, помоги». И принесла ведро со снегом который я раньше поставила таять. Я начала с ног, пришлось стаскивать сапоги, это было нелегко. Джордж даже не повернулся ко мне, вообще не обратил внимания что я делаю, и не стал мне помогать, хотя я просила. Я не стала с него снимать ни штаны, ни шубу, просто не справилась бы. Но я обмыла ему руки и запястья. Я касалась его только тряпкой, никогда — руками. Под головой у него где накапал снег была кровь и мокро. Я хотела его перевернуть и помыть. Но не смогла. Тогда я пошла и потянула Джорджа за рукав. И сказала: «Помоги мне». А он сказал: «Что?» Я сказала, что надо его перевернуть. И он встал и пошел мне помогать, и мы его перевернули и теперь он лежал лицом вниз. И тогда я увидела. Увидела разруб от топора. Мы не сказали ни слова. Я смыла это все, кровь и что там еще. И велела Джорджу пойти принести мне простыню из сундука. У меня там была хорошая простыня, которую я не стелила на кровать. Я решила, что не стоит снимать с него одежду, хотя она и была хорошая, крепкая. Пришлось бы резать там, где кровь присохла, а тогда от одежды остались бы одни тряпки. Я отрезала маленький локон волос — вспомнила, как тогда в Доме это сделали, когда Лайла умерла. Потом я заставила Джорджа помочь мне перекатить его на простыню и стала его зашивать в нее. Пока я шила я сказала Джорджу пойти на подветренную сторону дома, где поленница — может там будет затишье и можно выкопать могилу. Раскидать поленницу — может под ней земля мягче.

Когда я шила, мне пришлось скрючиться в три погибели, так что я почти что лежала на полу рядом с ним. Сначала я зашила голову, только первым делом прикрыла ее простыней, чтобы не смотреть ему в глаза и рот. Джордж вышел и я слышала сквозь бурю, как он делает что я ему велела — он расшвыривал поленницу, и поленья иногда ударялись о стену дома. Я продолжала шить, и каждый раз когда еще часть его тела скрывалась из виду я говорила — даже вслух говорила: «Вот так, вот так». Голову я завернула аккуратно, а на ноги длины не хватило и я пришила туда свою нижнюю юбку с ришелье которую сделала в Доме, когда училась вышивать ришелье, и так я его всего закрыла.

Потом я вышла помочь Джорджу. Он убрал все поленья и уже копал. Я правильно подумала, земля в этом месте была мягкая. Штыковую лопату взял Джордж так что я сходила за совковой лопатой, и мы стали работать в четыре руки. Он откалывал и разбивал комья земли, а я выгребала.

Потом мы вытащили его. Теперь мы не могли тащить каждый за свою ногу так что Джордж взялся за голову а я за щиколотки где была нижняя юбка, и мы закатили его в могилу и принялись засыпать ее. Джордж забрал себе совковую лопату, а у меня никак не получалось набрать земли на штыковую, так что я стала грести землю руками и толкать ее в яму ногами как попало. Когда мы запихали всю землю обратно в яму, Джордж кое-как прихлопал ее сверху совковой лопатой. Потом мы на ощупь нашли в снегу все поленья и сложили поленницу обратно, как будто ее никто не трогал. Кажется, ни у кого из нас не было ни шапок ни варежек, но мы согрелись от работы.

Мы захватили с собой в дом поленьев для очага и заложили дверь изнутри засовом. Я вытерла пол и сказала Джорджу снять сапоги. Потом сказала снять шубу. Он послушался. И сел у огня. Я заварила что-то вроде чая из кошачьей мяты как научила меня миссис Трис и положила туда кусочек сахару. Но Джордж не стал пить. Я сказала, что горячо. И поставила остыть, но после Джордж тоже не захотел. И тогда я начала с ним разговаривать.

Это у тебя вышло нечаянно.

Ты был вне себя от гнева и не соображал, что делаешь.

Я видела, как он с тобой обращался. Сбивал с ног даже за мелочь какую-нибудь, а ты только вставал опять на ноги, не говоря ни слова. Он и со мной так же поступал.

Если бы ты этого не сделал с ним, однажды он бы это же самое сделал с тобой.

Послушай меня, Джордж. Послушай меня.

Если ты признаешься — как ты думаешь, что будет? Тебя повесят. Ты будешь мертвый и от тебя не будет никому никакого толку. Что станет с твоей землей? Скорее всего, она опять отойдет короне, и ее отдадут кому-нибудь еще, и весь твой труд достанется этому человеку.

А мне чего делать? Чего я тут буду делать одна, если тебя заберут?

Я достала овсяные лепешки, холодные, и подогрела их. Одну я положила ему на колено. Он взял ее, откусил и прожевал, но не мог проглотить и выплюнул в огонь.

Я сказала: «Слушай меня. Я много чего знаю. Я старше тебя. И еще я верю в Бога, я молюсь Богу каждую ночь, и Он мне посылает то, чего я прошу. Я знаю не хуже любого проповедника, чего хочет Бог. И я точно знаю, Он не хочет, чтобы такого хорошего парня, как ты, повесили. Ты только попроси прощения. Попроси прощения, только от всей души, и Бог тебя простит. И я то же самое скажу, тоже попрошу прощения, потому что, когда я увидела его мертвым, я не пожелала, ни на единый миг не пожелала, чтобы он ожил. Я скажу: „Господи, прости меня“, и ты скажи то же самое. Стань на колени».

Но он меня не послушался. Даже не двинулся со стула. Я сказала, ну ладно. Я придумала кое-что другое. Сейчас я принесу Библию. Ты же веришь в Библию? Это я его спросила. Скажи «да». Кивни.

Я не видела, кивнул он или нет, но сказала: «Ну вот. Видишь, ты кивнул. Теперь вот что. Я сделаю, как мы делали в Доме, когда хотели знать, что с нами случится или что мы должны делать. Мы открывали Библию не глядя, тыкали в страницу пальцем, а потом читали тот стих, в который попали. И там были все ответы на наш вопрос. А чтобы дело было совсем верное, нужно сказать, когда закрываешь глаза: „Господи, направь мой перст“».

Но он не шевельнулся — рука так и лежала на колене, и тогда я сказала: «Ну хорошо. Хорошо, я сама за тебя все сделаю». И я все сделала и прочитала ему то место, где остановился мой палец. Я держала Библию у огня, чтобы видеть.

Там оказалось что-то про старость и седину и «Не оставь меня, Боже»[14]. И я сказала: «Это значит, ты проживешь до старости, до тех пор, пока станешь седой, и до тех самых пор с тобой ничего не случится. Так сказано тут, в Библии».

Следующий стих оказался про то, как такой-то взял такую-то в жены и она понесла и родила ему сына.

«Здесь сказано, что у тебя будет сын, — сказала я. — Тебе нужно жить дальше, еще подрасти, жениться и родить сына».

Но следующий стих я помню так хорошо, что могу и сейчас записать его по памяти. «И не могут доказать то, в чем теперь обвиняют меня»[15].

Я сказала: «Джордж, ты слышишь? „И не могут доказать то, в чем теперь обвиняют меня“. Это значит, что тебе ничего не грозит. Тебе ничего не грозит. Теперь вставай. Вставай, иди ложись в постель и спи».

Он не мог этого сделать сам, так что я все сделала за него. Я тянула и дергала его, пока он не встал, а потом перетащила через всю комнату к кровати — не к его кровати в углу, а к большой — и посадила на нее, а потом заставила лечь. Я ворочала его туда и сюда и раздела до рубашки. У него стучали зубы, и я боялась, что это лихорадка или простуда. Я нагрела утюги, завернула их в тряпки и положила по одному с каждой стороны, прямо к коже. У нас в доме не было ни виски, ни бренди, только мятный чай. Я добавила туда сахару и заставила его выпить с ложки. Я своими руками растерла ему ступни, потом руки и ноги, намочила в горячей воде тряпки, отжала их и положила ему на живот и сердце. Все это время я говорила с ним уже другим голосом, мягче, и уговаривала его заснуть, чтобы, когда проснется, у него в голове прояснилось и все ужасы ушли прочь.

На него упал сук. Ты же сам мне сказал. Я прямо вижу, как он падает. Несется вниз так быстро, что сливается в одну полосу, и маленькие веточки, и треск, и все так быстро — едва ли не быстрей ружейного выстрела, и ты спрашиваешь: «Что такое?» — а сук ударяет его прямо по голове, и вот он мертвый.

Когда он уснул, я легла на кровать рядом с ним. Я сняла платье и посмотрела на черно-синие следы у себя на руках. Потом задрала юбку, чтобы посмотреть, не сошли ли еще другие синяки, высоко на бедрах. Еще не сошли. Тыльная сторона ладони у меня тоже была вся черная в том месте, где я закусывала ее зубами.

После того как я легла, ничего плохого не случилось. Я не спала всю ночь, прислушивалась к его дыханию и трогала его, проверяя, теплый ли. Как только забрезжило утро, я встала и развела огонь. Заслышав меня, он проснулся, и ему уже было лучше.

Он не забыл, что случилось, но говорил об этом так, словно все хорошо. Он сказал, что нам надо помолиться и почитать что-нибудь из Библии. Он открыл дверь — за ней намело большой сугроб, но небо вроде бы прояснело. Это был последний снегопад той зимы.

Мы вышли на улицу и сказали «Отче наш». Потом он спросил, где Библия. Почему она не на полке? Когда я принесла ее от очага, он спросил, как она там оказалась. Я не стала ему ни о чем напоминать. Он не знал, что читать, и я выбрала псалом 130, который нам давали учить в Доме. «Господи, не возвысилось сердце мое, и не превознеслись очи мои… я не смиренномудрствовал, но возвысил душу мою, как отнятое от груди дитя на мать свою…» Он прочитал псалом. Потом сказал, что разгребет тропинку в снегу и пойдет скажет Трисам. Я сказала, что сготовлю ему поесть. Он пошел грести снег, и я ждала, что он устанет и придет поесть, но он не пришел. Он греб и греб, разгреб длинную тропу и скрылся из виду и не вернулся. Вернулся, только когда стемнело, и сказал, что уже поел. Я спросила, сказал ли он Трисам про дерево. И тут он первый раз поглядел на меня нехорошо. Точно таким же нехорошим взглядом, бывало, смотрел на меня его брат. Я больше ни слова ему не сказала про то, что случилось, и даже не намекала на это. И он мне ни слова не сказал — но мне снилось по ночам, что он приходит и говорит мне всякое. Но я всегда точно знала, где сны, а где явь, и наяву дело ограничивалось нехорошими взглядами.

Пришла миссис Трис и стала уговаривать меня жить у них, так же как Джордж у них живет. Она сказала, что я могу и есть, и спать там — у них достаточно кроватей. Но я не пошла. Они думали, я не иду от горя, но на самом деле я не пошла, чтобы кто-нибудь не увидел моих синяков, и еще они стали бы ждать, что я буду плакать. Я сказала, что мне не страшно одной.

Почти каждую ночь мне снилось, что кто-нибудь из них гоняется за мной с топором. Либо он, либо Джордж, один из двух. А иногда не с топором, а с большим камнем, занесенным обеими руками, — кто-нибудь из них поджидал меня за дверью с этим камнем. Сны посылаются нам в предостережение.

Я не осталась в доме, где он мог меня найти, и когда перестала спать в доме и начала спать под открытым небом, сон стал приходить реже. Очень скоро установилась теплая погода и появились мухи и комары, но они меня не беспокоили. Я видела их укусы, но не чувствовала — это был еще один знак, что снаружи я защищена. Я пряталась, когда слышала, что кто-нибудь идет. Я ела ягоды, и синие, и красные, и Господь хранил меня от ядовитых.

Через некоторое время я начала видеть другой сон. Мне снилось, что Джордж пришел и говорит со мной и глядит на меня все тем же нехорошим взглядом, но притворяется добрым. Он все время приходил ко мне в сны и все время меня обманывал. Уже начинало холодать, и я не хотела возвращаться в хижину, но по утрам выпадала сильная холодная роса, и если я спала в траве, то просыпалась вся мокрая. Я пошла и открыла Библию, чтобы получить совет.

И тут Бог меня наказал за жульничество. Библия говорила мне что-то непонятное, и я совсем не знала, что мне делать. Это потому, что в ту ночь, когда я искала стих для Джорджа, я сжульничала. Я прочитала не точно там, куда уперся мой палец, а быстро посмотрела в разных местах на странице и нашла другой стих, который больше подходил. Раньше я иногда тоже так делала — в Доме, когда мы искали ответ на свои вопросы, и я всегда находила хорошие ответы, и никто меня ни разу не поймал и даже не заподозрил. Даже ты, Сэди.

И вот теперь Бог меня наказал, и я не могла ничего найти, как ни смотрела. Но что-то надоумило меня прийти сюда, и я пришла. Это я как-то слышала разговор про то, как тут тепло и как бродяги хотят, чтобы их сюда посадили, и я решила, что тоже хочу, и мне будто кто-то подсказал наговорить на себя. Я рассказала им ту самую ложь, которую Джордж так часто повторял в моих снах: он хотел заставить меня поверить, что это я сделала, а не он. Главное, пока я тут, Джордж до меня не доберется. Если они решат, что я сумасшедшая, я-то буду знать правду и буду в безопасности. Только мне бы хотелось, чтобы ты приехала меня навестить.

И еще мне очень хотелось бы, чтобы эти крики прекратились.

Когда я закончу писать это письмо, то спрячу его в занавес, который сшила для оперного тиятра. А снаружи на письме напишу: «К нашедшему просьба отправить». Это будет надежней, чем отдавать острожному начальству, как те два письма, которые я им уже отдала и которые они так и не отправили.

IV

Мисс Кристина Маллен, Уэлли, — мистеру Леопольду Генри, кафедра истории, Университет Королевы, Кингстон

8 июля 1959 года

Да, я та самая мисс Маллен, которую помнит сестра Триса Херрона, — я приезжала к ним на ферму, и очень мило с ее стороны назвать меня хорошенькой молодой дамой в шляпке с вуалью. То была моя автомобильная вуаль. Старуха, которую она упоминает, — невестка деда мистера Херрона, если я ничего не путаю. Но раз уж Вы пишете биографию, то наверняка разберетесь, кто кому кем приходится. Я сама никогда не голосовала за Триса Херрона — я сторонница консервативной партии, но он был заметным политиком, и к тому же я согласна с Вами — публикация его биографии привлечет внимание к нашим местам, которые, к сожалению, слывут «чудовищно скучными».

Я удивлена, что сестра Триса Херрона не упомянула особо о моем автомобиле. Это был паровой автомобиль «стэнли». Я сама его приобрела на свой двадцать пятый день рождения, в 1907 году. Он стоил тысячу двести долларов — деньги я взяла из наследства, полученного мною от деда, Джеймса Маллена, который был секретарем мирового суда в Уэлли, когда наши места только заселялись. Он сделал состояние на покупке и продаже ферм.

Мой отец умер молодым, и тогда мать с нами, пятью дочерьми, переехала к своему отцу, моему деду. Он жил в большом доме из тесаного камня. Дом назывался «Тракэр». Сейчас в нем размещается исправительный дом для малолетних преступников. Я иногда в шутку говорю, что в нем и раньше жили юные разбойницы!

В дни моей молодости в хозяйстве деда работали садовник, кухарка и швея. Все они были «колоритные персонажи», склонные к междоусобным войнам, а работу свою получили благодаря тому, что мой дед заинтересовался их судьбой в бытность их заключенными в окружной тюрьме (остроге, как ее тогда называли) и в конце концов взял их к себе.

К тому времени, когда я купила этот паровой автомобиль, я одна из всех сестер еще жила в доме деда, а из всех старых слуг осталась только швея. Ее звали «старуха Энни», и она не возражала против такого имени. Она и сама себя так называла. Например, она могла написать кухарке записку: «Этот чай остыл невзначай. Подогрей поскорей. Старуха Энни». В распоряжении Энни был весь третий этаж, и одна моя сестра, Долли, говорила, что, когда вспоминает наш дом (то есть «Тракэр»), видит старуху Энни, стоящую на лестничной площадке третьего этажа: Энни потрясает портновским аршином, и на ней черное платье с длинными мохнатыми черными рукавами, в котором она похожа на паука. У Энни один глаз смотрел все время вбок, и от этого казалось, что она улавливает больше и видит глубже, чем обычный человек. Нам не разрешали приставать к слугам с вопросами об их частной жизни — особенно к тем, кто побывал в тюрьме, — но мы, конечно, все равно пытались их расспрашивать. Иногда старуха Энни называла тюрьму «Домом трудолюбия». Она говорила, что девушка на соседней кровати все время кричала, без умолку, и оттого она, Энни, убежала и стала жить в лесу. Она говорила, ту девушку побили за то, что она упустила огонь в очаге и он погас. Мы спрашивали Энни, за что она оказалась в остроге, и она отвечала: «Я соврала!» И поэтому мы с сестрами очень долго верили, что кто врет, тех сажают в тюрьму!

Когда Энни была в хорошем настроении, она играла с нами в «спрячь наперсток». Но иногда она была сердита и колола нас булавками, подшивая подолы, если мы слишком быстро поворачивались или слишком рано переставали вертеться. По словам Энни, она знала место, где можно достать особенные кирпичи: если положить такой кирпич на голову ребенку, он перестанет расти. Энни терпеть не могла шить свадебные платья (на меня ей так и не довелось его сшить!) и была невысокого мнения обо всех мужчинах, за которых вышли замуж мои сестры. Она ненавидела жениха Долли — до такой степени, что специально ошиблась с рукавами, их пришлось выпарывать из лифа, и Долли плакала. Зато Энни сшила мне и сестрам великолепные бальные платья, когда в Уэлли приезжали генерал-губернатор Минто с супругой.

Что до самой Энни, то иногда она говорила, что была замужем, а иногда — что нет. Она рассказывала, что в Дом приехал мужчина, и всех девушек провели парадом мимо него, и он сказал: «Я возьму вот эту, с угольно-черными волосами». То была старуха Энни, но она отказалась с ним поехать, хоть он и был богатый и прикатил в карете. Совсем как Золушка, только конец другой. Еще Энни рассказывала, что ее мужа убил медведь и это было в лесу, а мой дедушка убил медведя, завернул Энни в его шкуру и увез из острога к себе домой.

Моя мать, бывало, говорила: «Девочки, девочки, не заводите старуху Энни. И не верьте ни одному ее слову».

Я так пространно рассказываю про нашу тогдашнюю жизнь, потому что Вы сказали, что Вас интересует «картина эпохи». Я, как и большинство моих ровесников, забываю купить молока, зато абсолютно точно помню, какого цвета было пальто, которое я носила в восемь лет.

И вот, когда у меня появился «стэнли», старуха Энни попросила ее покатать. Но оказалось, что она задумала целое путешествие. Это меня удивило, поскольку она никогда не любила ездить, отказалась поехать с нами на Ниагарский водопад и даже не желала прогуляться в порт посмотреть на фейерверки в День Канады. И еще она боялась автомобилей и не доверяла моим шоферским талантам. Но больше всего меня удивило, что у нее обнаружились знакомцы, которых она хотела навестить. Она хотела поехать в Карстэрс и там повидаться с семьей по фамилии Херрон, — по ее словам, они приходились ей родней. Она никогда не получала писем от этих людей, и они ни разу не приехали ее навестить, а когда я спросила, написала ли она им и попросила ли разрешения их проведать, она ответила: «Я неграмотная». Это была такая неправда, что даже смешно: Энни вечно писала кухарке записочки, а мне — длинные списки вещей, которые следовало купить на главной площади нашего городка или в большом городе. «Галун», «бортовка», «тафта» — она прекрасно знала, как пишутся эти слова.

— И вообще, незачем их предупреждать заранее, — сказала она. — В деревне все по-другому.

Ну что ж, я любила далеко ездить на своем «паровозе». Я водила машину с пятнадцати лет, но это был мой первый собственный автомобиль и, вероятно, первый паровой автомобиль в округе Гурон. Когда он ехал по улице, все бежали посмотреть. И он не грохотал, не кашлял и не лязгал, в отличие от других автомобилей, а катился плавно и тихо — очень похоже на то, как корабль под всеми парусами скользит по глади озера. И еще он не загрязнял воздух зловонным дымом, а только выпускал хвост белого пара. В Бостоне паровые автомобили «стэнли» были запрещены, так как выходящий из них пар заволакивал город туманом. Я всегда с огромным удовольствием сообщала людям, что когда-то водила автомобиль, запрещенный в Бостоне!

Мы пустились в путь в воскресенье, ранним утром, это было в июне. Чтобы развести пары в машине, мне понадобилось минут двадцать пять, и все это время Энни сидела впереди рядом с водительским местом — прямо и неподвижно, будто автомобиль уже мчался по дороге. На нас обеих были автомобильные вуали и длинные пыльники, но под пыльником у старухи Энни было надето шелковое платье цвета сливы. Кстати сказать, оно было переделано из платья, которое сама Энни сшила моей бабушке; бабушка в нем побывала на приеме, где в числе гостей был принц Уэльский.

Мой «стэнли» летел по шоссе, как ангел. Он мог делать пятьдесят миль в час — тогда это была огромная скорость, — но я его не заставляла. Я не хотела пугать старуху Энни. Когда мы выезжали, все люди еще были в церкви, но потом дороги заполнились лошадьми с двуколками — это прихожане ехали со службы домой. Я объезжала их сторонкой, вежливо, как учитель танцев. Но оказалось, что старухе Энни была чужда такая кротость: она все время говорила «Подави-ка», имея в виду автомобильный гудок: в моем автомобиле, чтобы погудеть, надо было сдавить резиновую грушу, которая торчала со стороны шофера под щитком от грязи.

