Алексей Переяславцев, Михаил Иванов

БОЕВОЙ ОРКЕСТР

Глава 1

Несомненно, во всем случившемся был виноват лично господь бог. Именно его канцелярия устроила сквернейшую погоду (гололед, к которому добавился снег, да еще штормовой ветер), которая вмертвую заклинила аэропорт Новосибирска. Все остальное пошло результатом этого события, случившегося в 2018 году.

Пассажиры, понятное дело, остались в здании. Голос в репродукторе без особой уверенности обещал отправить всех часов этак через восемь. Людям оставалось лишь ждать.

Чуть необычным в этом можно было посчитать поведение одного из пассажиров, уткнувшегося в текст на планшете вместо того, чтобы просто поспать. Да и то сказать — ну, зачитался человек, с кем не бывает. Совершенно не стоит удивляться и тому, что другой пассажир, проходивший мимо рьяного читателя, мимоходом глянул на экран.

— О, альтернативка!

Прозвучало это с уважением, так что первый из упомянутых пассажиров поднял глаза. Перед собой он увидел мужчину лет тридцати пяти, в хорошем пальто, дорогих (хотя и теплых) черных ботинках, при меховой шапке и шарфе. Незнакомец был гладко выбритым брюнетом, судя по бакенбардам. Пожалуй, особых примет у него не было — ну не считать же таковыми нос с заметной горбинкой, густо-черные, словно нарисованные, изломанные брови и необыкновенно внимательные глаза. Голос у незнакомца был низким, так что сидящий даже затруднился его классифицировать: то ли глубокий баритон, то ли бас. Впрочем, тембр вполне можно было назвать бархатным.

Стоит заметить, что поклонник альтернативной истории с планшетом совершенно не был похож на своего неожиданного собеседника. Он был заметно старше (как бы не все шестьдесят), отличался седой бородкой, и одет был менее богато: в сильно поношенную кожаную куртку, а головного убора у него вовсе не было. Пожалуй, что и он не отличался запоминающейся внешностью. Очки ведь не являются особой приметой, верно? Голос у него был выразительным. Такие встречаются у хороших актеров или опытных лекторов.

— Вы правы, альтернативка и есть. Кстати, это место свободно. Присаживайтесь.

— Благодарствуйте.

Обоим было делать совершенно нечего (чтение не в счет), и потому разговор завязался сам собой. И начал его тот, кто был старше (если судить по лицу).

— А вы поклонник этого жанра?

Брюнет расцвел широчайшей улыбкой:

— И даже больше, чем поклонник! Однако, если мне будет позволено оказаться не вполне деликатным: вы, верно, и сами пишете?

— И хотел бы, но чтоб писать альтернативки, самому надо быть историком… в какой-то мере. А я инженер.

— Позвольте не согласиться. По-вашему, Влад Конюшевский — историк? А ведь классик жанра! Опять же Звягинцев — врач ведь, а как писал!

— Врачам сам бог велел. Они и по профессии бумагу марают, а тут еще пример Чехова, Булгакова… да несть числа. Но я имел в виду другое. Убежден, что предмет описания должен быть знаком досконально, а то получится роман из жизни безработного мойщика брильянтов[1].

— Полагаю, историю можно изучить самостоятельно. И классики это делали.

— Ну да, только для достоверности нужно еще и речь, соответствующую месту и времени, изучить и имитировать, также другие реалии. Уж не говорю о литературном даре.

— Помилуйте, для сороковых годов двадцатого века русскую речь вы как-нибудь воспроизведете…

Через несколько минут Мефодий Исаевич, занимавший административную должность (так он представился), полностью вовлек в увлекательную беседу второго пассажира, который ради этого даже захлопнул и отставил в сторону планшет. Кстати, он назвался Алексеем Владимировичем Рославлевым.

— …Да, тема остается интересной для русского читателя, но согласитесь, что она совсем уж истоптана…

— …Вы рассуждаете, как физик-теоретик начала двадцатого века: дескать, в этой науке все уж изучено-переизучено, а потому…

— …стоит подойти с другой стороны, право. Вот, например…

— … Мефодий Исаевич, вы забываете про Поселягина, между тем у него…

— …И не только, также Михайловский…

Обмен мнениями занял, по прикидкам Рославлева, часа два. Под конец же он сказал:

— И все же не согласен с вами. Есть один нетрадиционный подход.

После этого пассажа милейший Мефодий Исаевич на короткое время приумолк. А когда заговорил, то был еще более деликатен, чем до того:

— Коль это не секрет, то очень хотел бы ознакомиться с вашим… э-кхм… проектом. Однако, если вы намерены публиковать…

— Помилуйте, Мефодий Исаевич, и самого проекта нет. Есть замысел, да и тот… Короче, публикация с большой вероятностью не состоится. Но вот идея…

На этот раз паузу выдержал Рославлев.

— ?

— Если коротко: альтернативщики предлагают в массе выиграть Великую Отечественную с меньшими потерями, с большими приобретениями… тут вариантов куча. Я же предлагаю не допустить войну вообще.

Невольный собрат по авианесчастью изобразил улыбку, в которой явно проглядывала снисходительность. По крайней мере, так показалось собеседнику.

— Дорогой Алексей Владимирович, это невозможно. Решительно невозможно. Абсолютно невозможно.

Последовала ответная улыбка, в которой в равных долях присутствовала учтивость наряду с непреклонностью.

— Поясните вашу мысль.

На этот раз собеседник оказался полностью серьезен.

— Вы даже не представляете, какие силы были задействованы ради развязывания этой войны. Да, ваш проект осуществим, но он будет, прошу прощения на резком слове, неправдоподобен. Хочу сказать, попытки такого сорта были, но…

Однако эрудированный поклонник альтернативок проявил упорство.

— Я помню эти литературные примеры. И трудности представляю. И все же есть возможность противодействовать.

— Вы уж извините, но даже Гитлеру такое было не под силу. Сталину — тем более.

— Вы мне льстите. Я ни тот, ни другой. И все же могут найтись средства, — сказано было с любезнейшей улыбкой.

— Я с величайшим удовольствием выслушаю ваши аргументы, если вам будет угодно их представить.

— Охотно. Думаю, что не ошибусь, если выскажу уверенность: вам известно такое слово, как "рояль".

— Известно. А также известно, какой смысл в него вкладывают знатоки альтернативок.

— Тогда мне легко объяснить свою позицию. Надеюсь, вы согласитесь со мной, что вообще альтернативная история без роялей не обходится?

— С радостью соглашусь, если вы выскажете убедительные аргументы в пользу этого тезиса.

Эта реплика была чуть неприятна Рославлеву: он думал, что мысль и так очевидна. Но эмоции были спрятаны, а доказательства, наоборот, представлены:

— Первый из роялей — само по себе появление главного героя. Или он приходит извне (душой или телом, неважно), или же некая историческая личность по совершенно неочевидным причинам начинает себя вести не так, как это было в реальной истории. Согласны?

— Готов допустить, — благодушно кивнул Мефодий Исаевич.

— Второй рояль — личность главного героя. Взять того же Конюшевского: навыки бойца спецназа, к ним же отменная память. Да чего там: даже герой Марка Твена был незаурядным человеком. И таких считать не пересчитать. Я прав?

— Да, их много, — дипломатично согласился собеседник.

— Третий музыкальный инструмент: легкость встраивания в местную жизнь. Конечно, это не относится к вселенцам, те и без того знают все действующие реалии, но и то: выход на самые верха обычно происходит без особых трений.

— И такое бывает.

— С вашего позволения, делаю вывод: вопрос не в наличии роялей — они в любом случае имеются, — но в их количестве и, если мне будет позволено такое выражение, в качестве.

Как-то неожиданно взгляд Мефодия Исаевича стал колючим, хотя фраза в его устах прозвучала нейтрально:

— Эта мысль весьма интересна. Если позволите, вот аналогия из шахматной композиции: многие задачи настолько вычурны с точки зрения реально возможной ситуации на доске, что лично мне неинтересно искать их решение. Не верю в возможность их возникновения в принципе на доске, это неправдоподобно. Так же отношусь и к подобного сорта альтернативкам.

Алексей Владимирович хитренько прищурился:

— Именно в альтернативках, по моему скромному мнению, должно быть, как в хорошей шахматной задаче: рояли надлежит использовать елико возможно минимально, охватывая при этом максимальное количество целей.

Фраза закончилась победной улыбкой.

По всей видимости, Мефодий Исаевич не был настроен на спор. Скорее ответ его прозвучал размышлением вслух:

— Ваша основная идея видится понятной. Поправьте, если я ошибся, но сформулировать ее можно примерно так: сначала ставится цель альтернативки, а после подбираются рояли, без которых она никак не может быть осуществлена. Или, если хотите, оркестр. А теперь пустим в ход дедукцию, то есть перейдем от общего к частному. Вы в своем замысле желаете переиграть историю так, чтобы нападения Германии на СССР не случилось вообще. И теперь вам осталось лишь подобрать инструменты оркестра, без которых такое развитие событий возможно, притом в минимальном количестве и, повторяя ваше выражение, в минимальном качестве. Я прав, Алексей Владимирович?

Рославлев слегка поклонился.

Собеседник продолжил:

— Вы позволите мне начать с самого начала?

— Ну, разумеется.

— В вашей любезности я не сомневался. В таком случае назовите ту дату, с которой вы начинаете ваше воздействие на историю.

— Небольшая поправка: хотел бы начать. Не уверен, повторяю, что это получится. Думаю, что надо бы не позднее первого сентября тридцать девятого года. Крайний срок: первое января сорокового. А самая ранняя дата: 25 ноября 1938 года.

— О, начало Второй Мировой? Это могу понять, а второй наипозднейший срок при чем?

— Перед войной с Финляндией требуется запас по времени. А вот ее избежать нельзя… да и не нужно.

— Хорошо, а как насчет наиболее ранней даты? Что-то не припомню исторического события…

— Это день, когда Берия стал наркомом внутренних дел.

Обаятельнеший Мефодий Исаевич, чуть призадумался, потом выдал:

— С целью подыграть главному герою… пусть будет именно последняя дата. Условие выглядит разумным. C вашего позволения, тезисно перечислю те препятствия, которые вашему герою (и вам, поскольку вы некоторым родом связаны) придется преодолеть.

Еще один ответный поклон.

— Первое и основное: позиция Великобритании и США. В меньшей степени — Франции. Они всеми силами подталкивали Гитлера на Восток. Политические пинки — это еще бы ничего, но были и экономические рычаги. В том числе внутренний: Гитлер сильнейшим образом поднял благосостояние немецкого народа, но опирался при этом не на внутренние ресурсы, а на внешние — сиречь крепко обчистил те страны, кои успел завоевать. Австрия не в счет, понятно. В Европе уже не осталось кого грабить — там и было-то не так много. И не забудьте: частично немецкая промышленность была во владении иностранцев, в первую очередь американцев. Кредиты оттуда же. Примеры нужны?

— Не трудитесь. Это я понимаю.

— Второй фактор — личность самого фюрера. Вы читали его произведения?

— Да, представьте. В переводе, понятно.

— Перевода достаточно. Тогда напомню вам основные положения. У него в голове засело накрепко: Франция есть враг номер один, естественный враг, если позволите такое выражение. И с этим врагом надо справляться в первую очередь, дабы при любом раскладе не получить войну на два фронта. Англия таким врагом не является. Войны с ней нужно всеми силами избегать. Как ни странно, Россия — тоже не враг, она просто объект для завоевания. Эта предельно слабая страна не может быть серьезным противником — вот что писал Гитлер.

— Англия и не могла быть врагом Германии, — втайне Рославлев насладился выражением искреннего недоумения на лице визави. — Германия для Великобритании являлась лишь инструментом и не более того.

В похвалу Мефодию Исаевичу будь сказано: в себя он пришел очень быстро.

— Вы имели в виду известное высказывание лорда Пальмерстона? Так я себе позволю его процитировать со всей возможной точностью: "We have no eternal allies, and we have no perpetual enemies. Our interests are eternal and perpetual, and those interests it is our duty to follow.[2]" Это вы имели в виду?

Про себя Алексей Владимирович отметил не только недюжинную эрудицию собеседника (вряд ли кто из его знакомых мог бы процитировать эту весьма известную фразу на английском), но и безукоризненное оксфордское произношение. Вслух же было сказано:

— Благодарю за напоминание. Да, именно это. Однако обращу ваше внимание на эти ключевые слова: eternal и perpetual. Из них следует, что на энном отрезке времени у Британии могли быть враги. И этим врагом вполне могла числиться Германия, что Черчилль в своих речах неоднократно утверждал.

Находчивый администратор сохранял всю ту же очаровательную любезность:

— Совершенно верно, утверждал. Во всеуслышание. На то он и был премьером. Работа у них такая. На деле же шла "странная война"[3] аж до десятого мая сорокового года. И эту стратегическую паузу Адольф использовал до последней минуты. Польша, Дания, Норвегия — вот результаты. Мало того: французы прозевали серьезную подготовку Германии к вторжению, отчего и поплатились. Но это была их проблема. А вот США только руки потирали. Их военная промышленность набирала такой ход… Но еще больше их и Великобританию радовало совместное уничтожение Польши. Последнее сухопутное препятствие перед полноценным "дранг нах остен" рухнуло, — почему-то цитату на немецком Мефодий Исаевич произнес с нарочито русским выговором. — Вы, надеюсь, не думаете, что Гитлер всерьез рассматривал нападение через территорию Венгрии и Румынии, верно?

— Не думаю. Но вы забыли один субъективный фактор. А эти факторы вообще влияли на выбор Гитлера очень сильно. Перед нападением на Францию очень мало кто не только из немецких политиков — даже из высокопоставленных военных полагал, что оно получится успешным. Очень уж довлел опыт Первой Мировой. Гитлер своей стальной волей продавил это решение — и в конечном счете дело для него окончилось успешно. Директиву о подготовке войны против СССР Гитлер подписал восемнадцатого декабря сорокового года, но разговор об этом начался еще второго июня. Он имел основание полагать СССР слабым противником — ход войны с Финляндией. У Германии были стратегические резоны пристально следить за протеканием боевых действий: никель из Петсамо в первую очередь. Как специалист могу вас уверить, Мефодий Исаевич: почти что незаменимый металл, и не только для брони. Касательно той войны: уж будьте уверены, все ошибки генералов РККА были взяты на карандаш. Чему-чему, а умению анализировать чужие провалы германский Генштаб сам мог поучить кого угодно. Но что, если ход финской войны — повторяю еще раз, ход, а не результат! — был бы иным? И не только это. Объективная информация о силе РККА усилиями адмирала Канариса может и не дойти до Гитлера. В реальной истории это, к слову, произошло. По слухам, он работал на англичан. А как будет, если таковая дойдет?

Всякое благодушие начисто исчезло с лица любителя альтернативной истории. Рославлев мельком подумал, что как руководитель (а он уж точно был не из простых исполнителей) эта личность может быть весьма жесткой.

Молчание продлилось довольно долго.

— Вы, Алексей Владимирович, бросили весьма интересную идею…

Очередной благодарственный поклон.

— …Но… у вас богатый инженерный опыт, не так ли? И вам приходилось решать сложные технические задачи?

— Угадали. У меня несколько изобретений.

— Тогда вы меня поймете. От начальной идеи до ее воплощения в жизнь — сами понимаете, какая дистанция.

— Совершенно с вами согласен. Вот потому и нужен оркестр. Именно оркестр, ибо задача крайне ограничена по времени, а ее успешное решение дает, как мне думается, колоссальный выигрыш. Он стоит симфонической музыки.

— Каким же вы представляете состав этого оркестра?

— Первую скрипку в нем должна сыграть матрицирование.

Короткое молчание. Видимо, начитанный собеседник мысленно перебирал все известные ему источники.

— Было. Намек имелся у Стругацких, а потом его развили. И не только мэтр Звягинцев — если не ошибаюсь, он был первым — но и другие. Например, Александр Юрьевич Романов, "Человек с мешком". Не матрицирование в строгом смысле, но нечто близкое…

Рославлев вскинул ладонь вверх в останавливающем жесте.

— Достаточно, но, как мне кажется, должно быть нечто не вполне в стиле Звягинцева. Человек-матрикатор, работающий сам по себе, без техники. И граничное условие: матрицированию поддается лишь то, что он видел своими глазами.

Ответная реплика заставила еще раз увериться в том, что Мефодий Исаевич — великолепный аналитик.

— Тогда, Алексей Владимирович, сразу же вижу принципиальное ограничение. Если матрицирует человек, а не механизм, то в случае смерти этого человека — конец партии, эта скрипка уходит со сцены и предается за кулисами беззаботному пьянству.

— Еще раз стоп, с вашего позволения. Самолет подадут, как понимаю, через пару часов; этого времени нам не хватит даже для перечисления всех подводных камней. Но я, с вашего позволения, обозначу некоторые следствия из этого основного положения. Первым вижу то, что для главного героя (как понимаете, он и будет матрицировать) потребуется длительная подготовка перед переносом. Он должен собрать коллекцию предметов для копирования. Причем не только оружие или, к примеру, рации. Нужны средства производства таковых, поскольку матрикатор не вечен. Вот вам вторая скрипка оркестра.

Улыбка Мефодия Исаевича содержала обаяние и одобрение в равном (очень большом) количестве.

— Вы очень точны в сравнениях. У вас обширные познания в музыке.

— Ваша оценка незаслуженно высока. Я из музыкальной семьи, но сам такими способностями обделен… Роялем вижу вот что. Как вы и сами знаете, наиважнейшей частью оружия является голова его владельца. Должен признаться: выражение краденое.

— Как же, известно, — тонко улыбнулся собеседник, — Уланов, цикл "Разведчик".

Рославлев еще раз отметил высочайшую эрудицию сидящего рядом товарища по несчастью, а вслух продолжил мысль:

— Вы правы, и отсюда следует: без обученных людей все матрицированное железо абсолютно бесполезно и даже вредно.

— Вредно?

— Вы не ослышались. Взять, к примеру, танк Т-72. По тогдашним временам… ну, сами понимаете, какая это техника, но эти машины бросят, как только у них кончатся горючее или боеприпасы. Или поломка случится. А если наводчики плохо обучены, то и снаряды тоже будут лететь, куда нечистый пошлет…

При этих словах губы Мефодия Исаевича искривила непонятная гримаса.

— …А реальные умения танкистов РККА того времени вы, думаю, и сами представляете. Радио ни танкисты, ни летчики не будут использовать вообще: это запретят. Чтобы оно не отвлекало в бою. Было такое распоряжение. Техника будет захвачена финнами; сами-то они не сильны в ретроинжиниринге, а вот немцы — очень даже. Ко всему этому: снова потери, и снова медленное продвижение, а как раз этого и надо избегать всеми силами. Результат: Германия к началу действий против СССР будет еще сильнее, чем в той истории. И против наших буду сражаться немцы на трофейных танках Т-72. Или, самое меньшее, на их аналогах, намного более продвинутых, чем даже новейшие по тем временам "тройки" и "четверки". Каково?

Вопрос был явно риторическим. Рославлев продолжил:

— Резонный вывод: нужно обучение. Нетрадиционные средства, вроде как передачи готовых знаний в головы… не рояль даже, а орган, но качество обучения при этом… Знать и уметь — не одно и то же.

— Тоже известный тезис. Сварог из соответствующего цикла Бушкова. Помните?

— Как же, читывал. А так как обучение даже армейского корпуса одним человеком — вещь нереальная, то… не уверен, что эта задача вообще имеет решение.

— Я и сам знаю, что эта задача не имеет решения. Но хотел бы знать, как вы ее собираетесь решать. Шутка, как понимаете.

Все это было сказано с очаровательной улыбкой. Рославлев улыбнулся в ответ.

— Струнная часть оркестра этим не исчерпывается. Нужно обучение не только солдат, но и старшего офицерского — или командирского — состава. А тех скорее надо не учить, а переучивать, да при их яростном сопротивлении.

— Почему вы пришли к такой мысли?

— Потому, что абсолютное большинство старшего командного состава — выходцы из Гражданской войны. Нули в технике, отрицательные величины во взаимодействии войск. Между тем и то, и другое искусство в первую очередь надо продемонстрировать иностранным наблюдателям.

— Вы уверены, что таковые будут?

— Абсолютно уверен. Но и это не все.

При этих словах на лице собеседника мелькнуло и в кратчайшее мгновение погасло удивление.

— Да-да, не все. Есть еще возможность. Не рояль, а, скажем, труба с валторной. Флот.

— О, я понял вашу мысль. Нанести удар по Финляндии силами флота. Атака напрямую на Гельсингфорс.

— Вот именно. Подавление береговых батарей ракетами. Броненосцы береговой обороны — туда же. Предварительная разведка минных полей. Их могут и не выставить, но предвидеть такую возможность штаб обязан. В чисто военном смысле вполне выполнимо. Но цели может не достичь.

— Развивайте мысль, прошу вас.

— Извольте. Гитлер — не моряк. Ефрейтор сухопутных войск с соответствующим опытом, напоминаю. Сухопутный удар непреодолимой силы — это он воспримет правильно. Успех СССР в морской операции он припишет скорее разгильдяйству и устарелости финского флота, чем силе советского. То есть при всей успешности операция окажется бессмысленной.

— Положим, у фюрера есть квалифицированные советники. Рёдер, Дёниц… да мало ли их.

— По персоналиям готов сходу возразить. Дёниц — подводник. Отдать ему должное: настоящий командир подводного флота, хотя и ярый нацист. Иначе говоря, во флотских операциях с участим надводных кораблей понимает… ну, не сказать, чтоб очень, хотя в его полное невежество не верю. Рёдер — другое дело, но и то: да, участвовал в бою у Доггер-банки и в Ютландском сражении, но отнюдь не в качестве адмирала. А в дальнейшем у него были больше кабинетные должности. К тому же к сороковому году он подпортил отношения с Гитлером. Так что в данном случае задача флота видится скорее вспомогательной. Хочу также заметить…

Увлеченный альтернативщик цитировал, пересказывал, спорил. И вдруг замечательный разговор прервался.

— Дражайший Алексей Владимирович, нам с вами придется, похоже, отставить наш разговор. Но, если не возражаете, мы его обязательно продолжим. Буду откровенен: ваши доводы поколебали мою убежденность в невозможности этого варианта. Обещаю с вами связаться, когда буду в ваших краях. Вы ведь, судя по выговору, москвич? Я так и думал. Предполагаю, что смогу дать вам полезные советы, и даже нечто большее…

Последние слова были не просто непонятными. В них содержалось что-то, вызывающее тревогу. Но причину этого инженер угадать не мог.

— …Кстати, вот моя визитная карточка.

На ней красовались фамилия Тофилев, а также имя и отчество милейшего собеседника. Разумеется, там номер сотового, электронный адрес. В качестве должности напечатано было лишь два слова: "Руководитель отдела". Это было весьма непривычно. И еще смутно неприятные ассоциации вызывала фамилия.

— К сожалению, не могу ответить тем же на вашу любезность, Мефодий Исаевич. Свои визитки все истратил, а что до сотового, то я не всегда в зоне доступа. Работа такая. Однако…

Алексей Владимирович извлек потертый блокнот, быстро написал на чистом листке свои координаты, вырвал его и вручил обаятельному собеседнику.

— Тогда до связи.

И с широчайшими улыбками эти двое расстались.

Глава 2

Инженер Рославлев совершенно не был уверен, что это знакомство продлится. Но он в любом случае был намерен развить свою идею, даже если ей не было суждено дойти до логического конца, то бишь до публикации. А поскольку основная работа отнимала время, то лишь через месяц идеи обратились вполне осуществимым планом. И надо ж было случиться такому совпадению: в тот самый день на электронную почту свалилось письмо от Мефодия Исаевича. В нем после надлежащих приветствий и напоминания о том самом увлекательном разговоре в аэропорту выражалась надежда, что мысли, которые высказывал тогда Алексей Владимирович, получили должное развитие до той стадии, когда о них можно поговорить. И как раз такой разговор предлагался.

В не особо шикарном, но вполне уютном ресторане эти двое встретились. Московская зимняя погода заставила и одеться по-зимнему, но Мефодий Исаевич был в полном соответствии с уже знакомым стилем: все дорогое, но не броское. Алексей Владимирович также придерживался тенденции: ничего дорогого, но все аккуратное.

Деловой разговор, если его можно так назвать, начался уже после уничтожения первого и второго блюда, как раз перед десертом.

— Алексей Владимирович, я глубоко уважаю вашу изобретательность и потому совершенно уверен, что вы припасли нечто новенькое.

— Вы отчасти правы, Мефодий Исаевич, но именно отчасти. Если позволите, как раз с элементов новизны и начну.

— Весь во внимании.

— Так вот, важным духовым инструментом оркестра — гобой или кларнет, такого примерно уровня — полагаю вот что. У главного героя должно быть время на подготовку. Обычно его не дают.

— Вы правы, его, как правило, нет, но все же знаю исключения. Злотников и Махров, "Дорога к вождю", чтоб не идти далеко. Величко, опять же.

— Но в парадигме, что я тогда изложил, это видится необходимым. Нужный набор матрицируемых предметов, который предстоит подобрать.

— Тогда стоит перейти к этим самим предметам, как вы их изволили назвать. Боевая техника, как полагаю. Оружие. Боеприпасы. Что еще?

— Оптика. Средства связи. Транспортные средства. Запчасти ко всему этому.

— Не могу возразить.

— Информация. Имею в виду обобщенную информацию. Не только книги, но и электронные носители с ними. Средства распечатки, понятно.

— Думаю, это легко, — чуть снисходительно улыбнулся Тофилев.

Ответная улыбка также была слегка покровительственного свойства, то же относилось и к голосу.

— Вот тут вы как раз ошибаетесь. Далеко не все можно достать из Интернета. Взять, к примеру, автомат Калашникова. Конструкция его известна-переизвестна. А как насчет полной технологической карты? Да не просто так, а по цепочке. Широкая публика этого не знает, но металловедам принадлежит порядочная доля заслуг в создании этого замечательного оружия. Даже когда я учился, велись работы по улучшению характеристик металла некоторых деталей этого автомата. Лак для гильз, опять же. Состав и технологию получения найти можно, но сколько времени это займет? Информация по атомному проекту — уж она точно не вся выложена и общедоступна. Думаю, что объемы того, что удастся раздобыть, будут исчисляться терабайтами, если учесть схемы, чертежи, рисунки. Ну как, на виолончель потянет?

— По музыкальной части не осмелюсь с вами спорить, уважаемый Алексей Владимирович.

— То ли еще будет, дражайший Мефодий Исаевич. С вашего любезного разрешения продолжу. Средства производства. И не какие-то там токарные станки, а обрабатывающие центры. То же по части электроники и точной механики. И заметьте: не только ради оружия, но и ширпотреба. Начать с калькуляторов и часов, потом развитие по образу и подобию того, что в реальной истории. Работа с кремнием. Уменьшение размера элементов интегральных схем.

— Осмелюсь предположить, все это есть в открытом доступе. То есть можно снести на твердотельные носители. Не очевидно, но могу допустить. Но вы, помнится, хотели как-то осуществить обучение.

— Верно. Вот какой вариант мне видится: один человек наделяется знаниями, хотя и без опыта. Он будет главным инструктором и матрикатором. Обучению подлежит полк, не более того. По крайней мере, на первых порах. Уставы самые последние. Политруков держать в ежовых рукавицах. Что касается вооружения, боеприпасов и связи — на уровне семидесятых, в самом худшем случае; это обеспечу. И, самое главное: авиация. В первую очередь штурмовые вертолеты. Это для подавления дотов-миллионников[4]. Хотя их можно взять "сталинскими кувалдами"[5] или их аналогами.

— Хорошо, обучение одного — дополнительный инструмент. Барабан, скажем.

— А теперь вся группа духовых. Предметы для матрицирования.

— Поясните, будьте так добры.

В тот момент Алексей Владимирович мог бы поклясться, что Мефодий Исаевич превосходно представляет себе, что имелось в виду.

— Да очень просто. Скажем, танк ИС-1 могу увидеть в Центральном музее Советской Армии — кстати, он там наверняка разукомплектованный. Т-72 — тот, если, не ошибаюсь, имеется в Кубинке, но также в комплектации… догадываетесь, какой. Что скажете о снарядах? Уж не говорю о патронах для ДШК… или там любого другого крупняка? Как насчет ПАРМ — уж тех-то ни в одном музее не сыскать. Короче, все, чем владеет полноценный мотострелковый полк со средствами усиления, а равно и авиаполк. Но к нему также бомберы, которые, впрочем, вряд ли будут использовать.

— Тогда зачем они нужны, если их применение не предполагается?

— Во-первых, в учебных целях. В этом случае лучше бы им базироваться где-то подалее от границы. Во избежание.

— А во-вторых?

— Главная цель существования бомбардировщиков — сделать так, чтобы они не понадобились, — и тут же Рославлев смягчил дерзость ответа. — Они необходимы для демонстрационных полетов. Чтобы лишний раз убедить Гитлера в том, что война с СССР — огромный риск.

— В Монинском музее такие могут найтись.

— И снова вопрос в комплектации. Но еще кое-что я не высказал: медицинское обеспечение.

— Оборудование и лекарства, вы имеете в виду?

— Не только. Возможно, и не столько. Обучение специалистов и налаживание низовой медслужбы в воинских подразделениях. Имею в виду: начинать даже не с санинструкторов, а с рядового состава. Потом санинструкторы, медсестры, фельдшеры… и так далее вплоть до профессоров.

— Вы и тут хотите отметиться лектором? — в голосе Мефодия Фирcовича слышалась добродушнейшая насмешка.

— Нет. Обучение придется проводить по инструкциям. Мне туда соваться не след.

— Тут с вами солидарен. И это все?

— В общих чертах. Но начинать с подготовки самого попаданца. Тот должен потратить кучу времени на изучение тогдашний реалий — как мне кажется, с этого и надо начинать, потом техники, потом на поиски нужной информации тоже нужно время…

Вы весьма убедительно поведали мне ваши пожелания… или, скажу точнее, пожелания вашего героя. Но в них кое-чего не хватает, — в глазах инженера промелькнул то ли интерес, то ли недоумение, но он ничего не сказал. — И я скажу, чего именно: детализации. Полагаю, вы и сами догадались, что я имел в виду.

Глаза Рославлева обратились в щелочки — и отнюдь не в результате улыбки. Судя по всему, он понял не только свежую мысль собеседника, но и кое-что другое, что до поры оставалось за пределами сказанного. Инженер очень медленно и монотонно заговорил:

— Кажется, я догадался, — Голос приобрел сухость. — Если позволите, лучше приведу пример. Допустим, герой закажет самолет… для примера, Миг-19, истребитель. Двадцать первый избыточен, наверное… Что нужно? Самолет как таковой и документация к нему. Запчасти, понятное дело. Топливо, смазочные материалы и боеприпасы. Вся техника для обслуживания и ремонта, также с документацией. Пилотское облачение. Обеспечение наземных служб в части радиосвязи и радиоподдержки навигации. Без спутников, понятно. Служба ВНОС, как ее тогда называли. Радар, это обязательно. И уж точно средства обучения летного состава. Для ускорения процесса хорошо бы симуляторы. А спарка точно необходима. Правда, все это не для одиночного самолета, а для полка. И чем сложнее машина, тем больше для нее надобно. И еще отдельное подразделение для спасения катапультировавшихся летчиков, по какой бы причине это не произошло. Подразделение со всем обеспечением… впрочем, для эвакуации летчика достаточно боевого вертолета, а для обломков самолета уже потребен тяжелый транспортный. Ми-6 или даже Ми-26. И те, и другие будут в составе авиаполка. Вот такого рода детализация. Я не ошибся?