Старуха Энни, вероятно, безвыездно пробыла в Уэлли больше лет, чем я к тому времени жила на свете. Когда мы переезжали мост в Солтфорде — тот старый чугунный мост, где часто случались аварии (все потому, что по обоим концам моста дорога сразу поворачивала), — Энни сказала, что раньше моста тут не было, а надо было платить человеку на лодке, чтобы он тебя перевез.

«Мне было нечем заплатить, — сказала она, — но я подобрала юбки и где скакала с камушка на камушек, а где шла вброд. Такое уж сухое выдалось лето».

Я, конечно, не знала, про какое лето она говорит.

Потом она стала восклицать: «Ты только погляди на эти поля! Куда девались все пни? Где заросли кустов? Глянь, какая прямая дорога! А дома-то, дома теперь строят из кирпича! А это что за здания — большие, как церкви?»

Я объяснила, что это амбары.

Я хорошо знала, как ехать в Карстэрс, но думала, что, когда мы окажемся там, Энни покажет дорогу дальше. Но не тут-то было. Я стала ездить туда-сюда по главной улице, надеясь, что Энни углядит какие-нибудь приметы. «Мне бы только постоялый двор увидеть, — сказала она. — Я хорошо помню, куда от него проходила тропа на задворках».

Карстэрс был фабричным городком, не очень красивым с виду по-моему. Конечно, наш паровой автомобиль привлекал всеобщее внимание, и мне удавалось, не останавливая двигателя, расспрашивать зевак, как проехать на ферму Херронов. Они вопили и показывали руками, и наконец я выехала на нужную дорогу. Я велела старухе Энни высматривать фамилию Херрон на почтовых ящиках, но она была занята тем, что искала ручей. Я сама заметила фамилию и свернула на ведущую к дому длинную аллею — в конце аллеи стоял краснокирпичный дом и два больших амбара из тех, что чуть раньше так изумили старуху Энни. Дома из красного кирпича с верандой и арочными окнами тогда как раз вошли в моду, и их строили повсюду.

— Гляди-ка! — воскликнула старуха Энни. Я думала, она хочет показать мне стадо коров, которых испугал наш автомобиль, — они бросились от нас врассыпную через пастбище, по которому проходила дорога. Но она показывала на бугор, почти полностью скрытый разросшимся диким виноградом. Из него торчало несколько бревен. Энни сказала, что это их бывшая хижина. «Ну что ж, хорошо, — ответила я. — Будем надеяться, что ты и из людей кого-нибудь узнаешь».

А людей вокруг было предостаточно. В тени деревьев стояли две двуколки — кто-то приехал в гости; стреноженные лошади тут же рядом щипали траву. К тому времени, как наш «стэнли» остановился у боковой веранды, поодаль уже выстроилось несколько человек поглазеть на него. Вплотную они не подходили — даже дети не осмеливались подбежать поближе, как сделали бы на их месте городские. Они только стояли все в ряд, вроде как поджав губы.

Старуха Энни упорно смотрела в другую сторону.

Она велела мне вылезать. Вылезай, сказала она, да спроси их, живет ли тут мистер Джордж Херрон и жив ли он еще или уже умер.

Я так и спросила. И один из мужчин ответил, что да, есть такой. «Это мой отец».

«Ну так я вам кое-кого привезла, — сказала я им. — Я привезла миссис Энни Херрон».

Да неужели, сказал этот мужчина.

(Здесь я вынуждена была прерваться — из-за нескольких припадков со слабостью и потерей сознания. Меня заставили поехать в больницу. Сделали кучу анализов — только бы деньги налогоплательщиков разбазаривать. Вернувшись, я перечитала начало письма и изумилась тому, сколько наболтала, и все не по делу, но мне лень переписывать. Я же еще даже не дошла до Триса Херрона, который, собственно, Вас и интересует. Но наберитесь терпения, я уже почти у цели.)

Появление старухи Энни совершенно поразило всех этих людей — во всяком случае, я так поняла. Они не знали, где она была все это время, чем занималась и жива ли вообще. Но не думайте, что они бросились вперед и радостно ее приветствовали. К нам подошел только один молодой человек, держась весьма учтиво, и помог сначала ей, а потом мне вылезти из автомобиля. Он сказал мне, что Энни — невестка его деда. Очень жаль, что мы не приехали хотя бы на несколько месяцев раньше, сказал он, потому что его дед чувствовал себя неплохо и был в здравом рассудке — даже написал заметку для местной газеты о жизни первопоселенцев, — но потом заболел. Он оправился, но уже никогда не будет прежним. Он утратил дар речи — разве что одно-два слова выдавит из себя время от времени.

Этот юноша с учтивыми манерами и был Трис Херрон.

Вероятно, мы прибыли, когда семья только закончила обедать. Хозяйка дома вышла и попросила его, то есть Триса Херрона, осведомиться у нас, обедали ли мы. Как будто мы не понимали по-английски. Все они очень робели — женщины с гладко прилизанными, словно приклеенными к черепу волосами, мужчины в темно-синих воскресных костюмах и дети, у которых от смущения заплетался язык. Надеюсь, вы не сочтете, что я над ними насмехаюсь, — я просто не могу понять, хоть убей, какой смысл в этой застенчивости.

Нас провели в столовую, в которой пахло нежилью, — видно, семья обычно ела где-то в другом месте, — и подали обильнейшее угощение, из которого я помню соленую редиску, салат-латук, жареную курицу и клубнику со сливками. Тарелки были из горки, а не повседневные. Старый добрый узор «Индийское дерево». У этих людей все было комплектами. Мягкий гарнитур в гостиной, ореховый гарнитур в столовой. Людям нужно время, чтобы привыкнуть к достатку, подумала я.

Старухе Энни очень нравилось, что вокруг нее суетятся. Она много ела и обглодала все куриные кости, не оставив ни клочка мяса. Дети прятались за дверью и подглядывали за нами, а женщины переговаривались вполголоса на кухне, явно в ужасе. Учтивый юноша Трис Херрон счел нужным сесть с нами за стол и, пока мы ели, выпить чашку чаю. Он охотно рассказывал о себе и поведал мне, что он студент, изучает богословие в колледже Джона Нокса в Торонто. Он сказал, что в Торонто ему нравится. Он, похоже, старался доказать мне, что студенты-богословы вовсе не засушенные мумии и не чужды земных радостей, как я, может быть, полагала. Он катался на санках в Хай-парке, ездил на пикники на пляж Хэнлэн-Пойнт на острове и даже видел жирафа в ривердейлском зоопарке. Пока он говорил, дети чуточку осмелели и стали просачиваться в комнату. Я задавала им обычные дурацкие вопросы… Сколько тебе лет, по какой книге ты учишься в школе, нравится ли тебе учитель? Трис Херрон заставлял детей отвечать или сам отвечал за них и говорил, которые из детей его родные братья и сестры, а которые — двоюродные.

— Ну так что, вы тут, наверно, очень любите друг друга? — спросила старуха Энни, и дети ответили растерянными взглядами.

В комнату зашла хозяйка дома и снова обратилась ко мне через студента-богослова. Она сообщила ему, что дедушка уже проснулся и теперь сидит на передней веранде. Потом она поглядела на детей и спросила: «Чего это ты их сюда напустил?»

Мы в сопровождении целой свиты вышли на переднюю веранду, где стояли два стула с прямыми спинками и на одном из них сидел старик. У него была прекрасная окладистая белая борода, длиной до нижнего края жилета. Нами старик не заинтересовался. У него было длинное, бледное, покорное старое лицо.

«Ну вот, Джордж», — сказала старуха Энни, словно этого и ждала. Она села на второй стул и велела одной из девочек: «Ну-ка принеси мне подушку. Принеси тонкую такую подушку и подложи мне под спину».

Вторую половину дня я катала желающих в «стэнли». Я уже поняла, как надо обращаться с этими людьми, и потому не стала спрашивать, кто хочет покататься или кто интересуется автомобилями. Я просто вышла, похлопала «стэнли» там и сям, будто коня, и заглянула в котел. Сзади подошел студент-богослов и прочитал девиз, написанный на борту: «Быстрый мотор для джентльмена». Он спросил, принадлежит ли автомобиль моему отцу.

Я сказала, что автомобиль принадлежит мне. Потом объяснила, как нагревается вода в котле и какое давление пара он может выдержать. Этим всегда все интересовались — не взорвется ли котел. Дети тем временем подобрались поближе, и я вдруг сказала, что в котле почти нет воды. И спросила, где бы мне тут достать воды.

Поднялась ужасная суматоха! Дети бегали с ведрами и спорили, кто будет качать воду насосом. Я пошла и попросила у мужчин, сидящих на веранде, разрешения взять воды, если они не возражают, а когда они разрешили, поблагодарила их. Когда котел был наполнен, я, разумеется, спросила, хотят ли они посмотреть, как я развожу пары, и один представитель ответил за всех, что это, пожалуй, будет неплохо. Пока я разводила пары, все терпеливо ждали. Мужчины сосредоточенно смотрели на котел. Конечно, они не первый раз в жизни видели автомобиль, но вот паровой автомобиль — пожалуй, впервые.

Сначала я, как подобало, предложила прокатиться мужчинам. Они скептически наблюдали, как я кручу ручки и дергаю рычаги. Чтобы тронуться с места, мне нужно было нажать и дернуть тринадцать разных штучек! Мы покатили по аллее, делая сначала пять миль в час, потом десять. Я видела: самолюбие мужчин несколько страдает оттого, что их везет женщина, но желание новых впечатлений пересиливает. Потом я загрузила в машину детей — их подсаживал студент-богослов, наставляя, чтобы сидели смирно, держались крепко, не боялись и не вывалились по дороге. Я уже знала, где на дороге колеи и корни, и потому на этот раз ехала чуть быстрее, и дети не могли удержаться от испуганных и восторженных воплей.

Я до сих пор кое о чем умалчивала в своем рассказе, но теперь уже не могу удержать это в себе — из-за мартини, которое сейчас пью. Это мое ежедневное послеобеденное удовольствие. В то время я переживала страдания, о которых еще не упомянула в этом письме, ибо страдания мои были из-за любви. Но в день, когда мы со старухой Энни отправились в путешествие, я решила наслаждаться жизнью как могу. Мне казалось, что иное было бы обидно для «стэнли». Я следовала этому правилу всю жизнь и каждый раз находила его полезным — получать от происходящего столько удовольствия, сколько можешь, даже если ты в это время не особенно счастлива.

Я велела одному из мальчишек сбегать на переднюю веранду и спросить, не желает ли дедушка прокатиться. Но мальчик вернулся со словами: «Они оба уснули».

Мне нужно было наполнить котел на дорогу домой, и пока туда заливали воду, подошел Трис Херрон и встал очень близко.

«Благодаря вам нам всем запомнится этот день», — сказал он.

Я была не прочь с ним пококетничать. На самом деле меня ожидала впереди долгая карьера кокетки. Это вполне естественное поведение для женщины после того, как ей разбили сердце и она из-за этого оставила всякую мысль о браке.

Я сказала, что он тут же забудет обо всех сегодняшних событиях, стоит ему вернуться к друзьям в Торонто. Он заверил меня, что нет, он никогда не забудет, и попросил разрешения мне написать. Я сказала, что запретить ему никто не может.

По дороге домой я думала об этом разговоре и о том, как смешно будет, если он в меня влюбится по-настоящему. Студент-богослов. Конечно, я тогда и предположить не могла, что он бросит богословие и займется политикой.

«Жалко, что старый мистер Херрон не смог с тобой поговорить», — сказала я старухе Энни.

«Зато я ему все сказала, что надо», — ответила она.

По правде сказать, Трис Херрон мне в самом деле написал, но, видно, и его обуяли сомнения — он вложил в письмо листовки миссионерской школы. Что-то про сбор денег в пользу миссионерских школ. Меня взяла досада, и я не ответила на письмо. (Много лет спустя я любила шутить, что могла бы выйти за Триса Херрона, если бы правильно разыграла свои карты.)

Я спросила старуху Энни, понял ли мистер Херрон то, что она ему говорила, и она ответила: «Понял сколько надо». Я спросила, рада ли она была с ним повидаться после стольких лет, и она сказала, что да. «А уж как я рада, что он дожил до нашей встречи», — добавила она. В ее голосе слышалось явное торжество — я решила, что оно объясняется ее появлением перед родней в дорогом платье и в автомобиле.

Так мы и ехали себе в «стэнли» под высокими деревьями, которые смыкались ветвями, стоя справа и слева, — такие деревья обрамляли дорогу в те дни. За много миль вдали лежало озеро — мы то видели его мельком, то ловили редкие блики от воды, которым удалось пробиться через все эти холмы и деревья. Старуха Энни спросила — неужели это то же озеро, то же самое, на котором стоит Уэлли?

Тогда вокруг попадалось множество стариков и старух с несообразными идеями в голове. Хотя я допускаю, что у Энни таких идей было больше, чем у других. Помню, она однажды рассказала мне, что у девушки в Доме трудолюбия родился ребенок из большого нарыва на животе, ростом с крысу и совсем неживой, но его положили в печку, и он разбух до нужного размера, стал хорошего цвета и задрыгал ногами. (Наверно, вы сейчас думаете: стоит только попросить старуху рассказать что-нибудь из прошлого, и она наплетет с три короба.)

Я сказала Энни, что такого быть не может, — наверно, ей все это приснилось.

«Может, и так, — в кои-то веки согласилась со мной она. — Мне одно время и правда снились всякие ужасти».

Визит инопланетян

В ночь, когда пропала Юни Морган, Рия сидела в доме бутлегера по фамилии Монк, в Карстэрсе. Это был голый, узкий деревянный дом, стены запачканы до середины высоты из-за паводков. Рию привез сюда Билли Дауд. Сам Билли в это время играл в карты на одном конце большого стола, а на другом конце стола шла беседа. Рия сидела в кресле-качалке в углу у керосиновой печки, поодаль, чтобы не путаться под ногами.

— Ну хорошо, это был зов природы, зов природы, — говорил мужчина, который только что произнес слово «посрать».

Другой мужчина велел ему не распускать язык. Никто не взглянул на Рию, но она знала: это из-за нее.

— Он зашел за скалу, чтобы откликнуться на зов природы. И тут подумал: не мешало бы иметь что-нибудь на подтирку. И что же он увидел? Это добро валялось кругом, целыми кучами. Как раз то, что нужно! И он подобрал охапку и рассовал по карманам, думая: на следующий раз пригодится. И забыл про это. Вернулся в лагерь.

— Он был в армии? — спросил человек, которого Рия знала, — зимой он сгребал снег с тротуаров перед школой.

— Это еще с чего? Я такого не говорил!

— Ты сказал «лагерь». Ну значит, армейский лагерь, — сказал уборщик снега. Его звали Динт Мейсон.

— Я ничего не говорил про армейский лагерь. Я говорил про лагерь лесорубов. Там, на севере, в Квебеке. С какой стати там должен быть армейский лагерь?

— Я думал, ты говорил про армейский лагерь.

— И вот кто-то увидел, что у него. Что это у тебя? А он такой, «я не знаю». Где ты это взял? Да так, оно кругом валялось. Ну и как по-твоему, что это? Откуда мне знать.

— Похоже, это был асбест, — сказал другой человек, которого Рия знала в лицо.

Он раньше был учителем, а теперь торговал кастрюлями и сковородками, в которых можно готовить без воды. У него был диабет — по слухам, такой сильный, что на конце члена у него всегда торчал кристаллик сахару.

— Асбест, — недовольно подтвердил рассказчик. — И там тут же открыли самую большую асбестовую шахту в мире. И кое-кто сколотил на этом состояние!

Опять заговорил Динт Мейсон:

— Может, кто и сколотил, да только не тот, кто его нашел! Бьюсь об заклад, он ничего не получил. Так всегда бывает. Кто находит, тому ничего не достается.

— Достается иногда, — не согласился рассказчик.

— Никогда, — сказал Динт.

— Некоторые люди, кто нашел золото, разбогатели, — настаивал рассказчик. — Много кто! Нашли золото и стали миллионерами. Миллиардерами. Сэр Гарри Оукс, например. Он его нашел. И стал миллионером!

— Покойником он стал, — сказал вдруг еще один мужчина, который до сих пор не принимал участия в разговоре.

Динт Мейсон принялся хохотать, и еще несколько человек расхохотались, а продавец кастрюль спросил:

— Миллионеры, миллиардеры… Что идет после миллиардеров?

— Покойником он стал, вот что хорошего ему из этого вышло! — прокричал Динт Мейсон, срываясь на визг от смеха.

Рассказчик со всей силы треснул обеими ладонями по столу, и стол затрясся.

— Я не говорю, что он не умер! Я не говорю, что он не стал покойником! Но мы сейчас говорим не о том, что он умер! Я сказал, что он нашел золото, и от этого ему вышло хорошее, и он разбогател и стал миллионером!

Все похватали свои бутылки и стаканы, чтобы те не опрокинулись. Даже картежники перестали хохотать. Билли сидел к Рии спиной. Широкие плечи обтягивала сверкающая белая рубашка. С другой стороны стола стоял Уэйн, приятель Билли, и наблюдал за игрой. Уэйн был сыном священника Объединенной церкви из Бонди, деревни недалеко от Карстэрса. Он учился в университете вместе с Билли и собирался стать журналистом. Он уже успел поработать в газете в Калгари. Когда говорили про асбест, Уэйн поднял голову и поймал взгляд Рии, и с тех пор наблюдал за ней, упорно, едва заметно улыбаясь плотно сжатыми губами. Уэйн не впервые встречался глазами с Рией, но обычно не улыбался. Он взглядывал на нее и отводил глаза — иногда это случалось, когда Билли что-нибудь говорил.

Мистер Монк с трудом поднялся на ноги. Он был калекой — не то от болезни, не то от несчастного случая — и ходил, согнувшись в поясе почти под прямым углом и опираясь на палку. Сидя он выглядел почти нормально. Стоя — он склонялся над столом, оказываясь в эпицентре смеха.

Недавний рассказчик встал одновременно с Монком и — может быть, непреднамеренно — сбил свой стакан на пол. Стакан разбился, и мужчины заорали:

— Плати! Плати!

— В следующий раз заплатишь, — сказал мистер Монк и этим всех утихомирил. У Монка был звучный, добродушный голос — не верилось, что он принадлежал такому изувеченному, скрюченному человеку.

— В этой комнате больше жоп, чем мозгов! — крикнул обиженный рассказчик и протопал по стеклу, раскидывая осколки ногами.

Он пробежал мимо кресла, в котором сидела Рия, и выскочил на улицу через заднюю дверь. Он сжимал и разжимал кулаки, и глаза его были полны слез.

Пришла миссис Монк со щеткой.

Рия, как правило, вообще не заходила в этот дом. Она и Люцилла, девушка Уэйна, всегда оставались на улице — в машине Уэйна или в машине Билли. Билли и Уэйн уходили в дом, обещая вернуться через полчаса — только пропустят по стаканчику. (Это обещание не стоило принимать всерьез.) Но однажды, в начале августа, Люцилла заболела и осталась дома. Билли с Рией отправились на танцы в Уэлли одни и после танцев не стали искать местечка, чтобы поставить машину, а прямо поехали в Карстэрс к Монку. Дом Монка был на окраине города. Билли и Рия тоже жили в Карстэрсе: Билли в самом городе, а Рия на ферме, где разводили кур, совсем недалеко от этого ряда домов вдоль реки — только мост перейти.

Увидев машину Уэйна у дома Монка, Билли приветственно завопил, будто встретив самого Уэйна:

— О-хо-хо-хо-хо! Вот он, Уэйн! Опередил нас, боец-молодец!

Потом сжал Рии плечо и приказал:

— Идем внутрь. Ты тоже.

Миссис Монк впустила их через заднюю дверь, и Билли сказал:

— Видите, я привел вашу соседку.

Миссис Монк посмотрела на Рию так, словно та — камень на дороге. У Билли Дауда были странные представления о людях. Всех бедняков (то есть бедняков в его понимании) он скопом записывал в одну группу, которую еще иногда называл «рабочий класс». (Рия знала это выражение только из книг.) Рию он определил в один класс с Монками, потому что она жила на ферме на склоне холма. Билли не понимал, что семья Рии ни в коем случае не считала жителей этих домов своими соседями и что ее отец никогда в жизни не стал бы выпивать в доме у Монка.

Рия иногда встречала миссис Монк на пути в город, но та ни разу не заговорила с Рией. Миссис Монк укладывала темные седеющие волосы в узел на макушке и не пользовалась косметикой. Она сохранила фигуру, что удавалось немногим женщинам Карстэрса. Одевалась она просто и аккуратно — не по молодежной моде, но и не так, как, в представлении Рии, одевались домохозяйки. Сейчас на миссис Монк была клетчатая юбка и желтая блузка с короткими рукавами. Выражение лица у нее никогда не менялось — лицо было не враждебным, но серьезным и сосредоточенным, словно от привычного груза разочарований и забот.

Она провела Билли и Рию в эту комнату в недрах дома. Мужчины, сидевшие за столом, не подняли голов и вообще не замечали Билли, пока он не выдвинул себе стул. Возможно, здесь было какое-то правило на этот счет. На Рию никто не обращал внимания. Миссис Монк сняла что-то с кресла-качалки и жестом пригласила Рию сесть.

— Принести тебе кока-колу? — спросила она.

Когда Рия села, жесткая нижняя юбка, которую она надела на танцы под платье цвета лайма, затрещала, как солома. Рия виновато хихикнула, но миссис Монк уже пошла прочь. Единственный, кто обратил внимание на шум, был Уэйн — он как раз вошел в комнату из прихожей. Он поднял черные брови — одновременно по-дружески и обличительно. Рия никак не могла понять, нравится она Уэйну или нет. Даже танцуя с ней (один раз за вечер он и Билли в обязательном порядке обменивались партнершами), он держал ее так, словно она была свертком, к которому он не имеет почти никакого отношения. В его танце не было жизни.

Обычно Уэйн и Билли при встрече приветствовали друг друга, рявкая и пронзая воздух кулаком, но сейчас не стали этого делать. Перед старшими мужчинами они держались осторожно и сдержанно.

Из числа собравшихся Рия знала, помимо Динта Мейсона и продавца кастрюль, мистера Мартина из химчистки и мистера Боулса, похоронных дел мастера. Еще несколько лиц были ей знакомы, а остальные — нет. Нельзя сказать, что они запятнали себя визитами к Монку, — ничего позорного в этом месте не было. Но все же какой-то осадок оно оставляло. Об этом упоминали, словно объясняя что-то. Даже если человек преуспевал. «Он ходит к Монку».

Миссис Монк принесла Рии кока-колу — в бутылке, без стакана. Не холодную.

То, что миссис Монк сняла со стула, чтобы Рия могла сесть, было кучей стираной одежды, намоченной и скатанной для глажки. Значит, в этом доме гладили. И делали другую обычную работу по хозяйству. На этом же столе, верно, раскатывали тесто. Готовили еду — здесь были дровяная печка, сейчас холодная и застеленная газетами, и керосиновая, которой пользовались летом. Пахло керосином и сырой штукатуркой. На обоях остались следы от паводка. В комнате было чисто и голо, как в пустыне. Темно-зеленые жалюзи опущены до самых подоконников. Жестяная шторка в углу, вероятно, прикрывала бывший кухонный лифт.

Для Рии самым интересным человеком в комнате была миссис Монк. На ней были туфли на высоких каблуках — на босу ногу, без чулок. Каблуки беспрестанно щелкали по половицам. То вокруг стола, то к буфету, где стояли бутылки с виски и где она задержалась, чтобы записать что-то в блокнот (наверно, кока-колу Рии и разбитый стакан). Щелк-щелк-щелк по заднему коридору в невидимое хранилище и назад с охапкой пивных бутылок в каждой руке. Она держалась настороженно и зорко, словно глухонемая, ловя каждый жест сидящих у стола и повинуясь каждому приказу безропотно, без улыбки. Рия вспомнила: в городе поговаривали, что мужчина здесь может подать особый сигнал, и миссис Монк снимет фартук и пойдет впереди гостя — из комнаты в прихожую, а оттуда по лестнице наверх, на второй этаж, где должны быть спальни. Другие мужчины, в том числе сам мистер Монк, в это время прикинутся, что ничего не замечают. Она поднимется по лестнице, выставляя на обозрение идущего следом мужчины аккуратные ягодицы, обтянутые строгой учительской юбкой. И ляжет на уже готовую постель без малейших колебаний и без малейшего пыла. Мысль об этой безразличной готовности, хладнокровном приятии, краткой, купленной за деньги встрече стыдно возбуждала Рию.

Эту женщину укладывают и используют едва знакомые люди, и она принимает их в себя снова и снова, с тайной неутомимостью.

Рия вспомнила, как Уэйн вышел из прихожей, когда она и Билли вошли в комнату. А что, если он спустился сверху? (Потом Уэйн рассказал ей, что ходил звонить Люцилле, потому что еще раньше обещал ей позвонить. Позже Рия пришла к убеждению, что слухи про миссис Монк были ложными.)

Тут она и услышала, как один мужчина велел другому не распускать язык, а второй ответил:

— Ну хорошо, это был зов природы, зов природы.

Юни Морган жила через два дома от Монка, в последнем доме по этой дороге. Мать Юни потом рассказывала, что около полуночи услышала, как закрылась внешняя дверь из металлической сетки. Мать не обратила внимания, решив, что это дочь пошла в туалет. Шел 1953 год, но Морганы до сих пор не обзавелись уборной в доме.

Конечно, до туалета как такового по ночам никто из них не доходил. Юни и старуха-мать присаживались на травке. Старик-отец орошал спиреи, растущие у крыльца.

— Потом я, видно, уснула, — рассказывала дальше мать Юни, — но позже проснулась и подумала: а ведь я так и не слышала, как она вернулась.

Мать спустилась на первый этаж и прошлась по дому. Комната дочери была за кухней, но в жару Юни могла спать где угодно — на диване в гостиной или вытянувшись на половицах в прихожей, чтобы поймать сквозняк от дверей. А может, она ушла на веранду — там стояло хорошее автомобильное сиденье, которое кто-то выбросил на дороге, недалеко от дома, а отец Юни подобрал, уже много лет как. Но мать нигде не нашла дочери. На кухонных часах было двадцать минут третьего.

Старуха пошла опять наверх и стала трясти мужа. Она трясла его, пока он не проснулся.

— Юни внизу нету, — сказала она.

— Где же она тогда? — ответил муж, словно жена была обязана знать. Ей пришлось снова трясти его — неотступно, чтобы он не заснул опять. Даже бодрствуя, он был чрезвычайно равнодушен к новостям и неохотно выслушивал, что говорили ему люди.

— Вставай, вставай, — твердила жена. — Надо ее найти.

Наконец он послушался, встал, натянул штаны и ботинки.

— Возьми фонарик, — приказала жена и снова пошла на первый этаж, уже в компании мужа.

Они вышли на веранду, спустились по ступенькам и оказались во дворе. Мужу было велено светить фонариком — жена говорила ему, куда светить. Она провела его по тропинке к туалету, который стоял среди зарослей сирени и смородины в дальнем конце участка. Супруги посветили фонариком внутрь сего строения и ничего не обнаружили. Потом они поискали среди кустов сирени — практически деревьев, так сильно они разрослись — и вдоль дорожки, почти невидимой, которая вела через провисший кусок проволочной изгороди в дикие заросли на берег реки. Там ничего не было. И никого.

Они вернулись через огород, освещая фонариком посыпанные дустом картофельные кусты и ревень, уже давно пошедший в стрелку. Старик приподнял ревеневый лист и посветил под него фонариком. Жена спросила, не рехнулся ли он, часом.

Она вспомнила, что Юни когда-то ходила во сне. Но это было много лет назад.

Она заметила, что возле угла дома что-то блеснуло, будто ножи или рыцарские латы. «Ну-ка, ну-ка, посвети вон туда», — велела она мужу. Но это оказался всего лишь велосипед Юни, на котором она каждый день ездила на работу.

Тут мать начала звать Юни. Она выкрикивала имя дочери за и перед домом. Здесь росла сливовая роща — деревья вымахали выше крыши. Тротуара не было, только утоптанная грунтовая тропа меж стволов. Деревья будто обступали стариков кругом, похожие на сгорбленных черных зверей. Напрягая слух в ожидании ответа, мать услышала бульканье лягушки — так близко, словно та сидела рядом на ветке. Дальше, в полумиле от дома, эта дорога кончалась, обрываясь в поле — настолько заболоченном, что оно не годилось толком ни для чего. Хилые тополя торчали там и сям в зарослях ракиты и бузины. Если пойти по этой дороге в обратную сторону, она сливалась с другой дорогой, идущей из города, потом пересекала реку и взбиралась на холм, ведя к ферме, где выращивали кур. На заливных лугах был участок, где когда-то устраивали ярмарку. Там до сих пор торчали остовы киосков. Участком больше не пользовались, так как теперь все ездили на большую ярмарку в Уэлли. Дорожки на овальном поле, где когда-то устраивались бега, еще просвечивали сквозь траву.

Отсюда начался городок — уже больше ста лет назад. Здесь были лесопилки и постоялые дворы. Но река разливалась каждую весну, и люди наконец догадались перебраться на высокий берег. Земельные участки остались в кадастре, как были, и дороги тоже были на месте, но лишь в одном ряду домов по-прежнему жили люди — одни из-за бедности, другие из упрямства. Встречался и противоположный случай — сугубо временные жильцы, которых не волновало, что по весне этот дом зальет вода.

На этом они, то есть родители Юни, сдались. Они сели на кухне, не зажигая свет. Был четвертый час ночи. Казалось, они ждут, чтобы пришла дочь и сказала им, что делать. Именно Юни заправляла в этом доме, и родители, вероятно, едва помнили время, когда было по-другому. Девятнадцать лет назад она буквально в одночасье ворвалась в их жизнь. Миссис Морган думала, что у нее начинается климакс и она полнеет — она и до того не была особенно стройной, так что ее фигура не сильно изменилась. Шевеления в животе она объясняла несварением желудка. Она была не дура и знала, откуда берутся дети, просто думала, что с ней такое уже никогда не случится, после стольких-то лет. В один прекрасный день она зашла на почту и вдруг ослабела и у нее начались сильнейшие спазмы, так что ей пришлось попросить стул и присесть. Тут у нее отошли воды, ее повезли в больницу, и наружу выскочила Юни, уже с густой светлой шевелюрой. Она требовала внимания с самой первой минуты своего появления на свет.

Однажды Юни и Рия целое лето играли вместе. Впрочем, сами они не считали свои занятия игрой. Они только называли их игрой, чтобы взрослые не цеплялись. На деле это была самая серьезная часть их жизни. Все остальное, что они делали, казалось им чепухой, не стоящей запоминания. Сбежав по склону вниз — с участка Юни к берегу реки, — они становились другими людьми. Каждого из этих людей звали Том. Вместе — Томы. Том для них было не только именем, но еще и обозначением. Не мужским и не женским. Томы были исключительно храбрыми и умными существами, порой невезучими, но практически неубиваемыми, хоть иногда и оказывались на волосок от гибели. Томы вели нескончаемую борьбу со своими исконными врагами, которых звали «баннерши» (вероятно, Рия и Юни где-то что-то слышали про баньши). Баннерши таились в зарослях у реки и могли принимать вид разбойников, фашистов или скелетов. У них был бесконечный запас хитростей и приемов. Они ставили капканы, поджидали в засаде, воровали детей и мучили их. Иногда Юни и Рия заманивали к себе в игру настоящих детей — Маккеев, из семьи, которая недолго жила в одном из домов у реки. Роль Маккеев заключалась в том, что их связывали и хлестали камышами. Но Маккеи не могли или не хотели включиться в игру и скоро начинали плакать или сбегали домой, и Томы снова оставались вдвоем.

Томы построили на берегу реки город из грязи. Он был обнесен каменной стеной для защиты от атак баннерши. В городе был королевский дворец, плавательный бассейн и флаг. Но однажды Томы отправились в путешествие, и баннерши сравняли город с землей. (Конечно, Юни и Рии часто приходилось переключаться на роль баннерши.) У баннерши появилась правительница, королева, ее звали Джойлинда, и она была дьявольски коварна. Она отравила ягоды ежевики, растущей у реки, и Томы поели этой ежевики, так как были голодны после своих странствий и забыли об осторожности. Когда яд подействовал, они лежали, извиваясь и обливаясь потом, в густых сорняках. Они вжимали животы в грязь — податливую и теплую, как только что изготовленная сливочная помадка. Они чувствовали, как съеживаются у них внутренности, как трясутся руки и ноги, но встали через силу и поплелись, шатаясь, в поисках противоядия. Они пытались жевать осоку — она была острая и могла порезать кожу, — обмазывали рты грязью и уже собирались перекусить пополам живую лягушку, если удастся ее поймать, но в конце концов решили, что от смерти их спасут ягоды черемухи. Они съели по кисти мелких ягодок, отчаянно вяжущих во рту, и им тут же пришлось бежать к реке, чтобы выпить воды. Они бросились плашмя в воду в зарослях кувшинок, где вода была мутная от ила и дно не просматривалось. Они пили и пили, а синие мухи носились у них над головами — стремительно и прямо, как стрелы. Томы были спасены.

Возвращаясь из своего мира — уже к вечеру, — они оказывались на дворе у Юни, где ее родители все еще (или опять) работали в огороде — окучивали, пропалывали, рыхлили. Девочки ложились на землю в тени дома, усталые, словно весь день переплывали озера или взбирались на горы. От них пахло рекой, черемшой и мятой, которую они давили ногами, нагретой солнцем сочной травой и вонючей грязью из того места, где в реку впадала труба с нечистотами. Иногда Юни заходила в дом и выносила что-нибудь поесть — ломти хлеба с кукурузным сиропом или патокой. Ей не нужно было просить разрешения у родителей. Кусок побольше она всегда брала себе.

Они не были друзьями в том смысле, который Рия позже вкладывала в это слово. Они никогда не старались сделать друг другу что-то приятное или утешить. У них не было общих тайн, за исключением игры, но игра ведь не была тайной, потому что они принимали в нее и других детей. Хотя Томами всегда были только они сами. Может, это и было их общей тайной, это объединяло их в ежедневных совместных трудах: природа бытия Томом и связанная с этим опасность.

Юни, кажется, никогда не подчинялась отцу и матери и вообще от них не зависела, как зависят от родителей другие дети. Рию поражало, как Юни управляет собственной жизнью, как беспечно властвует в семье. Юни поражало и даже оскорбляло, когда Рия говорила, что ей велели быть дома к определенному часу, или сделать какие-то дела по хозяйству, или переодеться. Юни, похоже, все решения принимала самостоятельно. В пятнадцать лет она перестала ходить в школу и устроилась работать на перчаточную фабрику. Рия вполне могла себе представить, как Юни приходит домой и ставит родителей в известность о своем поступке. Впрочем, даже не так — упоминает об этом между делом, уже начав возвращаться домой позже. На заработки Юни купила себе велосипед. Еще купила радиоприемник и слушала его у себя в комнате допоздна. Может, до родителей доносились выстрелы или рев автомобилей, газующих на улице. Может быть, дочь пересказывала им услышанное — новости о преступлениях, несчастных случаях, лавинах. Рия думала, что, скорее всего, родители не обращали особого внимания на рассказы Юни. Они были занятые люди, и их жизнь была полна событий, хотя эти события и подчинялись сезонному циклу и связаны были с овощами, которые выращивались на продажу. Так родители Юни зарабатывали себе на жизнь. Овощи, клубника, ревень. Больше у них почти ни на что времени не оставалось.

Когда Юни еще не бросила учебу, Рия ездила в школу и домой на велосипеде, так что они никогда не ходили вместе, хоть им и было по дороге. Если Рия обгоняла Юни, та кричала ей вслед что-нибудь вызывающее, презрительное: «Но-о-о, кобылка!» А теперь, когда у Юни появился велосипед, Рия стала ходить в школу и домой пешком — среди старшеклассников бытовало убеждение, что любая девушка старше девятого класса смотрится на велосипеде нелепо и неуклюже. Но Юни слезала с велосипеда и вела его, шагая рядом с Рией, словно делала ей одолжение.

Это вовсе не было одолжением, потому что общество Юни было Рии ни к чему. Юни всегда выглядела странновато — высокая для своего возраста, с узкими, острыми плечами, самоуверенным выражением лица и длинной мощной челюстью. Из-за челюсти лицо казалось тяжелым, и голос — рокочущий, словно в горле скопилась мокрота, — казалось, ей соответствует. Когда Юни была моложе, это не имело значения — она была железно убеждена, что у нее все как надо, так что заражала этой уверенностью и окружающих. Но сейчас она вымахала до пяти футов девяти или десяти дюймов и в слаксах и бандане, большеногая, в туфлях, похожих на мужские ботинки, с зычным голосом и размашистой походкой выглядела бесцветной и мужеподобной. Из ребенка она сразу превратилась в причудливое существо. И еще, говоря с Рией, она принимала вид собственницы, что Рию раздражало. Она спрашивала, не надоело ли Рии ходить в школу и не сломался ли у нее велосипед, а то, может, у ее отца нет денег его починить. Когда Рия сделала завивку-перманент, Юни осведомилась, что у нее с волосами. Она считала, что имеет на это право, так как они с Рией живут на одной и той же окраине города и играли вместе в незапамятные времена, которые теперь казались Рии такими далекими и незначительными. Но хуже всего было, когда Юни пускалась в рассказы, которые одновременно были Рии скучны и злили ее, — про убийства, катастрофы и другие чудовищные события, о которых Юни слышала по радио. Рия злилась потому, что не могла добиться от Юни, произошло ли это все на самом деле, — впрочем, у Рии создалось впечатление, что Юни и сама не отличает вымысел от подлинных событий.

«Юни, это передавали по радио? Это был репортаж? Или это актеры разыгрывали, читая по ролям перед микрофоном? Юни! Это было по правде или это пьеса?»

Но эти вопросы ставили в тупик только саму Рию, а Юни — никогда. Юни лишь вскакивала опять на велосипед и укатывала вдаль. «До свидания, небесное создание!»

Выбранная работа, безусловно, подходила Юни. Перчаточная фабрика занимала второй и третий этажи здания на главной улице. В теплую погоду в цехах открывали окна, и до прохожих на улице доносился не только рокот швейных машинок, но и громкие остроты, ссоры и оскорбления, которыми перекидывались работницы фабрики, известные своим скверным языком. Эти женщины стояли на социальной лестнице ниже официанток и гораздо ниже магазинных продавщиц. Они работали больше, и платили им хуже, но это не прибавляло им смирения. Отнюдь. Они скатывались кучей по лестнице, толкаясь и отпуская шуточки, и вырывались на улицу. Они орали на машины, за рулем которых сидели знакомые им люди. Или незнакомые. Они сеяли вокруг себя хаос, словно таково было их законное право.

Люди со дна общества, такие как Юни, и с самой верхушки, такие как Билли Дауд, выказывали схожую беспечность, недостаток чуткости.

В последнем классе школы Рия тоже устроилась подрабатывать. Она работала в обувном магазине по субботам, во вторую половину дня. Ранней весной в магазин зашел Билли Дауд и сказал, что ему нужны резиновые сапоги — такие, какие выставлены снаружи.

Он к этому времени уже закончил университет, вернулся домой и теперь учился управлять фабрикой пианино, принадлежащей семье Дауд.

Билли снял ботинки, открыв ступни в дорогих тонких черных носках. Рия сказала, что под резиновые сапоги лучше надевать шерстяные носки, рабочие, чтобы нога в сапоге не скользила. Билли спросил, продаются ли у них такие, и сказал, что купит пару, если Рия их принесет. Потом попросил ее надеть эти носки ему на ноги.

Позже он признался ей, что это была хитрость. Ему не нужны были ни сапоги, ни носки.

Ступни у него были длинные и благоухали. Они дивно пахли мылом и чуточку — тальком. Билли откинулся в кресле, высокий и бледный, прохладный и чистый, словно сам вырезанный из мыла. Высокий точеный лоб, на висках уже залысины, волосы, поблескивающие, как мишура, сонные веки цвета слоновой кости.

— Очень мило с вашей стороны, — сказал он и пригласил ее на танцы в тот же вечер, — на открытие сезона в танцзале «Павильон» в Уэлли.

После этого они стали ездить на танцы в Уэлли каждую субботу, вечером. В будни они не встречались, так как Билли надо было рано вставать и идти на фабрику перенимать управление бизнесом (от матери, которая носила прозвище Мегера), а Рии приходилось вести хозяйство для отца и братьев. Ее мать лежала в больнице в Гамильтоне.

— Вон твой ухажер, — говорили девчонки, если они, например, играли у школы в волейбол, а Билли в это время ехал мимо на машине или если он попадался им навстречу на улице.

И у Рии по-настоящему подскакивало сердце — при виде Билли, его блестящих волос на непокрытой голове, его рук, небрежно, но, конечно же, уверенно лежащих на руле машины. Но сердце у Рии билось еще и оттого, что ее внезапно выделили из прочих, так неожиданно выбрали, наделив особым блеском, свойственным то ли победителю, то ли призу, раскрыли ее доселе скрытую ценность. Женщины постарше — даже совсем незнакомые — улыбались ей на улице, а другие, помоложе, с обручальными кольцами на пальцах, заговаривали с ней и называли по имени. По утрам она просыпалась с ощущением, что ей вручили великий дар, но за ночь он потерялся где-то в закоулках ее головы, и она не сразу вспоминала, что это.

Связь с Билли возвысила ее в глазах всего света, за исключением ее домашних. Этого, впрочем, следовало ожидать — для Рии дом и был местом, где тебя с гарантией опустят с небес обратно на землю. Младшие братья передразнивали Билли, изображая, как он предлагает их отцу сигарету. «Возьмите „Пэлл-Мэлл“, мистер Селлерс». И делали широкий жест воображаемой пачкой фабричных сигарет. Елейный голос и расшаркивание — у них Билли Дауд выходил каким-то нелепым идиотом. Они прозвали его Крокодил. Сначала Билли-Дилли, потом Билли-Дилли-Крокодилли, а потом просто Крокодил.

— А ну кончайте дразнить сестру, — говорил отец Рии.

И тут же сам брался за дело. Например, с деловым видом спрашивал:

— Надеюсь, ты не собираешься бросать работу в обувном магазине?

— А что такое?

— Да так, я просто подумал. Она тебе еще понадобится.

— Почему?