— Нет, — вежливость Тофилева приобрела чуть холодноватый оттенок, — вы не ошиблись.

— То же, — все также монотонно продолжал Рославлев, — относится и к танковому полку, и к мотопехотному. Со спецификой, понятно.

— Согласен с вами.

Собеседник инженера резко сменил тему:

— О, вот и меню десерта. Вы что предпочитаете?

— Я… пожалуй, кофе по-американски и крем-брюле. Хотя к Соединенным Штатам этот кофе имеет самое минимальное отношение. Пробовал я настоящий американский — между нами говоря, сплошь гадость.

— Полностью разделяю ваше мнение. Я предпочту черный кофе без сахара и сыр.

Заказ тут же был сделан.

— Ну, пока нам принесут все эти лакомства, я внесу свой скромный вклад, дорогой Алексей Владимирович.

— Охотно выслушаю.

В одно мгновение Мефодий Исаевич снова обрел присущее ему обаяние. Он положил в рот кусочек какого-то особенного сыра (во всяком случае, сорт не был знаком Рославлеву), вдумчиво прожевал и ответил:

— Вы не вполне уяснили процесс матрицирования второго уровня. Представьте себе гигантский склад — десять футбольных полей под крышей. Возможно, даже не в один этаж. И на этом складе есть все, что только можете пожелать. От танков в сборе до иголок. Вам лишь надо помнить вид предмета, подлежащего матрицированию, или же мысленно перебирать все предметы, пока не найдете нужный. Вы сами и описали предметный состав. На этом складе вещи должны быть каталогизированы, — это слово Тофилев выговорил с каким-то особенным вкусом, — вот танк, вот запчасти к нему, вот горючее, а тут смазочные материалы. И если подготовить такой склад со всем тщанием, то позвольте уверить: нужные предметы можно получить без особо длительных поисков. Учтите еще момент, который существенно облегчит жизнь вашему герою: коль скоро он сматрицировал нечто, то оно — вот, стоит или лежит, а отсюда следует, что последующее матрицирование обойдется вообще без поисков.

Инженер осторожно проломил ложкой золотисто-коричневую корочку крем-брюле, зачерпнул то, что находилось ниже, отведал, кивнул в знак одобрения и начал ответ:

— Ваши соображения вполне здравы, но вы, в свою очередь, упустили важный момент. Нет, скорее процесс. Именно: заполнение этого описанного вами склада. Уточню: понятия не имею, откуда главному герою брать содержимое. Кое-что, понятно, он может помнить наизусть — вычислительная техника, к примеру, отдельные виды оружия и патронов — но это не составляет и сотой доли от потребности.

Улыбка Тофилева, казалось, была исполнена самыми дружескими чувствами. Ни один свидетель этой сцены не сумел бы найти в ней и следа подколки или даже простой снисходительности. Правду сказать, слушать и глядеть было некому. Видеокамеры в зале имелись, но специально уставиться на именно этих клиентов? Да с какой стати? Люди обсуждают сугубо литературные вопросы. Кому это может быть интересно, я спрашиваю?

— Разумеется, Алексей Владимирович, перечисленные вами препятствия существенны, но это не означет, что они непреодолимы. Вы позволите и мне поучаствовать в комплектации вашего оркестра?

— О чем разговор, Мефодий Исаевич? — надо заметить, что ответная улыбка Рославлева почему-то выглядела самую малость натянутой. — Сколько будет вам угодно.

— Представьте себе посещение настоящего большого склада — не обязательно военного! — вашим героем. Он не собирается воровать. Ни-ни! Он всего лишь делает матрицы и заполняет другой склад, свой собственный. А раз он не крадет, то и не должен присутствовать на этом складе… в своем физическом теле. Схема такая: зашел-поглядел-запомнил-ушел. И никаких проблем с охраной.

— Один склад на все-про-все? Это шутка, надо полагать?

— Нет, не шутка. Это всего лишь схема работы. Одним складом дело не ограничится, тут вы правы. И десятка-то не хватит.

— Вижу еще трудности.

— Расскажите.

— На современных складах может не быть того, что герою надо.

Удивление Тофилева кому угодно могло представиться совершенно искренним:

— Помилуйте, да что ж такое вашему персонажу нужно, чего на них нет???

— Ну, самый простой пример: танк Т-34-85 в боевой комплектации. Вы уверены, что такие сохранились вплоть до сегодняшего дня? Да приплюсуйте еще запчасти к ним, да снаряды, да все принадлежности.

— И зачем ему этакое старье, простите на резком слове?

— А вы не догадываетесь? — очень вежливо, даже с оттенком сочувствия поинтересовался инженер. — Но это же просто. Герой захочет организовать производство вооружений на территории тогдашнего СССР. Уж не думаете ли вы, что Т-72 можно воспроизвести в сороковые?

Взгляд Тофилева неожиданно сделался цепким и даже пронзительным. Возможно, причиной такой перемены мог оказаться съеденный к тому моменту десерт. Наверное, Мефодию Исаевичу попался сильнодействующий сыр.

— Вот оно что… — протянул собеседник. — Ну, это не рояль, но на группу ударных потянет. Литавры с цимбалами, не меньше. Те же склады, но в разные времена. Ха, такое возможно. Но мое прежнее условие остается в силе.

— О котором вы?

— Да о том самом. Вы составляете список хотелок вашего героя, — в голосе Тофилева почти незаметно зазвучала ирония, — и через сколько-то времени мы встретимся вновь. И на этой встрече я предложу еще один пребольшой музыкальный инструмент.

— Через сколько-то? Как насчет двух недель? Уж на список, полагаю, этого хватит.

— Я предлагаю три недели. Ведь вы, вероятно, захотите проконсультироваться со знакомыми?

— Да, это вполне возможно. Согласен на три. Я вам пришлю электронное письмо.

— Конечно, но имею еще условие, — при этих словах обаяние собеседника снова дало полный ход. — Сейчас по счету плачу я. И даже не пытайтесь спорить. Уверен, что вы не очень богаты… по сравнению со мной.

— Мне кажется, вы заблуждаетесь относительно толщины моего кошелька, — ощетинился Рославлев.

— Я вполне уверен, что оплата данного обеда вписывается в ваши возможности, — примирительно отвечал Мефодий Исаевич. — Но ведь я могу в кои-то веки проявить щедрость?

В результате ласковая настойчивость одержала победу над скромностью.

Все оставшееся до встречи время Рославлев готовился. Он просматривал горы (электронные, конечно) литературы. Были задействованы знакомые, родственники, свойственники и знакомые знакомых. Список подвергался такому редактежу, что клавиатура чуть не дымилась.

И чем ближе становилась цель, тем больше в будущем авторе будущей альтернативки крепло подспудное ощущение: чего-то он недоучел. Недодумал. Упустил из виду.

Это пагубное состояние духа сделалось настолько заметным, что супруга улучила момент и осторожно поинтересовалась ходом событий. Начинающий литератор рассказал ей почти все (мелкие детали не в счет).

Жена никогда не интересовалась литературой подобного толка, но проницательность и умение анализировать всегда были при ней.

— Ну-ка, подумаем. Какой здесь риск? Первое, что вижу: тебя не опубликуют на бумаге…

Рославлев от души расхохотался.

— Натали, ты даже не представляешь, насколько эта книга далека от публикации.

— Возможно, но я не закончила. Ты ведь собираешься выложить все это на Самиздат? Тут я вижу второй риск: читатели дадут тебе отрицательные оценки.

— Неверно. По Самиздатовским правилам оценка может быть от единицы до десятки[6].

— Хорошо, пусть низкие оценки. Третий риск. Пусть даже ты не тиснешь эту работу на бумаге — есть же возможность поместить на сайте, где платят… как их там… помню Литмир, Литрес…

— Название не имеет большого значения.

— Короче, ты его там поместишь, а они тебе не заплатят. Или даже потребуют денег за это.

— Вот последнее скорее всего, — ответил писатель, который не имел никакого опыта общения с подобными сайтами, но отличался глубоким пессимизмом.

— И, наконец, этот господин, — по какой-то причине Наталья Николаевна выбрала именно такой эпитет, — просто не свяжется с тобой. По каким-то причинам, даже не важно, каким именно. И книга выйдет хуже, чем могла бы.

— Да, такое тоже возможно.

— Тогда скажи, Леша, который из этих рисков ты посчитал бы неприемлемым?

— Хм… пожалуй, только один. Денежные потери при работе с платными сайтами.

— А кто тебя заставляет с ними работать? Уж я тебя знаю, не первый год замужем. Ты пишешь в наибольшей степени для себя, а не для других. Следовательно…

— Все-все, можно не продолжать. Умная ты у меня… ну почти как я.

Жена хихикнула.

— Стараюсь быть на уровне с очень умным мужем.

Это была их старая пикировка.

Очередная встреча с Тофилевым также состоялась в ресторане. Заведение было другим. И обстановка тоже отличалась.

Обаяние почти что испарилось, вместо его в глазах Мефодия Исаевича прописались проницательность и беспощадная внимательность к деталям. Сначала Рославлев подумал, что собеседник похож на серьезного купца на серьезных переговорах, но почти сразу же эта аналогия была отброшена. Вместо нее пришла другая: дипломат или даже разведчик очень высокого уровня. А потом пришла третья и сама тревожная мысль: себя-то начинающий писатель вполне резонно не причислял ни к тем, ни к другим. Вроде Наталья права, риск минимальный… а все же что-то тревожило.

Впрочем, начало беседы протекало абсолютно мирно.

— Как понимаю, вы принесли тот самый список, Алексей Владимирович?

— Да, Мефодий Исаевич. Хотите с ним ознакомиться?

— Именно.

Короткое слово прозвучало скорее, как "Иначе и быть не может".

— Получите.

Тут инженер отметил важную, как ему показалось, деталь: собеседник даже не читал текст. Он охватывал страницу одним взглядом. Об искусстве быстрого чтения Рославлеву было, конечно, известно, и тут перед ним был ярчайший пример. Но по какой-то причине впечатление от этой демонстрации оказалось неприятным.

— Очень хорошо, — тон голоса Тофилева показался собеседнику даже не холодным, а абсолютно бесстрастным, — даже лучше, чем я ожидал.

— Благодарю за комплимент, — Рославлев сделал все усилия, чтобы скопировать интонации визави. Получилось недурно. — Но появились вопросы.

Репликой послужила изящно поднятая левая бровь.

— Возможно ли обратное матрицирование?

Мефодий Исаевич, вероятно, намеревался скрыть изумление, но получилось у него неважно.

— Что вы имеете в виду?

— Ну как же! Вот я матрицирую предмет с того, как вы его назвали, склада, при этом замещаемый объем воздуха уходит обратно на склад, как полагаю. Иначе любая операция матрицирования должна сопровождаться ударным вытеснением соответствующего объема — иначе говоря, взрывом той или иной мощности. И теперь представим себе обратную операцию: вместо предмета я матрицирую воздух. Предмет же уходит…туда, откуда взят воздух.

— О, теперь понимаю. Выглядит логично. И вполне возможно.

— Еще один вопрос. Частичное матрицирование.

На этот раз собеседник проявил сообразительность:

— Понимаю: объектом является не предмет, а часть его. Тут вижу трудности.

Настала очередь Рославлева проявить недопонимание.

— Это какие же?

Отдать должное собеседнику: тот притворился, что ничего не заметил.

— Вот какие. Когда матрикатор берет предмет со склада, то можно автоматизировать — если позволите мне такое выражение — определение границ предмета. А если целью ставится то, что вы назвали частичным матрицированием — тогда только вручную. Медленнее, как понимаете.

— Ну, это еще ничего, согласен. Звучит логично.

— Еще момент: невозможность матрицирования птиц и млекопитающих. Людей в том числе. Уж поверьте: это может оказаться совсем лишним.

— Соглашусь.

— А теперь то, ради чего я, собственно, и пришел. Группа струнных, ударных и духовых. Потянет на камерный оркестр, — последовала более чем многозначительная пауза, в течение которой подозрения Рославлева (до того момента не вполне внятные) сильно прояснились. — Предлагаю вам лично поучаствовать в этом эксперименте.

Подозрения в голове у инженера обратились кристальной уверенностью.

— С большой вероятностью я откажусь от этого предложения. — протянул тот, глядя куда-то за спину собеседнику. Вероятно, из желания не глядеть в глаза. — И уж точно не соглашусь прежде, чем вы ответите на некоторые мои вопросы, Мефодий Исаевич. Если позволите, я и в дальнейшем буду пользоваться этим именем.

— Не возражаю, — возможно, никто в мире не смог догадаться, понял ли тот, кто назвался фамилией Тофилев, намек. — О чем бы вы хотели спросить?

— Начну вот с чего. Каков ваш личный интерес в этом деле?

Что-то человеческое промелькнуло на лице спокойно, даже чересчур спокойно сидящего импозантного брюнета средних лет.

— Я так и думал, что вам удастся удивить меня, только не знал, чем.

Ответом был благодарственный кивок, если таковым можно назвать наклонение головы со смещением, исчисляемым миллиметрами.

— Не уверен, что вы сможете понять, но полагаю, что запомнить в ваших силах. Ведется некая… большая игра, назовем ее так, и я в ней участвую. По ходу ее моя особа оказалась заинтересованной в вашем выигрыше. Вот вам обрисована моя выгода. Во избежание недопонимания: имеется в виду осуществление вашего замысла. А так как без вашего участия осуществить план труднее, хотя и возможно, то я заинтересован также в вашем благополучии. Другими словами, мне нежелательна ваша смерть.

— Другими словами, вы предлагаете роль долгоживущей пешки.

— Отнюдь. Вы не пешка, не конь, не ферзь и даже не король. Роль игрока — вот что это такое, просто более низкого уровня, чем я и равные мне. Свобода вашей воли так ею и останется. Мало того: согласно правилам, никто не будет вмешиваться в вашу игру, в том числе я.

— Маленькое уточнение, если позволите. Что есть окончание моей игры?

— Ваша смерть. Рано или поздно вам предстоит умереть в том мире, Алексей Владимирович. В этот момент вы вернетесь обратно в свой мир в то же самое мгновение, когда вы оттуда ушли. В то же самое тело, какое было.

— Прекрасный бонус, — голос Рославлева не мог обрести цвет, не то он наверняка получился бы зеленым от избытка яда, — я жду перечисления других.

— Что касается других бонусов, то вы их уже знаете. Умение матрицировать, но лишь тех предметов, состав которых мы уже обговорили. Помните мои слова о гигантском складе? Вы сможете забирать любой предмет из него… но только из него. И положить обратно, как я уже говорил. Матрицирование предметов, которые прямо перед вами, я, понятно, не считаю, очевидная вещь.

— Это все необычайно мило, но в чем мой выигрыш? Имею в виду, что я получу после игры, если вообще соглашусь в ней участвовать и выиграю — точнее, помогу выиграть вам. Вы-то окажетесь в плюсе, хотя не представляю себе, в чем он. А я?

Размышления собеседника длились менее секунды.

— По возвращении вам будут переданы способности, которые здесь именуются экстрасенсорными. Вы будете в состоянии лечить людей, себя самого в том числе. Это хорошая награда.

В ответной улыбке любезность найти было трудно, если вообще возможно.

— Лечить могу. И каждый это может. Вопрос лишь в том, поможет ли леченье[7].

— Уж тут придется поверить мне на слово, любезный Алексей Владимирович. До ТАКИХ примитивных уловок я никогда не опускался. Так что вам будут даны незаурядные умения и способности.

— Уточнения не закончились. Правильно ли я понял, что с момента, когда я соглашусь участвовать — если соглашусь! — у меня будет сколько-то времени на ту подготовку, о которой я говорил. Обшаривание складов и тому подобное.

— Примерно так. Но не "сколько-то", а меньше, чем вы предполагаете.

— Меньше? А цифру вы назвать можете?

— По земному времени у вас будет в распоряжении двести пятьдесят один час сорок девять минут. Я вижу по вашему лицу, что вы догадались: такая некруглая величина связана с различным темпом протекания времени здесь и… в другом месте.

— Понимаю. Но я не исчерпал список вопросов. Если верить теории Звягинцева, то любые события в том мире, куда я перенесусь, не оставят следа в моем нынешнем. Я прав?

— Почти правы. У некоторых действующих лиц будут видения или сны из той, другой реальности, но ничего вещественного.

— Тогда объясните вот что: какой мне смысл ввязываться в дела того, другого мира, если мой останется, грубо говоря, при своих? И заметьте: дело сопряжено с риском. Хотя возвращение вы гарантируете, но сам процесс может оказаться не столь уж приятным.

Нависла пауза. Потом Тофилев заговорил. В тот момент Рославлев обрел несокрушимую уверенность: в человеческих языках нет эквивалента, способного описать голос и интонацию существа, сидевшего напротив за столом.

— Ад существует на Земле, Алексей Владимирович. Осознание того, что все могло быть иначе, не будь сделан один-единственный неверный ход — вот он, ад. И со временем перестают быть важными причины того, что ключевое событие не произошло или ход событий двинулся в другом направлении. Ад — это горчайшее сожаление об упущенной возможности, и наихудшее состоит в том, что горечь не смягчается со временем. Но мы отвлеклись. Ваше решение?

— Прежде моего решения — небольшая просьба.

— Вы меня снова удивили, Алексей Владимирович. Рассматривайте мои слова как комплимент… Так что за просьба?

— Мне могут понадобиться деньги. Вы можете организовать их легальный источник?

— Да и нет. Например: вы можете получить тридцать миллионов евро в качестве выигрыша в германской лотерее, но тогда вам не хватит времени на все остальные приготовления. Даже если у вас есть виза, понадобится один день, чтобы добраться до Берлина, и еще три дня до тиража. Мне продолжать? Не надо? Сходная проблема с золотом. Небольшую сумму можно выручить, но, когда речь пойдет о чем-то значимом, много времени уйдет на реализацию и на обеспечение вашей собственной безопасности. Впрочем, решать вам. И еще кое-что, что вам обязательно надо знать. Отсчет времени, если вы согласитесь, пойдет не мгновенно. Причина тому проста: нельзя вам передать способности матрикатора вот этак, мановением руки, — последовал не лишенный изящества жест кистью. — Вы обретете их во сне. Как только проснетесь после этого, тут же отсчет и начнется.

— Да, я согласен, — твердо выговорил Рославлев.

— В таком случае осталось обговорить мелкие детали, а именно…

Глава 3

Утро добрым не бывает, говорите? Бывает. Но не всегда и не для всех, да и степень его доброты варьирует, скажем.

То самое утро для инженера Рославлева началось с незнакомого ощущения. Встав и совершив привычный утренний туалет, он уже за завтраком понял: это седьмое чувство, и описать его нельзя. Зато можно другое.

Мысленно обшарив квартиру, новоявленный матрикатор, как ему показалось, сообразил, на чем надо опробовать благоприобретенные способности. Он достал продолговатую коробочку со своими лекарствами для ежедневного приема — в ней имелось семь отделений, заполнены были шесть.

Пара минут с новыми способностями — и на кухонном столе мгновенно оказались искомая коробочка, но полностью заполненная лекарствами. Выходит, способность имеется.

Предстояло идти дальше. Склад для хранения матриц… а как он может выглядеть?

То, что существо, предоставившее сверхвозможности человеку, обозвало складом, было освещено — или это не был свет? — равномерно и не слишком ярко. Совершеннейшая пустота. Пустые стеллажи разных размеров и пустые пространства между ними не в счет.

Вернувшись "в себя", матрикатор обнаружил, что сидит на все том же стуле в той же кухне. Только лишней коробочки с лекарствами не было. Получилось!

Но оставалось, по мнению Рославлева, еще одно сверхважное и сверхсрочное дело: объясниться с супругой.

— Натуленька, я получил работу. Временную.

— Леша, тебе не по здоровью, — жена, как всегда, зрила в корень. Именно здоровье и вынудило в свое время толкового инженера уйти на пенсию.

— Всего на одиннадцать дней, — возразил супруг, — да и дело по инженерной части.

— Сколько тебе пообещали?

— А вот этого сказать не могу. Что твердо могу заявить: все абсолютно законно. Большую часть работы вообще буду делать из дому. Аванс, возможно, получу, — Это было преувеличением. Аванс обещан не был, но Рославлев уже продумал, как получить его самому. — А теперь мне надо печатать. Принтер займу на час, не меньше.

Эти слова успокоили Наталью Николаевну. Она сама была программистом не из последних. А работа мужа явно оказалась связанной с компьютером.

Это только кажется, что десять суток с лишним — большой срок.

Рославлев научился перемещаться по стране, не вылезая из-за письменного стола. Все больше наполнялся тот самый "склад". На полках появлялись отпечатанные на принтере листы с надписями: "Личные вещи", "Ширпотреб", "Продукты питания" (этот раздел большим не выглядел). В личный раздел пошли не только одежда с обувью, но и целый рядок компьютеров, хотя отдел под названием "Вычислительная техника" существовал и отнюдь не был пуст. И, что могло бы показаться совсем уж неожиданным, в личном разделе оказался рядок предметов, тщательно упакованных в плотную бумагу. По форме никто бы не мог догадаться, что там внутри. Появилось множество разделов с малопонятными надписями вроде "Т-72 и принадлежности" (почему-то в этот отдел попало три грузовика, не считая самого танка), "Производство Si" (в этом разделе было только оборудование, но оно заняло площадь в четыре тысячи квадратных метров), "Станки У" (по меркам середины двадцатого века — впечатляющего размера), "Станки Р" (тут большей частью помещались обрабатывающие центры), "Химмелочь" (по неясной для постороннего причине на полках оказались не пробирки и даже не колбы, а куски труб, фланцы, насосы, манометры, измерители вовсе непонятного назначения, а также хитро изогнутые листы стали и высокие стопки папок). Отдельно красовался немалого размера раздел "Книги".

Но не только ревизия складов с последующим заполнением собственного требовала времени, которого, разумеется, отчаянно не хватало. Скрипя зубами, Рославлев истратил аж целых три часа на заказ и получение неких стальных конструкций, назначения которых посторонний угадать бы не мог. Больше всего они смахивали на скафандры — если только бывают скафандры без рук, без ног.

Еще два часа инженер отдал на посещение тира, где предлагалось (среди прочих услуг) обучение стрельбе.

Инструктора рекомендовали как пистолетчика. Тот имел незапоминающуюся внешность: полностью средний рост, еще того более среднее лицо без особых примет, бесцветный голос, не откладывающиеся в памяти манеры. Единственным незаурядным качеством Павла Юрьевича Кликунова были знания и опыт.

Клиент в его глазах не выглядел богатым и важным. И, похоже, он не имел навыков обращения с пистолетами, если уж решил обращаться к инструктору в таком весьма немолодом возрасте.

— С каким именно пистолетом вы бы хотели тренироваться?

— Как раз этот вопрос я хотел задать. Что вы рекомендуете?

— Я хотел бы знать, какие задачи вы намерены решать, — индифферентно отвечал Кликунов.

К его некоторому удивлению, клиент не стал мямлить, а сформулировал цели достаточно уверенно. Видимо, они планировались заранее:

— Самозащита от троих, максимум, четырех человек на дистанции до пятнадцати метров. Скорее даже меньше. Цена оружия не имеет значения. Надежность существенна.

Инструктор бросил короткий взгляд на кисти "курсанта" — они не выглядели особо сильными, скорее это были руки музыканта. Клиент сумел перехватить этот взгляд.

— Надо примерять, — решил проявить осторожность Кликунов. — Начнем с самого тяжелого. Вот раритет: Стечкин. Если противник стоит кучей — отменное оружие, с его автоматическим огнем.

Седой клиент взял в руку предложенное и хмыкнул.

— Как по мне, тяжеловат. Он ведь даже без магазина, верно? Можно магазин? И того хуже. Да еще полагать противников дураками и неумехами, которые ради моего удобства соберутся в кучу? Я и сам не образец опытности, но до такой дурости… нет, этого о них не скажу.

Инструктор мысленно согласился с клиентом, сам же принялся предлагать другие образцы:

— Старый добрый "макаров". Менее тяжел, и надежность отменная.

— Я бы и согласился, но в части точности боя, как читал, с ним очень тяжело. А еще слыхал, что с "макарычем" можно даже неплохо стрелять, но учиться этому долго. У меня же на это времени нет, к сожалению.

Кликунов про себя отметил, что клиент и вправду что-то такое прочитал. Может быть, даже брал консультации. Все с той же невозмутимостью он продолжил:

— Тогда "грач", он же пистолет Ярыгина. Ствол чуть длиннее макаровского, и опять же восемнадцать патронов.

— Я бы и согласился, но по надежности, если верить отзывам, уступает "макарову": осечки у него бывают.

— Уж если охотиться за надежностью, то лучше старого доброго "люгера" ничего не существует, хотя тяжеловат, да и патронов лишь восемь.

— Вот видите, вы сами перечислили недостатки.

— Очень хорош по надежности "глок семнадцатый", он у нас есть. Но сразу назову его основной недостаток: дорог.

— А примерить можно?

— Сделайте милость. Но предупреждаю об еще одном недостатке: не выносит сильных морозов.

— Как же, читал. Не более минус сорока. Но как специалист в области материаловедения я бы поставил ограничение до двадцати пяти градусов. Склонность пластмасс к образованию микротрещин на холоду никто не отменял.

Конечно же, австрийское изделие было очень легким. Рославлев этому не удивился: перед тем, как идти к инструктору, он как следует обшарил Интернет.

Специалист отметил, что клиент взял пистолет, положив палец не на спуск, а на скобу. Похоже, не полный дилетант.

— Павел Юрьевич, как ваше мнение?

Инструктор чуть подумал.

— Мне кажется, вам по руке.

— Тогда еще вопросы. Выпускается ли травматическая версия этого пистолета?

Кликунов понимающе усмехнулся; это был первый случай проявления эмоции на этом нейтральном лице.

— Заводских моделей нет. А вот переделки существуют.

— И у вас…

— Имеются.

— Правильно ли я понимаю, что навыки стрельбы из боевого и травматика отличаются? Я все же инженер. Вес пули другой — значит, отдача другая. Магазин должен весить меньше, опять же.

Павел Юрьевич почувствовал еще большее уважение к клиенту, но внешне этого никак не проявил.

— Вы правы, отличаются.

— А с ПБС?

И опять Кликунов почувствовал удивление, на этот раз в смеси с глухим раздражение м. Последнее было вызвано явно противоречивыми запросами клиента. Прибор бесшумной стрельбы и травматические патроны ну никак не сочетались. Первое предназначалось для убийства, второе — для выведения из строя. Но и эта эмоция не пробилась наружу.

— Желаете попробовать и с ПБС, как понимаю?

Клиент задумался — совсем немного.

— Да, но потом. А для начала научите разбирать и чистить. Не забывайте, Павел Юрьевич: я совершеннейший дилетант.

Вот к этому заявлению Кликунов отнесся с осторожным недоверием. Не так уж часто его клиенты желали сначала знакомиться с устройством и правилами ухода. И уж точно дилетантизм плохо сочетался со скромностью в самооценке.

— Что до разборки: сначала вынимаете магазин, — таковой в пистолете отсутствовал, но инструктора это ни капельки не смутило, — оттягиваете затвор, вот так, затем…

Клиент выслушал чрезвычайно внимательно.

— Чистим так: вот оружейное масло…

— Одну минуту, Павел Юрьевич. У вас ведь есть инструкция?

— Само собой, есть.

— Можно ее проглядеть? Я лучше запоминаю текст, чем показ; это у меня от профессии.

— Конечно, но только чистыми руками.

Седой инженер тщательно обтер ладони чистой салфеткой, хотя они, пожалуй, не очень в этом нуждались.

По наблюдению Кликунова, клиент читал необыкновенно быстро: одна-две секунды на страницу.

— Благодарю. Тогда продолжим.

Чистку клиент освоил быстро.

— А теперь стрельба…

Мишени устанавливались автоматически. Клиент не выглядел удивленным этим обстоятельством: прогресс, однако. Оба человека надели наушники. Инструктор продемонстрировал стойку.

Клиент взял в руки пистолет, скопировал стойку в меру умения и застыл в ней, даже не глядя на инструктора, что, по мнению того, было хорошим знаком.

Одни за другим грохнули десять резких выстрелов. Некоторые попали в цель.

— Для начинающего неплохо, — похвалил инструктор.

— Ценю вашу вежливость, — отвечал клиент, — но хорошим стрелком мне никогда не стать. Координация у меня природно скверная.

— Но упражняться все же надо, — нравоучительно отвечал Кликунов. — Будете пробовать с травматиком?

— Да, пожалуйста.

Снова загремел пистолет.

На этот раз седой стрелок выразил свое удивление вслух:

— Совершенно другое ощущение. И отдача куда слабее, и ствол вскидывает меньше, да и само оружие легче.

— Да, согласен с вами, а потому упражняться надо и с тем, и с другим. Кстати, я же вам говорил, что руку надо зафиксировать от локтя к кисти, а вы…

Последовала скороговорка:

— Виноват-больше-не-буду, — и уже нормальным голосом, — а как насчет ПБС?

— И это можно.

После отстрела трех патронов инженер отметил про себя, что звук почти не слышен, но тут же вспомнил, что на нем наушники, и спросил:

— А сейчас без наушников можно?

И когда ушли все отпущенные на этот этап десять патронов, клиент решил, что упражнения выполнены.

Видимо, многоопытный инструктор уловил это намерение, ибо скомандовал:

— Вы закончили? Оружие к осмотру! — и ничуть не удивился, когда клиент разложил пистолеты, в каждом выщелкнул магазин, передернул затвор, показывая, что в патроннике ничего нет, и, закончив с последним, ответил почти уставным голосом:

— Курсант упражнения закончил! Разрешите получить замечания.

Кликунов чуть не усмехнулся, услышав, что положенная уставом фамилия опущена курсантом, но замечания неукоснительно сделал — тем более, что основания для таковых имелись.

И тут тренируемый заметно вздрогнул.

— О, вот еще! Если стрелять с бедра — на это поупражняться можно?

— Да, но прежде вопросы. В какой ситуации вы намерены так стрелять?

— Если вдруг внезапно… бывает же такое… то хотел бы выстрелить первым, а нести пистолет вот так, — последовал жест кистью, показывающий, что оружие предполагается нести именно на бедре, даже не в кобуре, — и на боевом взводе. Дистанция — метра три-четыре.

— Должен предупредить: по закону вы не можете носить пистолет с патроном в патроннике, — с отстраненно-холодной вежливостью заметил инструктор.

— Это на территории Российской Федерации нельзя, Павел Юрьевич.