— Да чтоб содержать твоего хахаля. Когда его старуха помрет и он посадит фабрику на мель.

А Билли Дауд все это время говорил о том, как восхищается отцом Рии. Мужчины вроде твоего отца, говорил он. Которые так тяжело работают. Только для того, чтобы свести концы с концами. И ничего другого от жизни не ждут. И при этом они такие достойные люди, такие ровные со всеми и добросердечные. На таких людях стоит мир.

Билли Дауд с Рией и Уэйн с Люциллой уходили с танцев около полуночи и ехали в двух машинах на стоянку — площадку на самом конце проселочной дороги, на утесах над озером Гурон. У Билли в машине все время негромко работало радио. Он его никогда не выключал — даже если в это время рассказывал Рии какую-нибудь заковыристую историю. Его рассказы обычно касались студенческой жизни, вечеринок, розыгрышей и выходок, которые порой заканчивались в полиции. Во всех историях непременно фигурировала выпивка. Однажды кто-то спьяну блевал, высунувшись из окна машины, и то, что он перед этим пил, было настолько ядовито, что с облеванного места на борту машины слезла краска. Герои этих рассказов были незнакомы Рии, за исключением Уэйна. Иногда в рассказах мелькали имена девушек, и тогда Рия его прерывала. Билли за время учебы много раз приезжал домой с разными девушками, которые своей внешностью или одеждой, задорным или робким видом очень интересовали Рию. Теперь она обязательно должна была его расспросить. Это Клэр была в маленькой шляпке с вуалью и фиолетовых перчатках? Тогда, в церкви? А как зовут девушку с длинными рыжими волосами, в пальто из верблюжьей шерсти? На ней еще были бархатные сапожки с мутоновым верхом.

Билли обычно ничего этого не помнил, а если и начинал рассказывать о ком-то из девушек, то говорил порой нелестные вещи.

Приехав и поставив машину — а иногда и не доехав еще до места, — Билли обнимал Рию за плечи и стискивал. Это было обещание. Во время танцев он тоже все время раздавал ей авансы. Танцуя, он не считал ниже своего достоинства тереться щекой о ее щеку или осыпать поцелуями ее волосы. В машине поцелуи выходили короче, и их краткость, их ритм и то, что Билли слегка причмокивал, намекали, что эти поцелуи шутливые — по крайней мере, отчасти. Он постукивал пальцами по телу Рии — иногда по коленям, иногда по грудям в самой верхней их части, — что-то восхищенно бормоча, а потом начинал ругать себя или Рию, говоря, что должен держать ее в рамках.

— Какая ты испорченная, — говорил он. И плотно прижимался губами к ее губам — так, словно его главной задачей было удержать рот Рии и свой рот закрытыми. — Как ты меня соблазняешь, — говорил он ненатуральным голосом, позаимствованным у какого-нибудь томного и вкрадчивого киноактера, и его рука скользила между ног Рии, касалась голой кожи выше чулка — и тут же отдергивалась, и он подскакивал и смеялся, словно ее тело в этом месте было раскаленное или, наоборот, ледяное. — Интересно, как там поживает старина Уэйн? — говорил после этого Билли.

У них с Уэйном было правило: через некоторое время после приезда на площадку один из них давил на клаксон, и тогда второй обязан был ответить тем же. Рия не знала тогда, что это — состязание, или, во всяком случае, не понимала, в чем оно заключается, но игра со временем занимала Билли все больше и больше. «Ну что скажешь? — спрашивал он, вглядываясь в темноту, в едва видные контуры машины Уэйна. — Погудеть нашему общему другу?»

По пути назад, в Карстэрс, Рии почему-то хотелось плакать — совершенно без причины. Руки и ноги у нее тяжелели, словно в них залили цемент. Если бы ее оставили одну, она бы, скорее всего, заснула, но она не могла остаться одна, потому что Люцилла боялась темноты, и пока Билли с Уэйном сидели у Монка, Рия должна была составлять Люцилле компанию.

Люцилла была худая светловолосая девушка с капризным желудком, нерегулярными месячными и чувствительной кожей. Причуды собственного тела завораживали ее — она относилась к нему как к надоедливой, но ценной кошечке или собачке. Она всегда носила в сумочке детское масло и, пока они сидели в машине, мазала лицо, только что пострадавшее от жесткой щетины Уэйна. В машине пахло детским маслом и еще чем-то другим, вроде хлебного теста.

— Когда мы поженимся, я тут же заставлю его побриться, — сказала Люцилла. — Прямо перед свадьбой заставлю.

Билли Дауд сказал Рии, что Уэйн ему признался: он все это время встречается с Люциллой и собирается на ней жениться, потому что из нее выйдет хорошая жена. Как выразился Уэйн, она не самая красивая на свете и уж точно не самая умная, а потому он как муж всегда будет спокоен. Она не сможет торговаться с ним с позиции силы. И еще она не привыкла к богатству.

«Некоторые сочли бы это цинизмом, — прокомментировал тогда Билли. — Но другие сказали бы, что это реалистический подход. Сыну священника приходится быть реалистом — ему ведь надо будет самому пробиваться в жизни. Но вообще, конечно, Уэйн в своем репертуаре. Уэйн в своем репертуаре», — повторил он серьезно и с удовольствием.

Как-то Люцилла спросила у Рии:

— Ну как ты? Привыкаешь к этому понемножку?

— О да, — сказала Рия.

— Говорят, без перчаток лучше. Наверно, я узнаю, когда замуж выйду.

Рия постеснялась признаться, что не сразу поняла, о чем идет речь.

Люцилла сказала, что, выйдя замуж, будет пользоваться кремом или желе. Рии показалось, что это звучит как меню десерта, но она не засмеялась, потому что знала: Люцилла воспримет ее смех как оскорбление. Люцилла заговорила о скандале, который разразился из-за ее приготовлений к свадьбе — из-за того, будут ли подружки невесты в широкополых шляпах или в венках из розовых бутонов. Люцилла хотела венки и думала, что все уже решено, и тут вдруг сестра Уэйна сделала себе неудачный перманент. И теперь хотела прикрыть его шляпкой.

— Мы с ней даже не друзья — она будет на свадьбе только потому, что она его сестра и ее нельзя было не пригласить. Она ужасная эгоистка.

От эгоизма сестры Уэйна Люцилла покрылась сыпью.

Рия и Люцилла опустили окно машины, чтобы дышать свежим воздухом. Снаружи была ночь, плескалась невидимая река — сейчас вода в ней стояла низко, обнажив большие белые камни, — трещали сверчки, квакали лягушки, слабо блестели проселочные дороги, ведущие в никуда, и в небе рисовался остов ветшающей эстрады на территории бывшей ярмарки, словно скелет какой-то безумной башни. Рия знала о существовании внешнего мира, но не могла сейчас уделять ему внимания. Ей мешала не только болтовня Люциллы — не только рассуждения о шляпках. Рия вытянула счастливый билет: ее выбрал Билли Дауд, ей поверяла свои беды помолвленная девушка, и в целом, пожалуй, ее жизнь повернулась намного лучше, чем можно было ожидать. Но в такие минуты она терялась — ей казалось, что ее чего-то лишили, она что-то потеряла, а не приобрела. Словно ее изгнали. Откуда?

Уэйн подал ей знак рукой с другого конца комнаты. Он так спрашивал, не хочет ли она пить. Он принес ей еще бутылку кока-колы и соскользнул на пол рядом с ее креслом. «Лучше я сяду, пока не упал», — сказал он.

Она с первого же глотка — а может, только понюхав или даже и до этого — поняла, что в ее кока-коле есть что-то еще. Она решила не пить всю бутылку — оставить больше половины. Она будет только отпивать по чуть-чуть время от времени, чтобы показать Уэйну, что она не робкого десятка.

— Ничего? — спросил Уэйн. — Такие напитки тебе нравятся?

— Ничего, — ответила Рия. — Мне всякие напитки нравятся.

— Всякие напитки? Вот это хорошо. Как раз такая девушка и нужна Билли Дауду.

— А он много пьет? Билли-то? — спросила Рия.

— Скажем так. Еврей ли папа римский? Нет, не то. Погоди. Католик ли Иисус? Нет. Продолжим. Я ни в коем случае не хочу создавать у тебя ложное впечатление. Не хочу я также выражаться клинически. Пьет ли Билли? Алкоголик ли он? Может, он пустоголовик? Пустоголик? Пустобол? Нет, я опять не то сказал. Забыл, с кем разговариваю. Пардон. Зачеркните это. Плостите позялуста.

Все это он произнес, чередуя два очень странных голоса — один неестественно высокий и певучий, другой грубый и серьезный. Рия подумала, что он впервые при ней так болтает. Обычно он мало говорил каким бы то ни было голосом. Разговаривал, как правило, Билли. Уэйн время от времени вставлял словечко — ничего не значащее, оно звучало значительно, так серьезно Уэйн его произносил. Но часто его тон был пустым, нейтральным, лицо ничего не выражало. От этого собеседники Уэйна нервничали. Казалось, Уэйн их презирает, только держит это при себе. Рии случалось видеть, как Билли всячески старается извернуть свой рассказ, перекрутить сюжет, переменить тон — и все для того, чтобы Уэйн одобрительно хрюкнул или снисходительно хохотнул, словно коротко взлаивая.

— Только не пойми это так, что я не люблю Билли, — сказал Уэйн. — Нет-нет. Ты ни в коем случае не должна так думать.

— Но все-таки ты его не любишь, — с удовольствием ответила Рия. — Совсем.

Удовольствие было вызвано тем, что она в кои-то веки отвечала Уэйну как следует. И глядела ему в глаза. Не более того. Потому что она в его присутствии тоже робела. Он был из тех людей, чью внушительность никак не объяснить их ростом, красотой или чем угодно еще. Не очень высокий — его компактное тело в детстве было пухлым и вполне могло отяжелеть снова. Квадратное лицо, довольно бледное, если не считать синей тени щетины, так больно ранившей Люциллу. Черные волосы — очень прямые и тонкие — часто падали на лоб.

— Не люблю? — удивленно сказал он. — Как это не люблю? Разве можно? Когда Билли — такой прекрасный человек? Только погляди на него — вот он сидит, пьет и играет в карты с простонародьем. Разве он не мил? Но не закрадывается ли порой мысль, что это чуточку странно, когда человек так мил все время? Все время. Один-единственный раз я видел, как маска с него слетела, — когда ты расспрашивала о его бывших девушках. Только не говори, что ты не заметила.

Он положил руку на ножку кресла Рии. И принялся раскачивать кресло.

Рия смеялась — у нее кружилась голова: то ли от качания, то ли оттого, что он угадал правду. По словам Билли, у девушки в вуали и фиолетовых перчатках изо рта разило табаком, а другая девушка под хмельком начинала грязно ругаться, а у третьей была инфекция на коже — грибок — прямо под мышками. Билли рассказывал Рии все эти вещи с сожалением, но, дойдя до грибка, захихикал. Против воли, виновато и с наслаждением.

— Он этих бедных девушек просто по грязи протащил, — продолжал Уэйн. — Волосатые ноги. Дурной запах изо рта. Тебя это не пугает? Впрочем, ты такая милая, чистая. Наверняка бреешь ноги каждый вечер.

Он провел рукой по ее ноге. К счастью, она побрила ноги как раз сегодня вечером, перед уходом на танцы.

— Или ты их мажешь этой штукой, как ее? Которая растворяет волосы? Как ее там?

— «Нит», — сказала Рия.

— Точно, «Нит»! Только она ведь как-то не очень хорошо пахнет, а? Немножко похоже на плесень или дрожжи? Дрожжи. Ведь это у девушек тоже бывает? Я тебя не вгоняю в краску? Мне следует быть джентльменом и принести тебе еще попить. Если я смогу встать и пойти, я принесу тебе еще… Здесь нет практически ни капли виски, то есть абсолютно, — сказал он, вручая ей следующую бутылку кока-колы. — Это тебе не повредит.

Рия подумала, что его первая фраза — ложь, зато вторая — чистая правда. Ей ничто не могло повредить. И ничто не могло от нее укрыться. Она точно знала, что Уэйн задумал недоброе. Но все равно наслаждалась происходящим. Всю растерянность, весь туман, который заволакивал ей мозги в присутствии Билли, словно выжгло начисто. Ей хотелось смеяться над каждым словом, которое произносил Уэйн или она сама. Она чувствовала себя в безопасности.

— Это очень смешной дом, — сказала она.

— Отчего же он смешной? — спросил Уэйн. — Почему же этот дом вдруг смешной? Это ты смешная.

Рия посмотрела, как он качает черноволосой головой, и расхохоталась — он показался ей похожим на собаку. Он был умный, но было в нем и упрямство, граничащее с глупостью. Чисто собачье упрямство. И еще собачья унылость — в том, как он сейчас бодал колено Рии, а потом вздергивал голову, чтобы черные волосы не лезли в глаза.

Наконец Рия объяснила ему — постоянно прерываясь, чтобы похохотать над тем, что это вообще можно объяснить, — что ее смешит жестяная шторка в углу комнаты. Она сказала, что, видимо, за ней спрятан кухонный лифт, который идет снизу, из подвала.

— Мы можем свернуться клубочком там внутри, на платформе, — сказал Уэйн. — Хочешь попробовать? А Билли опустит нас на тросе в подвал.

Она снова взглянула на белую рубашку Билли. Насколько знала Рия, он ни разу не обернулся — посмотреть на нее — с тех самых пор, как сел за стол. А теперь прямо перед ней сидел Уэйн, так что, даже обернувшись, Билли не увидел бы, что туфля Рии болтается на одном большом пальце и что Уэйн щелкает пальцем по ее подошве. Рия сказала, что сначала ей нужно сходить в туалет.

— Я тебя провожу, — сказал Уэйн.

Чтобы встать, ему пришлось схватиться за ее ноги.

— Ты пьян, — сказала Рия.

— Не я один.

В доме Монков был туалет, точнее, санузел в заднем коридоре. Ванну заполняли ящики с пивом — они не охлаждались, их просто там хранили. Смыв в унитазе работал. Рия сначала испугалась, что он сломан, так как он, судя по виду, не сработал для предыдущего посетителя туалета.

Рия взглянула на свое лицо в зеркале над раковиной и обратилась к себе — беспечно и одобрительно. «Пусть он, — сказала она. — Пусть он». Она выключила свет в туалете и вышла в темный коридор. И тут же попала в руки, которые придали ей нужное направление и вывели через заднюю дверь. Прижали к задней стене дома. Рия и Уэйн вжимались друг в друга, хватали друг друга за разные места и целовались. Рии представилась она сама в этом слиянии как нечто такое, что открывают и потом с силой закрывают обратно, распахивают и сжимают створки, словно аккордеон. Еще ее что-то насторожило — что-то далекое, не связанное с тем, чем сейчас занимались она и Уэйн. Толкотня и хрюканье не то внутри нее, не то снаружи — кто-то добивался, чтобы его поняли.

К ним подбежал пес Монка и попытался влезть между ними. Уэйн знал, как зовут пса.

— Рори, сидеть! Рори, фу! — закричал он, дергая Рию за юбку.

Предостерегающие звуки, оказывается, исходили из живота Рии, плотно стиснутого между стеной и Уэйном. Открылась задняя дверь дома, Уэйн что-то отчетливо сказал Рии в ухо — она ни тогда, ни потом не понимала, что из этого произошло раньше, — и вдруг ее отпустили и у нее началась рвота. Она этого совершенно не ожидала до того самого момента, когда ее начало выворачивать, — она упала на четвереньки и ее тошнило, пока желудок не стал как выжатая тряпка, изодранная и зловонная. Когда все кончилось, ее затрясло, словно в лихорадке. Платье для танцев и нижняя юбка были все мокрые там, куда попала рвота.

Кто-то — не Уэйн, кто-то еще — поставил ее на ноги и вытер ей лицо подолом платья.

— Держи рот закрытым и дыши через нос, — сказала миссис Монк. — А ты пошел вон отсюда.

Последние слова были обращены не то к Уэйну, не то к Рори. Все приказы миссис Монк произносила одним и тем же тоном, в котором не было ни сочувствия, ни обвинения. Она потащила Рию вокруг дома и подсадила — почти втолкнула — в пикап своего мужа.

— Билли, — пробормотала Рия.

— Я скажу твоему Билли. Скажу, что ты устала. Не пытайся разговаривать.

— Я уже все вытошнила, — сказала Рия.

— Заранее никогда не знаешь, — сказала миссис Монк, выруливая задним ходом на дорогу.

Она проехала вверх по холму, не говоря больше ни слова, и притормозила у Рииного дома. Развернула пикап, остановилась и сказала:

— Смотри, вылезай осторожно. Ступенька высокая — выше, чем у легковушек.

Рия открыла дверь, вошла в дом, воспользовалась туалетом, не запираясь, сбросила туфли на кухне, всползла по лестнице на второй этаж, сняла платье и нижнюю юбку, скомкала и засунула этот ворох далеко под кровать.

Отец Рии встал рано, чтобы собрать яйца в курятнике и приготовиться к поездке в Гамильтон: он ездил туда каждое второе воскресенье. Мальчишек он брал с собой — они могли ехать в кузове грузовика. Рия с ними не ездила, потому что для нее не было места впереди, — отец брал с собой еще и миссис Кори, чей муж лежал в той же больнице, что и мать Рии. Когда он брал с собой миссис Кори, он всегда надевал хорошую рубашку и галстук, потому что по дороге домой они иногда заезжали в ресторан.

Он постучал к Рии в комнату — сказать, что они уезжают.

— Если тебе нечем будет заняться, отчисти яйца, они на столе, — сказал он.

Дойдя до лестничной площадки, он вернулся и крикнул через дверь:

— Пей как можно больше воды!

Рии хотелось завизжать, чтобы они все наконец убрались. Ей нужно было обдумать важные вещи, которые бились у нее в голове и не могли выйти наружу, потому что люди в доме как будто давили на нее. Поэтому голова у Рии так сильно болела. Когда шум грузовика затих вдали, Рия выбралась из кровати, осторожно спустилась вниз, приняла три таблетки аспирина, выпила столько воды, сколько в нее влезло, и бухнула молотый кофе в кофеварку, не глядя.

Яйца были на столе, в шестиквартовых корзинах, запачканные куриным пометом и облепленные соломой. Их нужно было чистить стальной мочалкой.

Какие важные вещи Рии надо было обдумать? Главное — слова. Слова, которые сказал ей Уэйн как раз перед тем, как из задней двери вышла миссис Монк.

«Я бы тебя трахнул, если б ты не была такая страшная».

Она оделась и, когда кофе сварился, налила себе чашку и вышла наружу — на боковую веранду, которая сейчас была в глубокой утренней тени. Аспирин уже начал действовать, и теперь вместо боли у Рии в голове образовалась пустота — ясная зыбкая пустота, окруженная легким жужжанием.

Она не страшная. Рия точно знала, что она не страшная. Но разве человек может быть уверен, что он не страшный?

Но если бы она была страшная, разве Билли Дауд стал бы с ней гулять? Но Билли Дауд гордился своей добротой.

Но Уэйн был пьян, когда это сказал. Спьяну человек всегда говорит правду.

Хорошо, что сегодня Рия не поехала навещать мать. Если бы та выведала у Рии, что случилось, — Рия не могла исключить такой возможности, — мать могла бы решить, что Уэйн заслуживает наказания. Она могла бы позвонить его отцу, священнику. Ее возмутило бы, что он сказал «трахнуть», — гораздо сильнее возмутило бы, чем слово «страшная». Она бы совершенно неправильно поняла, в чем дело.

Реакция отца Рии была бы сложнее. Он винил бы Билли за то, что тот привел Рию в такое злачное место. Билли и всех его дружков. Он бы рассердился из-за слова «трахнуть», но главное — ему было бы стыдно за дочь. Он бы всю жизнь испытывал стыд из-за того, что мужчина назвал его дочь страшной.

Нельзя подпускать родителей к своим настоящим унижениям.

Рия знала, что она не страшная. Но откуда ей знать, что она на самом деле не страшная?

Она не думала про Билли и Уэйна — про то, что эта история может означать в их отношениях. Она пока вообще не очень интересовалась другими людьми. Она решила, что эту фразу Уэйн произнес своим настоящим голосом.

Рии не хотелось обратно в дом — смотреть на корзины, полные грязных яиц. Она пошла по проселочной дороге, щурясь на солнечный свет. Перебегая от одного островка тени к другому, она опускала голову. Здесь каждое дерево было непохоже на другое и каждое было вехой на пути, когда в детстве Рия спрашивала мать, как далеко та разрешает ей выйти навстречу отцу, который возвращался из города. До куста боярышника. До бука. До клена. Отец останавливал грузовик и позволял Рии ехать на подножке.

На дороге загудела машина. Кто-то знакомый. А может, просто мужчина проехал мимо. Рия решила убраться из виду и пошла наискосок через поле, где трава была дочиста общипана курами и земля вымощена их пометом до гладкости. На одном из деревьев, растущих в дальнем конце поля, братья Рии построили себе древесный дом. Это была просто площадка в ветвях, и еще они прибили к стволу бруски, чтобы легче было залезать наверх. Рия так и сделала — залезла наверх и села на площадке. Она увидела, что ее братья проделали в кроне дырки для наблюдения. Отсюда видно было дорогу, и сейчас Рия могла наблюдать, как по ней едут машины — везут детей из деревни в город, в воскресную школу при баптистской церкви, где занятия начинались рано утром. Люди в машинах Рию не видели. И Билли с Уэйном не смогли бы ее увидеть, даже если бы вдруг явились сюда объясняться, обвинять или извиняться.

Рия посмотрела в другую сторону — там блестела река и виднелась часть прежней ярмарочной площадки. Было хорошо заметно, где когда-то располагался ипподром: там, где сейчас росла высокая трава.

Рия вдруг увидела, что по дорожкам ипподрома идет человек. Это была Юни Морган, одетая в пижаму. Она шла вдоль поля в светлой — может быть, бледно-розовой — пижаме примерно в полдесятого утра. Она шла по беговой дорожке, а когда та свернула вбок, стала спускаться к заросшей прибрежной тропе. И скрылась в кустах.

Юни Морган с торчащей копной белых волос. Пижама и волосы отражали свет. Как перья ангела. Но шла Юни обычной неуклюжей и самоуверенной походкой — голова выставлена вперед, руки машут, как им вздумается. Рия понятия не имела, что делает Юни на поле. Рия ничего не знала об исчезновении Юни. Это зрелище показалось Рии одновременно странным и естественным.

Она вспомнила, как в жаркие летние дни волосы Юни казались ей похожими на снежок или на нити льда, сохранившиеся с зимы, и ей хотелось спрятать лицо в их прохладу.

Она вспомнила нагретую солнцем траву, черемшу и момент, когда превращаешься в Тома, — ощущение, что выскакиваешь вон из кожи.

Она вернулась домой и позвонила Уэйну. Она рассчитала, что он сейчас будет дома, а вся его семья — в церкви.

— Мне нужно у тебя кое-что спросить, но не по телефону, — сказала она. — Папа с мальчиками уехали в Гамильтон.

Когда Уэйн приехал, она сидела на крыльце и чистила куриные яйца.

— Я хочу знать, что ты имел в виду, — сказала она.

— Когда? — спросил он.

Рия посмотрела на него и не стала отводить взгляд. Она сидела с яйцом в одной руке и стальной мочалкой в другой. Уэйн поставил ногу на нижнюю ступеньку крыльца. Руку положил на перила. Он хотел войти в дом, уйти с палящего солнца, но Рия преграждала ему дорогу.

— Я был пьян, — сказал Уэйн. — Ты не страшная.

— Я знаю, что я не страшная.

— Я чувствую себя просто ужасно.

— Но не из-за этого.

— Я был пьян. Это была шутка.

— Ты не хочешь на ней жениться. На Люцилле.

Он привалился к перилам. Рии показалось, что его сейчас стошнит. Но он справился с собой и попытался, как обычно, поднять брови и осадить собеседника презрительной улыбкой.

— Да что ты говоришь? Неужели? Так что же ты мне посоветуешь?

— Напиши записку, — ответила Рия, как будто он спрашивал серьезно. — Сядь в машину и поезжай в Калгари.

— Вот прямо так вот.

— Если хочешь, я поеду с тобой до Торонто. Там ты меня высадишь. Я поживу в Христианской ассоциации молодых женщин, пока не найду какую-нибудь работу.

Она и правда собиралась это сделать. Она всегда клялась, что именно так и намеревалась поступить. Сейчас она чувствовала себя свободней и ее еще сильней ослепляла собственная смелость, чем вчера ночью, когда она была пьяна. Она строила планы на дальнейшую жизнь и давала советы, как будто это было проще простого. Понадобится несколько дней — может быть, даже недель, — чтобы в полной мере осознать все, что она сказала и сделала.

— Ты на карту смотрела когда-нибудь? — спросил Уэйн. — От нас до Калгари не едут через Торонто. От нас нужно ехать до Сарнии, там через границу, через Штаты в Виннипег, а оттуда в Калгари.

— Ну тогда высадишь меня в Виннипеге, это даже лучше.

— У меня только один вопрос. Ты голову в последнее время проверяла?

Но Рия не отступила и даже не улыбнулась. Она только сказала:

— Нет.

Когда Рия заметила Юни, та возвращалась домой. Юни с удивлением обнаружила, что тропа, идущая вдоль реки, вся заросла колючими плетями ежевики. Когда Юни наконец продралась сквозь заросли и оказалась у себя во дворе, руки и лоб у нее были исцарапаны и окровавлены, а в волосах запутались обрывки листьев. И еще у нее одна сторона лица была грязная — оттого, что ее прижимали к земле.

На кухне Юни обнаружила своих родителей, а кроме них, еще тетю Мюриель Мартин, начальника полиции Нормана Кумбса и Билли Дауда. Когда мать Юни позвонила тете Мюриель, отец встрепенулся и сказал, что позвонит мистеру Дауду. Он работал у Даудов в молодости и теперь вспомнил, как во всех чрезвычайных ситуациях посылали за мистером Даудом, отцом Билли.

— Он умер, — сказала мать Юни. — Вдруг еще нарвешься на нее.

Она имела в виду миссис Дауд, известную своей вспыльчивостью.

Но отец Юни все равно позвонил, и трубку взял Билли Дауд. Он еще не ложился.

Тетя Мюриель Мартин, прибыв на место, позвонила начальнику полиции. Он сказал, что приедет сразу, как только оденется и позавтракает. Он не торопился. Он не любил загадок и сбоев обычного распорядка жизни, потому что из-за них вынужден был принимать решения и в результате мог оказаться мишенью для критики или просто выставить себя в дурацком свете. Вероятно, из всех собравшихся на кухне его сильнее всех обрадовало появление невредимой Юни и ее рассказ. Все, что произошло, никак не попадало в его компетенцию. Не нужно было заводить дело или предъявлять кому-либо обвинения.

Юни сказала, что той ночью на дворе к ней подошли трое детей. По их словам, они должны были ей кое-что показать. Она спросила, что именно и почему они бегают по улице среди ночи. Но не помнит, что они ответили.

Она обнаружила, что дети увлекают ее за собой, хоть она и не давала на это согласия. Они вывели ее через брешь в заборе в углу участка и повели по тропе вдоль реки. Юни много лет не ходила этим путем, и ее приятно удивило, что тропа так хорошо расчищена.

Это были два мальчика и девочка. На вид лет девяти, десяти или, может быть, одиннадцати, и одеты они были одинаково — во что-то вроде пляжных костюмчиков из жатого ситца, с нагрудником и наплечными лямками. Вся одежда была свежая и чистая, словно только что с гладильной доски. Волосы у детей были русые, прямые и блестящие. Это были идеально чистые, вежливые и приятные в обращении дети. Но как Юни увидела, какого цвета у них волосы и из какой материи одежда? Ведь, выйдя из дому, она не взяла с собой фонарика. Вероятно, у детей с собой был какой-то источник света — так показалось Юни, хотя она и не могла сказать, какой именно.

Они прошли по тропе и вывели Юни на бывшую территорию ярмарки. И привели к себе в палатку. Но Юни, кажется, не успела увидеть ее снаружи. Она просто вдруг оказалась внутри и увидела, что палатка — белая, очень высокая и белая, и трепещет, как парус на лодке. Кроме того, палатка была залита светом — тут Юни опять не смогла сказать, откуда исходил этот свет. И еще часть этой палатки, или здания, или что оно там, кажется, была стеклянной. Да. Совершенно точно, из зеленого стекла — очень светлого оттенка зеленого цвета. Панели этого стекла были словно вставлены между парусами. Возможно, пол тоже был стеклянный — Юни помнила, что ступала ногами по чему-то прохладному и гладкому. Совсем не похоже на траву, и совершенно точно не гравий.

Позже в газете появился рисунок — фантазия художника, что-то вроде яхты на тарелке. Но Юни вовсе не называла это летающей тарелкой — во всяком случае, когда рассказывала по свежим следам. И вообще, она ничего не говорила из того, что потом появилось в печати — в сборнике, вместе с другими подобными историями: что ее тело исследовали, что ее кровь и другие биологические жидкости подвергали анализу, что, может быть, у нее тайно похитили яйцеклетку и оплодотворили ее где-то в инопланетном измерении, что произошло незаметное или, наоборот, подобное взрыву слияние и гены Юни пополнили собой жизненный поток инопланетян-оккупантов.

Ее посадили на сиденье, которого она до этого не замечала и не могла бы сказать, что это — трон или простой стул, и дети начали плести вокруг нее вуаль. Вуаль была похожа на полог от комаров или что-то такое — легкая, но прочная. Все трое детей беспрестанно двигались, сплетая или закручивая ткань вокруг Юни и не сталкиваясь между собой. К этому времени Юни уже перестала расспрашивать детей. «Что вы делаете?», «Как вы сюда попали?» и «Где все взрослые?» — все эти вопросы ускользнули неизвестно куда, и Юни тоже оказалась в этом неведомом месте и была не в силах описать происходящее. Возможно, в это время звучало какое-то пение или жужжание и проникало в голову к Юни — что-то восхитительное, успокаивающее. И все было так естественно. Любые вопросы показались бы столь же неуместными, как вопрос «Да что же тут делает чайник?» в обычной кухне.

Когда она очнулась, ни вокруг нее, ни над ней ничего не было. Она лежала в ярких солнечных лучах позднего утра. На твердой земле, на территории бывшей ярмарки.

— Чудесно, — вставил несколько раз Билли Дауд, глядя на Юни и слушая ее рассказ.

Никто не знал точно, что Билли имеет в виду. От него пахло пивом, но он казался трезвым и слушал очень внимательно. Более чем внимательно — можно даже сказать, что он был зачарован. Удивительные откровения Юни, ее раскрасневшееся грязное лицо, ее тон, в котором сквозила самоуверенность, казалось, доставляли Билли Дауду высочайшее наслаждение. Может быть, он говорил про себя: какое облегчение! Какое счастье — обнаружить в мире и, более того, рядом с собой это спокойное, нелепое существо. Чудесно.

Его любовь — типичная любовь Билли Дауда — могла ринуться вперед, отвечая на нужду Юни, о которой та доселе и не подозревала.

Тетя Мюриель сказала, что пора звонить в газеты.

— Но ведь Билл Проктор сейчас, наверно, в церкви? — сказала мать Юни. Она говорила о редакторе карстэрской газеты «Зоркий страж».

— Билл Проктор перетопчется, — заявила тетя Мюриель. — Я звоню в Лондон[16], в газету «Свободная пресса».

Она в самом деле туда позвонила, но не попала на нужного человека — трубку взял какой-то вахтер, поскольку было воскресенье.

— Они об этом пожалеют! — сказала она. — Я пойду через их голову прямо в «Торонтовскую звезду»!

Она приняла командование. Юни не возражала. Казалось, она удовлетворена. Закончив рассказ, она сидела с безразлично-довольным видом. Ей не пришло в голову попросить, чтобы кто-нибудь взял на себя ответственность за нее, попытался ее защитить, относился к ней уважительно и по-доброму во всех будущих превратностях. Но Билли Дауд и без просьб уже взял эту задачу на себя.

Юни прославилась — ненадолго. Приезжали журналисты. Приехал писатель. Приехал фоторепортер — он снял территорию бывшей ярмарки и особенно ипподром, сочтя его следом, оставленным летающей тарелкой пришельцев. Еще он сфотографировал эстраду, якобы разрушенную летающей тарелкой при посадке.

Интерес к подобным историям достиг апогея много лет назад и с тех пор начал убывать.

«Кто знает, что там случилось на самом деле? — писал отец Рии в письме, адресованном в Калгари. — Одно можно сказать точно: Юни Морган не заработала на этом ни цента».

Письмо он писал Рии. Вскоре после приезда в Калгари Уэйн и Рия поженились. В те времена можно было снимать квартиру вместе, только будучи женатыми, а Уэйн и Рия обнаружили, что жить отдельно друг от друга не хотят. И это нежелание сохранилось у них на долгие годы, хотя они обсуждали возможность раздельной жизни, и угрожали ею друг другу, и даже пробовали пожить так — пару раз, недолго.

Уэйн бросил работу в газетах и переключился на телевидение. Много лет подряд его можно было видеть в позднем выпуске новостей — иногда под снегом или дождем и даже на Парламентском холме в Оттаве, — он вел репортаж или пересказывал какие-нибудь слухи. Позже он стал отправляться в разные города за границей и то же самое делал там, а еще позже стал одним из людей, которые сидят перед камерой и обсуждают, что значит та или иная новость и кто именно врет.

(Юни очень полюбила телевизор, но Уэйна ни разу не видела — она терпеть не могла, когда люди просто болтают, и всегда переключалась на другой канал, где что-нибудь происходило.)

Приехав ненадолго в Карстэрс и гуляя по кладбищу — чтобы узнать, кто перебрался туда со времени ее последнего визита, — Рия видит на камне имя Люциллы Флэгг. Ничего страшного — Люцилла на самом деле жива. Это ее муж умер, и Люцилла сразу заказала высечь на камне свое имя и дату рождения, заблаговременно. Так многие делают, потому что резчики по камню дерут за свою работу все больше и больше.

Рия вспоминает шляпы и венки из розовых бутонов, и у нее в душе поднимается нежность к Люцилле, на которую та никогда не ответит такой же нежностью.

Рия и Уэйн прожили вместе уже больше половины жизни. За это время у них родилось трое детей (и перебывало — если считать честно — в пять раз больше любовников на двоих). А теперь — внезапно и удивительно — суматоха, кишение и неопределенное, но радостное ожидание того, что принесет жизнь, начинают утихать, и Рия понимает, что это — знак приближения старости. Сейчас, здесь, на кладбище, она громко говорит вслух: «Я не могу к этому привыкнуть».

Уэйн и Рия навещают Даудов, с которыми в каком-то смысле дружат, и обе пары едут туда, где когда-то была территория старой ярмарки.

Там Рия говорит то же самое.

Домов у реки больше нет. Дом Морганов, дом Монков — все следы давнего, ошибочного поселения исчезли. Зона затопления в пойме реки перешла под контроль Речного управления. Теперь здесь запрещено строить. Просторная территория ярмарки, подстриженный и расчищенный берег — ничего этого больше нет, лишь кое-где торчат прежние старые деревья. Листья на них еще зеленые, но уже придавлены рассыпанным в воздухе влажным золотом. На дворе сентябрьское утро, и до конца века осталось совсем немного.

— Я не могу к этому привыкнуть, — говорит Рия.

Волосы теперь белые у всех четверых. Рия стала худой и стремительной, и ее оживленная, игривая манера общения помогает ей в работе — она преподает английский язык иностранцам. Уэйн тоже худой. У него мягкая белая бородка и мягкие манеры. Вне телевизора он похож на тибетского монаха. Перед телекамерой он становится язвительным и даже порой бывает жестоким.

Дауды оба крупные, статные, со свежими лицами и здоровой пухлостью.

Билли Дауд улыбается неукротимости Рии и рассеянно-одобрительно озирается вокруг.

— Время идет вперед, — говорит он.

Он хлопает жену по широкой спине в ответ на тихое ворчание, которого другие двое не слышат. Он говорит ей, что они через минуту поедут домой и она не опоздает к программе, которую смотрит каждый день.

Отец Рии был совершенно прав, когда сказал, что Юни не заработала ни гроша на своем приключении. И касательно Билли Дауда он тоже оказался прав. Когда умерла мать Билли, дела на фабрике пошли плохо, и Билли ее продал. Люди, которые купили фабрику, тоже скоро в свою очередь ее продали, и фабрика закрылась. Теперь в Карстэрсе больше не делают пианино. Билли уехал в Торонто и устроился на работу, — по словам отца Рии, его работа была как-то связана с шизофрениками, наркоманами или христианством.

На самом деле Билли работал в «домах на полпути» и «групповых домах»[17], и Рия с Уэйном это знали. Билли по-прежнему поддерживал особую дружбу с Юни. Когда Беа, сестра Билли, стала пить больше, чем следовало бы, и уже не могла следить за собой, Билли нанял Юни за ней присматривать. (Сам Билли к этому времени вообще перестал пить.)

Когда Беа умерла, Билли унаследовал особняк и устроил там дом для престарелых и инвалидов, не лежачих. Он хотел создать место, где этим людям было бы удобно, где их окружала бы доброта, где были бы для них маленькие радости и развлечения. Он вернулся в Карстэрс и сам стал управлять этим домом.

Он попросил Юни Морган выйти за него замуж.

— Но только чтоб безо всякого такого, вот этого, — сказала Юни.

— О моя дорогая! — воскликнул Билли. — О моя дорогая, милая Юни!

Вандалы

I

«Милая Лайза! Я пишу, так как до сих пор не поблагодарила тебя за то, что ты тогда съездила в наш бедный старый дом („Малая унылость“ теперь оправдывает свое название!), бросив вызов снежной буре или, во всяком случае, ее последствиям, и за то, что ты рассказала мне об увиденном. И твоего мужа я тоже хочу поблагодарить — за то, что он отвез тебя на снегоходе, и за то, что это он, как я подозреваю, заколотил разбитое окно, преграждая доступ диким зверям и т. п. Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа, не говоря уже о подростках-хулиганах, истребляют[18]. Лайза, я слышала, что ты стала христианкой — это так замечательно! Ты родилась заново? Мне всегда нравилось, как это звучит!

О Лайза, я знаю, что я нудная старуха, но ты и бедняжка Кенни для меня до сих пор все те же хорошенькие загорелые ребятишки, что прятались за деревьями, пугая меня, и с разбегу ныряли в пруд.

Ладнер вовсе не предчувствовал свою смерть накануне операции — или за два дня до нее, я уже не помню точно, когда я тебе звонила. В наши дни мало кто умирает от простого коронарного шунтирования, а Ладнер к тому же вообще не осознавал, что смертен. Он просто тревожился из-за разных мелочей — например, из-за того, что не помнил, перекрыл ли воду. Подобные детали беспокоили его все больше и больше. Это единственное, в чем у него проявлялся возраст. Хотя, я полагаю, вода — не такая уж и мелочь: если бы прорвало трубы, это была бы настоящая катастрофа. Но катастрофа все равно произошла. Я с тех пор только один раз побывала в доме — посмотреть, что там и как, — и странное дело, все это показалось мне естественным. Оно как-то гармонировало со смертью Ладнера — словно так и должно быть. Мне показалось, что неестественно как раз было бы взяться за дело и убраться в доме. Хотя, я полагаю, мне все равно придется это сделать, ну или нанять кого-нибудь. У меня большое искушение: чиркнуть спичкой — и гори оно все огнем, но я полагаю, что в таком случае меня упрячут под замок.

Я отчасти жалею, что не кремировала Ладнера, но тогда мне это не пришло в голову. Я только похоронила его на участке Даудов, чтобы удивить отца и мачеху. Но — я обязательно должна тебе рассказать об этом — на следующую ночь мне приснился сон! Мне снилось, что я за магазином „Канадская шина“ и там поставлен большой пластиковый тент, как весной, когда там продают рассаду и растения для высадки в грунт. Я пошла и открыла багажник машины, как обычно, когда покупаю сальвии или бальзамин на год. Кроме меня, там ждали и другие люди, а работники в зеленых фартуках ходили к тенту и обратно. Какая-то женщина сказала мне: „Оглянуться не успели, как семь лет пролетело!“ Она говорила так, словно мы знакомы, но я ее не знала. Я подумала — почему со мной все время так бывает? Может, оттого, что я одно время работала учительницей? А может, оттого, что у меня такая, мягко выражаясь, жизненная стезя?

Потом до меня дошло, что означает „семь лет“, и я поняла, зачем сюда приехала и зачем приехали все эти люди. За костями. Я приехала за костями Ладнера. В моем сне прошло семь лет, как его похоронили. Но я подумала: „Так делают в Греции или где там, но почему вдруг у нас теперь такой порядок?“ Я стала спрашивать окружающих — что, на кладбищах не хватает места? Отчего мы вдруг завели такой обычай? Он языческий, или христианский, или что? Люди, к которым я обращалась, глядели на меня очень странно — как-то мрачно, словно я их оскорбила, и я подумала — ну вот, что я такого сделала? Я всю жизнь живу в этих местах, и все равно на меня иногда вот так смотрят. Отчего? Может, из-за слова „языческий“? Тут один сотрудник магазина протянул мне пластиковый пакет, и я с благодарностью приняла его и стала вспоминать Ладнера — какие у него были сильные кости в ногах, широкие кости в плечах, и его умный череп, и все это теперь отмыто и отполировано какой-то специальной моющей машиной со щетками, несомненно скрытой под этим пластмассовым тентом. Все это, кажется, было как-то связано с очищением чувства, которое я питала к Ладнеру, а он — ко мне, но главная идея была даже интереснее и тоньше. В любом случае я была очень счастлива, получив пакет, и другие люди тоже были счастливы. Кое-кто даже начинал веселиться и подбрасывать свои пакеты в воздух. Некоторые пакеты были ярко-голубые, но большинство — зеленые, и у меня тоже был обычный, зеленый.

— О, — сказал мне кто-то, — вы уже получили свою девочку?