— Тогда другое дело, — инструктор попытался прикинуть, где еще может быть востребованным такое умение, да при перечисленных условиях. Даже при таком солидном возрасте курсанта вариантов оказалось слишком много.

— И потом, я читал, что при стрельбе с бедра главное — стойка.

— Верно, но практическое закрепление навыка стрельбы также нужно. Что ж, начнем?

Кивок.

— Одну минуту. Для стрельбы с бедра нужен легкий спуск, и сейчас я его подрегулирую.

— Вы разрешите поглядеть, Павел Юрьевич?

— Смотрите.

Инструктор частично разобрал пистолет, вынул деталюшку, заменил ее другой, снова собрал пистолет и продолжил объяснения:

— Я сменил коннектор. Станьте сюда… так. Вот мишени. Оружие должно перемещаться… смотрите… локоть прижимаете к бедру… носки смотрят туда, где цель, а прицеливание осуществляется корпусом, а не кистью. А теперь повторите.

Клиент повторил движения настолько неуклюже, что Кликунов невольно выдал свои чувства. Стрелок это заметил.

— Я же вам говорил: координация у меня скверная.

— Так что ж с того? — поспешил исправиться Павел Юрьевич. — Спецназовца из вас не сделать, признаю, но цель может быть другой. В ваших силах стать неплохим пистолетчиком. Повторите еще раз движение… нет, не так… вот теперь носки глядят правильно… хорошо… и еще раз, но чуть побыстрее. Я сказал, ЧУТЬ побыстрее!

Клиент старался. Инструктор подумал, что у него бывали курсанты похуже, и не упустил возможности высказать эту мысль вслух.

— А такого возраста, как я, бывали? — поинтересовался седой.

— Моему учителю было шестьдесят пять, когда мы у него проходили практику. Он и тогда любого из нас обставил бы, да и сейчас… зная его, не рискнул бы выйти против. А теперь повторите, и еще чуть быстрее. А теперь то же самое, но отклоняя корпус. Носки смотрят в цель! Еще раз! Еще!

Старательность одержала верх над плохими способностями.

— Вот видите, — похвалил еще раз Кликунов, — я ведь вам говорил. А теперь то же самое, но со стрельбой. Вот вам магазин. По моему сигналу… э, нет, вы в ту сторону не смотрите. Вон туда надо.

Тренировка продолжилась еще не менее получаса. Инструктор заставил стрелять с разворотом направо и налево. В конце получилось, по мнению клиента, так себе. Втайне Рославлев был очень недоволен тратой времени, но терпел, полагая это необходимым.

— А, да, — вдруг вспомнил в последнюю минуту обучаемый, — кобуру бы надо. Не подскажете ли, где можно приобрести?

— И оружие, и кобуру можно купить у нас. Лицензия имеется.

— Кобура для травматика и для боевой модели, полагаю, одна и та же?

— Разумеется.

— Тогда принесите посмотреть. Да, и плечевую тоже.

К некоторому удивлению Павла Юрьевича, клиент тщательно оглядел все образцы, поцокал языком и… отказался от приобретения. Точно так же он отклонил предложение купить образцы глока. Само собой, он оплатил услуги инструктора по прейскуранту. Наличными, как тот и предполагал.

Потом этот чуть необычный клиент в самых уважительных тонах выразил инструктору благодарность:

— Большое спасибо. Вы даже не представляете, Павел Юрьевич, насколько помогли.

— Отчего же, представляю, — отклонил комплимент инструктор. Это было правдой: по его мнению, клиенту еще предстояли многократные упражнения для того, чтобы научиться стрелять хотя бы на четверку с минусом.

А все три образца пистолета вместе с магазинами и патронами оказались на "складе".

Но существовала еще проблема легализации. В нее входили документы (как минимум паспорт), жилье, одежда, деньги. Все это требовалось в аутентичной форме.

Проще всего дело обстояло с одеждой и обувью. Чуть посложнее дело было с деньгами. Рославлеву очень не хотелось матрицировать денежные купюры, хотя дело было куда как простое. Но выход он все же нашел — в "Торгсине" можно было вполне получить товар за золото, (оно имелось) и сдачу. Конечно, уже после попадания.

Для паспорта следовало раздобыть бланк (таковой найти было можно), спецчернила для заполнения, печати и фотографию. С последним предметом было потруднее, но все же реально.

Но совсем уж тяжко было с жильем. Мысль о гостинице была отброшена сразу же. Съем частного жилья? Можно, но при этом в недельный срок будьте так добры сдать документ в милицию, а рукодельный паспорт, даже исполненный на самом подлинном бланке, серьезной проверки не выдержал бы.

От последней мысли Рославлев вздохнул. Ему до коликов хотелось провернуть уже описанный в литературе вариант съема пустующего жилища у председателя жилтоварищества (предпочтительно у Никанора Ивановича Босого). Только назваться следует не консультантом, а инженером. Чего уж там: красиво, стильно.

Сия коварная и очень краденая мысль не оставляла в покое. В конце концов Рославлев поддался и начал прикидывать решение задачи.

Если рассуждать здраво — что нужно? Минимальное требование: отдельная квартира. Такие в Москве существовали, тут Булгаков был прав. Второе: хозяева должны отсутствовать в течение… ну, не меньше десяти дней. Или же на эту квартиру не должны были выписать ордер. Хотя второе уже менее существенно, надо лишь подготовить запасной вариант. Но существовало очень важное дополнительное требование: чтобы из жилища можно было выбраться не через подъезд. И весьма нежелательно — через черный ход, хотя на самый крайний случай и тот бы пригодился. Поэтому ни в коем случае не особняк — нет, квартира должна существовать в доме, входящем в цепочку зданий с общим чердаком. Конечно, лишь последний этаж, это не обсуждается.

Жить в этой квартире надо незаметной жизнью. Что отсюда следует? Шторы. Плотнейшие. Ни один лучик не должен проходить. Электричеством тоже не пользоваться, ни к чему вопросы с электросчетчиком. Ну, аккумуляторные фонари создадут освещение. Горячая вода… ее можно запасти. И холодную тоже. Еду готовить нельзя — и не потому, что газа нет. Как раз газовая плита в особо продвинутом доме может иметься. Запах от самого процесса готовки — вот что несет потенциальную опасность. Тоже надо будет принять меры.

В целом — да, возможно. Только прежде сматрицировать кое-какие нужные предметы.

Последние дни прошли в лихорадочном метании по разным местам и прямо-таки плюшкинским хватанием всего, что "очень нужно", "нужно", "вроде бы нужно", "наверное, нужно", "может пригодиться" и даже то, что "наверняка не понадобится, хотя мало ли что". При этом Рославлев оптимистически предполагал, что то, что попадало в категорию "без этого никак не обойтись", уже заготовлено.

Но оставалось еще дело, которое сам Рославлев считал абсолютно необходимым, но откладывал. Утром перед отбытием он обратился к жене:

— Натуленок, хочу тебе кое-что показать.

"Кое-что" представляло собой тяжелые, хотя и маленькие предметы — десять штук. Каждый был аккуратно обернут плотной бумагой. Рославлев неторопливо развернул один. Внутри оказался слиток из желтого металла.

— Золото? — ахнула Наталья Николаевна. — Откуда?

— Аванс за ту самую работу. Ну, не совсем аванс: кое-что я для них сделал.

— Они что, в долларах или евро уплатить не могли? Что за работа такая? И когда ты едешь?

— Ехать мне через, — взгляд на часы, — двенадцать минут. Успеваю. Что насчет задания, то могу сказать лишь в самых общих чертах. Там производство, в том числе изделий боевого назначения. Меня заказчик знает, я консультировал когда-то. Тут тоже консультация, но серьезная. Помнишь, я выезжал на аварии? Нечто сходное. Но подробнее рассказать не могу. Обещали полную личную безопасность, вот это точно. Однако сама знаешь: обещания, они такие… этакие бывают. Короче, я настоял на авансе. Реализуй осторожно, посоветуйся с Артемом.

Совет был хорош. Племянник Артем пользовался в семье репутацией человека не только весьма умного, но и удачливого в денежных делах.

— Ты на атомную выезжаешь? Еще Чернобыль?

— К счастью, нет. Честно-честно. Объект не атомный. Ехать должен сегодня с утра.

— Так тебя собрать надо было!

— Уже.

Рославлев слегка пнул ногой черную дорожную сумку малого объема и, предупреждая лишние вопросы, добавил:

— Мне ведь на короткий срок — дня два с половиной. И вот еще угощение для тебя от заказчика.

На кухонный столик со стуком легла стограммовая баночка черной икры.

— Это я получил бесплатно. Вроде как подарок.

Жена бросила острый взгляд сначала на баночку, потом на мужа.

— Я ее приберегу до твоего возвращения.

— Если задержусь, съедай. Она не пастеризованная. Впрочем, задержек быть не должно.

— Хоть скажи, в какие края.

— В пределах Расеи-матушки. В северном направлении, это все, что могу сказать. Ехать считанные часы. Во всяком случае, намного меньше суток.

— Не лезь куда не надо, с твоим сердцем…

— Я все лекарства взял. И буду осторожен.

Супруги расцеловались.

Глава 4

Ехать и вправду было недалеко: парк Сокольники, в прежние времена (да и сейчас) он был излюбленным местом гуляний. Но с утра в пятницу там не должно быть много народу. Сводка погоды в Москве на этот день в Интернете не отыскалась, но в одиннадцать утра там должно было быть немного выше нуля. Зато почти наверняка в это время года там грязища. Даже в двадцать первом веке — и то, а уж в 1938 году подавно.

Именно по таким соображениям была выбрана одежда и обувь: зимняя серая куртка, брюки примерно того же вида, довольно теплая шапка с козырьком (троюродная сестра кепки) и берцы. Наряд для местных был не вполне привычный (и не военный, и не спортивный, и не административный), но пришелец рассчитывал, что сумеет, не привлекая уж очень большого внимания, выбраться на просторы города… а там поглядим.

Рославлев выбрал место у немалой толщины древесного ствола. Он знал это дерево. Это был дуб, которому было суждено дожить до XXI века. Инженер быстро глянул на часы. И негромко произнес ключевую фразу — ту, которой его научил заказчик.

Мгновенно тускло-серая пелена окутала путешественника во времени.

Но расчеты, как это порою бывает, разбились о случайность, предусмотреть которую было невозможно. Едва появившись у ствола уже в тридцать восьмом году, пришелец увидел троих свидетелей. Они вообще были лишними, а уж эти — и совсем ненужными.

Эти граждан никто не причислялил бы к законопослушным. Дело было даже не в одежде и обуви. Имелись другие признаки. Взгляды. Стиль движений. Даже манера носить кепки надвинутыми на самые глаза. На вид им было лет по четырнадцать-пятнадцать.

Неформальным лидером этой троицы был Анатолий по кличке Вьюн. И по возрасту (почти шестнадцать), и по заслугам (за плечами имелась ходка в колонию для несовершеннолетних) он имел наибольшее право на главенство. Кликуху он получил за умение выходить из неблагоприятных ситуаций. Этому способствовал как небольшой рост, так и быстрота в движениях.

Заместителем (он же второй в иерархии, он же вечный завистник) был Василий по прозвищу Канал. Кличка была и редкая, и неблагозвучная, отчего являлась предметом неиссякаемых моральных терзаний ее владельца. Получил он ее за чрезмерное использование глагола "канать". От этой привычки Канал избавился, но прозвище уже прилепилось.

Младшим в чине был Димон. Клички у него вообще не было, если не считать обращений типа "эй ты, сявка". Общее мнение старших об этом индивиде было скорее положительным. В армии или во флоте старшина причислил бы его к "молодым, но старательным" — и по справедливости, поскольку Димон и вправду старался. У него даже было при себе оружие: заточка, сделанная из напильника. Изделие было не из престижных, но Димон уже поставил себе цель приобрести настоящую финку и прилагал большой труд к достижению этой сияющей высоты.

— Гля, робя, фраер, — удивился главный. Он заметил потенциальную добычу первым, как и положено самому умелому и удачливому. — Дед, одежу-то сымай, не то попорчу.

С этими словами в левой руке Вьюна появилась его гордость: нож-выкидуха. У Канала вооружение представляло собой неплохую на вид копию финского ножа — если не считать того, что сделано это было из обломка полотна ленточной пилы. Впрочем, сам владелец не знал этого по недостатку образования.

Младший в чине достал заточку и сделал попытку напугать жертву. С этой целью он растянул губы в усмешке и произнес страшным голосом:

— Ы!

Седой человек вел себя совершенно не по правилам. Он ничуть не испугался, только на мгновение задумался. Дальше пугаться пришлось уже этой троице.

Лезвие выкидухи исчезло, как будто его не было. Через мгновение оно оказалось на земле. Таинственным образом оказались обрубленными и самоделка Канала, и заточка Димона. Но это было бы еще полбеды. В совершенно пустой руке дедушки вдруг оказался серый пистолет.

— Лечь животом на землю! Руки на затылок! Ноги расставить! Рот раскрыть!

Реакция этих троих оказалась совершенно различной.

Вьюн положился на чутье, которое его неоднократно выручало раньше, а сейчас заходилось в визге: "Этот седой опасен до последней степени!". И потому он, падая на землю, одновременно зачастил со скоростью, сделавшей бы честь пулемету ШКАС[8]:

— Дяденькапожалейсиротумыпошутитьхотелиотпустибольшенебудем…

Все эти звуки сопровождались чистосердечными слезами.

Канал добросовестно лег, принял нужную позу и наивно спросил:

— А рот зачем открыть?

Димон из всех троих отличался наибольшим умом и сообразительностью. Эти качества и позволили сделать леденящий душу вывод: незнакомец — иностранный шпион. Тот не замедлил подтвердить догадку.

— Говорить только с моего разрешения.

Канал положил уместным не настаивать на ответе на свой вопрос. А Димон, разумеется, сообразил, в чем дело. В шуме проходящей неподалеку железной дороги выстрелы никто не услышит, а кричать все равно нельзя, поскольку этот страшный пристрелит в один миг.

Но многоопытный (поскольку седой) шпион на этом не успокоился.

— Ты! — и ствол качнулся в сторону Анатолия. — Отползай в свободную сторону на один метр.

Дима преисполнился убеждением, что Вьюну настал последний час. Потом он подумал, что следующим будет Канал, а после настанет и его черед. Эта логическая последовательность вызвала нестерпимый ужас. Но ожидание не оправдалось.

— А теперь вынуть все из карманов и положить перед собой. Я сказал: ВСЕ! И заначку тоже. И остаток ножа.

Лидер подумал, что плохо спрятал заначку — а она составляла целых шесть рублей. Выкладывая свои запасы, он еще подумал и решил, что дед явно опытный и уж точно не фраер. А если… может быть… он из деловых? Вот это беда не из малых. Нет, что такому делать в Сокольниках. Да и говорит он не так.

Пока Вьюн пробовал свои силы в анализе, подвинулся уже Вася, послушно выложил все свои невеликие ресурсы и с неохотой констатировал:

— Больше ничего нет.

— Я же сказал: разговаривать лишь с моего разрешения.

Слова вроде были произнесены мягко, но у Канала сразу же проявилась молчаливость.

У Димы было время еще подумать. И сметливость его не покинула. Шпион наверняка охотился за документами. Но к счастью, таковых не было ни у одного. Потому что если бы нашелся, к примеру, старый читательский билет (когда-то возможная жертва чужестранца была записана в библиотеку, хотя пользовался ею Димон крайне мало), то его владельцу тут же и настал бы безвременный конец. Ведь имя-то на билете указано! А денег у Димона имелось ровно десять копеек. Заточку было жалко, но кусок, что от нее остался, уже нельзя было использовать ни для чего путного. Зато имелся шанс выкрутиться.

Димон скосил глаза на подельников. Перед ними не было ни единой бумажки, которую можно было бы счесть документом. И, видимо, шпион принял это во внимание.

— Разрешаю подняться. Здесь больше не показывайтесь. А то ведь и со мной можете повстречаться. А теперь идите туда, откуда пришли. Бегом!

Повторения не потребовалось. Но уже в Марьиной роще, из которой кривые дорожки и привели эту тройку в парк Сокольники, пути вернувшихся в родные места разошлись. Дима не знал, куда двинулись двое старших, но сам он твердым шагом направился в отделение милиции.

— Добрый день, — приветствовал он стоявшего у дверей милиционера. — К дежурному бы мне.

— Вон он. Товарищ Васильев, к тебе.

Дежурный оказался сержантом: в тот момент никого старше званием в отделении не было.

— Что у вас, гражданин?

Назвать посетителя "товарищем пионером" сержант не мог, хотя по возрасту тот и подходил: отсутствовал галстук.

— Заявление. Протокол надо писать, — отвечал малец. — Шпиона мы видели. Иностранного.

Дежурный был спокоен, как будто подобные сведения поступали в отделение ежедневно и ежечасно. Порядок действий сержанта был с очевидностью отточен немалым опытом. Он достал бумагу, вынул ручку, воткнул ее в видвшие лучшие времена чернильницу и принялся задавать вопросы и записывать.

— Для начала: ваше име-отчество-фамилия.

— Дима. Киреев.

После некоторого размышления подросток уточнил:

— Дмитрий Николаич Киреев.

— Место жительства?

Визитер назвал адрес.

— Сколько вам лет?

— Двенадцать, но скоро тринадцать.

— Кто эти "мы", видевшие шпиона?

— Ну, ребята, живут неподалеку, только не знаю, где.

— А зовут их как?

— Толик и Василь. Но фамилий не знаю.

Это было правдой.

— И где вы видели шпиона?

— В парке Сокольники.

— В какой его части?

— Ну, не знаю. Лес там, густой. А дорог нету.

— Когда вы его встретили?

— Ну только что. Час назад.

Настала очередь для важных вопросов.

— Почему вы решили, что он шпион?

— Так видно! Одежа не наша. И кепка тоже чужая. И ботинки. А еще он наган достал.

Последовал целый ряд вопросов с целью получить описание шпиона. Юный помощник органов был старателен:

— Сам он седой дед. С бородой. Куртка у него такая серая и толстая, но фасон не наш. Кепка, которой я ни в жисть не видывал. С такой вот полосой вокруг головы, — слово "околыш" было незнакомо Диме, — и с этаким мехом. А ботинки черные и со шнурками, высокие, прям сапоги. Ни разу таких не видел. И подошва очень толстая, вот такая.

Тут пошли вопросы неожиданного свойства.

— Кепка с мехом, говорите? А мех какой?

— Так откуда мне знать, с какого зверя?

— Опишите мех. Короткий, длинный?

— А вот такой, — последовал жест пальцами.

— Цвет?

— Тож серый, но другой. Чуть-чуть с желтым.

— Мех колечками, волнистый, прямой?

— Не, не колечками. Такой… как у зайца, вот! Но не такой густой.

Сержант понял, что большего он в описании одежды не добьется.

— Вы сказали, он достал наган. Когда именно?

Дима почувствовал, что вступает на зыбкую почву, и постарался себя обезопасить.

— Мы так шли, а он вышел из-за дерева, и я сразу подумал, что подозрительный, и достал ножик…

— А где этот ножик? — заинтересованно спросил Васильев.

— Так щас и расскажу, он увидел ножики, значит…

— То есть у всех вас были при себе ножики, значит?

— Ну перочинные, маленькие. А тут он ка-а-ак отрубит лезвия!

— Чем рубил? Шашкой?

— Да нет! Он лишь глянул, и лезвия отвалились. И тут он выхватил наган…

Сержант сделал последнюю попытку добиться чего-то правдоподобного:

— Из чего выхватил? Из кобуры?

— Да нет, кобуры на нем не было.

— Так из-за пазухи?

— Нет же! Руки у него были на виду. Ничего в них не было — и тут р-р-раз! И наган в руке. Из рукава, должно быть.

— Ну, а потом?

— Потом велел лечь на землю. И достать все, что было в карманах. И забрал. Только ни у кого из нас документов не было.

Последняя фраза вызвала наибольшее доверие со стороны дежурного.

— А потом велел убираться оттеда. И все. Мы побежали, а его больше не видели.

— Так он, выходит, не стрелял?

— Не. Может, побоялся, что услышат.

— Что ж, все ясно, — подбил итоги сержант Васильев. — Вот тут, снизу напишите: "С моих слов записано верно". И свое имя.

Бдительный гражданин СССР изобразил надпись: "с маих слов записоно верна" — и расписался.

Уже после ухода добровольного помощника в отделение прибыл старшина, бывший до этого на задании.

— Глянь, Филатыч, на документик, — с широкой ухмылкой встретил его дежурный.

— Ну, тут вижу одну явную ошибку со стороны свидетеля, — авторитетно заметил опытный коллега дежурного.

— И только одну? — иронически сощурился Васильев. Но Филатыч не обратил внимания на подколку.

— Не наган это был.

Сержант все еще был настроен на иронию.

— И как же я сам не догадался, что наган в рукаве не спрячешь!

— Так ведь малолетка. Он оружие разве что в кино видел. Для него все, что в одной руке и стреляет — и есть наган.

— Ты хочешь сказать…

— …Точнешеньки. ТК[9], возможно. Вот его можно с большим трудом спрятать в рукаве. Хотя, правду сказать, эти слова насчет разрубленных силой взгляда ножей…

— Гипнотизер?

— И немалой силы, раз сразу с троими. И еще не уверен, что тот пистолет и вправду был.

— Ну, а делать-то что, Филатыч?

Это был если не крик души, то нечто к тому близкое.

— Да ничего! Шпильману передать и забыть. Наш не дурак, он такое наверх не направит. Как именно не направит — не твоя и не моя забота. Но сумеет.

Кто что ни говори, но рецепт "пусть у начальства голова болит" был и есть универсален.

Разумеется, об этом разговоре Рославлев мог догадаться. Больше того, не исключал. Но также с большой вероятностью предполагалось, что сообщение с элементами чертовщины далеко не пойдет.

Вот почему он самым тщательным образом собрал деньги (уж они лишними не будут) и то, что осталось от "оружия". По правде сказать, останки можно было бросить, если бы не одно обстоятельство. Место среза частичной матрикацией выглядело, как будто его тщательнейшим образом полировали. Такое могло вызвать совершенно ненужные вопросы.

Хорошо зная Сокольники, инженер пошел напрямую к забору. Разумеется, упражнения по перелезанию не предполагались. У самой границы почва оказалась посуше, и пришелец резво переоделся и переобулся. Теперь вместо непонятного гражданина в неочевидном и явно враждебном наряде появился солидный седовласый товарищ в хорошем костюме и прекрасном пальто. На голове у него была недешевая шляпа. Вид был вполне себе ответственный и даже, возможно, партийный. Внушающий уважение прохожий оглянулся. Никого вокруг.

Одна секция забора вдруг исчезла, человек шагнул за пределы парка — и секция вдруг вернулась на место. Присмотревшись, можно было увидеть разрезы в виде тонких линий, но инженер не понадеялся на самотек. В материале забора (дерево, как легко понять) вдруг появились дырочки, сквозь которые прохожий пропустил толстые железные скобы. Теперь обвалить секцию было бы затруднительно.

От этого места до центрального входа в парк было совсем недалеко — не более пятнадцати минут по сравнительно приличной дороге. А до станции метро "Сокольники" — двадцать.

В руке у товарища появился портфель. Такая ноша придает еще большую солидность обладателю. Правда, кожаное вместилище было пустым, но кто ж обратит внимание на такие мелочи?

Вагоны метро были непривычного цвета (коричневые снизу и оливковые сверху), но запахи были насквозь знакомыми. Инженер почувствовал себя почти дома.

— Садитесь, дедушка, — вдруг прозвучало из-за плеча.

Ясноглазая девушка в ярко-красном платке и скромном синем пальтишке уступила место человеку в возрасте. И это было нормальным.

— Спасибо, — улыбнулся в ответ инженер.

Вышел он на "Смоленской". Целью был Смоленский универмаг, бывший Торгсин.

Лишь мельком глянув, Рославлев пришел к выводу: прав был классик, ох, как прав! Прекрасный магазин! Очень, очень хороший магазин!

Разумеется, это относилось в первую очередь к богатству ассортимента. Да и оформление выглядело… не по-советски. Правда, не было знаков и вывесок типа: "Скупка золота и драгоценных камней", но это не пугало. По деловой логике это место находилось в дальнем углу за дверью.

Скупку проводили сразу несколько граждан весьма солидного и достойного вида. Удивительно, но и очереди перед каждым окошком были весьма скромны: человека два-три.

— Что у вас? — со скучающей миной поинтересовался оценщик. По наблюдению Рославлева, это был армянин, хотя никакого акцента не слышалось.

— Вот, — седой клиент вдвинул в окошко небольшой предмет, завернутый в бумагу (разумеется, пришелец отнюдь не жаждал оставить свои отпечатки пальцев на содержимом свертка).

Оценщик имел большой опыт. Он сразу углядел, что это золото; можно было и не утруждаться доставанием пробирного камня. Но правила этого требовали. Так и есть, девятьсот восемьдесят седьмая проба. Слиток весил не меньше трех килограммов и обладал очень немалой ценностью.

Оценщик решился. Эту комбинацию он уже проворачивал неоднократно. Милиционер, стоявший у входа, был в доле. С кем, в свою очередь, делился представитель органов, армянин не знал, но дело ни разу не срывалось.

Из окошка прозвучал заданный самым суровым голосом вопрос:

— Откуда этот предмет, гражданин?

Слиток тут же был отодвинут далеко в сторону. Инженер глянул на оценщика.

Последовал ответ, который нельзя было ожидать даже в страшном сне.

— У вас большая недостача, милейший. Тот ящик, куда вы кладете сданные драгоценности, пропал. Вы его присвоили.

Обвинение было настолько диким, что оценщик машинально глянул вниз перед собой. Ящик исчез. Совершенно автоматически служитель магазина провел рукой в том месте, где ящик только что был. Рука нащупала пустоту.

— Вызывайте милицию, мой дорогой, — негромко, но очень веско промолвил седой. — Она у меня ничего не найдет — так же, как и у вас. А вот последствия будут разными.

— Э… а… — От потрясения у оценщика начисто пропал голос, который, впрочем, и не понадобился. Гражданин, сдававший слиток, принялся выдавать четкие указания:

— Вы сейчас по всем правилам оформите этот слиток. И выдадите мне червонцы в полном объеме. После этого я уйду, а вы забудете о моем существовании. Тогда ящик вернется.

Великосветские романы описывают поведение, подобное тому, что продемонстрировал оценщик, словами: "двигался, как сомнабула". Не верьте! Авторы этих романов бессовестно лгут читателям — во всяком случае, в этом вопросе. Как раз сомнабулы, они же лунатики, движутся с отменной координацией — потому и не падают, гуляя по крышам и карнизам. А пальцы приемщика двигались, не очень-то подчиняясь воле хозяина.

— Ну вот видите, все прошло хорошо, — ласково проговорил седой, сгребая порядочную кучку денег в пачку и помещая пачку в портфель.

И с теми же интонациями добрейшего дедушки добавил:

— Нет, этого делать не надо. Нет, это тоже не поможет. Как вас зовут? Армен? Стесутюн, Армен-джан[10].

И только когда человек уже выходил, до приемщика дошло. Ну, конечно, это был сильнейший гипнотизер! Он просто навел мысль, что ящика нет. Опасен? Безусловно! Забыть его? Да никоим образом! Наоборот, запомнить накрепко — хотя бы уж затем, чтобы всеми силами избечь повторного знакомства.

А человек, сдавший слиток, без особой спешки прошелся вдоль прилавков, выбрал две единицы рыбной продукции — копченого леща дивно-бронзового цвета и осетровый балык. Потом добросовестно расплатился и пошел к выходу.

Целью его был дом номер семнадцать по Петровке. Он очень подходил для намеченного. Собственно, это был даже не дом, а целый лабиринт домов с общим чердаком. Местные пацаны пользовались этим неофициальным путем для проникновения на Красную площадь, когда там бывали парады.

Зайдя в этот лабиринт, седой человек провел глазами по окнам. Его заинтересовали окна на последнем этаже строения шесть. И неудивительно: благодаря расположению зданий увидеть то, что делалось за этими окнами, было крайне трудно. Очень уж они отсвечивали, а отойти подальше узкий двор не позволял.

Солидный седой товарищ с портфелем зашел в подъезд, поднялся на последний этаж, поглядывая на двери. На четырех из них красовались сургучные печати. Двери той квартиры, которая пришлась по душе седому, также была опечатана; мало того, она была заперта снаружи на висячий замок, а сама печать висела на веревочке, продетой сквозь петли замка.

Это двойное свидетельство того, что квартира не занята, явно удовлетворило хорошо одетого товарища. Он еще раз глянул на замок и решительно пошел на выход. Ему предстояла беседа с председателем жилтоварищества.

Искомого председателя звали Никанор Иванович. Был он человеком, облеченным немалой властью (в пределах жилтоварищества), а потому весьма грубым, раздражительным и даже злонравным. Что делать, так почему-то выходит: эти достойные сожаления качества появляются сами собой в довесок к служебным полномочиям.

Посетитель уже с самого начала вызвал неприятные чувства. Он не просил, не заискивал, не лебезил. А наличие шляпы и очков ничуть его не оправдывало.

— Добрый день, Никанор Иванович, — посетитель, правда, снял шляпу, но вошел неподобающе уверенным и быстрым шагом, что, по мнению председателя, делало этого типа еще менее приятным. — Ваша фамилия Босой?

Вопрос был настолько неожиданным, что председатель машинально ответил:

— Нет, Сапожников, — и тут же, устыдясь собственной слабости, грозно возгласил, — свободной жилплощади нет и не будет.

— Что нет — это совершенно верно, — с беспримерной наглостью отвечал вошедший, — а насчет "не будет" вы заблуждаетесь. Желаю вселиться в квартиру номер пятнадцать, строение шесть. Когда получу ордер.

То, что слово "если" не прозвучало, лишний раз доказывало ни на чем не основанную самоуверенность пришельца.

— Квартира заперта и опечатана, — со злорадством оскалился Никанор Иванович, ибо подобную возможность поставить посетителя на место упускать не захотел. — Осмотреть невозможно.

— А мне это и не нужно. Три комнаты?

Этот вполне невинный вопрос дал толчок сообразительности председателя. Он вспомнил сегодняшний номер "Правды". Было сообщение: новый нарком НКВД, какой-то кавказец… Вот оно! Наверняка этот седой назначен там на должность — и, судя по всему, немалую. По этой причине ответ прозвучал в некоторой степени вежливо:

— Нет, четыре. Одну пополам разделили, перегородкой…

— Не имеет значения. Думаю, я здесь еще появлюсь в ближайшие дни… если, конечно, мне не предложат что-то получше. Всего хорошего, Никанор Иванович.

— До свидания… товарищ…

— Инженер.

Робкая попытка узнать имя была проигнорирована. Все тем же решительным, но лишенным спешки шагом неизвестный вышел и скрылся в закоулках лабиринта номер семнадцать по Петровке. Ему предстояла еще работа.

Первая цель была достигнута. Гражданин Сапожников запомнил лицо, и у него не возникнут вопросы при следующей встрече, если таковая состоится.