Я поняла, что имелось в виду. Кости маленькой девочки. Я поняла, что мой пакет на самом деле слишком маленький и легкий, в нем не мог быть Ладнер. То есть кости Ладнера. „Что за маленькая девочка?“ — подумала я. Но я уже начинала путаться в происходящем и подозревать, что все это сон. И у меня мелькнула мысль: „Может, они имели в виду маленького мальчика?“ И просыпаясь, я уже думала о Кенни и пыталась понять, не прошло ли после его аварии семь лет. (Лайза, я надеюсь, что не причиняю тебе боли, когда пишу об этом, — и да, я знаю, что Кенни тогда уже не был ребенком.) Проснувшись, я подумала, что надо спросить Ладнера обо всем этом. Я всегда знаю, еще даже до того, как проснусь, что Ладнер не лежит рядом со мной и что ощущение его присутствия, его тяжесть и тепло, его запах — это все лишь мои воспоминания. Но все равно, когда я просыпаюсь, мне кажется, что он в соседней комнате и я могу его позвать и рассказать ему свой сон, ну или что там мне в этот момент нужно. Потом я против воли осознаю, что это не так. Каждое утро. И мне становится холодно. Я словно съеживаюсь. У меня на груди как будто лежат тяжелые доски и не дают мне встать. Такое ощущение у меня бывает часто. Но сейчас я его не испытываю — только рассказываю о нем, и, по правде сказать, я довольно-таки счастлива, сидя тут с бутылочкой красного».

Это письмо Беа Дауд так и не отослала, и если совсем точно — так и не дописала. Она сидела в своем большом запущенном доме в Карстэрсе, пила и погружалась в мысли. Со стороны это выглядело как медленное угасание, но самой Беа доставляло печальную радость. Словно она выздоравливала после долгой болезни.

Беа Дауд познакомилась с Ладнером, когда Питер Парр повез ее за город покататься. Питер Парр преподавал естественные науки и по совместительству был директором в школе, где Беа одно время работала заменяющим учителем. У нее не было педагогического образования, но была степень магистра английского языка и литературы, а тогда на это смотрели проще. Еще в обязанности Беа входило сопровождение школьников на экскурсии — она помогала загонять стайку учеников в Королевский онтарийский музей или доставлять их в Стратфорд[19] на ежегодное вливание дозы Шекспира. Впрочем, заинтересовавшись Питером Парром, Беа постаралась свести свою работу в школе к нулю — ради соблюдения декорума. Жена Питера Парра лежала в лечебнице для хроников — у нее был рассеянный склероз, и муж ее заботливо навещал. Все восхищались им, и большинство понимало, что ему необходимо иметь постоянную женщину (Беа находила это выражение омерзительным), но некоторые, возможно, думали, что выбрал он неудачно. У Беа, как она сама говорила, послужной список был пестроват. Но, встретив Питера, она успокоилась — его порядочность, добросовестность и ровное расположение духа привнесли порядок в жизнь Беа, и она сама думала, что это ей приятно.

Когда Беа говорила, что ее послужной список пестроват, она принимала саркастический или самоуничижительный тон, не отражающий ее подлинного мнения о своей жизни — цепочке любовных связей. Эта жизнь началась, когда Беа вышла замуж. Муж ее был английским пилотом, и его воинская часть располагалась на базе возле Уэлли во время Второй мировой войны. После войны Беа поехала с мужем в Англию, но скоро они развелись. Беа вернулась домой и чем-то занималась — в том числе вела хозяйство для своей мачехи и зарабатывала магистерскую степень. Но главным содержанием ее жизни были любовные связи, и она знала, что кривит душой, отзываясь о них пренебрежительно. Одни были сладкими, другие горькими; в одних она была счастлива, в других несчастна. Она знала, каково сидеть в баре и ждать мужчину, который в итоге так и не придет. Ожидать писем, плакать прилюдно. И наоборот — подвергаться преследованиям мужчины, который ей больше не был желанен. (Например, ей пришлось уйти из Общества любителей оперетты из-за идиота, который свои арии баритона адресовал исключительно ей.) Но она все еще чувствовала первый сигнал приближения любовной связи, словно тепло солнечных лучей на коже, словно музыку, что доносится через открытую дверь, или, как она сама часто говорила, словно тот момент, когда черно-белый рекламный ролик в телевизоре вдруг рассыпается всеми цветами радуги. Беа не считала, что напрасно тратит свое время. Не считала, что потратила его напрасно.

Она думала — и честно признавалась, — что тщеславна. Она любила, когда ей делали приятное, любила быть в центре внимания. Например, ее расстраивало, что Питер Парр, беря ее с собой за город покататься, никогда не делал это исключительно для того, чтобы насладиться ее обществом. Он нравился многим, и ему люди нравились — даже те, которых он только что увидел впервые в жизни. Его поездки с Беа каждый раз кончались тем, что они заходили к кому-нибудь «на огонек», или битый час болтали с бывшим учеником Питера, теперь работающим на заправке, или отправлялись в тут же задуманный поход с какими-нибудь людьми, с которыми только что познакомились в придорожном магазине, заехав туда за парой эскимо. Беа влюбилась в Питера из-за его трагичного положения, его рыцарственности и одиночества, робкой улыбки узких губ — но на самом деле он был болезненно общителен. Он был из тех людей, которые не могут проехать мимо семьи, играющей в волейбол у собственного дома, — так и норовят выскочить из машины и присоединиться к игре.

Как-то в мае, в воскресенье после обеда, посреди ослепительного, свежего зеленого дня Питер сказал Беа, что хочет на минутку заглянуть к одному человеку по имени Ладнер. Беа решила, что он уже знаком с этим Ладнером, раз называет его так запросто и, кажется, много о нем знает. Питер рассказал, что Ладнер приехал сюда из Англии вскоре после войны, что он служил в военно-воздушном флоте (да, совсем как муж Беа!), но его самолет сбили, и он получил ожоги целой половины тела. И решил жить отшельником. Он отвратил свое лицо от растленного, воюющего и конкурирующего общества, купил четыреста акров непахотной земли (в основном болот и кустарника) в тауншипе Стрэттон и там создал удивительный природный заповедник — с мостиками, тропами, ручьями; на ручьях он построил плотины, чтобы получились пруды, а вдоль троп установил удивительно живые на вид чучела зверей и птиц. Оказывается, он был по профессии чучельником и работал в основном для музеев. Он ничего не брал с людей, которые ходили по его тропам и любовались экспонатами. Ибо он был сильно ранен и горько разочарован жизнью и удалился от мира, но воздавал миру добром, как мог, реализуя свою любовь к природе.

Потом Беа узнала, что большая часть этого — неправда или частично неправда. Ладнер вовсе не был пацифистом — он одобрял войну во Вьетнаме и верил, что ядерное оружие служит сдерживающим фактором. Он считал, что конкуренция в обществе благотворна. Ожоги у него были только с одной стороны лица и шеи, и получил он их во время наземного боя (он был в пехоте) под Каном, во Франции. Он не уехал из Англии сразу после войны, а проработал там много лет в одном музее, пока не случилось нечто — Беа так и не узнала что, но в результате он решил навсегда оставить и эту работу, и страну.

Про участок земли и то, что он там сделал, все было правдой. Правдой было и то, что он таксидермист.

Беа и Питер не сразу нашли дом Ладнера. Тогда у него была лишь хижина, спрятанная за деревьями. Наконец Питер с Беа наткнулись на дорожку, ведущую к дому, поставили на ней машину и вылезли. Беа ждала, что ее представят хозяину, потащат на экскурсию по заповеднику и будут наводить скуку час или два подряд, а потом, может быть, еще придется сидеть в компании за чаем или пивом, пока Питер Парр скрепляет очередную дружбу.

Из-за дома вышел Ладнер и набросился на них. Беа сначала показалось, что с ним злая собака. Но она ошиблась. Ладнер не держал собак. Он был сам себе злой собакой.

Первые слова, с которыми Ладнер обратился к ним, были: «Чего надо?»

Питер Парр сказал, что не будет ходить вокруг да около:

— Я столько слышал о сотворенном вами прекрасном заповеднике. И я вам сразу скажу, что я работник образовательной сферы. Я учу старшеклассников — во всяком случае, пытаюсь. Я стараюсь вложить им в головы идеи, которые впоследствии не дадут этим детям попортить мир или вообще начисто взорвать его. Какие примеры они видят вокруг себя? Только дурные. Ни одного светлого пятна. И вот поэтому я набрался храбрости и приехал сюда к вам, чтобы просить об одолжении.

Экскурсии на природу. Избранные ученики. Увидеть, как даже один человек может изменить мир. Уважение к природе, сотрудничество с окружающей средой, возможность взглянуть своими глазами.

— Ну а я не работник образовательной сферы, — заявил Ладнер. — Мне насрать на ваших подростков, и мне только еще не хватало, чтобы толпы лоботрясов слонялись по моей земле, курили сигареты и лыбились как дебилы. Не знаю, с какого перепугу вы взяли, что я все это сделал для общественного блага. Оно меня ни капельки не интересует. Иногда я пускаю сюда людей, но кого пускать — решаю я сам.

— Ну вот, я думал, может быть, вы только нас пустите, — сказал Питер Парр. — Только нас, сегодня — позволите нам взглянуть?

— Сегодня — исключено. Я работаю на тропе.

Они вернулись в машину, и, выруливая по усыпанной гравием дороге, Питер Парр сказал Беа:

— Ну, кажется, мы разбили лед, верно?

Это была не шутка. Питер так никогда не шутил. Беа в ответ сказала что-то неопределенно-ободрительное. Но поняла — а может, поняла уже несколько минут назад, на дорожке у дома Ладнера, — что с Питером ей не по дороге. Ее больше не привлекало его добродушие, его благие намерения, занимающие его вопросы, его стремления. Все, что ей когда-то в нем нравилось и утешало, теперь в большей или меньшей степени обратилось в прах и пепел. И особенно — теперь, когда она услышала его разговор с Ладнером.

Конечно, она могла бы сказать себе, что это не так. Но подобное было не в ее натуре. Даже после многих лет добродетельной жизни это было не в ее натуре.

Тогда у нее были один-два друга, которым она писала (и в самом деле отправляла) письма, где рассматривала, разбирала и пыталась объяснить этот поворот в своей жизни. Она писала: «Мне очень не хотелось бы думать, что я побежала за Ладнером лишь потому, что он был груб и вспыльчив и чуточку дик, и еще потому, что у него на щеке было пятно, блестящее, как металл, в лучах солнца, падающих сквозь кроны деревьев». Ей не хотелось так думать, потому что именно так поступали женщины в дурацких дамских романах: при виде дикаря у них начинало чесаться кое-где, и прощай, мистер Простой-хороший-парень.

Нет, писала она, это не так. Но про себя думала — зная, что это очень непрогрессивно и просто неприлично с ее стороны, — что некоторые женщины, такие как она сама, вечно начеку: они выискивают безумие, в котором найдется место и для них. Ибо что такое жизнь с мужчиной, как не жизнь внутри его безумия? Безумие мужчины может быть совсем обычным, непримечательным — например, если он болеет за определенную команду. Но такое безумие будет недостаточным. Недостаточно большим — и оттого оно лишь озлобит женщину и лишит ее довольства жизнью. У Питера Парра, например, проявления доброты и веры в людей доходили до явного фанатизма. Но в конце концов, писала Беа, мне его безумие не подошло.

Что же предложил ей Ладнер — такое, что вместит и ее? Не только убеждение, что крайне важно изучать повадки дикобразов и писать яростные письма на эту тему в журналы, о которых Беа раньше и не слышала. Она имела в виду также и то, что ее научат жить в окружении неумолимости, отмеренных доз равнодушия, по временам похожего на презрение.

Так она объясняла свое состояние в первые полгода.

До нее были и другие женщины, которые полагали себя способными на то же самое. Беа находила их следы. Пояс двадцать шестого размера, баночка масла какао, причудливые гребенки для волос. Но Ладнер их всех выгнал.

— Почему ты их выгнал, а меня нет? — спросила она.

— У них не было денег, — ответил он.

Это была шутка. «Я каждый день просто животик надрываю от смеха». (Теперь она сочиняла письма только мысленно.)

Но в каком же состоянии она ехала в имение Ладнера посреди школьной недели, через несколько дней после их первой встречи? Ею владели похоть и ужас. Она не могла не жалеть себя, напялившую шелковое нижнее белье. У нее стучали зубы. Она презирала себя — рабыню собственных потребностей. Впрочем, она испытывала эти чувства не в первый раз и не притворялась, что испытывает их впервые. То, что с ней происходило сейчас, пока не сильно отличалось от прошлого опыта.

Она легко нашла нужное место. Хорошо запомнила дорогу. Она сочинила легенду: она заблудилась. Искала расположенный рядом питомник, где продают кусты, и заблудилась. Время года как раз подходило для высадки кустов. Но Ладнер работал на дороге перед участком — строил дренажную трубу — и приветствовал Беа так деловито, без удивления и неприязни, что она поняла: оправдания не нужны.

— Побудь тут, пока я не закончу, — сказал он. — Еще минут десять.

Для Беа ничто не могло с этим сравниться, ничто не горячило ей кровь так, как наблюдение за мужчиной, делающим тяжелую работу: когда он забывает о тебе и трудится с упоением, аккуратно и ритмично. В Ладнере не было ничего расточительного, лишнего — ни слишком большого роста, ни избытка энергии, и он уж точно не терял время на затейливые разговоры. Седые волосы были подстрижены очень коротко, по моде его далекой юности, — макушка отсвечивала серебром, как и металлически блестящее пятно на щеке.

Беа сказала, что согласна с ним по поводу школьников:

— Я работала замещающим учителем, и мне приходилось возить детей на экскурсии. По временам мне хотелось спустить на них собак и сбросить весь класс в отхожую яму.

Потом она сказала:

— Надеюсь, вы не думаете, что я приехала вас в чем-то убеждать. Никто не знает, что я здесь.

Он ответил не сразу.

— Наверно, вы хотите пройтись по участку? — спросил он, покончив с работой. — Хотите? Хотите, я для вас проведу экскурсию?

Он сам сказал это, причем от чистого сердца. Экскурсия. На Беа были неподходящие туфли, — впрочем, на том этапе жизни у нее не нашлось бы ни одной пары обуви, подходящей для прогулок по лесу. Ладнер не притормаживал, поджидая ее, не помогал перебраться через ручей или вскарабкаться по склону. Ни разу не протянул ей руку и не предложил присесть отдохнуть на какое-нибудь подходящее бревно, или камень, или откос.

Сначала он повел ее по дощатым мосткам, проложенным через болото, к пруду, где гнездились канадские гуси и где два лебедя кружили в танце — тела безмятежны, но шеи ретивы, из клювов вырываются злые крики.

— Это парочка? — спросила Беа.

— Очевидно.

Недалеко от живых птиц стояла застекленная витрина с чучелами — беркут с распростертыми крыльями, неясыть и полярная сова. Витрина была сделана из старого холодильника с прорезанным в стенке окном и раскрашена под камуфляж — в серые и зеленые зигзаги.

— Как изобретательно, — сказала Беа.

— Я использую, что подвернулось, — ответил Ладнер.

Он показал ей бобровую лужайку, заостренные пеньки поваленных бобрами деревьев, растрепанные хатки, похожие на кучи хвороста, и — в застекленной витрине — двух бобров в богатых шубах. Затем Беа увидела рыжую лису, золотистую куницу, белого хорька, изящную семейку скунсов, дикобраза и ильку, которая, по словам Ладнера, была отчаянным зверем и могла даже убить дикобраза. Чучела енотов — совсем как живые — цеплялись за ствол дерева, волк стоял, словно воя на луну, и черный медведь чуть-чуть приподнял большую мягкую голову, показывая зрителю печальную морду. Ладнер сказал, что это маленький медведь. Больших он не может себе позволить, их приходится продавать — слишком уж хорошую за них дают цену.

Много было и птиц. Дикие индейки, пара взъерошенных куропаток, фазан с ярко-красной каймой вокруг глаз. На табличках было написано, где живут эти птицы, как называются по-латыни, чем питаются и как себя ведут. На некоторых деревьях тоже были таблички. Сжатая, точная, сложная информация. Были еще и другие таблички, с цитатами.

Природа ничего не делает без пользы.

Аристотель

Природа нас никогда не обманывает: мы всегда обманываем себя сами.

Руссо

Беа сначала останавливалась, чтобы прочитать их, но ей показалось, что Ладнера это раздражает — что он слегка нахмурился. Она больше не комментировала ничего из увиденного.

Она не могла определить, в какую сторону они идут, и не имела ни малейшего представления о плане участка. Это они разные ручьи перешли или один и тот же ручей несколько раз? Может быть, лес тянулся на много миль, а может — только до вершины ближайшего холма. Почки на деревьях едва распустились, и кроны не преграждали путь солнечным лучам. Землю усыпали триллиумы. Ладнер приподнял лист подофилла и показал Беа скрытый под ним цветок. Вокруг разворачивались толстые сочные листья, раскручивались спирали папоротников, желтая скунсова капуста перла из земли в заболоченных низинах, везде царило брожение жизненных соков и солнечный свет, а под ноги подворачивались коварно трухлявые стволы деревьев. И вдруг они оказались в старом яблоневом саду, со всех сторон окруженном лесом, и Ладнер велел искать грибы. Сморчки. Он сам нашел пять штук и не предложил поделиться с Беа. Она же все время путала сморчки с прошлогодними гнилыми яблоками.

Впереди поднимался крутой склон холма, усыпанный невысокими колючими кустами боярышника в цвету.

— Дети называют этот холм Лисьим, — сказал Ладнер. — Там, повыше, нора.

Беа встала как вкопанная:

— У вас есть дети?

Он засмеялся:

— Насколько мне известно, нет. Я про соседских детей, через дорогу. Осторожно, ветки колючие.

К этому времени похоть Беа улетучилась без остатка, хотя запах цветущего боярышника и показался ей интимным — не то мускусным, не то дрожжевым. Беа давно уже перестала сверлить взглядом спину Ладнера меж лопатками, мысленно внушая, чтобы он обернулся и обнял ее. Ей пришло в голову, что экскурсия по лесу, такая утомительная и физически, и умственно, была задумана, чтобы над ней подшутить — наказать ее, надоедливую женщину-вамп, обманщицу. Так что Беа собрала всю свою гордость и вела себя так, словно за этим и приехала. Она задавала вопросы, интересовалась и не подавала виду, что устала. Позднее — не в этот день — Беа научится, точно так же черпая силы в гордости, отвечать ему на равных в свирепой постельной битве.

Она не ожидала, что он пригласит ее в дом. Но он спросил:

— Хотите чаю? Я могу заварить вам чаю.

И они вошли внутрь. Ее охватил запах шкур, борного мыла, опилок и скипидара. Шкуры лежали кучами, внутренней стороной кверху. Головы животных с зияющими дырами глаз и ртов стояли на подставках. То, что Беа сперва приняла за ободранную тушу оленя, оказалось проволочным каркасом, обмотанным какими-то пучками, кажется — соломы, на клею. Ладнер сказал, что тело оленя будет из папье-маше.

Были в доме и книги — небольшая подборка книг по набивке чучел, а кроме них, в основном комплекты. История Второй мировой войны. История науки. История философии. История цивилизации. Пиренейские войны. Пелопоннесские войны. Франко-индейские войны. Беа представила себе долгие зимние вечера — размеренное одиночество, систематическое чтение, аскетическое удовольствие.

Заваривая чай, Ладнер, казалось, немного нервничал. Он проверил, нет ли в чашках пыли. Он сначала забыл, что уже вытащил молоко из холодильника, а потом — что уже спрашивал Беа, класть ли ей сахар. Когда она пробовала чай, он зорко следил за ней и спрашивал, все ли в порядке. Не слишком ли крепко? Не добавить ли кипятку? Беа заверила его, что все хорошо, поблагодарила за экскурсию и перечислила то, что ей особенно понравилось. Вот мужчина, думала она. Не такой уж странный, оказывается, и не особенно загадочный. Может, даже и не особенно интересный. Многослойная информация. Франко-индейские войны.

Она попросила подлить ей молока. Ей хотелось поскорее допить чай и убраться отсюда.

Ладнер пригласил ее заглядывать еще, если она окажется поблизости и ей нечем будет заняться. «И если захочется размять ноги, — добавил он. — В лесу всегда есть на что посмотреть, в любое время года». Он заговорил о зимних птицах и следах на снегу и спросил, есть ли у Беа лыжи. Она поняла: ему не хочется ее отпускать. Они стояли в дверях, и Ладнер рассказывал ей о катании на лыжах в Норвегии. О том, что у тамошних трамваев на крышах есть крепления для лыж, а горы начинаются прямо на окраине города.

Беа сказала, что никогда не была в Норвегии, но уверена, что ей там понравилось бы.

Потом, вспоминая прошлое, она видела, что этот момент и был подлинным началом. Им обоим было явно не по себе, оба притормаживали — не то чтобы не хотели идти дальше, но каждый беспокоился за другого, даже жалел его. Однажды Беа спросила у Ладнера, почувствовал ли он что-то важное в ту минуту, и он сказал, что да: он понял, что она — человек, с которым он сможет жить. Она спросила, не точнее ли было бы — «с которым он хочет жить», и Ладнер согласился, что да, можно было и так сказать. Можно было, но он не сказал.

Ей пришлось освоить множество профессий, связанных с ведением хозяйства в этом доме, а также с искусством и ремеслом чучельника. Например, она выучилась подкрашивать губы, веки и носы зверей ловко составленной смесью масляной краски, олифы и скипидара. Другие вещи, которые ей пришлось усвоить, были связаны с тем, что́ Ладнер говорил или о чем молчал. Похоже, ей предстояло излечиться от прежнего легкомыслия, пены тщеславия и всех былых представлений о том, что такое любовь.

«Как-то ночью я пришла к нему в кровать, а он не отвел глаз от книги и не сказал мне ни слова, даже когда я выползла из-под одеяла и вернулась в свою собственную кровать, где и заснула почти сразу же, — думаю, потому, что в бодрствующем состоянии стыд был бы для меня невыносим.

Утром Ладнер пришел ко мне в постель, и все пошло как раньше.

Иногда я с размаху натыкаюсь на глыбы непроглядной темноты».

Она училась, она менялась. Возраст помогал. Спиртное — тоже.

И когда он привык к Беа — или понял, что она для него не опасна, — в его чувствах произошел поворот к лучшему. Он охотно говорил с ней о том, что его интересует, и был нежней, когда утешался ее телом.

В ночь перед операцией они лежали рядом на незнакомой кровати, стараясь касаться друг друга как можно большей площадью голой кожи — руками, ногами, бедрами.

II

Лайза сказала Уоррену, что женщина по имени Беа Дауд звонила из Торонто и попросила их, то есть Уоррена и Лайзу, поехать и проверить дом в лесу, где живут Беа и ее муж. Беа просила убедиться, что вода отключена. Беа и Ладнер (он, строго говоря, ей не муж, сказала Лайза) сейчас были в Торонто в ожидании операции Ладнера. Коронарного шунтирования. «Потому что может разорвать трубы», — объяснила Лайза. Был вечер воскресенья, февраль, и на улице бушевала самая сильная снежная буря этой зимы.

— Ты их видел, — сказала Лайза. — Видел, видел. Помнишь, я тебя представила пожилой паре? Прошлой осенью, на площади, у входа в «Радиотовары»? У него был шрам на щеке, а у нее длинные волосы, наполовину черные, наполовину седые. Я тебе еще сказала, что он таксидермист, а ты спросил, что это такое.

Теперь Уоррен вспомнил. Пожилая — еще не старая — пара во фланелевых рубашках и мешковатых штанах. У него — шрам и британский акцент, у нее — странные волосы и взрывное дружелюбие. Таксидермист — это тот, кто делает чучела из мертвых животных. Из шкур мертвых животных. Зверей, а также птиц и рыб.

Уоррен тогда спросил Лайзу, что у этого человека с лицом, и она ответила: «Вторая мировая».

Сейчас Лайза сказала:

— Я знаю, где у них лежит ключ, потому она мне и позвонила. Их дом в тауншипе Стрэттон. Где я раньше жила.

— Они что, ходили с тобой в одну церковь?

— Беа и Ладнер? Не смешно. Они просто жили через дорогу от нас. Это она дала мне деньги, — продолжала Лайза, словно Уоррен должен был бы и так это знать. — Чтобы я могла пойти учиться после школы. Я ее даже не просила. Она вдруг позвонила ни с того ни с сего и сказала, что хочет дать мне денег. Ну я подумала, раз так, то ладно, у нее-то их навалом.

Детство Лайзы прошло в тауншипе Стрэттон, на ферме, где она жила с отцом и с братом по имени Кенни. Отец не был фермером. Он просто арендовал дом. Он работал кровельщиком. Их мать уже умерла. Когда Лайзе пришло время идти в старшие классы — Кенни был на год моложе ее и учился двумя классами ниже, — отец перевез семью в Карстэрс. Там он встретил женщину, которая жила в доме-прицепе, и впоследствии женился на ней. И потом уехал с ней в Чэтем. Лайза не знала, где теперь отец с женой — в Чэтеме, Уоллесбурге или Сарнии. К тому времени, как они уехали, Кенни уже был мертв — он погиб в типичной подростковой аварии, разбился в машине. Такое случалось каждую весну — пьяные подростки, часто без водительских прав, крали машины, чтобы покататься. Свеженасыпанный гравий на сельской дороге. Безумная скорость. Лайза окончила школу и один год проучилась в университете. В Гвельфе. В университете ей не нравилось. Не нравились люди, которые ее окружали. В это время она уже пришла к вере.

Так она и познакомилась с Уорреном. Его семья принадлежала к Братству Капеллы Святого Писания Спасителя в Уэлли. Уоррен ходил в Капеллу Святого Писания всю свою жизнь. Лайза стала прихожанкой Капеллы после того, как перебралась в Уэлли и устроилась работать в монопольную лавку спиртных напитков. Лайза и до сих пор там работала, но ее мучила совесть, и иногда она думала, что ей следует оттуда уйти. Сама она теперь вообще не пила спиртного и даже сахар не употребляла. Она не хотела, чтобы Уоррен в обеденный перерыв ел сладкие булочки, и сама пекла ему овсяные маффины. Каждую среду вечером она устраивала стирку. Когда чистила зубы, отсчитывала нужное количество движений щеткой. А по утрам вставала рано, чтобы делать гимнастику и читать выбранные стихи из Библии.

Лайза хотела уволиться из винного магазина, но она и Уоррен нуждались в деньгах. Мастерская по ремонту мелких моторов, где раньше работал Уоррен, закрылась, и теперь Уоррен ходил на курсы переподготовки, чтобы стать продавцом компьютеров. Лайза и Уоррен уже год как поженились.

Наутро небо прояснилось, и незадолго до полудня Лайза с Уорреном тронулись в путь на снегоходе. Был понедельник — Лайзин выходной. Шоссе почистили снегоуборочной техникой, но второстепенные дороги еще были завалены. Рев снегоходов послышался на улицах еще до рассвета, и их колеи виднелись на полях и на замерзшей реке.

Лайза велела Уоррену ехать по реке до шоссе 86, а там свернуть на северо-восток по заснеженным полям, чтобы обогнуть болото по большой дуге. Снежный покров на реке был весь испещрен следами зверей — прямыми цепочками, кружками и петлями. Уоррен мог с уверенностью опознать только собачьи. Из реки, покрытой трехфутовым слоем льда и ровным снегом, получилась отличная дорога. Снежная буря пришла с запада, как всегда в этих местах, и деревья по восточному берегу реки были все облеплены снегом, перегружены им — ветви торчали, словно прутья наполненных снегом корзин. На западном берегу реки наносы змеились, как замершие волны или как огромные завитки взбитых сливок. Было очень здорово и весело рассекать белую пелену дня на снегоходе, который летел с ревом и сложными переливами шума.

Болото издалека было черным — как длинный потек грязи на севере у горизонта. Но вблизи становилось видно, что оно тоже завалено снегом. Черные стволы на белом фоне мелькали так равномерно, что от пристального взгляда на них начинало тошнить. Слегка постукивая Уоррена рукой по ноге, Лайза направила его на проселочную дорогу, укрытую снегом, как кровать периной, и наконец ударила посильней, веля остановиться. Шум вдруг сменился тишиной, скорость — неподвижностью, и Уоррену с Лайзой показалось, что они вывалились из стремительно несущихся по небу облаков и упали на что-то твердое. Они застряли в плотной неподвижности зимнего дня.

Сбоку от дороги стоял ветхий сарай, из которого торчали клоки посеревшего сена.

— Здесь мы раньше жили, — сказала Лайза. — Шучу. У нас был дом, только сейчас его уже нет.

С другой стороны дороги торчал указатель: «Малая Унылость», а за ним деревья и хижина на каркасе в форме буквы «А» с пристройками. Лайза сказала, что где-то в Штатах есть болото под названием Большая Унылость и название имения с ним перекликается. Это такая шутка.

— Никогда не слыхал, — ответил Уоррен.

Развешанные кругом объявления гласили: «Посторонним вход воспрещен», «Охота запрещена», «Въезд на снегоходах запрещен», «Хода нет».

Ключ от задней двери хранился в странном месте. Он лежал в дупле дерева, завернутый в полиэтиленовый пакет. У задней двери росло несколько старых, корявых деревьев — вероятно, плодовых. Дупло было обмазано смолой — Лайза сказала, что это защита от белок. Другие дупла в других деревьях тоже были обмазаны смолой, так что дупло, в котором хранился ключ, ничем не выделялось.

— А как тогда его искать?

Лайза показала на профиль, вырезанный на коре, — хорошо заметный, если посмотреть внимательно. Трещины на коре были углублены ножом. Длинный нос, косой глаз и рот и большая капля — обмазанное смолой дупло — на самом кончике носа.

— Смешно, правда? — сказала Лайза. Она запихнула пакет в карман, а ключ вставила в замок и повернула. — Не стой просто так. Входи. Го… ворю тебе, здесь холодно как в могиле.

Лайза очень следила за своей речью и заменяла восклицание «Господи!» на «говорю тебе», а «черт» на «чересчур». Так было принято в Братстве Капеллы Святого Писания Спасителя.

Она стала ходить по дому и крутить ручки термостатов, чтобы включились плинтусные батареи.

— Мы вроде не собирались тут задерживаться, — сказал Уоррен.

— Побудем, пока не согреемся, — ответила Лайза.

Уоррен попробовал краны на кухне. Ничего.

— Вода отключена, — сказал он. — Все в порядке.

Лайза в это время была в гостиной.

— Что? — крикнула она оттуда. — Что в порядке?

— Вода. Она перекрыта.

— Да? Ну хорошо.

Уоррен встал в дверном проеме гостиной.

— А разве нам не надо было разуться? Ну, если мы собираемся ходить по дому?

— С чего вдруг? — Лайза потопала по ковру, сбивая снег с обуви. — Это чистый снег, ничего страшного.

Уоррен был не из тех, кто пристально разглядывает домашнюю обстановку, но даже он заметил, что в этой комнате были как обычные вещи, так и необычные. Ковры, кресла, телевизор, диван, книги и большой письменный стол. Но кроме них — полки с чучелами птиц, от совсем маленьких, с ярким оперением, до больших, на которых можно охотиться. И еще какой-то изящный зверек с гладкой бурой шкуркой — может, хорек? — и бобер, которого Уоррен узнал по хвосту-лопате.

Лайза в это время открывала ящики письменного стола и рылась в бумагах. Уоррен решил, что она ищет что-то по поручению хозяйки дома. Тут Лайза начала вытягивать ящики полностью и опрокидывать вместе с содержимым на ковер. Она издавала странные звуки — восхищенно прицокивала языком, словно ящики совершали этот подвиг самостоятельно.

— Господи! — воскликнул Уоррен. (Он состоял в Братстве Капеллы Святого Писания всю жизнь и потому следил за своим языком не столь внимательно.) — Лайза! Что это ты делаешь?

— Ничего такого, что тебя хоть как-то касалось бы, — сказала Лайза. Но голос у нее был бодрый, даже ласковый. — Ты можешь пока расслабиться и посмотреть телевизор, ну или еще что-нибудь.

Она принялась брать с полок чучела птиц одно за другим и швырять их на пол, прибавляя к общему хаосу.

— Он использует бальзовое дерево, — сказала она. — Очень приятное, легкое.

Уоррен в самом деле пошел и включил телевизор. Тот был старый, черно-белый и по большинству каналов показывал только мельтешение и шум. Единственное, что Уоррену удалось найти, был какой-то старый сериал с девушкой-блондинкой в одежде гаремной одалиски — она изображала ведьму — и актером, игравшим Джей-Ара Юинга в «Далласе»[20], только еще молодым, той поры, когда про Джей-Ара Юинга никто не слышал.

— Погляди-ка, — сказал он. — Как будто машина времени.

Но Лайза не стала смотреть. Уоррен сел на пуфик спиной к ней. Он старался вести себя как взрослый и не подглядывать. Не обращать на нее внимания, и она перестанет. Но все же слышал, как рвется бумага и падают книги у него за спиной. Книги смахивали с полок, рвали пополам и швыряли на пол. Он слышал, как Лайза пошла на кухню и стала выдергивать ящики, грохать дверцами шкафчиков и бить посуду. Через некоторое время Лайза пришла в гостиную, а воздух стали заполнять белые облака. Вероятно, Лайза рассыпала муку. Она кашляла.

Уоррен тоже раскашлялся, но не обернулся. Скоро он услышал, как выливается жидкость из бутылок — тонкие струйки и толстое бульканье. По запаху он определял: уксус, кленовый сироп, виски. Все это лилось поверх муки, книг, ковров, перьев и меха чучел птиц и зверей. Что-то разбилось о печку. Наверно, бутылка из-под виски.

— В яблочко! — сказала Лайза.

Уоррен по-прежнему не поворачивался. Ему казалось, что все его тело вибрирует, так старательно он хранил неподвижность и ждал, когда все это кончится.

Однажды Уоррен и Лайза поехали в Сент-Томас на христианский рок-концерт и танцы. В Братстве Капеллы были разногласия по этому поводу — по поводу того, может ли вообще рок быть христианским. Лайзу беспокоил этот вопрос, а Уоррена нет — ему случалось ходить даже на рок-концерты и танцы, которые не назывались христианскими. Но когда начали танцевать, именно Лайзу мгновенно унесла волна музыки. Именно Лайза притянула к себе взгляд — недовольный, зоркий — руководителя молодежи, который ухмылялся и неуверенно хлопал, стоя на краю танцпола. Уоррен впервые увидел, как Лайза танцует, и поразился овладевшему ею ползучему духу безумия. Он был скорее горд, чем обеспокоен, но он знал: его чувства тут не имеют ни малейшего значения. Вот Лайза, она танцует, и единственное, что остается Уоррену, — ждать, пока она пробивается сквозь музыку, простирается перед ней, свивается кольцами вокруг нее, вырывается на волю, глухая и слепая ко всему остальному.

Уоррену хотелось крикнуть им всем: «Вот что в ней есть!» Он подумал, что всегда это знал. Знал уже тогда, когда впервые увидел Лайзу в братстве. Было лето, и Лайза пришла в соломенной летней шляпке и платье с рукавами, как полагалось в братстве, но кожа у Лайзы была слишком золотая и тело слишком стройное для девушки из братства. Нет, она вовсе не походила на картинку из журнала, фотомодель или просто девицу, щеголяющую своей красотой. Лайза, с ее высоким округлым лбом, глубоко посаженными карими глазами и выражением лица одновременно детским и яростным, была совсем другой. Она выглядела — и была — ни на кого не похожей. Она была из тех, кто не позволяет себе говорить «Господи!», но в моменты наивысшего довольства и созерцательной лени может сказать: «А пошел ты в жопу».

Она рассказывала, что до прихода к вере была совсем шальная. «Даже в детстве».

«Что значит „шальная“? — спросил тогда Уоррен. — В смысле, с парнями?»

Она только взглянула на него, словно говоря: «Не будь идиотом».

Сейчас Уоррен почувствовал, как по виску сбегает щекочущая струйка. Это Лайза подкралась сзади. Он коснулся головы — ладонь стала липкой и зеленой и запахла мятой.

— На, глотни. — Лайза протянула ему бутылку.

Он глотнул и закашлялся от крепости мятного напитка. Лайза отобрала бутылку и швырнула в большое окно гостиной. Окно не разбилось, но треснуло. Бутылка тоже не разбилась — она упала на пол, и из нее заструилась красивая зеленая жидкость, образуя лужицу. Темно-зеленая кровь. По оконному стеклу разбежались лучами тысячи трещин, и оно стало белым, как облако. Уоррен вскочил, задыхаясь от спиртного. Волны жара пробегали по телу. Лайза грациозно ступала среди разодранных, заляпанных книг, битого стекла, запачканных, растоптанных птиц, луж виски и кленового сиропа, обгорелых поленьев, которые она вытащила из печи, чтобы измазать углем ковры, пепла, перьев и клейстера из муки. Даже в сапогах для езды на снегоходе Лайза двигалась аккуратно, восхищаясь делом своих рук, своим творением.

Уоррен поднял пуфик, на котором только что сидел, и швырнул его в диван. Пуфик отскочил и свалился; он не причинил никакого вреда, но Уоррен внес свой вклад в общее дело. Ему не впервые в жизни приходилось громить дом. Давным-давно, когда ему было лет девять или десять, они с приятелем забрались в чужой дом, возвращаясь из школы. Дом принадлежал тетке приятеля. Тетка была на работе, в ювелирном магазине. Жила она одна. Уоррен и его приятель вломились к ней в дом, потому что хотели есть. Они сделали себе «пирожные» из крекеров, намазанных вареньем, и запили имбирной газировкой. Но тут в них что-то вселилось. Они вылили на скатерть бутылку кетчупа и, макая в него пальцы, написали на стене: «Берегись! Кровь!» Затем они побили посуду и покидались едой в стены.

Им странно повезло. Никто не заметил, как они лезли в дом, и никто не заметил, как они оттуда выходили. Сама тетка решила, что виноваты некие подростки, которых она незадолго до того выгнала из магазина.

Вспомнив эту историю, Уоррен пошел на кухню искать кетчуп. Кетчупа он не обнаружил, зато нашел и открыл банку томатного соуса. Тот оказался жидким — писать им было не так удобно, как кетчупом, но Уоррен все же попробовал написать на деревянной стенке кухни: «Берегись! Это твоя кровь!»

Соус впитывался в доски или стекал. Лайза подошла вплотную, чтобы прочитать слова, пока они не исчезли. Она засмеялась. Где-то в грудах мусора она отыскала фломастер. Залезла на стул и написала на стене над фальшивой кровью: «Возмездие за грех — смерть».

— Надо было побольше всего разлить, — сказала она. — У него в мастерской куча краски, клея и всякой такой дряни. В той боковой комнате.

— Хочешь, я принесу? — спросил Уоррен.

— Да ладно, не надо.

Она опустилась на диван — одно из немногих оставшихся в гостиной мест, где еще можно было сидеть.

— Лайза Минелли, — умиротворенно произнесла она. — Лайза Минелли, чтоб тя черти ели!

Уоррен сел рядом с ней:

— Так что они сделали? Почему ты на них такая злая?

— Кто это злой? Ничего я не злая. — Лайза с усилием встала и пошла на кухню.

Уоррен пошел за ней и увидел, что она взяла телефон и набирает номер. Ей пришлось немножко подождать. Потом она произнесла — тихо, неуверенно, страдальческим голосом:

— Беа? Ох, Беа!

И замахала Уоррену, чтобы он выключил телевизор.

До Уоррена доносились ее слова:

— Окно у кухонной двери… Да, наверно. Даже кленовый сироп… Вы не поверите. Да, и ваше прекрасное большое окно в гостиной… они что-то швырнули в стекло, и вытащили поленья из печи и пепел, и раскидали всех птиц, что у вас стояли на полках, и бобра тоже. Я просто не могу передать, что тут творится.

Он вернулся на кухню, и она скорчила ему рожу, подняв брови и хлопая губами, и притом не переставая слушать, что говорят в трубке. Потом стала дальше описывать разрушения и соболезновать, стараясь, чтобы голос дрожал от негодования и сочувствия. Уоррену было неприятно на нее смотреть. Он пошел искать их шлемы для снегохода.

Повесив трубку, Лайза пришла к Уоррену:

— Это все она. Я же тебе уже объяснила, что она мне сделала. Отправила меня в университет!

Оба расхохотались.

Но Уоррен смотрел на птицу, лежащую в хаосе на полу: размокшие перья, поникшая голова, сердитый красный глаз.

— Странная профессия, — сказал он. — Все время работать с чем-то мертвым.

— Они и сами странные.

— Ты будешь жалеть, если он откинет копыта?

Лайза принялась ржать и брыкаться, чтобы сбить Уоррена с задумчивого настроя. Потом коснулась его шеи зубами, острым язычком.

III

Беа задала Кенни и Лайзе кучу вопросов. Какую телепередачу они больше всего любят, и какой цвет, и какое мороженое, и какими животными они стали бы, если бы могли превращаться в животное, и что самое раннее помнят из своей жизни.

— Как я ем козявки, — сказал Кенни. Он вовсе не старался нарочно их рассмешить.

Ладнер, Лайза и Беа засмеялись — Беа громче всех. Потом Беа сказала:

— А знаете, у меня это тоже одно из самых ранних воспоминаний!

«Она врет, — подумала Лайза. — Врет ради Кенни, а он этого даже не понимает».

— Это мисс Дауд, — сказал детям Ладнер. — Будьте с ней вежливы.

— Мисс Дауд, — повторила Беа так, словно проглотила что-то неожиданное. — Беа. А, бэ. Меня зовут Беа.

— Кто это такая? — спросил Кенни, когда Ладнер и Беа ушли вперед. — Она что, будет с ним жить?

— Это его подружка, — ответила сестра. — Наверно, они поженятся.

К тому времени, как Беа прожила у Ладнера неделю, Лайзе было страшно подумать, что Беа может когда-нибудь уехать обратно.

В тот день, когда Лайза и Кенни впервые забрались на участок Ладнера, они пролезли в щель под забором — вопреки всем развешанным вокруг объявлениям и запрету собственного отца. Дети углубились в лес так далеко, что Лайза уже не знала, в какую сторону идти обратно, и вдруг услышали резкий свист.

— Эй, вы! — крикнул Ладнер. Он вышел из-за дерева с топориком, как разбойник в телевизоре. — Вы что, читать не умеете?

Им в это время было шесть и семь лет. Лайза ответила:

— Умеем.

— Значит, вы читали мои объявления?

— Сюда лиса прибежала, — слабо сказал Кенни.

Как-то раз, когда они ехали по дороге с отцом, они видели, как рыжая лиса перебежала дорогу и исчезла в лесу на земле Ладнера. Отец тогда сказал: «Эта сволочь живет у Ладнера в кустах».

Сейчас Ладнер объяснил детям, что лисы не живут в кустах. Он повел их смотреть, где на самом деле живет лиса. Они увидели дыру и рядом — кучку песка на склоне холма, покрытом сухой жесткой травой и маленькими белыми цветочками.

— Эти скоро превратятся в землянику, — сказал Ладнер.

— Кто превратится? — спросила Лайза.