Глава 5

Любовь к правде требует отметить: странные вещи творятся на свете, уважаемые читатели!

Никто из обитателей дома не приоткрыл дверь, чтобы в узенькую щелочку глянуть на того, кто поднимался по лестнице. Возможно, любопытство жильцов скоропостижно скончалось. Или, что тоже бывает, могучая сила осторожности благоразумно велела не предпринимать действий, направленных на лицезрение этого явно нового в доме человека. Или же вмешались некие силы, о которых к ночи говорить не стоит, ибо материализм их существования не допускает.

Мы готовы даже предположить, что сыграли роль как смазанные дверные петли (на них прыснули из яркой цветной баночки), так и толстые каучуковые подошвы заграничных ботинок. И в результате шаги по лестнице просто никто не услышал.

Как бы то ни было, чужак добрался незамеченным до шестого этажа. Дальнейшее можно было описать политически правильным словом "фокусы" или старорежимным "чертовщина".

Человек боросил пристальный взгляд на висячий замок и печать. Оба предмета тут же исчезли. Второй фокус (если такое название можно применить) вряд ли кто мог заметить, но мы-то с вами знаем, что исчез также накладной французский замок, располагавшийся с внутренней стороны двери. Пришелец снова достал таинственную баночку из ничего, пшикнул на петли (хотя те, вполне возможно, и не намеревались скрипеть), отворил дверь и вошел в прихожую.

Но потом любопытный из, скажем, шестнадцатой квартиры (допустим на секунду, что такой индивид мог существовать в жилище, которое также было заперто и опечатано), увидел бы нечто столь же удивительное. Висячий замок и печать возникли из воздуха и повисли на петлях, как будто никуда не исчезали. Заглянуть внутрь квартиры этот любопытный, понятно, не мог, и по сей причине появление на своем законном месте французского замка осталось не замеченным никем, исключая пришельца.

Квартира, как и следовало ожидать, была почти пустой. Не считать же, в самом деле, деревянные кронштейны с длинными палками для крепления штор? Рославлев оглядел все комнаты, покачал головой, глянув на подоконники (на них скопился изрядный слой пыли), и стал намечать план действий.

Первым пунктом в плане значилось обеспечение собственной безопасности. Правда, действия, предпринятые для этого, могли бы показаться необычными.

Инженер достал рулетку, отмерил одному ему ведомое расстояние от стены в столовой (именно так он мысленно назвал комнату, на паркете которой до сих пор были видны не сведенные полностью жирные пятна), потом достал из ниоткуда высокую стремянку, установил ее, поднялся и глянул на потолок. Не сразу, а секунд через пятнадцать в нем образовалась дыра овальной формы. Даже человек более мощного телосложения, чем Алексей Владимирович, мог бы без труда в нее пролезть. Инженер поднялся еще на пару ступенек, так, что его голова скрылась из виду. Из дыры послышалось удовлетворенное хмыкание. Расчет оказался точным. Дыра на чердак прошла аккурат между несущими балками. И представляла она собой не цилиндр, как этого мог ожидать неопытный зритель, а усеченный конус. Инженер довольно быстро поднялся и скрылся на чердаке. Видимость сквозь маленькие и сильно грязные окошки была скверной, но это ни капельки не смутило исследователя нежилых помещений. Он довольно увернно определил направление и двинулся по нему.

Путь не составил и сотни метров. В полу отыскался люк. Разумеется, с обратной стороны на нем также имелся висячий замок, но такое незначительное препятствие вряд ли могло остановить уже набравшего опыт Рославлева. Он привычным делом удалил замок и опрыскал петли. Получилось не столь хорошо, как раньше: скрип был отчетливо слышен. Пришлось прыснуть еще раз, а потом подождать. На этот раз петли отреагировали правильно.

Рославлев спустился по железной лесенке с чердака, поставил замок на место, с трудом удержался, чтобы не чихнуть (на чердаке было очень пыльно), и без спешки спустился вниз.

Расчет снова оказался верным. Подъезд, через который инженер вышел во двор, принадлежал уже другому строению, и от него нельзя было наблюдать тот подъезд, через который Алексей Владимирович попал в пятнадцатую квартиру. Путь для побега был намечен, и осталось лишь надеяться, что он не пригодится.

Инженер ушел, и тут произошла некая случайность, не предусмотренная хитрыми планами. В подъезд, из которого вышел наш герой, вошел проживавший там гражданин Тимофей Кислотеев. Поднявшись до своей квартиры, он учуял странный запах. Почти сразу же пришла догадка: веретенное масло. Судя по интенсивности, кто-то его разлил. Но тут гадать было незачем: сделать это могла только соседка Аннушка. Правда, лужу масла обнаружить не удалось. Отсюда следовало, что неосторожная женщина ее подтерла, хотя подобная аккуратность была ей обычно не свойственна. Осталось также неясным, зачем бы ей понадобился столь необычный продукт. Впрочем, эта особа вполне могла подлить эту гадость соседям в сковородки. И многое повидавший в жизни Тимофей положил себе следить за своей собственной посудой и никому не говорить о своем наблюдении, ибо безопасность еды граждан есть дело только самих граждан.

Через семь минут инженер уже находился в своем временном жилище. В части безопасности осталась сущая мелочь: повесить темные сплошные шторы. Это и было сделано. Рославлев даже не дал себе труда проверить, насколько окна отсвечивают, ибо хорошо знал физику.

Усталость все же накопилась, но как раз отдых все еще казался преждевременным: надо было озаботиться душем и ранним ужином (или поздним обедом). Первое было устроено установкой стремянки и емкости с горячей водой на ней. Разумеется, все было взято со "склада". Горячая вода попала туда именно в таком виде. В емкости был предусмотрен краник снизу, резиновый шланг и душ на его конце. Рославлев с удовольствием вымылся, а потом наступила очередь трапезы, как ее ни называть.

Сказать, что инженер занялся готовкой, значило бы сильно преувеличить. То, что было сделано, даже нельзя было назвать разогревом (газовой плитой Рославлев твердо решил не пользоваться). Он просто достал со "склада" тарелки с горячей едой, а равно кружку с хорошо заваренным чаем.

Но оставалось еще одно вечернее дело.

Узнав у первого встречного, где ближайшее отделение милиции, хорошо одетый седой товарищ именно туда и направился.

— Добрый вечер. Где тут паспортный стол?

— Закрыт он. Приходите завтра, — нелюбезно ответил дежурный лейтенант.

— Мне только рабочие часы записать, — самым примирительным тоном отвечал проситель и в доказательство своих слов достал хорошо выглядящую записную книжку.

— По коридору налево, сами увидите.

Конечно, любому посетителю паспортного стола просто необходимо знать часы, когда он открыт. Но Рославлев имел и другие цели. Стоя у двери и записывая очень аккуратным почерком: "Понедельник — с 12–00 до 17–00…", он одновременно пытался мысленно нащупать предметы внутри. Ничего не получилось. Видимо, рабочий стол паспортистки был достаточно далеко.

— Значит, способности матрикатора имеют ограничение по дальности, — подумал посетитель. — Придется наведаться завтра.

Перед тем, как лечь, Рославлев все же достал со склада тряпку и протер пыль. Неровен час, придется чихнуть — а соседи могут услышать.

Спалось в новом жилище на удивление хорошо. С утра пришлось после завтрака потратить немного времени (не более четверти часа) на то, чтобы убрать все посторонние предметы на "склад". Теперь даже если кто и наведался бы в пятнадцатую, никаких следов пребывания постороннего не осталось.

Предстояло пройтись за паспортом. Погода была просто отменной: мелкий осенний дождь без малейшей надежды на просвет, а к нему еще порывистый ветер. Чего еще мог бы пожелать тот, кому надо пройти незамеченным?

По входе в отделение плащ был снят и перекинут через руку. Под плащом обнаружился более чем приличный костюм.

Погода, впрочем, не помешала образоваться очереди на вход в паспортный стол. Такую здесь никто бы не назвал "хвостом": в ней жаждущим предстояло стоять минут сорок, самое большее. Однако народ там толкался и тихо переругивался. Очередь состояла из закаленных опытом и отнюдь не мирно настроенных граждан. По этой причине Рославлев никак не мог избежать баталий на входе.

— Куда?!! Без очереди!!! — визгливым голосом нештатной блюстительницы благочиния можно было резать листовой металл.

Хорошо одетый (прямо иностранец) немолодой гражданин ответил до последней степени спокойно:

— Мне паспортистка не нужна. И паспорт не нужен.

Удивление сыграло роль:

— Так на кой ляд прешься?

— На стенку глянуть.

И воспользовавшись замешательством, Рославлев проскользнул внутрь помещения паспортного стола.

Любой из теснившихся там граждан мог бы с чистой совестью засвидетельствовать: этот более чем странный тип даже не пытался протиснуться к стойке, а вместо того и вправду подошел к боковой стенке, где были вывешены извлечения из "Положения о паспортах…" и стал что-то искать взглядом.

Нужные вещи находились в помещении, но большей частью на дальнем столе. Дотянуться до искомого получилось с немалыми усилиями. Рославлев утащил на "склад" коробку с готовыми паспортами, коробку с бланками, печать отделения милиции, штамп для прописки, подушечку с чернилами, тушь с пером и даже клей для фотографии.

По окончании трудов неправедных у инженера слегка тряслись руки и подкашивались ноги. Он прислонился к стене, стараясь отдышаться.

— Эй, дед, ты, того, что? — не особо внятно, но участливо обратился к Рославлеву низенький молодой парень с кулачищами молотобойца. — Если ничего не надо, так домой бы шел.

— Сердце малость прихватило. Ничего, сейчас отдышусь и вправду домой, — слабо улыбнулся старик. — Минута отдыха — и приду в себя.

— Таблеточку возьмите, мятную, — авторитетно заявила девушка (по виду вполне студенческого возраста) и извлекла из большой сумки коробочку. — От нее сразу полегчает, только класть надо под язык.

Рославлев благодарно кивнул, взял таблетку, сделал вид, что кладет ее в рот, и прикрыл глаза. Через секунд тридцать он заявил:

— И вправду легче, еще раз благодарю.

И этот непонятный, явно нездоровый человек ушел из паспортного стола, но не отделения милиции.

Коридор не был все время пуст. Рославлев полагал, что на сколько-то секунд он там останется один, без ненужных свидетелей. И расчет оправдался.

На широком, сантиметров сорок, подоконнике вдруг возник большой желтый конверт. И возник он за спиной пожилого посетителя. Тот без спешки, но и не медля, удалялся из отделения.

Обнаружил это не очень-то почтовое отправление старшина Голубев, который как раз возвращался с обеда.

— Что за притча? — произнес озадаченный милиционер, глядя на совершенно непривычного размера конверт, на котором очень отчетливым шрифтом было напечатано: "Начальнику отделения милиции Савелову М.И.".

Старшина поднял это желтое чудо. Конверт и на вес показался странным: слишком тяжелым для того, чтобы там были одни бумаги. Но вскрывать нечто, адресованное непосредственному начальнику, осторожный сотрудник не стал, а вместо того двинулся к адресату.

Зная жесткий характер начальника, старшина действовал по уставу:

— Разрешите доложить, товарищ старший лейтенант. Предмет найден на подоконнике в коридоре. Адресован вам.

Начальник даже не прикоснулся к загадочному конверту. Вместо этого он отрывисто спросил:

— Кто нашел?

— Я, товарищ старший лейтенант.

— Кто положил?

— Никого в коридоре не было, товарищ старший лейтенант.

После этого лейтенант подумал, взял возникшее ниоткуда послание и рассмотрел его снаружи.

— Почтовых отметок нет. Подметное письмо, — эти слова сопровождались многозначительным взглядом с многообещающим прищуром.

У старшего лейтенанта был большой стаж в выявлении шпионов. Начинал он рядовым бойцом ОГПУ еще при Менжинском в тридцатом году. Карьера шла, а не бежала — возможно, это было и к лучшему. Мчась стремительным галопом, знаете ли, недолго и шею свернуть. Однако вот этот конверт, вполне возможно, тот самый СЛУЧАЙ. Но что, если…

После еще полуминутных размышлений начальник принял решение.

— Надень-ка вот это, Голубев, — с этими словами старший лейтенант достал из ящика стола до последней степени затертые кожаные перчатки, — чтоб следы не стереть, и вот те ножни, вскрывай, да осторожно.

По правде говоря, начальника волновала не только и не столько возможность потери отпечатков пальцев (если таковые были), сколько опасение, что конверт мог быть отравлен изнутри.

Старшина повиновался и довольно аккуратно вскрыл ножницами конверт.

— Вынай, что там есть.

Голубев начал по очереди извлекать содержимое. Оно, как оказалось, стоило самого пристального внимания. Первое, что бросилось в глаза: отдельный лист бумаги, адресованный самому Савелову. Старший лейтенант пробежал короткий текст, отпечатанный типографским способом, и отреагировал на послание в соответствии с истинно русским обычаем:

— Твою же ж!!!..

Облегчив душу двухэтажным загибом, он перечитал послание. В нем до сведения начальника доводилось, что все остальное содержимое конверта надлежит срочно отослать вверх по команде в распоряжение наркома Берия Л.П. Что сквернее всего, рядом находился старшина. А ведь он закончил семилетку и вполне мог быстро прочитать… и-эх, жизнь треклятая!

Вскрывать запечатанный конверт, адресованный самому наркому? Ну нет, начальник отделения головой дорожил. Пока эта мысль гуляла в голове, старшина достал из конверта последний предмет.

На стол легло нечто… заклеенный наглухо полупрозрачный сверточек, внутри нечто непонятное, вроде портсигара зеленого цвета, а сверху записка, удостоверяющая, что этот предмет также должен быть отдан в распоряжение наркома. И тоже напечатана она была в типографии.

— Ну и что со всем этим добром делать?

Сам того не заметив, начальник задал этот вопрос вслух, а подчиненный постарался дать ответ.

— Товарищ старший лейтенант, отсылать наркому надобно, но не просто так, а сопроводить письмом. Пускай там, в наркомате то есть, проверят: не яд ли, да нет ли взрывчатки… таким образом. А нам самим постараться найти отправителя.

— Насчет сопроводилки ты прав, Голубев. А как искать прикажешь?

— Так ведь конверты на крыльях не прилетают, — на эту фамильярность начальник предпочел не обратить внимания. — Почта принести не могла, значит, подбросил тот, кто в отделении был сегодня, потому что сегодня и нашли. А значит, стоит опросить всех сотрудников, не видели ли кого, кто приходил бы не по делам, а так. Ну, кроме тех, кто в разъездах были. Хорошо бы на экспертизу отправить бумаги, да это через МУР только.

— Насчет опроса дело говоришь, старшина. Вот и займись. Сроку тебе до конца рабочего дня.

Исполнительный подчиненный ухитрился справиться даже быстрее. Праздношатающихся граждан никто не заметил. А паспортистка даже обиделась:

— Вы сами знаете, Петр Мелентьич, какая нагрузка у меня, тут и головы не поднять, не то, что в лица вглядываться.

В глубине души старшина отлично понимал сотрудницу. И все же в ее словах что-то такое было… но треклятая мысль ускользала. В результате Голубев не подумал, что опросить стоило бы всех сотрудников, а не только тех, которые присутствовали сегодня. Уж тот сержант, дежуривший вчера, смог бы припомнить незнакомца, расспрашивавшего насчет паспортного стола.

— Ладно, подумаем еще, — подытожил Савелов. Про себя же он подумал, что при прежнем наркоме просто взяли бы всех посетителей, которые побывали в отделении вчера, да допросили бы с рвением. Но уже прошли слухи, что нынешний нарком может такое не одобрить.

На создание приличного паспорта у неопытного фальсификатора ушло два с половиной часа; при этом погибло четыре бланка. Конечно, и пятый, который был сочтен пригодным, обратил бы на себя внимание сотрудника из именно этого отделения (подпись начальника все же малость отличалась от оригинала), но тут уж ничего поделать было нельзя.

Но срочно требовалось подготовить позицию для переговоров — в буквальном смысле.

На этот раз в ход пошел вездеход УАЗ выпуска семидесятых с его преимуществами в виде не слишком футуристического дизайна и высокой проходимости. Конечно, машину провожали взглядами, но ввиду армейской (зеленой) окраски и нейтрального номера МО 19–51 внимание было не слишком пристальным.

Целью были гигантские склады завода ЗиС. Их глухая стена высотой около четырех метров как раз и служила границей территорией завода. Впрочем, такого вида преграды не смущали матрикатора. А по этой улице (вне территории завода) люди предпочитали не ходить без особой надобности. Очень уж злые ароматы неслись от литейки.

Машина остановилась возле углового склада. Из машины вышел человек в гражданском, но чуть военного вида. Вездеход мгновенно исчез. Правда, остались следы покрышек, обрывавшиеся в никуда, но это было наименьшей из забот. Незваный гость оглянулся: никого вокруг. В стене образовалась дырочка диаметром около пяти сантиметров. Человек глянул туда. Внутри склада никого вблизи не наблюдалось. Этому не стоило удивляться: склад предназначался для бракованной продукции. Ее вывозили не ежечасно и даже не каждодневно. То, что надо.

Через полчаса позиция была подготовлена. Но отход сопровождался трудностями.

Рославлев вышел из-за угла и тут же обнаружил, что неподалеку наличествуют любопытные мальчишки в трех экземплярах. И как только углядели.

Справедливость требует уточнить: мелкие не пытались сотворить ничего вредного.

Раздумывать долго не пришлось: доставать машину из ничего на глазах этих свидетелей не стоило. И Рославлев двинулся деловым шагом вдоль по пустынной дороге до угла здания. Малышня осторожно пошла следом, старательно прикидываясь, что ничем вокруг не интересуется

А за углом матрикатор оглянулся, не увидел никого вокруг, достал со "склада" все тот же уазик, запрыгнул на водительское сидение, мгновенно завел двигатель и рванул с места. Пацаны, конечно, услышали звук движка, но проследить не успели.

Всем известно, как метет новая метла. Никому не хотелось попасть под ее прутья, а потому к концу рабочего дня загадочный пакет для наркома был не только проверен специалистами на наличие ядов или взрывчатки (ни того, ни другого не нашли), но и передан Лаврентию Павловичу.

Тот сначала проглядел письмо (почему-то оно было отпечатано типографским способом, или же это была какая-то потрясающая качеством пишмашинка), потом прочитал еще раз со всем вниманием. В нем значилось следующее.

Уважаемый Лаврентий Павлович!

Настоящим довожу до вашего сведения информацию стратегического значения.

1. Изделие "А" технически возможно для производства.

2. Япония соответствующих разработок не ведет, поскольку не имеет ни времени, ни ресурсов.

3. Великобритания, имея разработки и некоторое количество активного вещества, в конечном счете передаст то и другое в США, поскольку предвидит возможность бомбежек своей территории в ходе предстоящей войны.

4. Германия ведет соответствующие разработки, но не преуспеет в них ввиду нехватки ресурсов и времени, а также по субъективным причинам: Вернер выберет длинный способ реализации.

5. США все еще не осознали необходимость работы над этим проектом, но к 1942 году выделят громадные ресурсы на его осуществление. 16 июня 1945 года состоится испытание изделия в малонаселенной местности близ города Аламогордо. Оно будет успешным. Присутствие посторонних на испытаниях представляется невозможным. Охрана получит приказ открывать огонь на поражение без предупреждения.

6. Первое боевое применение изделия состоится 6 августа 1945 года, второе — 9 августа. Оба окажутся в высшей степени эффективными. При каждом использовании будет одномоментно убито примерно 200 тыс. человек.

Если вас заинтересует источник подобных сведений, исследуйте прибор в зеленой коробочке. Примите во внимание, что этот прибор можно безбоязненно разбирать, поскольку в моих возможностях доставить точно такие же в неограниченном количестве, а также другие, гораздо более совершенные. Для разборки используйте прилагаемую отвертку.

Практическая потребность в подобных приборах может возникнуть у Игоря Васильевича. По конструкции прибора рекомендую воспользоваться консультацией Петра Леонидовича.

Предлагаю организовать личную встречу. Буду ждать вашего человека у д. 19, строение 1, 3-й Автозаводский пр-д, у стены посередине здания в 12–00, 31 октября. Пароль: "Я ищу Странника". Отзыв: "Изделие "А" не готово".

Убедительная просьба не применять силовых методов.

Странник

Нарком не знал, что может быть зашифровано под странным наименованием "А", но то, что это может быть применено в военных целях, было ясно уже из текста послания.

Берия чуть задумался. Решение пришло быстро. Первым делом выяснить, кто из сотрудников внешней разведки может располагать подобными сведениями. Ответ мог дать Павел Судоплатов. Правда, он в звании капитана, но исполняет обязанности начальника внешней разведки. Также информация могла прийти по линии Разведывательного управления РККА. Тогда надо задействовать Орлова. Тоже, между прочим, всего лишь исполняет обязанности.

Или… нет, расширять круг посвященных пока не стоит. А приборчик — вот он, и отправитель ясно дал понять, что из него можно узнать многое.

Кто такой Игорь Васильевич, Берия не знал или не помнил. А вот с Петром Леонидовичем Капицей он был знаком лично. Правда, нарком не любил этого человека, в результате отношения у них были прохладные, чтоб не сказать сильнее. Но тут все личные чувства следовало отставить в сторону. Вот для начала именно Капицу надлежит пригласить на консультацию. Да, так и следует формулировать. И соответствующая команда была отдана секретарю.

Плотно отметилась в памяти крайняя осторожность отправителя. Никаких фамилий. Никаких технических деталей. Даже название изделия ничего не сказало бы непосвященному.

Глава 6

Академика Капицу, по мнению сопровождавшего его лейтенанта, доставили со всей вежливостью. Может быть, у самого Петра Леонидовича создалось другое впечатление, но таковое он оставил при себе.

Как бы то ни было, встречен был этот ученый почти радушно.

После взаимных приветствий Берия перешел к делу:

— Петр Леонидович, к нам поступило сообщение из непроверенного источника о некоем изделии, названном "А". Изделие имеет военное назначение, и больше скажу: обладает громадной поражающей способностью. Отправитель сообщил, что данное изделие будут разрабатывать Великобритания, США и Германия. Нас очень интересует, что имелось в виду.

Академик задумался… и пожал плечами.

— Товарищ нарком, слишком мало фактов. Даже не представляю, что именно имелось в виду. Первое, что приходит в голову — газ. Но почему-то полагаю, что это может оказаться нечто еще более гадкое.

— Ну, Петр Леонидович, не надо обращаться так официально. Можете звать меня по имени-отчеству. Вероятно, вы правы; мы вернемся к этому разговору, когда появится большее количество фактов. Но есть еще нерешенный вопрос. К нам в руки попал прибор. Не очень понятно, что он делает, и совсем непонятно, откуда он. Подписку о неразглашении лейтенант с вас взял? Ну и отлично. Вот.

Уж тут Капица был в родной стихии. С функциями прибора опытный физик разобрался за считанную минуту. Но потом он задумался. Впрочем, размышления его длились не более пятнадцати секунд.

— Товарищ нарком, мне понадобится сначала списать все данные. Имею в виду то, что напечатано на этой коробочке. Потом… хорошо бы разобрать машинку, хотя я понимаю…

— Могу прийти к вам на помощь. Прибор вы можете разбирать. Кстати, к нему прилагалась вот эта отвертка. Помещение вам предоставят. Сколько вам понадобится времени?

— На то, чтобы придумать правильные вопросы об этом приборе, хватит и часа. А вот чтобы найти ответы, и недели может оказаться мало. Да, еще одна тонкость. Судя по легкости, там исключительно миниатюрные детали. Лупа у вас найдется? Чем сильнее, тем лучше.

Этого нарком не знал, но кивнул, будучи твердо уверенным, что ее найдут, причем скоро.

Видимо, Берия нажал невидимую кнопку. Вошел все тот же лейтенант.

— Проведите товарища академика в любую свободную комнату с правой стороны. Выдайте стопку бумаги, ручку, найдите лупу.

— Лаврентий Павлович, ручки не надо, у меня самописка.

— Выходит, вы готовы? В таком случае жду вас вместе с предварительным отчетом четверть одиннадцатого.

В назначенное время Капица явился в кабинет в еще более взвинченном состоянии. Его прямые волосы, обычно аккуратно зачесанные назад, являли собой несколько беспорядочное зрелище.

— Потрясающая машинка, — начал Петр Леонидович чуть ли не с порога. — Я такое и представить не мог, не то, что видеть своими глазами. Штучка величиной чуть более портсигара может заменить два десятка расчетчиков с арифмометрами. Это самое меньшее, а то и все пятьдесят. Помимо четырех действий арифметики еще все мыслимые функции… ну, кроме самых экзотических… и впридачу возможность хранить в памяти три числа! Сокровище для физика, а также для архитектора, инженера… короче для любого, кому нужно быстро и качественно сделать много расчетов.

Физик остановился, чтобы перевести дыхание. Нарком воспользовался паузой:

— Это назначение прибора. Как насчет происхождения?

— Совершенно верно, Лаврентий Павлович, оно и есть самое интересное! Для начала я предположил, что все надписи содержат правду. На коробочке вытиснено "Тексас инструментс". Фирма явно американская, коль скоро упоминается штат Техас.

Палец ученого ткнул на надпись.

— Однако вот здесь написано "Сделано в Китае". С чего, я спрашиваю, производить подобный прибор в неразвитой стране? Там нет толковых ученых, очень мало инженеров, даже с квалифицированной рабочей силой — и то проблемы. Собирать из готовых деталей китайцы могут, здесь много ума не надо. А теперь представьте себе: вот делают эти деталюшки в Техасе, потом доставляют поездом до тихоокеанского порта, далее везут пароходом в Китай… Не накладно ли будет? Экономический смысл вижу лишь в одном случае: если это изделие массовое. А если оно уникальное, то куда дешевле было бы собрать в США. Да и производственные тайны сохранить проще. Противоречие!

Берия благожелательно кивнул, а про себя отметил, что Капица, даром, что академик, умеет объяснять понятно даже для неспециалиста.

— Обращаю внимание также на вот эти буквы…

Их Лаврентий Павлович уже видел. На обратной стороне коробочки были грубо намалеваны белой краской буквы "А" и "Р".

— …Как видите, это явно не фабричная работа. Осмелюсь предположить, написано владельцем. Зачем? Первое, что приходит в голову: существовали несколько таких, а хозяин пометил свою машинку личными инициалами. То есть производство серийное! А почему никто об этом не знает? Но и это не все. Я разобрал устройство — не полностью, такое испортило бы его напрочь. И внутри следы пыли, да не какой-нибудь: частицы глины… или суглинка, тут я некомпетентен. Отсюда следует, что владелец таскал эту вещь с собой и пользовался ей на стройплощадке, на землемерных работах — короче, на открытом воздухе. А такие специалисты, уж поверьте, не самые высокооплачиваемые. И все же машинка оказалась в его распоряжении. То есть она была не запредельно дорогой, а отсюда, в свою очередь, следует: их произведено много. Тогда почему я, с моими связями, никогда ни о чем подобном не слыхал?

Вопрос был риторическим. Нарком сделал про себя вывод, что, наверное, Петр Леонидович был отменным лектором.

— Обращаю внимание на то, из чего сделан корпус. Пластмасса! Между тем никто в мире не изготавливает такого. Научные приборы все имеют металлические корпуса. Еще по материалам: некая электрическая деталь вплавлена также в пластмассу, наружу выставлены лишь контакты. Причем пайка миниатюрнейшая. Дешевой подобная работа может быть лишь в случае сверхмассового производства. Та круглая батарейка, что находится внутри, определенно не кустарного изготовления. То же самое: подобные батарейки суть массовая продукция. Иначе говоря, налицо сразу несколько фактов, указывающих на серийность произодства, о котором, повторяю, никто и ничего не знает. Сверх того, я заметил внутри прибора золотые контакты. Или, может быть, позолоченные. Такое имеет смысл лишь в одном случае: если от изделия, — последнее слово неприятно резануло слух наркому, — требуется высочайшая надежность. Золотые контакты не окисляются вообще, могут работать годами. Вы подумали, что такой элемент конструкции идет в ущерб себестоимости, хотя золота там немного, и одной десятой грамма не будет. Согласен с этой мыслью. Но для подобной машинки надежность более чем существенна, понимаете? Минимизировать возможность ошибки в расчетах. Уменьшение риска — и за это изготовитель согласился заплатить. Впрочем, платил-то все равно покупатель… Абсолютное большинство всех соединений — неразборные. Это также увеличивает надежность. Разбалтываться нечему. Вывод: конструкция отработанная, а это опять же означает серийность.

Судя по тону, Капица уже подходил в своей лекции к решению задачи. По крайней мере, так показалось хозяину кабинета.

— И главная для нас надпись, вот эти цифры: номера американских патентов. Я их переписал. Целых три патента. И тут потребуется ваша помощь, Лаврентий Павлович: пошлите кого-то — лучше бы инженера — во Всесоюзную патентно-техническую библиотеку. Если там найдут такие патенты — запросите фотокопии. Что они по-английски — неважно, я переведу. Тем более, сам бы очень хотел с ними ознакомиться. Честно признаюсь, даже примерно не представляю принцип, на котором этот прибор работает. А в этих патентах, весьма возможно, как раз такая информация изложена. Если в библиотеке откажут в выдаче, то совершенно необходимо выяснить причины отказа. Чтобы не ответили чем-то вроде: "У нас нет таких", — тут академик задумался. Похоже, он подыскивал пример и нашел его. — Бывает, что патент признают недействительным. Джон Смит запатентовал прибор, а потом Томас Браун подал на Смита в суд, заявляя, что патент не может быть действителен, ибо данное техническое решение уже известно… Хотел бы я поговорить с тем, от кого пришел этот прибор.

— Я тоже, — очень серьезно ответил хозяин кабинета. — Другими словами, вы считаете, что вам нужны дополнительные факты, Петр Леонидович?

— Вы правильно меня поняли, Лаврентий Павлович.

— Тогда вплоть до получения этих самых патентов полагаю преждевременным разбирать прибор… до конца. Само собой, вам перешлют копии найденных патентов.

И нарком встал, показывая, что встреча закончена.

Берия подписал пропуск, посетитель удалился. Теперь стоило обдумать план действий.

Первым делом, конечно, послать кого-то в эту библиотеку. Нет, не кого-нибудь, а специалиста.

Последовал телефонный звонок. Через десять минут в кабинете возник армянин в штатском лет двадцати пяти или тридцати. Он получил распоряжение и быстрым шагом пошел его выполнять.

Нарком почему-то был уверен, что искомые номера найдутся, а потому с них снимут копии, которые к завтрашнему утру наверняка будут доставлены. Он ошибся. Через три часа секретарь сообщил, что товарищ Шахназарян в приемной и просит разрешения доложить.

— Через полчаса, — бросил в ответ Берия. Он и в самом деле был занят: у него были другие посетители.

Правда, не через полчаса, а через сорок минут — но время для посланца в патентную библиотеку было выкроено.

— Я слушаю, Артуш.

Такое приветствие без отчества не особо заметно, но все же подчеркивало дистанцию. Шахназарян это отлично понимал.

— Товарищ нарком, — армянский акцент чувствовался едва-едва, но у Берия был наметанный слух, — в библиотеке отказались выдать указанные номера. Объяснили они это тем, что таковые еще не прибыли. Тогда я спросил, какие номера у самых последних из имеющихся. Вот они…

Перед глазами наркома очутился листок.

— А вот эти — последние номера от прошлого года. Вывод: указанные в запросе патенты никоим образом не могли прибыть в библиотеку.

— Вы проделали хорошую работу, товарищ Шахназарян, — такое изменение в обращении свидетельствовало об одобрении, — а что касается проверенных вами номеров, то они явно ошибочные, и с этим я еще разберусь. Кстати, свяжитесь с библиотекой и прикажите делать фотокопии со всех входящих патентов и отсылать мне… скажем, в течение месяца.

Как только специалист удалился, Берия приказал немедленно соединить его с академиком Капицей.

— Добрый день, Петр Леонидович. Вы были правы: эти номера отсутствуют. Причины? Как раз по этому поводу требуется ваше мнение. Приезжайте, пожалуйста, — вежливая форма не могла обмануть ни одного из собеседников: это был приказ, а не просьба. — Пропуск вам закажут.

И тут же нарком вспомнил, что Странник в письме заявлял, что способен достать множество таких же приборчиков. Еще одно свидетельство правоты Капицы. Правильно тот догадался о серийном производстве.

Рославлев, отдыхая в квартире, предавался анализу.

Первым вопросом, на который требовался ответ, был: а все ли сделано ради собственной безопасности? Ответ получился недвусмысленным: не все. Правда, что-либо делать сегодня было уже поздно… или не поздно?

Второй по очередности была задача составления и распечатка некоторых документов. По спешке заготовить заранее их не удалось — ну и неважно. Еще есть пара дней, не меньше.

Следовало бы придумать еще одно место встречи с такими же хитростями, как и первое вблизи ЗиСа. Где? Карты Москвы 1938 года в Интернете были, но содержали в себе нарочно придуманные неточности. Ну и неважно. Был целый ряд складов вблизи метро "Электрозаводская" — точнее, там, где ей еще предстояло быть. Подъехать сейчас туда. И провернуть то же самое, что и на складе ЗиСа. Но не ехать прямо от Петровки на вездеходе, сейчас на улицах Москвы инспекторов ГАИ хоть и не много, а все не ноль. Лучше до "Красносельской", а вот там народу на улице куда поменее, чем у трех вокзалов.

Но умные планы частенько натыкаются на не желавшую им следовать действительность.

Нет, в части места, где достать уазик со "склада", сесть в него и двинуться через железнодорожные пути в сторону Электролампового завода — тут никаких проблем не возникло. Они появились уже рядом с намеченной точкой.

До склада оставалось не более трехсот метров. Их надо было пройти пешком: в эти времена автомобиль любого вида был особой приметой.

Навстречу шли граждане не вполне трезвого вида, три штуки. Точнее, нетрезвыми были двое, третий же оказался при ближайшем рассмотрении просто пьян. И они вовсе не были расположены к грабежу. Молодым людям хотелось покуражиться и почесать кулаки. И они постарались обеспечить себе такую возможность, став в цепочку поперек крайне скудно освещенного переулка в нетерпеливом ожидании забавы в лице припозднившегося прохожего.

Этот самый прохожий вдруг отвернул голову в противоположную движению сторону, а когда снова повернулся, то в его лице появилось нечто неправильное. Отважные искатели приключений не знали даже слова "балаклава", и, понятное дело, никогда ее не видели. Между тем на лице была именно она, и создавала она жутковатое впечатление. К ней еще добавились мотоциклетные очки, усиливавшие и без того неприятный облик. От себя добавим: очки-консервы Рославлев нацепил ради маскировки своих родных очков, без которых обходиться не мог и которые пришлось надеть поверх устрашающего головного-лицевого убора.

Один из нетрезвых по имени Трофим Писаренко никогда не верил, что можно мгновенно протрезветь, имея в брюхе сто пятьдесят грамм доброго самогона (правда, с дурной закуской) Но именно это с ним произошло при виде более чем странной маски на лице. В результате ему сразу же расхотелось связываться с непонятной личностью, твердым шагом идущей навстречу.

— А мы ничё такого не имеем… — примирительно сообщил он и двинулся в правую сторону, освобождая проход.

Не вполне пьяный спутник Трофима, имевший в себе точно такую же дозу, решил, что пацифистские действия товарища имеют под собой резон, и также сдвинулся вбок, тем самым молчаливо обозначив сугубо мирные намерения.

Однако третий, почерпнувший немалую негативную энергию от воспринятого этанола, просто не обратил внимания на намерения собутыльников, сделал три шага вперед и одновременно вдел пальцы в кастет. Надо заметить, это было превосходное бронзовое изделие дореволюционной работы, наследство соседа по коммунальной квартире, который умер, не оставив завещания.

Незнакомец с черным лицом нимало не замедлил шага. Подойдя на расстояние четырех или пяти шагов, он лишь вытянул пустую руку в направлении этого склонного к авантюрам гражданина — и вдруг в ней оказался пистолет. Почему-то ствол оказался нацеленным на ноги.

Игнат Дударев, по прозвищу Дюдя, даже не успел удивиться, ибо спиртное не способствует повышению скорости реакции. Последовало два удара по ногам: сначала по правой, потом по левой. Было не так уж больно, но вот левая начисто отказалась слушаться. И только падая на брусчатку, Дюдя полностью осознал, что были слышны звуки выстрелов, что стреляли именно в него, и что он сам тяжело(скорее всего смертельно) ранен.

— Стоять! — прорычал незнакомец с пистолетом.

Эти слова относились к оставшимся на ногах, поскольку третий с очевидностью мог лишь лежать.

— Молчать!

А вот эта команда явно была произнесена в адрес всех троих. Обладатель пистолета продолжал все тем же тоном:

— Ты и ты: взять под руки этого, — ствол недвусмысленно показал, кого именно, — помочь добраться до проходной. Там можете вызвать дежурного фельдшера. Все ясно?

Вопрос был сочтен риторическим, хотя это высокоученое слово было незнакомо всем троим.

Рославлев знал, что электроламповый работает в три смены, и в санчасти дежурный должен быть обязательно. Так и оказалось; вахтер позвонил по внутреннему телефону, а заодно вызвал милицию.

Разумеется, фельдшер прибыл первым. Наличие запаха перегара от всех троих его нисколечко не удивило. Но вот характер ранений…

Под кожей бедра правой ноги явно чувствовалась пуля. Фельдшер, заставший Гражданскую войну, этому весьма удивился (пуля должна была пройти навылет), уточнил, с какого расстояния стреляли, удивился во второй раз, обработал рану, подумал… и извлек пулю под скулеж пострадавшего. Пришлось удивиться в третий раз. Пуля была круглая, очень легкая и зеленая, что уж вовсе не лезло ни в какие ворота. Кроме того, она была не из металла, причем вид материала был медицинскому работнику совершенно не знаком.

Со второй ногой также дело обстояло необычно: нечто сильнейшим образом ударило по коленной чашечке, оставило грандиозную гематому и исчезло. По мнению фельдшера, пострадавшему предстояло хромать с недельку, а то и все две. Медик уже собрался сообщить эту, без сомнения, приятную новость потерпевшему, когда тот слезливо спросил:

— Доктор, я умру?

Ответ был дан с истинно врачебным цинизмом:

— Бессмертных в этом помещении нет.

Стоит заметить, что вышеприведенную фразу медицинский работник слизал у преподавателя, проводившего в свое время практику среди обучающихся. Впрочем, фельдшер не утрудил себя точной ссылкой на источник.

Прибывший милицейский наряд в лице сержанта и бойца добросовестно оформил протокол происшествия. Про себя опытный сержант решил, что дело по первому взгляду не стоило внимания. А что тут думать: трое с пьяных глаз пристали к прохожему, тот оказался вооружен, дал сдачи… Все так, если бы не пули. Точнее, одна, поскольку вторую не нашли. По мнению фельдшера, она вполне могла остаться там, в переулке. Но искать ее, а также использованные гильзы по темноте было, разумеется, занятием абсолютно неблагодарным. Собаки в отделении не имелось, а батарейки в фонарике безнадежно сели. Пуля была невиданной и неслыханной. Разумеется, ее приобщили к делу. Вторым обстоятельством, привлекшим внимание, была маска. С какой это стати честному гражданину ее надевать?

Сержант пришел к выводу, что дело стоит раскрутить. Но это было уже вне полномочий.

Рославлев ожидал отходняка, но почему-то такового не случилось. Подумав, инженер решил, что тому причиной травматик, который, как ни крути, не был предназначен для убийства. Таковое и не произошло.

Позиция для встречи с возможными переговорщиками была подготовлена по точно такому же алгоритму, как и у склада ЗиСа. Гильзы стрелявший собрал. Переулок все еще был пуст. Из ничего снова возник вездеход, который вскоре уже катил по направлению к Петровке.

У наркома внутренних дел с ответами на вопросы складывалось не так хорошо, как хотелось бы. Усилиями Ежова внешняя и военная разведки были изрядно прорежены. И все же один ответ поступил: агент под псевдонимом "Странник" никогда не числился ни там, ни там. Что касается изделия "А", то у Берия появилось смутное подозрение, что такое название вообще не фигурирует нигде, а просто выдумано этим самым Странником, дабы скрыть нечто реальное, пусть даже находящееся в разработке. И уж точно нужные сведения не могли прибыть мгновенно.

Пока что предстояла беседа с Капицей. У того, похоже, также возникли некие подозрения. Их и предстояло выслушать.

Глядя на входящего в кабинет ученого, Берия подумал, что тот испытывает самый настоящий азарт. И этот азарт нарком решил еще более подогреть.

После надлежащих приветствий хозяин кабинета двинул по столу бумагу с машинописным текстом.

— Вот что удалось достать по вашему запросу, Петр Леонидович.

Посетитель прочитал, судя по всему, очень внимательно и даже два раза. Берия счел нужным подбодрить академика:

— В нашем деле подозрения могут играть важную роль. Их нужно или опровергнуть, или подтвердить. Мне кажется, они у вас есть, так что благоволите высказаться вслух.

Капица заговорил медленно, как будто тщательно взвешивал каждое слово:

— В науке, Лаврентий Павлович, подозрениям не место. Они либо так и не доходят до публикации, либо обращаются доказательствами, и тогда их печатают в книгах или журналах, либо докладывают на конференциях. Но в данном случае мы имеем дело не с научным открытием, а с набором пока что не до конца понятных фактов, — тут академик заговорил быстрее. — Судите сами. У меня лишь два объяснения всему, что связано с той зеленой коробочкой, что вы мне показали. Или это грандиозная мистификация, а все, что напечатано на устройстве, не соответствует действительности. Не представляю, зачем такое надобно, но это уж не моя область. Повторяю, не понимаю, как подобный прибор могли сделать, поскольку он все же работает. И тогда не вижу в мистификации никакого смысла. Или вся эта информация, — тут палец физика ткнул на прибор — правдива. Эту гипотезу подкрепляют те данные, что принес ваш сотрудник: таких патентов — имею в виду, патентов с перечисленными номерами — нет и, главное, быть не может. Они лишь только будут.

Последнее слово ученый произнес с ударением.

— А отсюда, в свою очередь, вывод: не знаю, как прибор попал в руки сотрудников вашего наркомата, да и не мое это дело. Но он попал из будущего, ибо в нашем настоящем воспроизвести подобную технологию невозможно. И даже больше скажу: нет не только машин, способных создать этакое, не заложены даже научные основы для того, чтобы это сделать. Вот что крайне важно. Машину, зная принципы, можно создать за полгода. Пусть даже за год. Научная проработка — вещь, которая создается годами. При самом оптимистичном ходе событий на это потребно лет пять, когда не все десять. И тут придется поверить мне на слово: скрывать подобное научное направление в течение пяти лет немыслимо. Повторяю: направление исследований! Хотя результаты, конечно, можно засекретить.

— Другими словами, этот прибор прислан из будушего? — уточнил на всякий случай нарком, хотя именно это предположение превосходно согласовывалось с содержанием письма Странника.

— У меня нет других гипотез, — картинно развел руками Капица. — Однако, если хотите выслушать мое мнение…

Последовал кивок поощрительного свойства.

— Очень важно понять физические принципы действия этого прибора. Зная их, можно со временем воссоздать нечто подобное. Это же новый раздел физики! Да-да, новый раздел! И какие перспективы открываются — хотя бы в проектировании машин, которые могут производить расчеты. Даже этот серый экран — в нем огромные возможности для отображения информации! Уверен, что при незначительной переделке и буквы можно на нем нарисовать.

Про себя Берия решил, что академика стоит пригласить хотя бы присутствовать при беседе со Странником, но вслух высказался более осторожно:

— Согласен с вашим мнением, Петр Леонидович. Думаю, ваш опыт и знания могут оказаться весьма полезными.

Тем самым Берия дал понять, что академику, возможно, еще предстоит присоединиться к этому и вправду новому делу. О Страннике же следовало умолчать до поры.

И все же: кто такой Игорь Васильевич?

Глава 7

Все дни, оставшиеся до встречи с представителем НКВД, Рославлев готовился. То, что он не успел сделать до перемещения, доделывалось. На компьютеры наклеивались этикетки вроде: "Для математических расчетов", "Исторические данные", "Медицина" и тому подобные. Составлялись листы с требованиями к персоналу. Компоновались пачки с книгами, каковые, понятно, тоже снабжались этикетками.

Все оставшееся время уделялось чтению. Матрикатор выводил на экран ноутбука портреты деятелей (партийных, хозяйственных, военных) той эпохи, стараясь их запомнить. В ход шли записанные на диск газеты (английские и американские, поскольку немецкого инженер не знал), причем анализировались большей частью статьи экономического содержания. Рославлев помнил, что в середине тридцатых Америка только-только начала выползать из Великой Депрессии, а в период с тридцать седьмого по тридцать восьмой началась повторная рецессия, от которой удастся избавить резким повышением военных расходов — но для них нужна война. И все эти данные укладывались в некое подобие компиляции для руководства СССР.

Берия также был весьма занят, но заботами другого сорта. Он разгребал те завалы, которые оставили Ежов и его команда, а главное: активно избавлялся от его креатур. И это требовало времени. Впрочем, дело с пришельцем пока что не требовало больших трудозатрат. Руководители разведок на запрос об изделии "А" ответили ожидаемо: такой информации нет. Это не удивило: обычно сведения все же поступают об активно ведущихся разработках, а не о тех, которые только-только задумываются или находятся на самых первых ступенях.

Кроме того, был вызван старший лейтенант Кругликов, который получил приказ: встретить тогда-то и там-то такого-то человека… пароль… отзыв… доставить его к наркому. Берия полагал, что сотрудник достаточно опытен, чтобы выполнить столь несложную задачу. Это рассуждение было ошибочным.

Этот командир и вправду был опытным, только в несколько специфичной области. У Кругликова была обширная практика арестов врагов народа и доставка их "куда надо". Вот почему на операцию он поехал не в одиночку, а захватил с собой двоих столь же опытных оперативников. Задержанный никуда не должен был деваться.

С самого начала операция пошла наперекосяк. И началось все с поведения подозреваемого, который пришел на место встречи заранее, то есть за час до срока. И за полчаса до того, как "эмка" с сотрудниками подкатила к назначенной позиции.

Ожидаемое лицо даже трудно было назвать таковым, ибо лица-то как раз видно не было. Нижнюю его половину укутывал шарф — судя по ярко-синему цвету, заграничный. Глаза скрывались за преогромными темными очками. Разглядеть волосы также не представлялось возможным: их скрывала лыжная шапочка. Мало того: и куртка у этого типа была кричаще-красного цвета; такую за километр можно было бы разглядеть. Конечно же, тоже заграничная. Брюки были темно-серыми и заправленными в высокие шнурованные ботинки. Без сомнения, такой человек мог быть только иностранцем.

Находившиеся на виду руки подозреваемого были пусты, и это Кругликов и его подчиненные оценили как положительное обстоятельство. Впрочем, оно было единственным.

Старший лейтенант выступил вперед. Поддержка расположилась грамотно: чуть поодаль, не перекрывая друг другу директрисы. И тут Кругликов совершил непоправимую ошибку. Заключалась она во фразе:

— Ваши документы, гражданин!

Впоследствии сотрудник горячо утверждал, что вслед за проверкой документов хотел назвать пароль.

На это законное требование неизвестный отреагировал так, что даже многоопытных сотрудников проняло ознобом.

Перед ним вдруг оказалось нечто вроде металлического щита высотой в человеческий рост, прикрывавшего владельца спереди и сбоку. Подозревая, что может начаться стрельба, все трое выхватили пистолеты. Но через секунду-другую щит исчез. Вместе с ним исчез и подозреваемый. На его месте остались лишь следы рубчатых подошв и стенка без малейших признаков двери. Долгие поиски пути, которым этот тип мог улизнуть, ничего не дали, кроме реплики "Чертовщина!"

Рославлев предвидел подобный вариант развития событий. Именно по этой причине пошли в дело и одежда яркой расцветки, и скрывание черт лица. Сыграл роль также тот металлический щит, что инженер заказал до перемещения и который скрыл собой возникшую дыру в стенке склада, куда с самого начала и предполагалось отступить. Тут же дыра в кирпичной стенке "заросла", а щит исчез. Дальше осталось лишь избавиться от красной куртки, шарфа и темных очков, пробежать по складу, проделать еще дырку в стене, выскочить наружу, восстановить стену и усесться за руль вездехода. Движок, разумеется, был теплым.

Сотрудники органов могли бы добежать до места выхода, если бы немедленно рванули туда что есть силы. Но этого они не сделали, потеряв драгоценное время на простукивание стенки и рассматривание следов. Правда, звук движка они услыхали и даже побежали в его направлении, но свернувши за угол, не увидели никого и ничего: мощная (для того времени, разумеется) машина успела разогнаться и скрылась за поворотом дороги.

До "своей" квартиры Рославлев добрался благополучно. Но, войдя внутрь, он плюхнулся на раздобытый походя диван и подумал: "Вот так и зарабатывают инфаркты". Подумав, матрикатор взял со "склада" пузырек со старой доброй валерианой, накапал должное количество в рюмку и выпил.

Но через часа три отлеживания организм вроде как отпустило. Что ж, настало время для варианта "Б". Рославлев на этот раз предпочел использовать уже известный из художественной литературы подход.

Второе письмо Лаврентию Павловичу было совсем коротким и уместилось в стандартный конверт, утянутый мимоходом в почтовом отделении. И способ отправления был принципиально другим. Утром следующего дня Рославлев вышел, дошел до почтамта и бросил письмо в огромный синий ящик. Адресовано письмо было, понятное дело, наркому НКВД. В качестве обратного адреса значилось: Москва, Странник.

Но еще до этого Берия успел получить рапорт от незадачливого Кругликова, наорать на него, пообещать повышение до должности участкового в Кушке, приказать своему секретариату отсортировывать письма, отправленные от имени Странника, каковые (после стандартной проверки на вредоносность) немедленно направлять лично в руки адресату. Кроме того, Управление кадрами получило новые распоряжения относительно подыскиваемой кандидатуры. В первую очередь от такого человека требовалось аналитические умения и личное обаяние.

Из представленного списка можно было выбрать хоть два десятка — все до единого хорошо проверенные, в том числе делом. Берия сам не знал, почему он ткнул пальцем на строку, где значился капитан Николай Федорович Полознев. Но его личное дело он приказал доставить.

В нем значились как раз те качества, которые нарком хотел бы видеть от своего порученца для данного случая: прекрасные отношения с товарищами, умение входить в доверие, аналитические способности, позволившие выявить троих агентов германской разведки — не липовых, как при прежнем наркоме, а настоящих. Правда, один из них покончил с собой при аресте, но то уж была вина оперативников, которые его брали.

Очередное послание от Странника было коротким. В нем значилось следующее:

Уважаемый Лаврентий Павлович!

Довожу до вашего сведения, что ваши сотрудники, высланные на встречу, попытались действовать силовыми методами, что я полагал и полагаю абсолютно неприемлемым для себя.

Следующий ваш полномочный представитель должен быть один. Место встречи: ул. Буженинова, 15, середина строения. Ваш представитель должен прибыть на место в точно назначенное время, которое будет указано отдельным письмом после появления в "Красной Звезде" заметки за подписью "старший лейтенант Я. Гремлин". Она будет означать, что вы согласны с условиями встречи. Неисполнение какого-либо из этих условий будет означать срыв переговоров.

Странник

Прочитав послание, Берия задумался. Как и всякий руководитель, он до последней степени не любил ситуации, когда ему ставили условия. Но по зрелом размышлении он вынужден был признать правоту Странника. Пусть по глупости сотрудника, но ведь попытка силового захвата была. И Странник не мог знать, кто именно ее инициировал. После этого вызванный порученец получил приказ организовать соответствующую заметку в газете. Тот исполнил все в точности. Номер уже находился в верстке, но дежурный редактор и метранпаж не осмелились проявить недовольство вслух.

Через день пришло очередное послание от Странника. Оно было совсем уж коротким:

Второго ноября, девять утра.

Странник

Разумеется, кандидат во встречающие был вызван на ковер. Первое впечатление (а Берия знал, насколько важным оно может быть) оказалось благоприятным. Капитан не суетился, не пытался подладиться под настроение начальства, а терпеливо ждал приказа. И таковой последовал.

— Вот что, капитан. Тебе предстоит войти в контакт с одним человеком, прибывшим очень издалека, а потом доставить его сюда. Доставить, а не арестовать! Он и сам хочет попасть ко мне на прием, но опасается противодействия, и у него появились на то основания… ладно, неважно. Имя его неизвестно. Даже не пытайся выведать. Сам назовется, если захочет. Характеристики: очень сильный аналитик. Имеет доступ к информации стратегического масштаба. По косвенным сведениям, неплохой оперативник; во всяком случае, от опытных сотрудников ушел. Задача: завязать с фигурантом дружеские отношения. Войти в полное доверие. За то время, которое тебе понадобится, чтобы доехать до нашей конторы, ты этого не успеешь сделать, но обязан приложить все усилия потом. Короче, этого человека нужно сделать полностью нашим. И учти: весьма возможно, им заинтересуется сам товарищ Сталин. Вот здесь пароль, отзыв, место и время встречи. Туда нужно прибыть точно в назначенный момент. Все это ты запомнишь, записывать нельзя.

Последняя фраза был лишней: капитан и так не собирался этого делать.

Нарком продолжал:

— Пойдешь один. Если то, что он принесет с собой, правда, то иностранные разведки заплатили бы за этого человека — живого или мертвого — золотом по весу. Так что будь начеку. Сумеешь провернуть эту операцию и стать надежным куратором — считай, майорское звание не за горами, — в этот момент нарком явно поколебался, но все же решился. — Вот письмо от него, ознакомься. Чтоб ты понял, какая птица к нам залетела. Нет, должна залететь.

Полознев прочитал. Похоже, Странник и вправду обладал информацией высочайшего уровня. Но думать долго хозяин кабинета не дал:

— Вопросы?

— Есть описание внешности?

Берия скривился:

— Описание! Он вышел на предыдущую встречу, укутанный полностью. Ни лица, ни глаз, ни волос не видать. Только что рост: примерно сто семьдесят пять. Да, еще кисти рук: вроде как сильные, а пальцы такие, как будто он работал ими мало. Мозолей нет. Вот тебе рапорт того дурака, что пустился его арестовывать. Изучи. Но выносить нельзя.

Капитан прочитал вроде бы быстро, но внимательно. Первое, что ему пришло в голову, совпало со мнением, высказанным ранее: "Чертовщина!"

Но приказ есть приказ. Капитан Полознев намеревался выполнить его до точки. И началась подготовка.

Кое-что было предпринято в части установления личности и происхождения Странника. Но это "кое-что" дало мизерные результаты. Мнения экспертов в части способа печати текста разделились. Напечатанное рассматривали под микроскопом. Большинство посчитало, что это высочайшего качества офсетная печать, ибо все буквы состояли из мельчайших пятнышек (правда, смазанных). Двое экспертов указали, что существующими средствами воспроизвести подобное качество невозможно вообще. Правда, все эксперты единогласно вынесли вердикт: представленный образец не мог быть напечатан ни высокой, ни глубокой печатью. Специалисты по бумаге уверили, что листы такого размера и качества не производятся в СССР, Германии, Великобритании, САСШ и Франции.

Поиск отпечатков пальцев на конвертах и бумагах ничего не дал — точнее, эти предметы трогали лишь пальцы своих же сотрудников.

Разумеется, в кадрах РККА и РККФ старший лейтенант Я. Гремлин не числился.

Последний день перед встречей назвавший себя Странником потратил на обеспечение собственной безопасности. Дом напротив склада был жилым. Разумно было предположить, что если сотрудники НКВД и будут наблюдать, то не из окон комнаты в коммунальной квартире — а именно такие в том доме и были — потому, что в этом случае о секретности можно забыть. Что касается чердака, то в нем слуховых окон, выходящих на улицу Буженинова, не было вообще. Зато сбоку от дома имелся двор, огражденный штакетником. И в этом дворе вполне мог разместиться, например, грузовичок. За этим обстоятельством еще предстояло следить. Подумав, Рославлев решил все же обезопасить себя и со стороны чердака. С этой целью поздно вечером проник туда и установил датчик движения. Радиус действия того составлял шестьдесят метров — более чем достаточно. Правда, антенну пришлось вывести сквозь железную крышу.

Рославлев смотрел на приближающегося человека в гражданской одежде. Это мог быть только он — переговорщик от НКВД.

Предварительная работа была проведена отменного свойства. Во все помещения, откуда было видно место встречи, были расставлены датчики слежения, долженствующие испускать сигнал. Имелись в виду, конечно, помещения сугубо производственного назначения.

Но нет, представитель шел один, и вокруг явно никого не было.

— Я ищу Странника.

Пароль был правильным. На него надлежало дать правильный отзыв, который и последовал:

— Изделие "А" не готово.

— Меня зовут Николай Федорович, — представился крепыш небольшого роста с голубыми глазами и без особых примет. Произношение у него было почти чисто московским, но со следами какого-то регионального говора, который Рославлев угадать не мог.

— Меня можете звать Сергей Васильевич.

Рукопожатия не было.

— Мне поручено сопровождать вас, Сергей Васильевич, до кабинета наркома. Я же буду вашей охраной.

Инженер решил состорожничать:

— Могу я глянуть на ваше удостоверение?

— Пожалуйста, — и красная книжечка мгновенно появилась на свет в сопровождении искренней улыбки.

Рославлев, сам не зная почему, первым делом сматрицировал документ, а потом на него глянул. Так… капитан Полознев Николай Федорович, Главное управление государственной безопасности… ну, это надо было ожидать… вроде как все в порядке.

Книжечка вернулась к ее законному обладателю.

— Что ж, Николай Федорович, не будем терять времени?

— Не будем, Сергей Васильевич.

— У вас тут поблизости автомобиль?

— Недалеко. Семь минут ходьбы, если без спешки.

Милицейский пост, рядом с которым притулилась "эмка", и вправду был недалеко. Рославлев отметил, что шофера в салоне не было. Загадка тут же разрешилась:

— Я сам поведу.

Про себя инженер поставил жирный плюс капитану: очень многие чины там, где касалось вождения машины, предпочитали казенных водителей.

Удобства в этой легковушке оказались на ожидаемом уровне. Рославлев только-только устроился на переднем сиденье, когда Полознев повернул голову направо:

— Сергей Васильевич, если желаете, то можете получить оружие. Наган находится под сиденьем.

Само по себе предложение вроде как выражало большое доверие, хотя мысленно инженер не исключил сточенного бойка или "вареных" патронов. Ответил он дипломатично:

— У меня опыт с наганом, считайте, никакой, Николай Федорович. Да и стрелок я… очень так себе. Но спасибо. Надеюсь, когда-нибудь буду брать у ваших сотрудников уроки по стрельбе.

Улицы Москвы совершенно не казались забитыми. О пробках тут, вероятно, и вовсе не слыхали. И тут в размышления пассажира вклинился голос водителя:

— Сергей Васильевич, у вас какой-то документ имеется?

— Да, но как вы его будете изучать и одновременно вести машину?

— А через пару минут доедем до железнодорожного переезда, там простоим несколько минут, успею глянуть.

Капитан в очередной раз оказался прав, если не считать того обстоятельства, что на проверку паспорта ему хватило считанных секунд. Липа, без сомнений, хотя на подлинном бланке. Спецотметки имелись, но поставлены были так, что любому опытному сотруднику сразу стало бы ясно: сделано без малейшего понимания. Вслух эта критика, конечно, не прозвучала.

На проходной дело решилось не так быстро, как предполагал Рославлев: сопровождающий попросил отдать паспорт на время и подождать, подошел к охраннику, быстро и почти неслышно отдал распоряжение, показал свой собственный пропуск, тот ткнул пальцем куда-то в сторону… короче, прошло не менее пятнадцати минут прежде, чем пропуск был оформлен. Разумеется, он был оформлен на имя, значившееся в паспорте.

— Нам на второй этаж.

Пол на этом этаже был покрыт ковровой дорожкой — явно оставшейся еще со старых времен. Народу навстречу не попалось вовсе — если не считать двух явных курьеров с толстыми картонными папками в руках.

Капитан коротко и тихо переговорил с секретарем, тот ответил столь же тихим голосом, и Полознев повернулся к инженеру:

— Нам придется подождать. Нарком занят. Оружие придется сдать.

— У меня его на руках нет, — ответил седой посетитель. И это была правда.

Глава 8

— Пусть войдут.

Секретарь сделал приглашающий жест. В большой кабинет вошли двое.

Первым был высокий немолодой человек с порядочной проседью в темных волосах и почти полностью седой бородкой. Короткая стрижка. Очки с продолговатыми линзами и с необычной тонкой оправой черного цвета. Самую малость настороженные глаза без признаков страха. Длинное лицо с выраженным загаром, но не южного типа. Хорошо сидящий костюм, явно дорогой и заграничный. Синяя рубашка. Галстука нет. Заграничные же полуботинки на толстой подошве.

По роду и опыту занятий хозяин кабинета прекрасно разбирался в людях. Своим наблюдениям он привык доверять. Первое впечатление о визитере было: умен, не трус и знает себе цену.

Вторым вошедшим был капитан НКВД. О нем хозяин кабинета знал намного больше, поскольку тщательно изучил его личное дело и, сверх того, говорил с ним. Чуть простецкая внешность этого плечистого голубоглазого блондина рязанского вида могла бы ввести в заблуждение, но объективные данные свидетельствовали о другом: недурно образован, чрезвычайно внимателен к деталям, умеет анализировать. Короче, хорошо подготовлен с профессиональной точки зрения. А еще удачлив.

— Доброе утро, товарищи. По именам мы друг друга знаем, так что не будем терять времени на представления. Мне доложили, что вы, товарищ Странник, хотели меня видеть, имея важную информацию. Я вас слушаю.

Седой посетитель заговорил:

— Для начала скажите, пожалуйста, как к вам обрашаться.