— Ну вы и тупые детишки, — сказал Ладнер. — Чем вы занимаетесь весь день — телевизор смотрите?

С тех пор они проводили все субботы — а когда настало лето, то и вообще почти все дни — у Ладнера. Отец сказал, что это ничего, если уж Ладнер такой дурак и готов с ними возиться:

— Только слушайтесь его, а то он с вас шкуру сдерет. Как он со зверями делает. Видали?

Они знали, чем занимается Ладнер. Он позволял им смотреть. Они видели, как он очищает череп белки и как закрепляет перья птицы тонкой проволокой и шпильками так, чтобы они смотрелись красивей всего. Убедившись, что дети стараются, Ладнер позволил им вставлять чучелам стеклянные глаза. Дети смотрели, как он обдирает тушки животных, выскабливает и просаливает шкуры и растягивает их, чтобы полностью просохли, прежде чем отправить кожевнику. Кожевник дубил эти шкуры — пропитывал их ядом, чтобы они не потрескались и мех не облез.

Потом Ладнер закреплял шкуры на теле, в котором не было ничего настоящего. Птичье тело могло быть вырезано из цельного дерева, но тело зверя — побольше размером — было удивительной конструкцией из проволоки, мешковины, клея, бумажной каши и глины.

Лайза и Кенни брали в руки освежеванные тушки — жесткие, как канаты. Трогали потроха, похожие на пластиковые трубки. Давили глазные яблоки, превращая их в желе. Они рассказывали об этом отцу. «Но мы от этого не заболеем, — уверяла отца Лайза. — Мы моем руки борным мылом».

Впрочем, дети узнавали всякое не только о мертвых телах. Что кричит красноплечий черный трупиал? «Компани-я!» А щегол? «Пить-пить-пить!»

— Да неужели! — отвечал отец, когда дети ему об этом рассказывали.

Скоро они уже знали много больше. Во всяком случае, Лайза. О птицах, деревьях, грибах, окаменелостях, планетах Солнечной системы. Она знала, откуда взялись разные горные породы и что во вздутии на стебле золотарника живет маленький белый червячок, который больше нигде в мире жить не может.

Она знала, что не должна болтать обо всем, что знает.

Беа в японском кимоно стояла на берегу пруда. Лайза уже плавала. Она кричала Беа: «Идите в воду, идите в воду!» Ладнер работал на том берегу пруда — срезал тростники и выдирал водоросли, которые заболачивали пруд. Кенни предположительно ему помогал. Лайза подумала: «Совсем как настоящая семья».

Беа сбросила кимоно и осталась в желтом шелковистом купальном костюме. Она была миниатюрная, темные волосы с легкой проседью падали на плечи тяжелой волной. Брови — темные, густые, дугами — и мило надутые губы словно молили о доброте, утешении. От солнца кожа Беа покрылась тусклыми веснушками, а сама Беа была вся какая-то чересчур мягкая. Когда она опускала голову, под подбородком и под глазами появлялись маленькие мешочки. Беа вообще страдала от мешочков и дряблостей, апельсиновой ряби на коже и плоти, разбегающихся, как лучи солнца, сплетений крохотных багровых сосудиков, легкой пятнистости во впадинах тела. Лайза особенно любила именно это сборище недостатков, призрак тления. Еще ей нравилось то, что глаза у Беа часто были на мокром месте, а голос, хрипловатый и неестественный, дрожал, заигрывая и словно в шутку умоляя. Лайза не мерила и не судила Беа так, как мерила и судила других людей. Впрочем, любовь Лайзы к Беа не была ни легкой, ни спокойной — нет, она была полна ожидания, но Лайза сама не знала, чего именно ожидает.

Беа входила в пруд. Она это делала в несколько приемов. Решение, несколько быстрых шагов, пауза. Уже по колено в воде Беа обхватила себя руками и взвизгнула.

— Вода не холодная, — заверила ее Лайза.

— Нет, нет, она очень приятная! — подхватила Беа.

И продвинулась, издавая радостные звуки, до места, где ей было по пояс. Затем развернулась лицом к Лайзе, которая заплыла ей за спину, чтобы побрызгаться.

— Не надо, не надо! — закричала Беа.

И принялась прыгать на месте, буравя воду руками с растопыренными пальцами, собирая ее горстями, словно розовые лепестки. Она стала неумело кидаться водой в Лайзу.

Лайза перевернулась на спину и задрыгала ногами, чуточку побрызгав Беа водой в лицо. Беа все подпрыгивала, стоя в воде и уворачиваясь от брызг, поднятых Лайзой, и при этом напевала какую-то дурацкую радостную песню. «Ох-ух, ох-ух, ох-ух!» Что-то в этом роде.

Даже лежа на спине на поверхности воды, Лайза видела, что Ладнер перестал работать. Он стоял по пояс в воде на другой стороне пруда у Беа за спиной. И наблюдал за Беа. Потом тоже начал прыгать в воде, вверх-вниз. Тело у него было прямое и не гнулось, но голову он резко поворачивал вправо-влево, хлопая по воде растопыренными трепещущими пальцами или будто снимая с нее верхний слой. Он то красовался, то дергался, словно в восхищении от собственной красоты.

Он передразнивал Беа. Он делал то же, что делала она, но глупо и безобразно. Он совершенно преднамеренно и целенаправленно выставлял ее дурой. Посмотрите, как она тщеславна, как бы говорил Ладнер своими скачками. Посмотрите, какая она фальшивая. Притворяется, что не боится глубины, притворяется, что счастлива, притворяется, что не знает, как глубоко мы ее презираем.

Это зрелище завораживало и шокировало. Лайза изо всех сил старалась не смеяться — от усилия у нее дрожало лицо. Она хотела, чтобы Ладнер перестал, прекратил немедленно, пока не случилась беда. И одновременно хотела, чтобы эта беда случилась — чтобы пришла боль, которую может причинить Ладнер, чтобы все обнажилось. Восторг на краю бездны.

Кенни радостно заухал. У него-то мозгов не было.

Беа заметила, как Лайза переменилась в лице, а теперь еще услышала уханье Кенни. И обернулась посмотреть, что там у нее за спиной. Но Ладнер уже опять опустился в воду и дергал водоросли.

Лайза тут же принялась дрыгать ногами, устраивая бурю, чтобы отвлечь Беа. Когда та не отреагировала, Лайза поплыла на глубину и нырнула. Глубоко-глубоко — туда, где темно, где в придонном иле живут карпы. Лайза просидела под водой сколько смогла. Она заплыла так далеко, что запуталась в водорослях у того берега пруда и вынырнула, задыхаясь, всего в ярде от Ладнера.

— Я запуталась в водорослях, — сказала она. — Я могла утонуть!

— Не с нашим счастьем, — ответил Ладнер. И схватил руками воздух, притворяясь, что нападает на Лайзу — что пытается ухватить ее между ног. И в то же время состроил благочестивое, шокированное лицо — словно человек, сидящий у него в голове, приходил в ужас от того, что творили его руки.

Лайза притворилась, что не замечает:

— А где Беа?

Ладнер взглянул на противоположный берег:

— Может, в дом пошла. Я и не видел, куда она делась.

Лайза изо всех сил поплыла прямиком через пруд. Она с плеском вырвалась из воды и тяжело вскарабкалась на берег. Она пробежала мимо сов и орла, которые смотрели на нее из витрины. Мимо таблички с цитатой «Природа ничего не делает без пользы».

Беа нигде не было видно. Ни впереди, на дощатых мостках через болото. Ни на прогалине между сосен. Лайза пошла по тропе к задней двери дома. На середине тропы стоял бук, который нужно было обходить, с вырезанными на гладкой коре инициалами: Л — Ладнер, еще одно Л — Лайза и К — Кенни. Примерно на фут ниже располагались буквы: НССТ. Когда Лайза впервые показала Беа эти инициалы, Кенни треснул кулаком по нижней надписи. «Ну-ка Снимай Свои Трусы!» — завопил он, прыгая на месте. Ладнер притворился, что отвешивает ему серьезную затрещину. «Это значит „Не сходите с тропы“». Он указал на выцарапанную стрелку, обвивающуюся вокруг ствола. «Не обращай внимания на этих юных хулиганов, у них одна грязь на уме», — обратился он к Беа.

Лайза не осмеливалась постучать в дверь. Она чувствовала себя виноватой и ждала самого плохого. Ей казалось, что Беа теперь обязательно уедет. Разве она может остаться после такого оскорбления? Как она будет смотреть им всем в глаза? Беа не понимала, что за человек Ладнер. Да и как ей понять? Лайза сама не могла бы никому объяснить, что он такое. В их совместной тайной жизни с Ладнером ужасное всегда было смешно, плохое мешалось с дурачеством и вечно приходилось подыгрывать, делая дурацкое лицо и дурацкий голос и притворяясь, что Ладнер — чудовище из мультфильма. Вырваться было нельзя — даже захотеть вырваться было нельзя. Так же невозможно, как прекратить колотье в отсиженной ноге.

Лайза обогнула дом и вышла из тени деревьев на солнце. Босая, она перешла нагретый гравий дороги. Вот и ее дом — он стоит посреди кукурузного поля, и к нему ведет недлинная дорожка. Дом был деревянный — верхняя часть выкрашена в белый цвет, а нижняя в ядовито-розовый, цвет губной помады. Это придумал отец Лайзы. Может, надеялся оживить общую картину. Может, думал, что розовый цвет создаст впечатление, будто в доме живет женщина, хозяйка.

В кухне кавардак — на полу рассыпаны кукурузные хлопья, на столе киснут лужицы молока. Куча стираного белья, привезенная из прачечной-автомата, почти закрыла кресло в углу. Посудное полотенце — Лайза знает, даже не глядя, — валяется в раковине, загаженное остатками еды. Чистить и убирать все это должна Лайза, причем убрать надо до прихода отца.

Но пока что можно об этом не беспокоиться. Лайза поднимается наверх — там, под скатом крыши, жарко, как в духовке, — и вытаскивает свой мешочек сокровищ. Она прячет его в мыске резинового сапога, который ей мал. Об этом тайнике никто не знает. Кенни уж точно.

В мешочке лежит платье для Барби, украденное у девочки, с которой Лайза когда-то играла (оно уже разонравилось Лайзе, но все равно для нее это важная вещь, потому что краденая), синий футляр с защелкой (внутри лежат очки Лайзиной матери) и раскрашенное деревянное яйцо (Лайза получила его как приз за лучший рисунок на тему Пасхи во втором классе; внутри яйца прячется другое, поменьше, а внутри него еще одно, совсем маленькое). И еще — серьга со стразами, которую Лайза нашла на дороге. Она очень долго верила, что это — бриллианты. У серьги сложный изящный узор: стразы в форме капель подвешены к выступам и фестонам, усаженным другими камушками, и когда Лайза крепит серьгу на собственное ухо, подвески почти касаются плеча.

На Лайзе из одежды только купальный костюм, поэтому ей приходится нести серьгу в кулаке — пылающий узел. Голова у нее словно разбухла от жары, оттого, что она склонялась над тайным сокровищем, от решимости. Лайза жаждет окунуться в тень, которая стоит под деревьями Ладнера, словно пруд с черной водой.

У Лайзиного дома нет ни единого дерева и куст только один — сирень с корявыми, отороченными бурой каймой листьями у заднего крыльца. Вокруг — ничего, кроме кукурузы; только в отдалении торчит покосившийся старый сарай, в который Лайзе и Кенни строго-настрого запрещают заходить, потому что он может обрушиться в любую секунду. Здесь нет ни границ, ни тайных мест — все голо и просто.

Но стоит пересечь дорогу — как делает Лайза сейчас, топча ногами гравий, — стоит перейти на территорию Ладнера, и словно попадаешь в мир, состоящий из других, разительно непохожих стран. Здесь есть болотная страна, непроходимая, заросшая джунглями, полная слепней, недотроги и скунсовой капусты. В ней таится неясное ощущение тропической жары, опасности, осложнений. Потом идут сосновые лесопосадки — в них торжественно, как в храме, ветви смыкаются высоко над головой, ноги бесшумно ступают по хвойному ковру и хочется говорить шепотом. А еще есть темные залы под склоненными к земле ветвями кедров — полностью скрытые от солнца, тайные, с голым земляным полом. В других местах солнечные лучи падают по-другому, а куда-то не проникают вообще. В некоторых местах воздух густ и словно замкнут, а в других ощущаешь бодрящий ветерок. Запахи — пугают или манят. Некоторые тропы внушают, что надо вести себя прилично, а в других местах камни лежат на расстоянии прыжка друг от друга, словно призывая скакать и дурачиться. Есть тут места для серьезного усвоения знаний — там, где Ладнер учил их отличать дерево гикори от серого ореха, звезду от планеты. Есть и места, где они бегали и прыгали, вопили и раскачивались на ветках, выкидывали всевозможные дикие коленца. И еще другие места — Лайзе кажется, что там на земле остались синяки, а в траве прячется стыдное щекотание.

НССТ

Выжмем масло из мальчишки

Трем-трем, моем-моем

Когда Ладнер схватил Лайзу и прижался к ней, она ощутила таящуюся где-то глубоко внутри него опасность — механическое тарахтение, словно вся его энергия сейчас вырвется одной вспышкой света и от Ладнера останется только черный дым, запах гари и обугленные провода. Но вместо этого он упал — тяжело, как падает шкура животного, лишенная мяса и костей. Он лежал, такой тяжелый и бесполезный, что Лайзе и даже Кенни показалось: смотреть на него сейчас — большой грех. Ему пришлось разыскать голос где-то у себя в утробе и с силой вытолкнуть его наружу, чтобы сообщить Кенни и Лайзе, что они — гадкие детишки.

Он слабо цокал языком, и глаза его светились из засады, жесткие и круглые, как стеклянные глаза чучела.

Гадкие-гадкие-гадкие

— Какая прекрасная вещь! — воскликнула Беа. — Скажи, Лайза, это принадлежало твоей матери?

Лайза сказала, что да. Она уже понимала, что этот подарок — единственная серьга — мог показаться детским и жалким, причем, может быть, намеренно жалким. Даже то, что она хранила эту серьгу как сокровище, могло выглядеть смешно. Но если серьга принадлежала ее матери, то хранение обретало смысл и подарок становился важным.

— Вы можете носить ее на цепочке. Если продеть цепочку, можно носить на шее.

— Но я как раз об этом и подумала! — воскликнула Беа. — Я как раз подумала, что эта серьга будет прелестно смотреться на цепочке. На серебряной, как ты думаешь? О, Лайза, мне так лестно, что ты мне ее подарила!

— Можешь в нос продеть, — буркнул Ладнер, но не зло. Он уже разрядился в игре и был настроен благодушно. Про нос Беа он сказал так, словно ему было приятно думать об этой части ее лица.

Ладнер и Беа сидели под сливами позади дома. Они сидели в плетеных креслах, которые Беа привезла из города. Она мало что привезла — получились островки кое-где среди шкур и инструментов Ладнера. Вот эти стулья, несколько чашек, подушку. Винные бокалы, из которых они сейчас пили.

Беа переоделась в темно-синее платье из очень тонкого, мягкого материала. Длинное, свободное, оно спадало складками с плеч. Она пропускала стразы сквозь пальцы, роняла их и смотрела, как они мерцают в складках платья. Она в конце концов простила Ладнера — или сама с собой договорилась все забыть.

Беа могла распространять вокруг себя безопасность — если бы захотела. Конечно могла. Для этого ей всего-то нужно было стать другим человеком — деловитой женщиной, которая умеет быть жесткой, обозначать границы, начисто выметать негодное. Энергичной и нетерпимой. «Ну-ка хватит. Так нельзя делать. Ведите себя хорошо». Стать такой женщиной, которая их спасет — сможет снова сделать их всех хорошими и не допустит, чтобы они опять стали плохими.

Но Беа не видит, зачем она сюда послана.

Это видит только Лайза.

IV

Лайза заперла дверь, как положено, снаружи. Положила ключ в полиэтиленовый пакет, а пакет — в дупло. И направилась к снегоходу, а когда Уоррен не последовал за ней, спросила:

— Что с тобой такое?

— А как же окно у задней двери? — сказал Уоррен.

Лайза шумно выдохнула:

— О, какая же я идиотка! Десять раз идиотка!

Уоррен вернулся к окну и пнул ногой нижнее стекло. Потом взял полено из поленницы у сарая и выбил осколки.

— Такой дырки хватит подростку пролезть, — сказал он.

— Как же это я сглупила! Ты спас мою жизнь.

— Нашу общую жизнь, — поправил Уоррен.

Сарай оказался не заперт. Внутри обнаружились картонные коробки, обрезки дерева, простые инструменты. Уоррен оторвал кусок картона нужного размера и с огромным удовлетворением заколотил только что выбитое им же окно.

— Чтобы звери не забрались в дом, — пояснил он Лайзе.

Закончив эту работу, он обнаружил, что Лайза пошла по снегу меж деревьями. Он последовал за ней.

— Я хотела проверить, на месте ли еще медведь, — сказала она.

Уоррен хотел сказать, что медведи, наверно, не заходят так далеко на юг, но не успел.

— Ты умеешь узнавать деревья по коре? — спросила она.

Уоррен сказал, что даже и по листьям не умеет.

— Ну, кроме кленов. Клены и сосны — умею.

— Кедр. Ты должен знать кедр. Вот он — кедр. Это — дикая вишня. Вон там — береза. С белым стволом. А это дерево, видишь, с корой вроде серой кожи? Это бук. Видишь, на нем вырезаны буквы, но они расплылись и стали похожи на какие-то пятна.

Уоррену это было неинтересно. Он хотел скорей попасть домой. Было только начало четвертого, но сумерки уже сгущались, поднимаясь меж деревьев, как холодный дым, исходящий от снега.

Примечания

1

Канадская народная песня шотландского происхождения. Перевод Д. Никоновой.

2

«Джонни Коуп», шотландская народная баллада. Цитируется по переводу Г. Плисецкого.

3

Разгребатели грязи — журналисты, сотрудники популярных изданий, вскрывающие язвы общества и обличающие коррупцию; обычно это название употребляют для обозначения журналистов «эры прогрессивизма» в США (1890–1920).

4

Канада состоит из десяти провинций и трех территорий. В дополнение к федеральным органам власти каждая провинция имеет свой парламент, свое правительство (премьер-министра, министров), своего лейтенант-губернатора, свой бюджет, свои суды и т. д. Город Виктория, где происходит действие канадской части рассказа, находится в провинции Британская Колумбия.

5

Аллюзия на сцену из пьесы Т. Уильямса «Трамвай „Желание“», действие которой происходит в бедном рабочем районе.

6

«New Directions» («Новые направления», англ.) — независимое издательство в США, основанное в 1936 г. и публиковавшее работы таких авторов, как Владимир Набоков, Теннесси Уильямс, Дилан Томас, Лоренс Ферлингетти и др.

7

«Прошлой ночью мне снился Джо Хилл» («I dreamed I saw Joe Hill Last Night») — песня, посвященная Джо Хиллу, американскому борцу за права рабочих, автору стихов и песен, казненному в США в 1915 г. по обвинению в убийстве. (Впоследствии обнаружились факты, говорящие о невиновности Хилла.) Песня стала политическим гимном и исполнялась в том числе такими знаменитыми певцами, как Поль Робсон, Пит Сигер и Джоан Баэз.

8

К.О.Д. — «Канадский отряд девочек» — организация по типу скаутской для девочек 12–17 лет. Девиз организации — «Беречь здоровье, искать истину, познавать Бога и служить другим». Перевод стихов в этом рассказе выполнен Д. Никоновой.

9

То есть около двух метров.

10

6 дюймов — около 15 см.

11

Сеть хозяйственных магазинов, где продаются товары для дома, для автовладельцев (отсюда название сети), а также для садоводов и огородников.

12

«На волосок от гибели» (1942) — пьеса американского прозаика и драматурга Торнтона Уайлдера (1897–1975).

13

Административная единица, объединение нескольких расположенных рядом поселков или ферм.

14

«И до старости, и до седины не оставь меня, Боже, доколе не возвещу силы Твоей роду сему и всем грядущим могущества Твоего». Пс. 70: 18.

15

Деян. 24: 13.

16

Речь идет о городе Лондоне в Канаде, в провинции Онтарио.

17

«Дома на полпути» (halfway houses) — учреждения для вышедших из тюрьмы заключенных, где им после освобождения предоставляется жилье, помощь в адаптации, поддержка и наблюдение социального работника, что снижает риск их возвращения к преступной жизни. «Групповые дома» (group homes) — резиденции для детей и молодых людей, которые не могут жить в семье, или хронических больных. Жители «группового дома» обеспечиваются уходом и поддержкой.

18

«Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и воры подкапывают и крадут». Мф. 6: 19.

19

Стратфорд — город в провинции Онтарио (Канада), где ежегодно проводится театральный фестиваль продолжительностью около 6 месяцев. В репертуаре фестиваля — как классические, так и современные пьесы.

20

Джон Росс (Джей-Ар) Юинг-младший — персонаж американского телесериала «Даллас», шедшего на телевидении очень долго. Роль Джей-Ара исполнял актер Ларри Хэгмэн (1931–2012).

Content

Элис Манро
Тайна, не скрытая никем

Увлечение

Письма

Испанка

Несчастные случаи

Толпаддлские мученики

Настоящая жизнь

Албанская девственница

Тайна, не скрытая никем

Отель Джека Ранда

В глуши

I

II

III

IV

Визит инопланетян

Вандалы

I

II

III

IV

Примечания