Похоже, вопрос оказался неожиданным, но человек за столом быстро нашелся:

— Можно "товарищ нарком" или по имени-отчеству. Итак?

Голос у первого посетителя был уверенным и четким. Нарком, имевший опыт технологического училища, подумал, что наверняка тот когда-то читал лекции.

— Вы, Лаврентий Павлович, уже наверняка знаете, откуда я прибыл. И вы резонно предполагаете, что я могу предоставить вам ценные сведения. Это так. Но есть кое-что другое, о чем товарищ капитан не знает и что, соответственно, неизвестно вам. Я по специальности матрикатор. Ну, инженер также.

На лице у наркома мелькнуло недоумение. Гость явно это заметил и продолжил все с теми же лекторскими интонациями:

— Матрикация, она же матрицирование — получение копий предмета с точностью до молекул. Отличить матрикат от оригинала существующими методами невозможно. В принципе почти все поддается матрицированию, но есть исключения. Например, я не могу матрицировать людей, высших животных, и вообще сложные живые организмы. Бактерии — пожалуйста. Плесень — тоже. Яблоко — уже под вопросом. То переданное вам устройство, на основании исследования которого вы пришли к правильному выводу о моем происхождении, также матрикат. В количестве ограничений нет, если не считать простой физической усталости. Думаю, что моя потенциальная ценность для СССР как матрикатора вполне очевидна. Что касается наглядного примера, который вы, не сомневаюсь, хотели бы увидеть, то…

На столе у наркома вдруг появилось два небольших картонных ящичка, каждый из которых имел складную картонную же крышку. Хозяин кабинета благожелательно кивнул, как будто появление предметов из ничего было для него обыденным зрелищем. А вот капитан почти незаметно напрягся, но "лектор" это все же уловил.

— …Для демонстрации вот в эту коробку следует положить тот предмет, который вы желаете матрицировать. Крайне желательно, чтобы это был уникальный предмет. Например, это может быть фотография с дарственной надписью, листок бумаги с неизвестным мне текстом и с подписью, денежная купюра с номером, который, как вы знаете, неповторим. Пистолет, наконец, который также отличается номером. Вот патрон — нежелательно. Полагаю это очевидным. Если вы желаете подобной демонстрации, то я отвернусь, а кто-то из вас положит матрицируемый предмет вот сюда. Итак?

Лаврентий Павлович слегка кивнул:

— Пожалуй, мы попробуем.

— Прошу, — и немолодой посетитель повернулся спиной к сидящему за столом. Второго посетителя он также не мог видеть. Нарком заметил это, бросил мгновенный взгляд на подчиненного и потер пальцы правой руки друг о друга. Этот жест капитан прекрасно понял. Он извлек кошелек, а из него достал рублевую бумажку. Та легла в указанный ящичек. Крышка захлопнулась.

— Сделано, — сказал капитан, поймав еще один руководящий взгляд от начальства.

Матрикатор повернулся.

— Вы положили предмет сюда? — спросил он.

— Разумеется, как вы и просили.

— Готово. Можете глянуть в обе коробки.

И снова действовал капитан. Одновременно двумя руками, он, как фокусник, извлек из ящичков две денежные купюры. Номера были одинаковы, для этого командиру НКВД было достаточно полувзгляда. Также он заметил небольшую чернильную кляксу — она имелась на двух рублях и на вид была абсолютно одинаковой.

Хозяин кабинета подумал о другом: эти купюры надо бы отдать на экспертизу.

Штатский посетитель продолжил:

— Если есть вопросы по матрицированию — прошу.

Капитан поднял руку.

— Я слушаю, Николай Федорович.

— Один патрон, как понимаю, для вас скопировать просто. А как насчет ящика?

— Без проблем. Сразу предупрежу следующий вопрос. Размеры предмета почти не играют роли. Просто на крейсер потрачу больше сил, чем на гривенник, — эти слова сопровождались улыбкой, хотя ни нарком, ни его сотрудник не приняли эти слова за шутку в чистом виде. — Кстати, я бы отметил: один из этих рублей есть фальшивка и как таковая не может быть пущена в обращение. Но это матрицирование первого уровня. Существует и второй.

Значительная пауза.

— В моих возможностях матрицировать предметы, которые не находятся рядом со мной, но которые я когда-то видел. Отсюда, как вы понимаете, ограничение. Я никогда не видел кандибоберов. Если вы такой закажете, я не смогу этого сделать.

Капитан с видимым усилием подавил смешок. Нарком откровенно улыбнулся.

— Что именно возможно — это определяется лишь после того, как вы изложите просьбу. И тут я говорю "да", или "нет", или, что весьма возможно, "сам не знаю, надо поискать". И опять: чтобы не быть голословным…

На столе появился металлический брусок желтого цвета.

— …Когда-то его я видел. Как сами понимаете, таких могу предоставить сколько запросите, хотя чрезмерно большое количество золота не рекомендую выбрасывать на рынок. Такие действия могут быть с экономической точки зрения неоправданными и даже вредными.

Лаврентий Павлович кивнул. Это тоже было насквозь понятно.

— Наконец, общее ограничение, весьма важное. Мне не суждена долгая жизнь. Один инфаркт у меня уже был, второй обязательно будет, после третьего я умру. Передать эту способность кому-либо не в моих силах. По этой причине считаю себя обязанным подготовить производство тех вещей, которые я способен матрицировать. Речь не идет о винтовках, к примеру. Есть и более совершенное стрелковое оружие. Патроны я тоже не считаю. Средства связи — тут другое дело. Самолеты, военные и гражданские. Автотранспорт всякого рода — как раз то, чего СССР сильно недостает. Но это не самое важное. Куда серьезнее то, ради чего вы, Лаврентий Павлович, согласились меня выслушать. Информация самого разного вида.

Еще пауза — по правде сказать, совершенно лишняя.

— Не думайте, товарищи, что я ей владею в полном объеме. Но могу предоставить вам носители ее, то есть печатную продукцию… и всякую иную. С одной, однако, оговоркой, — тут гражданский стрельнул глазами в сторону капитана. — Прошу прощения, Николай Федорович, но вас ознакомить с нею могу лишь с разрешения Лаврентия Павловича или же товарища Сталина. Эта информация страшная. Похуже любой бомбы. Повторяю, высочайший уровень секретности должен соблюдаться лишь для части информации — потому что имеются также сведения, уровень которых соответствуют вашему допуску, товарищ капитан. Например, это карты с месторождениями всех полезных ископаемых, какие только имеются на территории СССР.

Капитан машинально кивнул. А у Лаврентия Павловича полыхнули огнем интереса глаза под густыми черными бровями. Уж он прекрасно представлял себе ценность таких карт.

— И еще кое-что. Товарищ Сталин, насколько мне известно, не отличается избытком легковерия. Для того, чтобы убедить его в моей полезности…

Берия вскинул правую руку ладонью вперед.

— Я вам уже верю, — не вполне учтиво прервал он. — К тому же вы представили доказательство.

— Ценю ваше доверие, но решения такого уровня принимаете не вы один. Товарищ Сталин, насколько мне известно, во многих случаях предпочитал коллегиальные решения.

Подобное напоминание не понравилось горячему кавказцу, его темные глаза на долю секунды вспыхнули гневом, но нарком тут же взял себя в руки.

— Так вот, для Иосифа Виссарионовича у меня есть вот что… — тут на столе у наркома возникла три небольших черных чемоданчика. В них золото, примерно тридцать килограммов в каждом. Ценность у них изрядная, в валюте составит чуть более ста тысч долларов США. Но это пустяк.

Молодой капитан бросил косой взгляд на начальство, которое не выказало никаких эмоций.

Никем не сдерживаемый немолодой наглец продолжал:

— А вот что не пустяк.

На столе появилось несколько листков, скрепленных странной металлической скобкой, причем Странник передал их так, что Берия видел текст, а вот капитан НКВД его рассмотреть никак не мог.

— Здесь сведения о тех войнах, что предстоят. Некоторые из них предотвратить невозможно или очень трудно: на СССР нападут. Из них худшей войной будет вот эта, отмеченная красным. Обратите внимание на цифры.

Следует отметить, что и без особого указания нарком отметил, что на документе, отпечатанным типографским спосбом, использованы различные шрифты по величине, виду и, наконец, цвету. Что до цифр, то они вызывали полное недоверие. Такого просто не могло быть. Видимо, Берия недостаточно хорошо владел лицом, поскольку инженер продолжил речь:

— К моему величайшему сожалению, цифры точные. Вот почему я здесь. Хочу или предотвратить эту войну или, самое меньшее, уменьшить величину потерь. Это и есть моя главная цель.

— Лишнего времени у нас с вами, товарищи, нет, тем более его нет у товарища Сталина. Но полагаю, что сначала он захочет узнать что-то от вас, Лаврентий Павлович. Так что вот дополнительный подарок, — тут на столе появилась еще одна картонная коробка побольше. — Здесь книги. Они, как понимаете, тоже… оттуда. С ними можете ознакомиться и вы, и товарищ Сталин. Должен, однако, предупредить: не все предметы, что изображены в книгах, я смогу матрицировать. Часть из них я не видел. И обратное: у меня в запасе имеется то, что в книгах отсутствует, и матрицировать это в моих силах. Честно скажу: сильно опасаюсь английской и германской разведок. Как только они узнают о моем существовании, вот эта голова не будет стоить и ржавой копейки. Насколько мне известно, у них имеются источники и в военных кругах, и в вашем наркомате. Так что категорически настаиваю: о моем происхождении и моих способностях должно знать как можно меньшее количество человек.

Капитан НКВД понял, что предстоит какая-то разрушительная война, и этот человек напросился на разговор с наркомом с целью ее предотвратить. Через долю секунды Николай Федорович догадался, с кем именно предстоит воевать. По крайней мере, он подумал, что догадался.

Разговор продолжил Берия:

— Вы, вероятно, удивлены, что не затронута тема изделия "А". Дело в том, что как раз сейчас должен подъехать академик Капица, в присутствии которого я бы и хотел обсудить поднятый вами вопрос.

Тренькнул телефон. Берия снял трубку. Последовали очень короткие фразы:

— Да. Я его жду. Пропустите.

Вошедшего Странник явно узнал, встал и поклонился:

— Здравствуйте, Петр Леонидович.

Капица сначала чуть растерялся, поскольку посетителя наркома никогда раньше не видел, но почти сразу догадался, кто он.

— Добрый день, — последовало ответное приветствие.

— Присаживайтесь, Петр Леонидович. Вот, ознакомьтесь, — и хозяин кабинета протянул физику первое письмо от Странника. Капица прочитал, хмыкнул, вернул листок и застыл в ожидающей позе.

— Мы ждем пояснений, — очень мягко промолвил Берия.

— Изделие "А" — взрывное устройство, основанное на внутриядерных процессах. Теоретическая возможность его производства будет доказана немецкими учеными Ганом и Штрассманом, они осуществили искусственное деление ядер урана. Их статья выйдет в декабре этого года. В бомбу весом примерно шесть тонн можно будет уместить устройство, дающее взрыв, эквивалентный двадцати тысячам тонн тротила. Напоминаю присутствующим: до сих пор самый мощный рукотворный взрыв был мощностью примерно в две тысячи тонн — но и того хватило, чтобы смести с лица земли целый район канадского города Галифакса. Почти четыре тысячи погибших, тысяча шестьсот домов разрушено. Возможны и другие взрывные устройства, основанные на внутриядерных превращениях; максимальная продемонстированная мощность эквивалентна более пятидесяти миллионам тонн тротила. После него в скальном грунте появилась воронка глубиной тридцать метров и диаметром тридцать километров, округленно. Это изделие никогда и никем не применялось в боевых целях — слишком ужасное действие. Разумеется, я дам все материалы, какие мне удалось достать. Смысл моего сообщения: это оружие должно появиться в СССР как можно скорее. Но для этого понадобится построение целой отрасли промышленности. Там, откуда я пришел, оно было средством сдерживания. Ни одна из стран, владеющих им, не применяла его из опасения, что может прилететь симметричный ответ. Исключением были США, но некоторое время у них имелась атомная монополия. Вот, Петр Леонидович, краткие сведения по этому проекту. Точнее, выжимка из них. Лаврентий Павлович, простите за вторжение в вашу епархию, но категорически настаиваю: без вашего прямого указания все материалы не должны покидать этого кабинета. Секретность высочайшая!

Капица не слушал. Он лихорадочно вчитывался в печатные листки, соединенные необычными скрепками. Берия, наоборот, слушал весьма внимательно. Полознев, не будучи силен в ядерной физике, тоже слушал и при этом делал свои выводы. Вдруг он поднял руку, как на уроке.

Берия чуть заметным кивком разрешил говорить.

— Сергей Васильевич, коль вы говорите об отрасли, то понадобятся не только ученые физики, но также инженеры, техники, да и рабочие с хорошей квалификацией. Вы об этом подумали?

— Вопрос правильный, но неполный, товарищ капитан. Есть еще одна отрасль, которую надо поднимать: ракетостроение. И ориентирована она будет не только на оружие — противотанковое, противокорабельное, противовоздушное и всякое другое. Ракеты — возможность выйти в космос, а это дает средства разведки, средства связи, систему, позволяющую определять с величайшей точностью координаты не только корабля, но и наземных объектов. И престиж государства, что также имеет значение. На все это также понадобятся квалифицированные кадры. Их придется готовить, а я постараюсь в этом помочь. И еще имеется одна цель, но говорить о ней я буду лишь в присутствии товарища Сталина или с его прямого разрешения. Разумеется, надо будет расставить приоритеты, ибо сразу все проекты страна может не вытянуть. Петр Леонидович, у вас, как погляжу, вопрос?

— Да. Вы так и не сказали насчет этой машинки в зеленом корпусе… я, разумеется, не спрашиваю о том, кто разработал… но хотя бы физический принцип?

— Кремний. Схема, напечатанная на монокристалле кремния. Печать сверхтонкая; думаю, не ошибусь, если скажу, что отдельные элементы имеют размер пять микрон.

— Кремний? Не германий?

— Кремний имеет огромные преимущества. Дешев. Доступен. Его окись является превосходным изолятором. Короче, все условия, чтобы выпускать сверхмассовую продукцию. Характеристики твердотельных элементов на основе кремня позволяют сравнительно просто реализовать логику типа "да"-"нет". Двоичная система исчисления, понятно?

— Принцип понятен, но от него до реализации…

— …Как до Луны пешком. Согласен. Но с этим позже. Лаврентий Павлович, вы позволите, некоторым образом, подбить итоги?

— Давайте все же сделаем выводы совместными усилиями, — сказано было вроде и мягко, но непреклонно.

— Тут дело не только в выводах, но и в распределении ближайших задач. Но вы правы, Лаврентий Павлович. Ту зеленую машинку, которую изучал Петр Леонидович, я предлагаю оставить вам. Именно с ней вы пойдете наверх, поскольку она позволила сделать тот самый вывод… ну, вы знаете. А Петру Леонидовичу я, как и обещал, дам кое-что получше, — с этими словами словами Странник достал из кармана нечто чуть большего размера, но явно близкого назначения. — Та была пользованная и не новая, эта новешенькая, в фабричной упаковке. И посложнее. Надеюсь, инструкция по-английски вас не смутит?

— Постараюсь приложить все усилия, чтобы разобраться, — не удержался от иронии Капица.

— Я тоже оптимист, Петр Леонидович, — не остался в долгу пришелец из будущего. — Если Лаврентий Павлович позволит, то я вам также дам список людей. Это физики, из тех, которые будут вовлечены в проект… предположительно. И — опять же с вашего разрешения, Лаврентий Павлович — вы с ними поговорите. В самых общих терминах. Впрочем, физические основы реакции деления ядер урана будут опубликованы уже в декабре. Но говорить только о физике! И машинку вы получите не для использования, а для освоения. Оно не столь очевидно, как вы подумали. Показывать ее пока что никому не надо.

Тут Странник бросил короткий вопросительный взгляд на наркома.

— Пожалуй, соглашусь с вашими доводами, Сергей Васильевич. У меня впечатление, что вы уже имели дело с секретными документами.

Собеседник натянул на лицо преувеличенно-скромную мину.

— Совсем немного, товарищ нарком.

Тон голоса Берия был ни в коей степени не враждебным.

— Однако отдельную подписочку о неразглашении, товарищ Капица, с вас возьмут. Товарищ капитан, организуйте.

Бланк подписки появился почти с такой же быстротой, как если бы Полознев сам был матрикатором. Капица дважды черканул ручкой, потом взял предложенный список и пробежал его глазами.

— Вы позволите, Петр Леонидович? — спросил Берия и резким движением чуть ли не выхватил бумагу. Проглядев список, он кардинально изменил голос. Теперь в нем не было ни малейшей приятности. — Я вижу здесь профессора Ландау.

— У меня нет никаких сомнений в его квалификации и лояльности, — твердо ответил Капица.

Заявление было весьма смелым. Берия чуть сузил глаза. А Странник пристально глянул на академика.

— Петр Леонидович, я знаю, что в апреле вы за него поручились. Также я знаю, что вы не зря за него поручились.

Капица бросил очень короткий и очень острый взгляд на собеседника, потом кивнул.

От наркома вдруг прозвучала несколько загадочная для непосвященных фраза:

— Петр Леонидович, у вас есть гипотезы о том, кто такой Вернер?

Капица не мог стереть с лица выражение превосходства, как ни старался.

— Могу сказать уверенно: Вернер Гейзенберг. Ученый мирового класса. Высочайшая компетентность. Только он мог возглавить подобный проект. Гитлер доверится Вернеру, поскольку он немец. Все остальные ученые его уровня — евреи.

Следующий вопрос наркома был еще менее понятен:

— Курчатов — это он?

Ответ оказался ничуть не более ясным:

— Он самый.

— В таком случае вы свободны, товарищ Капица. Вот ваш пропуск. А вы, товарищи, останьтесь, мы еще не все обсудили.

После того, как за физиком закрылась дверь, нарком продолжил, глядя на человека из будущего:

— Какую вы видите ближайшую задачу для себя?

Странник не раздумывал и четверти секунды:

— Я хочу для товарища Сталина хотя бы часть наиболее нужных материалов представить в бумажном виде. По-нашему сказать, "распечатать". Раньше у меня на это просто не было времени. Но для этого мне нужно помещение, куда ограничен доступ посторонних, а также желательно электропитание. Я могу устроить свое, но дело пойдет медленее. Приборы, устройства и бумага у меня свои. Этим помещением может быть и гостиничный номер, но лишь временно, как понимаете. В перспективе потребуется отдельная квартира. Именно отдельная, любопытные соседи мне не надобны. Обязательно нужен телефон.

— А сейчас где вы живете?

— Петровка, семнадцать; строение шесть, квартира пятнадцать. Но это незаконно, я просто занял пустующую квартиру, хотя ни воды, ни электричества не расходовал. Телефона там нет.

Полознев принял настолько отсутствующий вид, что любому наблюдательному человеку мгновенно стало бы ясно: адрес накрепко отложен в памяти.

Странник продолжал:

— С квартирой вопрос в минуту не делается, это я понимаю. Тогда предлагаю для начала гостиницу, а дня через три уже квартиру. Кстати, та, что на Петровке, меня устраивает во всем, кроме отсутствия телефона. И еще, пока не забыл. Рекомендую, товарищ нарком, отдать на экспертизу два любых куска золота. Проверять вес и химический состав. Результаты будут дополнительным аргументом для товарища Сталина. И обязательное условие: в протоколах экспертизы должна быть указана точность измерения содержания химических элементов в слитках и точность весов. Расхождения в показателях могут быть, но в пределах точности.

Нарком немного подумал и принял решение:

— Товарищ капитан, организуйте гостиницу. И проверьте ту квартиру на предмет возможности выписки ордера. Вот… — рука наркома что-то написала на листке, — …это будет подтверждением ваших полномочий. Вы свободны, товарищи. Будьте готовы к вызову.

— Товарищ нарком, — очень серьезным голосом отчеканил Странник, — будьте уверены, я не покину номера.

— Вот пропуск, Сергей Васильевич, — и подписанная бумажка улеглась перед посетителем.

Полознев, по его представлениям, имел дел выше крыши. Правда, его снабдили надлежащей бумагой (печать поставил секретарь), дающей очень большие возможности. И, будучи опытным командиром, хотя и небольшого масштаба, капитан НКВД стал собирать свою группу, предвидя, что таковая понадобится.

Организация номера в гостинице "Москва" оказалось делом проходным. Трудностей тут не было. Устроив подопечного, Николай Федорович поспешил в другой район столицы. Там ему предстояло ограбить командиров подразделений НКВД на полдесятка подчиненных — это для начала.

— Товарищ капитан, без ножа режете! Самый лучший сержант (ефрейтор, старшина) — и его забираете! Где я второго такого Иванова (Петрова, Сидорова) найду?

Такова была типичная реакция тех, кого лишали кадров. Но грозный капитан с еще более грозным предписанием был неумолим.

Все отобранные были известны командиру новообразованного подразделения лично. Все имели отличную физическую и стрелковую подготовку. Все имели боевой опыт — и ухитрились в свое время обойтись без ранений. И все обладали навыками оперативников.

Капитан НКВД собрал группу в пустующем классе.

— Товарищи, перед нашей группой необычное задание. Вот этого человека, — тут по рукам пошел паспорт, который Полознев взял якобы для временной прописки, хотя в той не было никакой нужды, — мы будем охранять. И его поручения будем исполнять. Вижу, о чем вы подумали, Иванов: паспорт фальшивый. Полностью с вами согласен. Он таким и должен быть. А сейчас вам предстоит получить поручения. У вас вопрос, Джалилов?

Старшина госбезопасности Марат Джалилов был совершенно не старшинского вида. Ну не было в нем основательности, которая обязательно присуща военнослужащим в этом звании. Скорее он походил на сержанта, ловкостью и обманом получившего старшинскую "пилу". От отца, происходившего из казанских татар, он унаследовал фамилию, имя, отчество и чуть монголоидные следы в чертах лица. От матери, исконно русской, из учителей, он взял отменный русский язык, простоватую внешность и умение обучать подчиненных. А наблюдательность он, видимо, унаследовал от далеких предков.

— Есть вопрос. Кто он, этот человек?

Полознев ответил со всей серьезностью:

— Инженер-контрабандист.

Подчиненные не смогли сдержать изумления. Клиент с подобной специальностью — о таком они не слыхивали.

Полознев продолжал:

— Он может раздобыть необычайно ценные сведения, а также приборы, оборудование… всякую машинерию, короче. Оружие тоже. Еще вопросы?

Их не было.

— Тогда начинаю. Иванов, тебе даю задание найти…

Глава 9

Номер в гостинице "Москва" капитан НКВД организовал с изумительной быстротой. Разумеется, в нем была электрическая розетка, даже не одна. Персонал был предупрежден, что постояльца беспокоить не надо. Точнее, надо, но лишь если он сам попросит об этом. В номере появился компьютер и быстродействующий лазерный цветной принтер. И Рославлев начал работу.

Первым делом он проверил напряжение в розетке — как и ожидалось, сто десять вольт. Со времен детства в этом смысле ничего не изменилось. Набор оборудования был заранее приспособлен под это обстоятельство, имелся даже транформатор мощностью три киловатта. Осталось лишь подсоединить питание через сетевой фильтр (броски напряжения были отнюдь не редкостью в те времена), воткнуть коннекторы в порты; короче, не прошло и получаса, как система для распечатывания материала заработала.

Через три дня в номере зазвонил телефон. Полознев со всей вежливостью спросил разрешения забрать материалы. Для этого понадобилось двое: картонные ящики с книгами весили, наверное, больше центнера. Впрочем, подопечный капитана предоставил бойцам удобную двухколесную тележку, как раз и предназначенную для перевозки ящиков. На вопросительный взгляд сержанта Иванова инженер коротко пояснил:

— Не более ста килограммов и на ровной поверхности.

Разумеется, нарком НКВД пожелал лично ознакомиться с содержимым ящиков.

Странник обещал ценную информацию — и не обманул. Даже из просмотра списка представленной литературы сразу следовало, что материал являет собой огромную ценность.

Покончив с картонками, Полознев передал наркому небольшой чемоданчик.

— Тут всякая канцелярская мелочь, очень удобная.

И тут же капитан разъяснил, как этими предметами пользоваться.

Любознательный (а что делать — должность обязывает) нарком не поленился изучить, хотя бы вчерне, представленные печатные материалы. Разумеется, времени на это не хватило. Удалось просмотреть, да и то наскоро, лишь то, что относилось к авиации. Но и того оказалось достаточно, чтобы подтвердилось: потенциал Странника огромен, этот человек нисколько не преувеличивал свои возможности. Вывод оказался однозначен: надо идти к Сталину.

Полознев не терял времени. Разумеется, он выполнил распоряжение наркома: выяснил состояние дел с той самой квартирой. Прежних ее обитателей ежовские работнички уже освободили от всех земных хлопот. В этом смысле квартира была свободной для заселения. Но был еще один момент.

Полознев в сопровождении двоих подчиненных возник в конторке председателя жилтоварищества. Вид у капитана НКВД был неприступный и даже скорее торжественный, чем деловой.

— Прошу предъявить документы, граждане.

Число граждан (пока что не товарищей) равнялось двум. Это были сам председатель и секретарь жилтоварищества Пантелеймон Петрович Полосочкин, личность нужная, но совершенно безвластная, а потому бесцветная и незаметная. Стоит отметить, что реакция на грозное явление сотрудников НКВД у вышеупомянутых лиц была различной. Секретарь мелко трясся, бесцельно шарил руками по столу и беспорядочно водил взглядом по комнате. Председатель, наоборот, застыл в неподвижности, но своим видом напоминал не мраморный памятник, а скорее мороженого судака. Во всяком случае, выражение глаз было схожим.

— Ознакомьтесь, — и на стол председателю лег ордер на обыск квартиры по адресу такому-то. С подобными бумагами Никанор Иванович сталкивался довольно часто. Он мгновенно сообразил, что ордер не выглядит таким уж опасным, поскольку относилась эта бумага к квартире пятнадцать по дому семнадцать, строение шесть.

— У меня приказ произвести обыск, не оставляя следов, — продолжил капитан стальным голосом. — У вас, конечно, ключи имеются?

Председатель отыскал нужные ключи с потрясающей воображение быстротой, вызванной, надо полагать, необыкновенно высоким авторитетом органов внутренних дел.

— Как не быть, — бормотал он, выхватывая из беспорядочной кучи нужные ключи, — еще бы не быть, если порядок блюдён…

— А вы, граждане, исполните обязанности понятых.

Предметы поиска были обговорены заранее в инструкциях подчиненным Полознева.

— Ребята, ищем не золото или брильянты. Их тут нет. Так что ломать и вскрывать ничего не надо. Нужно отыскать следы пребывания. Мусор. Окурки. Табачный пепел. Крошки еды. И самим следов оставлять как можно меньше. Все понятно?

Подчиненные были понятливыми. Сержант Иванов после пятнадцатиминутного труда подошел к командиру и очень тихим голосом (понятые ничего не услышали) сказал:

— Пыль стерта на подоконниках и на дверных ручках. А на плите сохранилась.

Не прошло и часа, как старшина подошел строевым шагом к командиру и уставным голосом произнес:

— Товарищ капитан, разрешите доложить.

— Докладывайте.

— При обыске никаких подозрительных или посторонних предметов не обнаружено.

Старший лишь кивнул с одобрительным видом и повернулся к понятым:

— Товарищи, я сейчас оформлю протокол, а вы его подпишете.

Повышение ранга с граждан до товарищей было воспринято последними с большим одобрением. Никанор Иванович даже рискнул высказаться:

— Товарищ капитан, у меня, значит, горячий сургуч найдется, чтоб печать, стал-быть, заново… того…

— Это хорошо, товарищ Сапожников, — одобрил инициативу капитан, — вы нам сэкономите время.

— И еще, товарищ… тут интересовался один подозрительный этой же вот самой квартирой… инженером он назвался…

— Вот как? — поднял левую бровь командир. — Вы с ним лично говорили?

Председатель торопливо пересказал свой давешний разговор с загадочным гражданином.

— Как он выглядел?

В последовавшем подробном, хотя и чуть путаном описании трудно было бы не узнать Странника. В результате председателя уведомили, что именно этот товарищ, возможно, и будет жить в данной квартире. Разумеется, Никанора Ивановича похвалили за бдительность.

Через десять минут новенькая печать повисла на все тех же петлях, а незваные посетители удалились по своим очень важным делам.

Теперь Полозневу было почти все ясно. Почти — потому что так и не прояснился способ проникновения в запертую квартиру с неповрежденной печатью. Капитан не поверил в наличие у Странника навыков искусного взломщика.

Но были и другие дела. В Гохран на экспертизу были отданы два бруска золота. А Госбанк получил для тех же целей две рублевые бумажки. Именно последняя экспертиза выдала результат первой: обе купюры являются подлинными. Начальник отдела Госбанка вслух выразил озабоченность таким качеством работы неизвестного фальшивомонетчика. Ефрейтор госбезопасности Сидоров ответил именно так, как ему приказал командир группы:

— Не беспокойтесь, товарищ. Тот, кто сделал эту купюру, сейчас работает под нашим контролем.

Протоколы экспертизы Гохрана были скучными, какими обычно и являются документы подобного рода. Представленный материал представляет собой золото… содержание… примеси в количестве… вес… Эту скуку слегка развеивала необычная фраза в сопроводительном письме к протоколам: "Представленные слитки являются идентичными по весу и по химическому составу в пределах точности лабораторных методов."

Разумеется, добытая информация вскорости попала к наркому. Прохождение сквозь закрытые и опечатанные двери ему тоже показалось странным и достойным внимания, но Берия счел, что доклад Самому — куда более неотложное дело, чем разбирательство с этой странностью.

Первый отдел ГУГБ (он занимался охраной высших должностных лиц, в том числе Сталина) встал на уши.

Начальник указанного отдела Николай Сидорович Власик такого еще не видывал. В кабинет к Хозяину собирались внести разом сотню килограмм груза, если не больше. Лучше было сказать "ввезти", поскольку тяжелые картонные коробки именно везли на невиданных (но явно удобных) двухколесных тележках. И все это надо было проверить. Даже уверения наркома НКВД, что груз безопасен, было недостаточно.

Большей частью в картонках были книги самого разного размера и степени сохранности. Проверка проходила в присутствии самого Власика и ничего опасного не выявила.

— Это что? — удивился Николай Сидорович, когда сержант госбезопасности раскрыл небольшой чемоданчик с непонятным содержимым.

Нарком, как оказалось, был готов ответить.

— Вот эти стопки бумажек — закладки; их можно без труда приклеить, они легко отклеиваются. Вот так. Что разноцветные — это для удобства. Эта штука — чтоб скреплять небольшую стопку бумаги вот такими стальными скобками, а этот инструмент — если понадобится их разогнуть. Самописки разных цветов, но пишут не чернилами, а специальной пастой, она сохнет почти мгновенно. Очень легко писать, сам пробовал. Иначе говоря, мелкие канцпринадлежности. Тот, кто прислал, не гражданин СССР, — уточнил Лаврентий Павлович.

— С этим понятно. Тут что?

— Золото, девяносто килограммов.

— Ого! — не сдержался Власик. И решительно раскрыл один из этих трех чемоданчиков. Ошибиться было нельзя: других таких тяжелых металлов Николай Сидорович не знал, да и цвет был самым настоящим. Нарком также предъявил протокол экспертизы, подтверждавший, что это чистое золото и что слитки идентичны как по химическому составу, так и по весу (в пределах точности измерений).

И по разрешающему знаку Власика бойцы НКВД покатили тележки с грузом в сторону кабинета Сталина. Туда же направился сержант с чемоданчиком и сам Берия.

Став наркомом сравнительно недавно, Лаврентий Павлович еще не имел достаточного опыта общения с вождем. Наверное, поэтому он не смог предвидеть все вопросы Сталина.

Докладчик всеми силами постарался быть кратким и все же с трудом уложился в час. Хозяин слушал, не перебивая. Но потом началось самое трудное для докладчика.

— Ты, Лаврентий, дал себя убедить, что это Странник из будущего. Вполне допускаю, очень уж убедительны доказательства. Но я не услышал доводов к тому, что он полностью на стороне Советской власти.

Берия умел думать быстро.

— Информация, которую он принес, уже представляет собой огромную ценность для страны. Я проверил: справочник по полезным ископаемым содержит сведения, где на территории СССР имеются алмазные месторождения, их несколько. Также на европейской части имеются обширные запасы нефти, которые превышают бакинские. А еще указаны месторождения урана.

— Он нам зачем?

— Это источник сырья для получения атомного оружия. О нем я уже рассказал. Странник убежден, что СССР должен разработать это оружие, а также средства его доставки как можно скорее. К сожалению, конструкторы Лангемак и Клейменов расстреляны при Ежове, но остались другие. В пояснительной записке Странник настаивает на как можно более быстром начале работ над ракетным проектом, поскольку (так он полагает) ракеты как средство доставки атомного оружия труднее всего перехватить. Во всяком случае, труднее, чем бомбардировщики. Однако, по его мнению, расставить приоритеты имеет право только высшее руководство страны.

— В этом можно согласиться, — усмехнулся в усы хозяин кабинета.

— Далее: справочники по вооружению и военной технике. Какой смысл передавать таковые, если это фальшивка? А если нет, то он на нашей стороне; ведь возможности даже стрелкового оружия, не говоря уже о прочей технике, намного превышают все параметры имеющегося у нас.

— Если сами данные не фальшивые.

— Допускаю возможность дезинформации, но ее осуществить трудно. Книги, сделанные традиционными типографскими методами, подделать трудно, если не ставить такую задачу с государственными средствами поддержки. Я подумал, что такая возможность существует, хотя бы теоретически. Экспертиза показала, что книги старые. Некоторым тридцать лет. В девятьсот восьмом году придумать подобную технику было абсолютно немыслимо. То есть не подделка.

— Но проверка все же необходима.

— Я тоже так подумал. Есть средства. По нефти проверка будет медленной: в Поволжье глубина залегания нефтеносных пластов около двух тысяч метров, такую скважину меньше, чем за два года не пробурить, по словам специалистов. Правда, академик Иван Михайлович Губкин твердо убежден, что нефть там имеется. Но есть возможность более простой проверки. В Зеравшанской долине на карте отмечено крупнейшее россыпное месторождение золота, оно под слоем песка на глубине восемь метров. На проверку, как меня уверили, не уйдет много времени — меньше месяца.

— А чего он добивается?

Это вопрос был самым трудным, хотя и ожидаемым.

— Он утверждает, что в скором времени Советский Союз ожидает тяжелая война.

У вождя в голосе прорезались чуть презрительные нотки:

— Подобные сведения нас не удивят. Давно известно, что империалисты точат зубы на СССР.

— Странник утверждает, что хочет помочь нам в преодолении противника. Вот список военных конфликтов, что, по его данным, нам предстоят. Он открыто предлагает помощь оружием, техникой и информацией. Последнее, по его мнению, имеет наибольшую важность. Есть нечто, что он хочет доложить лишь в вашем присутствии. Я сделал вывод, что сведения эти стратегического характера и что они, по мнению Странника, помогут нам преодолеть некие обстоятельства. Обращаю внимание на потери как в людях, так и в материальных ценностях.

— Пока что у нас нет определенности, — подвел итог вождь. — Однако изучить эти материалы все же полагаю необходимым. Я дам тебе знать о решении. Возможно, придется некоторые данные довести до Политбюро.

Впрочем, про себя Сталин решил, что торопиться с посвящением соратников в это дело не стоит. Сначала надо изучить те сведения, что уже есть, хотя бы в общих чертах.

Рославлев правильно рассчитал, что даже после того, как Берия доложит Сталину, тот не примет незнакомца прежде, чем ознакомится с представленными материалами. Мысленно он положил на это три дня. А что за это время можно сделать, сидя в гостиничном номере?

Первое, что пришло в голову: продолжить распечатку данных, которые до того хранились в электронном виде. Не всех, понятно, а лишь нужные категории. Что еще?

Тут в номере раздался телефонный звонок. Пришлось снять трубку.

— Слушаю.

— Доброе утро. Это Николай Федорович беспокоит. Хотел узнать, не нужно ли чего.

Тут же инженеру пришла удачная мысль.

— Ваш звонок очень кстати. Вы бы не могли ко мне зайти прямо сейчас? Надо обсудить вопросы.

— Ну, конечно. Буду через двадцать минут.

Полознев оказался чуть неточен: пришел он через восемнадцать минут. Подопечный похвалил капитана (впрочем, знаков различия тот не имел, будучи одет в штатское) за обязательность. Тут же, скользнув взглядом по левому рукаву пиджака куратора, товарищ Александров — именно эта фамилия значилась в поддельном паспорте — строго заметил:

— Непорядок, товарищ. Вы не носите при себе часы.

— Их у меня нет, — последовал спокойный ответ.

— Вот это и есть непорядок. Гляньте, — и на ладони у матрикатора появилось, то, что при большом воображении можно было бы принять за часы на серой (вроде как резиновой) браслетке. Циферблата и стрелок не наблюдалось, вместо них был небольшой экранчик, на котором красовались цифры: часы, минуты и секунды. На другом экранчике, располагавшемся ниже, были совсем уж непонятные цифры. Все это было заключено в серый же корпус.

— Преимущества: заводить не надо, питаются от батарейки внутри. Имеется подсветка, ее можно включить, чтоб в темноте узнать время. Могут работать как будильник. Водонепроницаемые; хоть на пятьдесят метров нырните — это им нипочем. Умеренным ударам тоже противостоят, можно ронять на пол. Отменная точность хода: врут на полсекунды в месяц. Недостаток: батарейка не вечная, сдохнет примерно через три года, максимум — четыре. И еще один недостаток, это уж я от себя прибавлю, по своим наблюдениям. В техпаспорте не сказано, но пластмасса корпуса и ремешка стареет со временем. Трещины пойдут. Когда — точно не скажу, но не верю даже в пятилетнюю стойкость. Правда, трещинообразование зависит от многих факторов: климата, состава пота… Носите. Это будет часть вашего вещевого довольствия.

Полознев повертел часы в руке, проглядел инструкцию. Потом протянул часы со словами:

— Спасибо, Сергей Васильевич, но вынужден отказаться. Вещица уж больно приметная.

Не было сказано вслух, но подразумевалось: не предназначено для человека, который пожелал бы остаться незаметным.

— Хм… пожалуй, вы правы. Что ж, есть другой вариант.

Эти часы были более классического вида; во всяком случае, стрелки и циферблат имелись. Только внимательный взгляд мог бы обнаружить на них крохотное окошечко с цифирками. И еще особой приметой выглядела картинка в виде швейцарского флага. Хотя часы именно из этой страны не должны были никого удивить.

— Они будут попроще. Ремешок, как видите, кожаный. Сложности у них внутри. Тоже электрический привод от батарейки, движущей стрелки; она может прослужить спокойно пять лет. Плавать в них можно. Точность чуть похуже: могут приврать на секунду в месяц. Вот это окошко календаря. В нем дата. Но часы не знают, в каком месяце тридцать дней, в каком тридцать один, это уж придется вручную переставлять. Инструкция имеется. Ну как, подойдут?

— Спасибо, такие в самый раз, — с искренней благодарностью отвечал Полознев.

— Пожалуйста. Но я вас позвал не за этим. Мне было бы неплохо получить настоящий паспорт.

В этот момент оба мысленно добавили к сказанному одно и то же: "А не ту подделку, что была предъявлена ранее".

Полознев, видимо, уже думал над этой проблемой, поскольку ответил почти сразу:

— Вполне возможная вещь, но, согласитесь, сначала надо бы получить то жилище, где вы будете прописаны. С этим пока что затор.

— То есть?

— Тут решаю не только я. Ничего не могу обещать, но предполагаю, что этот вопрос решится через считанные дни. Завтра или послезавтра. А на какое имя ордер?

— Вот вопросец… Знаете, пусть решает Лаврентий Павлович. Я ему покажу мои настоящие документы, которые сами-знаете-откуда. Но есть еще одна просьба. Нет не к вам, просто передать товарищу наркому. Если понадобится продемонстрировать пример в части оружия — сначала Товарищу Берия, а потом и, возможно, самому Сталину, то я готов представить именно ту модель, производство которой можно легко развернуть. Вот посмотрите…

А когда куратор ушел, Рославлеву пришла в голову мысль. Нужные и подготовленные люди — вот будет главный и наиболее дефицитный ресурс. А ведь в ближайшем будущем может появиться источник кадров. Надо только постараться, чтобы кадры были теми самыми, которые нужны.

И инженер сел за источники и принялся распечатывать. Попутно некоторые документы объединялись в один, потом из него что-то удалялось. Да, это была работа, которую еще до переноса сделать было можно, но лишь за счет других дел, более важных.

Полознев уже выходил на площадь перед фасадом гостиницы и не удержался — глянул на новенькие часы. Тут капитан остановился, пораженный внезапной мыслью. Только сейчас он до конца осознал, какие возможности дает матрикация. Ведь этими часиками можно снабдить весь старший командный состав РККА и РККФ — ну да, флотские точно не откажутся от таких точных механизмов, к тому же не боящихся воды. Странник, пожалуй, мог бы и младший командный состав ими обеспечить. Лишь бы сил хватило.

Матрикатор ошибся: Сталину не понадобилось три дня на ознакомление с представленными материалами. Видимо, он хорошо умел отделять нужное от малосущественного. В результате начальник секретариата Поскребышев позвонил Лаврентию Павловичу через сутки после того, как вождь получил бумаги и довел до сведения наркома, что завтра в двенадцать дня товарищ Сталин желает его видеть вместе со Странником.

За это время Берия успел получить от Полознева информацию о том, что искомая квартира, дескать, свободна. Тот же Полознев использовал грозную бумагу и прописал в ней гражданина Александрова, а новенький паспорт на это имя лег на стол того, кто и должен был его вручить.

Куратор доставил инженера в кабинет наркома. После взаимных приветствий Берия не без торжественности вручил паспорт.

— Ваша просьба выполнена.

Инженер спрятал документ в внутренний карман пиджака и ответил:

— Не привык оставаться в долгу. Лаврентий Павлович. Поглядите, — и на столе хозяина кабинета появился необычный автомат. — Это пистолет-пулемет Судаева. Лучшее оружие этого класса, в сороковые годы моего времени ни один не мог сравниться по совокупности свойств. Если товарищ Сталин пожелает, это будет демонстрация моих возможностей, а заодно первый шаг к перевооружению РККА. Отмечаю исключительную технологичность конструкции. Можно изготавливать чуть ли не в кроватной мастерской. Патроны идут те же, что и к пистолету ТТ. Если позволите, я его пока что уберу.

— Да, конечно. Но прошу вас без команды не доставать.

— Само собой разумеется.

Оружие исчезло.

"Паккард" с визитерами проехал через Боровицкие ворота в Кремль. Ходьба по коридорам была недолгой.

— Товарищ Сталин ждет вас, — произнес бесстрастным голосом лысый человек средних лет, с невыразительными глазами, сидевший за столом в приемной. Рославлев знал его по фотографиям: номинально начальник секретариата, а на самом деле личный помощник вождя Александр Николаевич Поскребышев. Свою должность он занимал по заслугам: помимо личной преданности начальнику и превосходного понимания сути работы он отличался также энциклопедическими знаниями и феноменальной памятью (в частности, никогда не записывал телефоны).

Сидевший за столом Сталин поднял глаза.

— Здравствуйте, товарищ Сталин, — как и положено, Берия поздоровался первым.

— Добрый день, товарищ Сталин, — произнес второй посетитель.

Глава 10

Сталин держал паузу прямо на гроссмейстерском уровне. Постоял. Посмотрел. Сделал выводы. И лишь после этого глуховатый голос нейтрально произнес:

— Здравствуйте, товарищи. Присаживайтесь.

Рославлев неожиданного для самого себя вдруг отметил, что испытывает не страх, а лишь огромное напряжение. Но потом решил, что это все же страх: страх не выполнить задачу. Постаравшись не допустить отражения мыслей на лице, он сел на не слишком удобный стул и приготовился слушать.

Когда пауза затянулась до неприличия, последовал вопрос:

— Мы вас внимательно слушаем, товарищ Александров. Что же вы молчите?

— Я предполагал, что вы, товарищи, будете задавать мне вопросы, а я на них отвечать. Но если предпочитаете, то могу сперва изложить свое видение: чем могу быть полезен СССР. Ну, а потом ответить на вопросы.

— Мы этого от вас и ждем.

Про себя Рославлев отметил непреходящую холодность голоса Сталина, но решил пока что не заморачиваться этим. Недоверие и предполагалось.

— Первое, в чем вижу потенциально огромную пользу, это мои способности матрикатора. Но для того, чтобы вы, товарищи, лучше представляли мои возможности, я обязан изложить, в чем мои ограничения. Не сомневаюсь, что вы, товарищ Берия, уже доложили о них, по крайней мере, частично. Однако считаю обязанным добавить вот что.

В прищуренных глазах хозяина кабинета на короткое время появилось нечто вроде одобрения.

— Начну с просьбы. Вы, товарищ Сталин, не могли бы одолжить нераспечатаннаую пачку папирос? Обязуюсь ее вернуть в первозданном состоянии.

Вождь удивленно глянул на седого гостя, нырнул рукой под столешницу и извлек пачку "Герцеговины флор". Гость взял этот образчик продукции фабрики "Ява", положил его на стол и глянул мельком.

Сталину показалось, что все произошло мгновенно: Странник лишь мазнул взглядом, и на столе оказалось сразу две пачки.

— Готово. Эта пачка ваша, ее возвращаю, а эта — матрикат.

Сталин с некоторым недоверием взял сматрицированную пачку, вскрыл и достал одну папиросу.

Рославлев поспешил предупредить неизбежный вопрос:

— Ни один человек не может отличить эти две пачки друг от друга, даже я сам.

Сталин прикурил и выжидающе глянул на Рославлева. Начинался серьезный разговор.

— Есть три с половиной материальных сущности, на которые мои способности не распространяются, — Рослалев хорошо помнил высказывание генералиссимуса Суворова[11]. И не ошибся. Оба собеседника удивились, хотя постарались не подать виду. — Первая группа — это время. Я могу сэкономить время. Могу перераспределить время так, чтобы его затраты точно соответствовали поставленным задачам. Но взять кусок времени из ниоткуда мне не по силам.

Этот тезис возражений, понятно, не вызвал.

— Вторая группа — люди. Я могу обучить людей, могу их натренировать, могу даже воспитать. Но взять людей из ниоткуда мне также не под силу. В свое время вы, товарищ Сталин, дали ход лозунгу: "Кадры решают все". Извините за неточность цитирования. Полностью с ним согласен, и не только я. Прошу прощения за неприятную новость, но этот лозунг у вас украли.

Известный лекторский прием "Вовлечь слушателей в диалог" сработал. Вождь поднял брови:

— Кто?

— Японцы. В сборочном цеху автомобильного концерна "Ниссан" его написали на транспаранте и вывесили поперек конвейера.

Сообщение вызвало улыбки.

Инженер продолжил:

— Уж если японцы это признали, то я просто обязан. Третье, на что мои способности не распространяются: инфраструктура.

Рославлев не был уверен, что это слово знакомо слушателям, и потому тут же стал пояснять.

— Вот пример. Я могу поставить рельсы в практически любом количестве, любого качества. Могу поставить шпалы, костыли, стрелки, щебень. Но не в моих возможностях взять и построить из ничего отрезок железной дороги из пункта А в пункт Б. Точно так же дело обстоит с телефонной линией. Провода — сколько угодно, столбы — пожалуйста, телефонные аппараты — в широчайшем ассортименте. А провести телефонную связь из пункта А в пункт Б — никоим образом.

Неожиданно в разговор вмешался нарком.

— Вы, товарищ Александров, упомянули три с половиной сущности. Что вы имели в виду под половиной?

— Тут потребуются объяснения, — отвечал матрикатор с самым серьезным лицом. — Надо вам знать, товарищи, что матрикация второго уровня включает в себя гигантский… это можно назвать складом… одним словом, место, где лежат предметы, предназначенные к матрицированию. И в этот склад я имею доступ. Более того: я же его и создавал. Поэтому при получении задания, скажем, на грузовики, я тут же отыскиваю нужную модель в нужной комплектации — и пожалуйста. Однако в порядке самокритики должен признать: при заполнении этого склада я упустил из виду одну группу сугубо материальных предметов.

Рославлев сделал крошечную паузу: как раз такой длительности, чтобы чуточку подогреть интерес слушателей.

— Сам я некурящий, товарищи, поэтому просто в голову не пришло, что кому-то могут понадобиться табак, папиросы… все в этом роде. Вот зачем понадобилась та самая пачка папирос. И матрица для нее уже находится на том самом складе. Особо отмечаю: я в табачных продуктах полный невежда, поэтому для заполнения ими раздела склада мне понадобится специалист — просто для того, чтобы знать, что именно туда помещать — и, конечно, образцы.

Рославлев выдержал еще одну паузу.

На этот раз его прервал сам Сталин:

— Товарищ Александров, насчет табачных изделий вопрос, полагаю, можно решить. Продолжайте, пожалуйста.

— Не могу не предупредить об опасностях бездумной матрикации, — про себя инженер отметил, что Сталин снова вроде как отвлекся, полностью поглощенный раскуриванием папиросы. Но из прочитанных мемуаров он точно знал, что этот человек никогда и ничего существенного не упускал. — Представьте ситуацию: дурак с ромбами в петлицах криком и матюгами требует от меня три тысячи пулеметов и пятьдесят миллионов патронов; доставить туда-то. Я добросовестно поставляю их, и тут выясняется, что как раз на место доставки нацелено очередное наступление противника. И пожалуйста: весь груз в чужих руках. Это уже плохо, но представьте себе, что речь идет не о патронах, а о боевой технике. Танковый полк, полностью снаряженный, но без экипажей — что может быть более приятным трофеем для противника? Только танковая дивизия в таком же состоянии. Это в условиях боевых действий. Но даже когда войны нет, вполне представляю приказ… скажем, такой: "Стране не хватает сахара, нужны шестьдесят тысяч тонн". А потом выясняется, что все это украдено. Делаю вывод: нужно продумать меры защиты, и не мне ввиду моей некомпетентности, а специалистам.

Эти тезисы вроде бы не вызвали отторжения. По крайней мере, нарком НКВД одобрительно кивнул.

Дальше последовал нестандартный прием. Институтские преподаватели такой не применяли.

— Товарищи, когда захотите сделать перерыв, прошу сразу же об этом сказать.

Фраза чуть разрядила напряженность.

— Теперь, с вашего позволения, пора переходить к тому, что еще более ценно, чем матрицированные ценности. Это информация из будущего. Первое, что приходит в голову в части ее использования: предотвращение природных катастроф. Точнее, снижение материального ущерба от них, ибо сделать так, чтобы их не было, не в наших возможностях. Это сравнительно просто. Второй слой применения: те самые кадры, о которых я говорил. Например, известно, что авиаконструктор Иванов в будущем проявит себя блистательно, а Петров, наоборот, прославится интригами, доносами против коллег и ничем более. Вывод: Иванова продвигать, Петрова задвинуть. Я, разумеется, излагаю упрощенно.

Сказано было с подтекстом. Авиапромышленность славилась нравами, которым могли бы позавидовать пауки в банке. Мало кому удалось не попасть за решетку, и очень мало было тех, которые не поддались искушению нагадить коллегам.

Инженер продолжил, как ни в чем не бывало:

— Третий слой, тоже достаточно очевидный: способствование наиболее удачным техническим решениям, которые в свое время показались, скажем так, не лучшими. Тоже не так уж трудно.

Очередную паузу докладчик сделал настолько нарочитой, что не заметить этого было просто невозможно.

— Следующий слой куда более труден. Собственно, здесь и заключается моя главная задача, как я ее вижу. Если коротко: предотвращение или хотя бы смягчение рукотворных катастроф, которые ожидают СССР. И наихудшей из них вижу ту войну, информация о которой, как полагаю, уже имеется у вас, товарищ Сталин. Основным ее ударом считаю не разрушенное на сорок процентов народное хозяйство, а гигантские потери в людях. Вы сами знаете, товарищи, война выбивает в первую очередь самых честных, прямых, не склонных ловчить.

Голос вождя ощутимо похолодел:

— Мы и без ваших подсказок знаем, что империалисты мечтают об уничтожении Советского Союза и при первом удобном случае попытаются это сделать.

— Совершенно верно. И я это знаю. Вижу свою задачу не только в том, чтобы внешние враги зубы пообломали, но и в том, чтобы через некоторое время они даже забыли о попытках это делать. Из страха.

— Чем вы собираетесь их так напугать?

— Вношу поправку, товарищи. Не я, а мы. Мы все. Сам я ничего не смогу сделать, для достижения этой цели мне понадобятся усилия военных в первую очередь, но также и политиков. И производственников.

— У вас, надо думать, уже имеется план.

— Так точно, имеется. Если пожелаете, я могу изложить основные пункты. Разумеется, в письменном виде план также существует. Но сразу же должен сказать: если вы отвергнете этот замысел, я все еще смогу помочь своей стране. Например, на Фрязинском заводе вполне можно за короткий срок наладить производство компактных раций, пригодных для связи как на уровне батальона, так и в качестве танковых и самолетных. Стрелковое оружие, опять же, образец я демонстрировал товарищу Берия. Высоконадежное, удобное и, главное, простое в производстве. Но рации намного нужнее.

— Почему вы так полагаете?

— Потому что именно связь, а не стрелковое оружие всегда была слабым местом РККА. И как раз связь — это то, в чем наши потенциальные противники сильны. Рации — не единственная составляющая хорошей связи, но без них проблема не решается. Проводная связь по самой своей природе не годится для маневренной войны. А она именно такой и будет. Уже не говорю о том, что провода — любимая цель диверсанта. Нарушение связи, подслушивание.

— Подслушать можно и радиопереговоры, — возразил нарком внутренних дел.

— Верно. Но против слухачей имеется простое средство. И дешевое. Первыми до него додумались американцы. На двух концах телефонной линии они сажали связистов из индейского племени чероки. У противников просто не отыскались в массовом количестве специалисты в этом языке. Мы же можем использовать, к примеру, армянских операторов.

Сталин и Берия дружно улыбнулись: видимо, они одновременно представили себе армянских телефонистов. Но улыбка хозяина кабинета погасла так же быстро, как и появилась.

Однако напрашивающийся вопрос задал Берия:

— Почему не грузинских?

— Я сделаю все, чтобы предотвратить войну, последствия которой для СССР будут много разрушительней потерь в гражданской. И Германия тут возможный противник, с этим, думаю, вы согласитесь. А грузины уже служат в вермахте. Планируется создавать отдельные грузинские части… Следовательно, армянский язык дает возможность лучше защитить связь. Вот представителей поволжских народов я бы использовать не стал. Думаю, вы и сами догадались о причинах. Носители тюркских языков также могут найтись у немцев. С Турцией у Германии давние связи. Но у нас еще есть малые народы Севера. Уж тех точно ни в германской, ни в японской армиях нет и не предвидится. Правда, сколько-то времени займет обучение этих связистов. Опять же, кандидаты должны хорошо знать русский, но думаю, что люди найдутся.

Инициативу снова перехватил хозяин кабинета:

— Вы несколько раз использовали слово "поставлять" применительно к матрицируемым предметам. Значит ли это, что вы хотите брать за это деньги?

Вопрос также предвиделся.

— Разумеется, нет. Если подходить строго, то деньги мне вообще не нужны. Я ведь и так могу достать материальные ценности, Лаврентий Павлович может это подтвердить. Оклад нужен скорее ради легализации моего присутствия. Есть такой-то человек, он на службе… надо, правда, подумать, в какой должности и в какой организации. С финансовой точки зрения должно быть все по закону. Думаю, это мы еще обговорим.

Видимо, ответ понравился обоим собеседникам инженера. Те покивали. Матрикатор продолжал гнуть линию:

— Но сейчас важнее другое. Из той бумаги, что я вам передал, товарищи, следует, что скоро произойдет конфликт на реке Халхин-Гол. В моей истории японцы так хорошо получили там по зубам, что полностью отказались от идеи сухопутной войны с Советским Союзом. Но вижу в этих событиях другой смысл: нам весьма не повредит обкатка кадров. Обучение тактическим приемам в боевых условиях, оно дорогого стоит. Это раз. Второе: чем суровее и показательнее будет разгром японских сил, тем больше вероятность того, что этим заинтересуются потенциальные противники. Это может стать первым кирпичиком в здании. Конечно, существует вероятность, что их генералы подумают примерно так: "А, эти японцы, они такие слабаки, что даже русские их бьют почем зря." Но капля камень точит, товарищи. И совершенно не исключаю, что нам придется с японцами договариваться. Это будет сделать тем легче, чем сильнее им покажется СССР.

— Чем именно, по вашему мнению. вы можете помочь в этом вооруженном конфликте?

— Комплексом мер, товарищ Сталин. Первой задачей полагаю ускорение снабжения. Трансибирская железная дорога сейчас может нуждаться в усилении пропускной способности отдельных участков. Усиление рельсов, насыпка более устойчивого балласта. Этот вопрос не ко мне. Но я могу поставить тепловозы, позволяющие работать с более тяжелыми составами. Их эффективная скорость также существенно выше, чем у паровозов: они не нуждаются в воде и угле с частыми остановками, на которых либо производится бункеровка и заливка воды, либо меняют паровоз. Вторым фактором в ту же копилку являются тяжелые полноприводные грузовики, в том числе автоцистерны. Три оси, груз до семи тонн. По необходимости закрытый кузов. Хорошая проходимость, как легко понять. Но подобные автосредства могут потребовать замены слабых мостов через реки и овраги. Это опять же вопрос не ко мне. Следующим по важности вопросом полагаю усиление авиации. Под этим подразумеваю не изменение самолетного парка введением новых моделей. Отнюдь! Первоочередной задачей в этом разделе полагаю существенное изменение организационной структуры авиаподразделений и освоение новой тактики. Это считаю необходимым провести заранее. Изменение тактики может быть возможным лишь с полным оснащением всех самолетов надежными помехозащищенными рациями. Еще одно изменение в вооружении как бомбардировщиков, так и истребителей, хотя и незначительное: полный отказ от пулеметов винтовочного калибра. Разумеется, эта модернизация должна делаться не в полевых условиях, а в заводских — пусть это даже будет не завод-изготовитель, а ремонтный. С конструкторами самолетов эти переделки, самой собой разумеется, должны быть согласованы. Что до артиллерии, то ради достижения высокой маневренности полагаю необходимым полный отказ от конной тяги. Только артиллерийские тягачи. И опять же изменения оргструктуры. Нужны как разведчики, так и корректировщики, в том числе воздушные. Звукометрические установки, позволяющие наиболее эффективно вести контрбатарейную борьбу. Можно применить самоходные орудия, но опасаюсь чрезмерно встревожить потенциального противника. Впрочем, этот вопрос можно и нужно решать коллегиально.

Докладчик остановился, дабы перевести дыхание. На этот раз вопрос задал Берия:

— Что вы полагаете главной ударной силой в современной армии?

— Если подходить строго, то маловажных компонентов не существует вообще. Но есть более важные, есть и менее. Коль скоро речь идет об обороне, то тут приоритетную роль играют артиллерия, в том числе зенитная, а также авиация, которая противостоит как бомбардировщикам, так и штурмовикам, а также воздушным разведчикам. Если речь идет о наступательных операциях, то наиболее важными подразделения снабжения, хотя это не ударная сила. Ею являются танковые войска. Мощные танковые клинья, взламывающие оборону на всю глубину и дающие возможность окружить опорные пункты противника — вот сильнейшее средство.

— Об артиллерии мы уже слышали. Что вы запланировали в части танковых подразделений, товарищ Александров?

— В основном то же самое: основные изменения в организации и тактике. Требуют значительного усиления ремонтные подразделения. В них нужно ввести службу эвакуации подбитой техники с поля боя с целью не только повторного введения ее в строй, но и анализа ее слабых мест. Столь же важна проблема взаимодействия танков, артиллерии и пехоты. Из боевого опыта следует, что танки без поддержки пехоты теряют огромную долю своей ударной силы ввиду их неизбежной уязвимости от противодействия обученных и, главное, храбрых пехотинцев — а такие у японцев имеются. Иначе говоря, нам понадобится грамотный младший командный состав. Что же до переделок в танках — тут наиболее существенны рации, это обязательно. Для танков БТ-5 и БТ-7 имеет полный смысл отказаться от возможности их применения в качестве автострадных танков. Гораздо важнее усиленная броня, выдерживающая попадание снарядов тридцатисемимиллиметровых пушек. Для достижения этих целей вполне достаточно снять "гитару" — это устройство, позволяющее переключаться на автострадный режим — и за счет облегчения конструкции наварить на лобовую броню дополнительные экраны. Разумеется, понадобятся расчеты и испытания. И, что существенно: все мною изложено, расписано в подробностях вот в этих предложениях.

Из ничего возникли две переплетенные стопки бумаги с отпечатанной на ней текстом.

— Это вам… это вам… если нужно большее количество экземпляров, то мне на раз-два.

Свою бумажную стопку Берия спрятал в портфель с явным намерением изучить позже. Видимо, такое же побуждение двигало Сталиным, который отодвинул рукопись на край стола.

После этого последовал вопрос хозяина кабинета, который показался матрикатору наиболее важным:

— Это все, что вы имели доложить?

Поскольку вопрос ожидался, то и ответ был подготвлен заренее.

— Нет, не все. Я подал список предложений, товарищи. Ваше дело его рассмотреть. Эти предложения могут быть приняты полностью, частично или отвергнуты в целом. В первых двух случаях, полагаю, меня не только поставят в известность, но также вызовут для обсуждения того, как именно эти предложения надлежит выполнить. Само собой понятно, что вы и только вы решаете, кого именно из руководства привлечь к обсуждению. В кадровые вопросы я буду лезть только по вашему приказу. Однако имею личные просьбы.

Неудовольствие Сталина можно было лишь почувствовать, не увидеть. Рославлев его и не увидел.

— Изложите.

— Первая: никому из тех, кто будет обсуждать мои предложения, не следует знать о моем происхождении. Слишком велика вероятность утечки информации. Думаю, товарищ Берия не откажет в создании какой-то легенды для моей особы.

При этих словах пришелец глянул в сторону наркома. Тот остался бесстрастным — видимо, не был уверен в реакции Хозяина.

— Вторая моя просьба состоит вот в чем. По возможности не назначайте меня ни на какие государственные посты.

Судя по голосу Сталина, тот был недоволен ответом.

— Вы хотите уменьшить свою долю ответственности, товарищ Александров?

— Нет, я хочу по возможности уменьшить ограничения в своей работе.

На этот раз вождь открыто выразил удивление:

— Как может высокая государственная или партийная должность ограничить ваши возможности? Скорее наоборот.

Рославлев мысленно улыбнулся. Этот вариант им также рассматривался.

— Могу привести пример. Скажем, назначите вы меня замнаркома авиационной промышленности. И как только я вздумаю что-то предоставить морякам, тут же последует окрик: "С какой стати ты, легкокрылый, вмешиваешься не в свое дело? Лети-ка отсюда, да побыстрее." А если это будет партийная должность, то будет активное неприятие предложений партийца военными и и флотскими товарищами. Но и тут решать вам.

В разговор вмешался Берия. Рославлев успел подумать, что, видимо, он уловил настроение вождя.

— Надо полагать, товарищ Странник, — при этих словах Сталин чуть заметно усмехнулся, — у вас есть какие-то наметки и на эту тему. Изложите их. У нас появится основа для решения.

— Вы полностью правы, товарищ нарком, такие наметки есть, и они продиктованы объективными обстоятельствами. Мне понадобится команда вот для каких целей. Когда речь идет о матрикации, и то требуются склады, транспортные средства и все такое. Но если дело дойдет до производства, то здесь уж без активных помощников просто не обойтись. Приведу пример. Взять тот пистолет-пулемет, который я вам показывал, товарищ Берия. Надо будет связываться с оружейником, передать ему комплект документации и образцы, объяснить задание в тонкостях. Если рации — это кто-то должен ехать на Фрязинский завод, захватив с собой опять же документацию, образцы элементной базы. Ездить по предприятиям — это мне время терять. То есть нужны полномочные исполнители. А для меня — некая гражданская должность, но с мощной бумагой, дающей широкие полномочия, или же это должно быть высокое воинское звание — на уровне коринженера, не меньше. Как вариант возможно звание в системе НКВД. Думаю, последнее лучше; ваш наркомат уважают, товарищ Берия. В случае вопросов смогу сослаться на данные или образцы, что добыты вашей разведкой. Но я недостаточно хорошо разбираюсь в должностях и званиях, чтобы давать прямые рекомендации. Вы, товарищи, сделаете это лучше меня. Подробный план — вот он. Два экземпляра, как видите.

Сталин и Берия обменялись быстрыми взглядами.

— И последнее дело. К сожалению, оно не терпит отлагательства. Прошу прощения, что влезаю не в свою епархию, но Валерий Павлович Чкалов не должен погибнуть: слишком он значимая фигура. А это произойдет, если не вмешаться, пятнадцатого декабря. Причина: отказ сырого двигателя М-87 при испытаниях истребителя И-180. Поликарпов не виноват: он-то был против полета и не дал на него визу. Думаю, тут могу помочь. У меня на складе есть этот двигатель, доведенный до ума; посадочные места такие же, переставить его — работа на полдня, и того-то много. Вторая значимая катастрофа, которую хочу предотвратить: гибель спарки, которую будут пилотировать комбриг Серов и майор Осипенко. Причина: грубейшие ошибки Серова в пилотировании. Осипенко, по-видимому, просто не успела перехватить управление…

Именно в этот момент в глазах Сталина что-то такое мелькнуло. Инженер решил, что угадал причину, но, конечно, же, не остановился в докладе:

— …и, по моему мнению, предотвратить эту ошибку вполне возможно. Разумеется, для этого понадобятся те самые полномочия, о которых я уже говорил, иначе комбриг просто не станет меня слушать. И придется сильно изменить систему подготовки летчиков. Для этого понадобятся технические средства, которые я могу предоставить…

Последовало перечисление.

Сталин чуть помедлил с ответом.

— Можно согласиться с вашим мнением, товарищ Александров, что положение с аварийностью в авиации совершенно неудовлетворительное, — вождь говорил с совершенно непроницаемым лицом. — В частности, поддерживаем вашу высокую оценку личности товарища Чкалова и те меры, которые вы предложили по предотвращению изложенных вами событий. Однако…

Последнее слово в устах начальства никогда не было любимым у подчиненных. Рославлев был полностью солидарен с коллегами по этому вопросу.

— …что касается мер, предполагаемых по отношению к товарищу Серову, то их действенность нуждается в доказательствах. И если окажется, что они и вправду дали результат, то мы подумаем об их более широком применении. На первое время вы получите полномочия представителя НКО. Товарищ Берия, оформите.

На этот раз искра понимания блеснула за стеклами пенсне наркома.

— Обращаю ваше внимание, товарищи. Если та бумага, о которой вы говорили, будет у меня сегодня, то сегодня же начну работу с товарищем Поликарповым.

Хозяин кабинета с отвратительной медлительностью достал еще одну папиросу, очень неторопливо прикурил, без малейшей спешки затянулся, глянул в сторону Странника и вымолвил:

— По этой бумаге еще предстоит принять решение. Я думаю, что завтра она будет готова. С вами свяжутся, товарищ Александров. Вы свободны, а вы, товарищ Берия, задержитесь.

Глава 11

Назвать эту квартиру своей Рославлеву было бы неловко: она все же была государственной. Но это не помешало обставить ее нужным образом; мебель, правда, была не вполне обычной для того времени, но весьма функциональной. Особенно это касалось того стола, который тогдашний житель Москвы назвал бы письменным или, на худой конец, рабочим, а сам инженер мысленно именовал компьютерным. И вечером того же дня новый обитатель квартиры созвал всю группу своих (уже!) сотрудников. Впрочем, время было явно нерабочее, так что их попросили быть в штатском.

Ни один из них, даже вроде бы привычный капитан Полознев, не смог скрыть удивления при виде обновленного жилища. Мебель бросалась в глаза прямоугольными очертаниями, за исключением хитросделанного кресла на колесиках. О загадочной плоской пишущей машинке на письменном столе и стоящей чуть поодаль от нее плоской стеклянной пластине темного, почти черного цвета в узкой рамке и говорить не приходилось. Все без исключения отметили, что на пишущей машинке имеются клавиши с русскими и иностранными буквами, а на некоторых присутствовали какие-то непонятные знаки.

Но хозяин, он же начальник, по каким-то своим соображениям рассадил людей за обеденным столом.

— Поднимите руки те, у кого нет часов. Так, выходит, трое? Покажите ваши часы, товарищ Джалилов.

Часы явно были наследством: тяжелые, карманные, сильно поцарапанные, с треснутым стеклом.

— Вы, Джалилов, и вы трое получите другие. Они вам понадобятся по работе. Получите.

Капитан посмотрел на подношения и чуть заметно кивнул. Эти часы были точь-в-точь как те, которые получил он сам. Подчиненные высказали более эмоциональную реакцию:

— Швейцарские, поди.

— Странно ходят, рывком по секундам.

— Что, точный у них ход, наверное?

— Наденьте их. Николай Федорович, потом разъясните молодежи, что собой представляют часы и как с ними обращаться. Изделия необычные, — на губах инженера появилась загадочная ухмылка, — контрабандные, можно сказать. И не забудьте потом сверить время. Но это не все.

Подчиненные, уже застегнувшие кожаные ремешки, уставились на начальство.

— Установим вот какие правила, товарищи. Ко мне в неофициальной обстановке можно обращаться по имени-отчеству, а поскольку я старше, то звать вас буду по именам. Исключение составите вы, Николай Федорович, к вам из уважения к возрасту буду также обращаться по имени-отчеству. А теперь касательно дел.

Может быть, кто-то из младшего командного состава и был недоволен тем, что о делах говорят чуть ли не в семь часов вечера, но это чувство никак не проявилось.

— В данный момент их, считайте, нет, но обязательно появятся, когда мне дадут поручения. Одно из дел могу описать прямо сейчас: Николай Федорович, завтра или послезавтра найдите уборщицу для этого помещения. Второе куда более приятное: надо обмыть новую квартиру. Вы сейчас не при исполнении, так что можно по маленькой. Подождите, я вернусь.

Очень скоро начальник снова вошел в столовую, собственноручно катя тележку, сделанную из никелированных стальных трубок, а на этой тележке были закуски и то, что к ним полагается.

На этот раз реакция была более чем зримой и слышимой:

— Ух ты, это откуда ж такая бутылка?

— Иностранная.

— Нет, наша, но в экспортном исполнении, ну, которая для продажи за границу.

— А это что за великанская курица?

— Да то ж индюшка! Они завсегда большие.

— Ого, какая рыба!

— А я знаю! Это осетр. Балык называется.

В обмен мнениями вклинился гостеприимный хозяин:

— Купил за свои в Торгсине. Кстати, Тимофей, нарезай, и леща тоже — вот на эту тарелку. Нож лучше бери этот, он для рыбы больше подходит, а тот для хлеба. Серафим, им и займись. А ты, Михаил, отвечаешь за бутылку.

Процесс пошел, но зоркие глаза сотрудников сразу же уловили некую несообразность.

— Сергей Василич, а себе что ж?

— Мне другое. Белую не очень-то можно по здоровью, только что коньяк, да и то совсем немного. Впрочем, любого желающего могу угостить.

После второй стопки и надлежащей закуски атмосфера стала настолько неофициальной, что со стороны старшины Джалилова последовал не вполне приличный вопрос:

— Сергей Васильевич, а коль не секрет: что за дела предстоят?

Ответ последовал без малейшей задержки:

— Могу сказать лишь в общих чертах. Как только получу "добро", то двое из вас направятся в одну организацию в Москве с посылочкой, килограмм этак на двадцать пять. Там увидеть человека, передать с разъяснениями. Второе дело также простое: в подмосковный городок ехать, задание почти то же самое, но груз куда меньше, и десяти килограмм не будет. Третье дело уже на двоих, включая меня самого. Опять же посылка, но претяжелая: две тонны сто, это в минимуме. И с ней придется на грузовике ехать. Но никаких подробностей от меня не услышите, и не только потому, что дело секретное. У меня самого начальство есть, и если прикажут, то придется план свернуть и новый разработать. И тут предсказывать не возьмусь.

Уже после ужина, направляясь к метро "Дзержинская", сержант Иванов ни с того, ни с сего высказался:

— И ведь точно: контрабанда. И там, — последовало движение подбородком в сторону Петровки, — оно такое, и часы вроде как, и посылки опять же…

В голосе капитана Полознева зазвенела высокоуглеродистая сталь:

— В нашу задачу, товарищи, не входит обсуждение того, что и откуда это. На нас охрана и доставка. А советы и мнения будем давать, если спросят. Он и вправду жил за границей, но не стоит спрашивать, где и когда.

Рославлев, услышав звонок телефона с утра, поднял трубку и узнал голос Поскребышева. Мысленно он улыбнулся, но говорил с полной серьезностью:

— Слушаю вас. Приехать? Когда? Буду, разумеется. Всего доброго.

На этот раз наркома внутренних дел в кабинете не было. Этот факт послужил причиной еще одной улыбки (мысленной, конечно) — он был предугадан.

И все же Сталину удалось удивить посетителя.

После приветствий вождь заговорил первым и совершенно не на ту тему, которую запланировал Странник.

— Товарищ Александров, в прошлый наш разговор вы говорили о стрелковом оружии. Не покажете ли образец?

Инженер подумал, что эта тема не первоочередная, но тут же положил на письменный стол небольшой ящик.

— Вот, товарищ Сталин. ППС, он же пистолет-пулемет Судаева. Патроны те же, что и у ППШ и ППД. Первый, правда, предполагается выпускать серийно лишь через год.

— И какие же преимущества?

— Полная безотказность. Высочайшая технологичность. По трудозатратам в три раза лучше того же ППШ. Магазин только коробчатый, в результате оружие удобнее лежит в руке, чем его аналоги с дисковым магазином — их тоже будут пробовать позднее. Между прочим, у последнего случается заклинивание при подаче патрона. Компактен, поскольку приклад откидной.

Сталин взял в руки автомат, защелкнул приклад, снова сложил его, отсоединил магазин.

— Это оружие не для массового вооружения пехоты, — заметил он, — если патрон и длина ствола такие же, как у ППД, то и дальность прицельного огня у него примерно та же.

— Так точно, товарищ Сталин, но ППС удобен для вооружения танкистов, даже летчиков. Вполне возможно создание отдельных взводов автоматчиков. И, конечно, вооружить им те подразделения, которым предстоит бой в стесненном пространстве. При взятии населенных пунктов такие подразделения необходимы. Доказано опытом.

— Однако испытания ППС должен пройти в должном объеме. Таков порядок.

— Разумеется, я не против.

И мгновенно последовал еще поворот темы. Рославлев мельком подумал, что, видимо, этим приемом Сталин владел мастерски.

— По какой причине вы, товарищ Александров, все время используете старорежимные выражения типа "так точно", "никак нет" и подобные?

Вопрос не ожидался в этой беседе, но ответ готовился заранее.

— На то имеются две причины. Во-первых, моя личная привычка. Въелась очень сильно. Во-вторых, в нашем варианте истории вы, товарищ Сталин, будете вынуждены искать средства для объединения усилий всего народа на борьбу с грозным врагом. Всего народа, повторяю, в том числе недавних противников. Подчеркивание воинских традиций будет одним из таких средств. Вот почему вы тогда вы ввели погоны, офицерские звания и изменения уставов. Однако полагаю, что если вы и пойдете на эту меру, то уж верно не завтра. И постараюсь следить за речью.

— Постарайтесь, товарищ Александров. У меня есть еще вопросы, — именно в этот момент инженер до конца понял происхождение партийного псевдонима товарища Джугашвили. — Когда? И кто?

Именно эти вопросы ожидались в первую очередь. Но начальник на то и начальник, чтобы ломать планы бесед, составленные подчиненными.

— Вот, товарищ Сталин.

На стол легли два тома дилогии Бушкова "Красный монарх". Рославлев успел отметить, что название, похоже, не вывело из равновесия первого большевика СССР.

— Обращаю ваше внимание, товарищ Сталин. Книга написана профессиональным писателем, но с прекрасным знанием истории. В последние годы сложилась традиция у российских писателей — писать на исторические темы и около. Это стало легче, поскольку огромное количество исторического материала сделалось легкодоступным. А так как налажена очень хорошая обратная связь с читателями, то все найденные ими ошибки подвергаются жестокой критике. Это обычно идет на пользу качеству материала. Уверен, что вы найдете ошибки у автора, но не думаю, чтобы они сильно влияли на окончательный вывод. А это отдельные данные, собранные уже мною, по персоналиям вашего окружения.

Поверх книг легла тонкая папка. Сталин сделал легкое движение рукой, как будто хотел сдвинуть стопку материалов на край стола, но, похоже, передумал и убрал их в ящик.

— Думаю, это не все, товарищ, Александров?

— Не все. Имеются материалы, связанные с той самой войной, которую я хочу предотвратить. Очень многие историки полагают, что, хотя СССР в моем времени ее выиграл, но проиграл послевоенный мир. Пошло нарастающее отставание по уровню жизни даже от тех стран, которые оказались в числе проигравших, то есть Германии, Италии и Японии. Это была одна из причин последующего распада СССР на национальные государства, но не единственная.

Слова были рискованными, но вождь умел слушать.

— Вот материалы.

На этот раз стопку книг можно было назвать колонной.

И снова Сталин сделал неожиданный ход.

— Товарищ Александров, чтение всех этих книг нужно, но сейчас попрошу вас убрать их в один картонный ящик.

Это было сделано с отменной резвостью.

— Вас же я попрошу дать основные данные. И вашу личную оценку.

Почему-то Рославлев в ходе прикидывания будущей беседы с вождем считал такой вариант маловероятным, но все же предусмотрел его.

— Сначала по войне. Главным ее результатом было, как и после Первой мировой, гигантское усиление Америки. Выразилось оно в том, что…

Сталин терпеливо выслушал хронологию до того момента, когда СССР получил атомное оружие и прервал лектора вопросом:

— О чисто военных характеристиках этого оружия вы докладывали. Хотелось бы заслушать политическую оценку.

Инженер улыбнулся лекторской улыбкой, после которой обычно следует похвала вроде: "Хороший вопрос". Но в этот раз ответ был исключительно по делу.

— Начиная с этого этого момента, ни одна страна, владеющая подобным оружием, не пускала его в ход в военных целях. Долгое время этот вид оружия служил пугалом для обывателей, политиков, даже для военных. Но пятьдесят лет без обширной войны уверили политиков, что оно и не пойдет в дело. Колониальная система посыпалась первой. К двадцать первому веку колоний в старом смысле слова почти не осталось. И тогда потеряло смысл объединение небольших государств в федерации, зато у политиков появился стимул к разделению по, например, национальным границам. Каждое такое новое образование могло не особо опасаться агрессии от соседа, зато их элита получила вожделенное чувство полноценности. И эти слова могли быть полностью отнесены к национальной советской элите. Свою роль в распаде СССР сыграло решение национального вопроса от двадцать второго года…

Лицо Сталина оставалось непроницаемым, хотя при создании СССР именно его вариант национально-культурной автономии был отвергнут. Ленин продавил своим громадным авторитетом другое решение.

— …но помимо самого ядерного оружия необходимым элементом сдерживания агрессора являются средства его доставки. Это в моем мире уже была не авиация, а ракетное оружие — то есть предстоит создать новую отрасль. Об этом я говорил. Но для начала уже сам факт владения ядерным оружием поставит СССР в положение великой державы. Вот наброски плана.

Соответствующая папка, легшая на стол, выглядела очень тощенькой.

— Что же происходило дальше?

Рассказ занял полные полтора часа. За ним последовало чаепитие с сушками и печеньем. При этом вся беседа крутилась вокруг качества чая и кондитерских изделий. Но через двадцать минут чай закончился.

— Есть еще вопрос, товарищ Странник… — Рославлев не смог догадаться, по какой причине Сталин выбрал именно это обращение, — хотелось бы знать, нет ли у вас каких-либо личных просьб? Не тех, которые уже высказали — они скорее производственного плана.

Последовала пауза, хотя ответ также был продуман заранее.

— Пожалуй, что есть. Существует нечто, имеющееся у вас, и это я не мог получить в моем времени. По воспоминаниям современников вы, товарищ Сталин, были заядлым театралом. Вот те спектакли, которые вы посещали, посмотреть я никак не мог. В нашем мире почти что не сохранилась игра великих актеров, ваших современников. Время от времени я бы хотел посещать такие культурные мероприятия — конечно, только при наличии свободного времени. Судя по имеющимся у меня сведениям, сейчас купить билеты в Художественный или в Большой театр — задача не из легких. С музыкой в этом плане дело обстоит проще: очень много классических исполнителей оказались толково записаны. Впрочем, я бы и от посещения музыкальных концертов не отказался. И опять же: если время позволит.

Сталин пыхнул папиросой, глянул на посетителя, потом кивнул.

— Полагаю, эта просьба решаема. Ту бумагу, о которой мы говорили вчера, вы получите у товарища Поскребышева. Рабочие вопросы решайте с Лаврентием Павловичем.

У инженера скользнула мысль, что ссылка на наркома по имени-отчеству означает доверие со стороны Сталина. Намек был понят.

Бумага, взятая от секретаря вождя, стоила пристального рассмотрения. В ней констатировалось, что предъявитель сего является полномочным представителем наркомата обороны. Внизу бумаги красовалась подпись Ворошилова. В верхнем левом углу читалось: "Ознакомлен. И. Ст."

Отдельной строкой был прописан срок действия: месяц.

Документ был не столь сильным, как хотелось бы, но все же с визой Самого. С такой бумагой можно пойти по инстанциям. Теперь остался пустяк: проявить себя в достаточной степени.

В тот же день состоялся разговор с Полозневым. Он был коротким.

— Николай Федорович, двоих твоих ребят отправь в командировку в Горький. Вот им посылка, которую они должны сопровождать. Правила сопровождения сам знаешь. Задача: найти военинженера третьего ранга Алексея Ивановича Судаева. Сейчас он занимается зениткой с упрощенной конструкцией. Дело нужное, но автоматы, которые в ящике, еще нужнее. Обращаться со всей вежливостью. Вот бумаги; тут указано, что сказать товарищу инженеру. Их изучить, но самому Судаеву не показывать, кроме одной — той, где будут подтверждены полномочия твоих ребят. Кого назначишь? Иванова и Петрова? Завтра эту бумагу я тебе составлю, передам, с ней пойдешь в секретариат к наркому, там ее подпишешь, заодно оформишь командировки. Ну, порядок сам знаешь. А мы с тобой и старшиной поедем в Фили на сто пятьдесят шестой опытный завод. Повезем движки. Вместе они весят примерно две тонны двести с ящиками, понадобится хороший грузовик. Тут выбирай: или я тебе дам грузовик, но без документов на него, придется сколько-то затратить на оформление, или же найдешь что-то из ваших ресурсов. Сколько тебе понадобится времени?

Капитан НКВД сощурился, глянул вдаль и ответил:

— Лучше на нашем грузовике. Ваш, Сергей Васильевич, уж наверняка будет бросаться в глаза.

— Святая правда, Николай Федорович.

Полознев сделал вид, что не заметил старорежимного выражения, и продолжил:

— А что до оформления, то на него наверяка полный день уйдет; быстрее даже я не проведу все бумаги.

— Очень хорошо, тогда я сам завтра же поеду и предупрежу тамошнее начальство.

Великий авиаконструктор Николай Иванович Поликарпов выглядел не лучшим образом. Фотографии давали намного более прилизанное изображение. И мешки под глазами оказались очень заметны, и морщины прорисовывались резче. Видимо, бурная история истребителя И-180 крепко отпечаталась на лице его создателя.

Гость мгновенно приступил к делу.

— Добрый день, Николай Иванович. Я инженер Сергей Васильевич Александров, представитель НКО. Вот подтверждение моих полномочий. Нахожусь по поводу вашей новой машины И-180.

Ответ был формально вежливым, но высказан до последней степени неприязненно:

— Довожу до вашего сведения, что я отстранен от работы над этим изделием.

— Нам это известно. Также мы знаем причины. Поправьте меня, если ошибусь, но вы полагаете, что двигатель очень сырой, и без его доведения до ума машину нельзя поднимать в воздух. В довесок к этому и сам истребитель не доведен до более-менее пристойного состояния.

— Правильно, именно так я и думаю, — неохотно признал конструктор.

— Возможно, мы сможем вам помочь.

— Кто эти "мы"? — резкости в голосе Поликарпова ни на йоту не убавилось.

— Я сам и те сотрудники НКВД, которые помогли раздобыть три новеньких двигателя М-87, но доведенных до ума. Сразу же скажу: они получены… кхм… не вполне обычным путем. Предупреждаю: на них одинаковые номера, которые надлежит немедленно по получении сошлифовать и набить другие. Я бы предложил, например, номера 77-1, 77-2 и 77-3, соответственно. Впрочем, это решать вам. Второе: лобовые створки, регулирующие охлаждение, установить обязательно; без них даже эти хорошие движки могут заглохнуть. Прогнать один из них на стенде было бы очень полезно. У вас после этого должно появиться обоснованное мнение о них. Третье: радио на этой машине есть вещь обязательная. Мы его доставим, ваши люди установят и проверят. Четвертое: при доработке машины постарайтесь избавиться от пулеметов винтовочного калибра любой скорострельности. Наша разведка доложила: в некоторых ведущих авиационных державах ведутся работы по бронированию боевых самолетов, в первую очередь бомбардировщиков. Подробности раскрыть не могу.

Голос Николая Ивановича ни в какой степени не утерял прежней скрипучести:

— Довожу до вашего сведения, товарищ Александров, что вопрос о надлежащем вооружении для истребителей уже поднимался, на что мне ответили, что советская промышленность не в состоянии обеспечить соответствующее количество крупнокалиберных авиационных пулеметов.

— Вы имели в виду березинские? Спешу вас обрадовать: есть ресурсы, и ваш истребитель, если пойдет в серию, получит это вооружение. Конечно, установка даже пары таких потребует небольшой переделки в конструкции, но уж поверьте, дело того стоит. Подумайте также об авиапушке. Пока калибра двадцать, но ведутся работы и по более мощным. Но вернемся к текущему состоянию дел. Испытательный полет, разрешение на который вы пока что не имеете права завизировать, все же состоится в декабре. Программу надлежит наметить очень осторожной, в частности, шасси не должно убираться, а маршрут пролегать только в прямой видимости аэродрома. Если вы предложите какие-либо дополнительные меры безопасности, я охотно их поддержу. Но на машине будет другой движок, и кое-какое дополнительное оборудование. Его мы привезем. Предупреждаю вопросы: это чисто контрольное оборудование, его функция: записывать все (или, скажем, почти все) действия пилота и параметры полета. В частности, сюда относятся обороты двигателя, температура передней стенки блока цилиндров, курс, скорость, высота, ну и еще кое-какие. Записывающее устройство американское, но наши инженеры там поколдовали, так что стало даже лучше. Но всем говорите, что, дескать, прибор американский. А уж после этого полета, который, как надеюсь, пройдет успешно, я постараюсь снова полноценным образом привлечь вас к работам над И-180. И еще понадобится встреча с Валерием Павловичем.

— Вряд ли он появится завтра: у его Ольги день рождения.

Рославлев знал, что прославленный летчик отнюдь не пренебрегает близким знакомством с этанолсодержащими жидкостями.

— Вы имеете в виду, что Валерий Павлович будет не в состоянии даже прийти на завод?

— Может, он и прибудет, но в скверном настроении.

— Ну, уж сговориться с ним на беседу послезавтра смогу. И вот что еще вам надо знать, Николай Иванович: не далее, как позавчера у меня был разговор с товарищем Сталиным, в частности, о вашем истребителе. Он задал сколько-то вопросов. Надеюсь, что я ответил на все. Также я выразил уверенность, что И-180 возможно довести до серии. Для этого сначала мне придется приложить все силы, чтобы декабрьские испытания прошли без серьезной аварии. А потом, когда вы вернетесь к непосредственному руководству работами, настанет ваша очередь шлифовать конструкцию. Вы можете мне не верить — это ваше право. Но завтра на завод прибудет оборудование; его нужно, разумеется, испытать. И установить на опытную машину.

Посетитель говорил очень уверенно. Но личное мнение конструктора об этом инженере сложилось примерно в таких словах: "Да, сейчас он на моей стороне. Почему — непонятно. Но этим стоит воспользоваться". И еще странной показалась лексика представителя НКО. Наверное, он долго жил за границей.

Глава 12

Когда слушателю третьего курса Артиллерийской Академии сообщили, что его ожидают два сотрудника НКВД, тот сначала почувствовал себя нехорошо, но довольно быстро смекнул, что это не арест: иначе их было бы не двое, а больше. Но от этого ведомства он ничего хорошего не ждал.

Двое в фуражках с васильковыми тульями чин-чином показали документы, удостоверились, что перед ними тот самый Судаев, после чего попросили последовать в комнату, где никого из посторонних не было. Засим последовал поначалу не вполне понятный разговор.

— Товарищ Судаев, вам посылка. Распишитесь в получении, вот здесь.

Будущий инженер растерялся, отчего стал косить еще больше (у Судаева было от природы небольшое косоглазие). От неожиданности он брякнул:

— А что там внутри?

— Так посылка теперь ваша, товарищ Судаев, — чуть покровительственным голосом отвечал сержант. — Вы и смотрите. У нас и гвоздодер найдется.

Внутри оказались три подобия пистолета-пулемета Дегтярева, но со складным прикладом. Отдельно лежали магазины. Судаев мимоходом подумал, что они, вероятно, пустые: сам бы он перевозил именно так, чтобы не ослаблять пружину. И точно: в большом ящике лежал маленький, на котором было выведено "патроны". Судаев откинул защелку и обнаружил внутри хорошо знакомые патроны от ТТ.

Старший сержант госбезопасности с очевидностью увидел полное непонимание в глазах слушателя и начал разъяснения:

— Товарищ Судаев, вы правильно догадались: это пистолеты-пулеметы под тот же патрон, что и у ППД. А теперь ставлю задачу.

Слушатель академии раньше служил в железнодорожных войсках и уже потому дисциплину хорошо понимал.

— Тот оружейник, что создал эти автоматы — его больше нет среди нас. Хуже того: и документов не осталось. Мы достоверно знаем, что он сделал эти три варианта, хотел выбрать из них лучший, чтобы тот попал на конкурс, но не успел. Следовательно, ваша обязанность создать для них технологические карты, по ним сделать необходимое количество и подвергнуть испытаниям. Это будет вашим дипломом. Кто ваш руководитель? Профессор Гельвих? Отлично, на его имя придет просьба о назначении именно этой темы для вас. Вопросы?

Тут Судаев задумался. Он прекрасно понимал, что далеко не все вопросы следует даже задавать, а уж получать ответы на них… И он спросил, как о чем-то малозначимом:

— Почему ваше ведомство обратилось ко мне, а не к кому-нибудь другому?

Петров про себя оценил проницательность Александрова, который сумел предугадать реакцию будущего оруженйника и подготовиться к ней:

— Тот, кто вас знает, дал высокую оценку ваших инженерных способностей, но еще больше восхвалил вас как будущего технолога. По его мнению, вы в состоянии создать полноценный пистолет-пулемет на уровне лучших не только советских, но и мировых образцов. Но также требуется дешевизна изделия и возможность наладить производство чуть ли не в кроватной или велосипедной мастерской. Он так и выразился. При этом на вас же подбор необходимых сталей и режимов термообработки. Если понадобится помощь по этой части, вы ее можете получить в Институте стали, у профессора Минкевича. Оружие получит название ППС — пистолет-пулемет Судаева. Это пожелание товарища Сталина. Вы правильно поняли, Алексей Иванович: он видел эти образцы и дал соответствующее поручение, поскольку также верит в вас и в вашу способность доработать это оружие и пустить его в серию. Да, и еще одно, на всякий случай. Вот телефон, по которому можно позвонить, лучше вечером. Спросите инженера Сергея Васильевича Александрова. У него имеются возможности помочь.

Будущий конструктор-оружейник решил, что дальнейшие вопросы неуместны.

Тяжелый грузовик остановился у заводских ворот. Охранник деловым шагом выдвинулся к кабине.

— Груз везем. Вот документы, — сидевший за рулем старшина госбезопасности предъявил бумаги.

Любой, понимающий толк в охране заводской территории, знал в те времена, что бдительность куда больше нужна при вывозе, чем при ввозе. Еще не наступило время для грузовиков со взрывчаткой с доставкой на место по желанию заказчика и последующим взрывом вместе с грузовиком и водителем. К тому же сопровождение груза внушало уважение.

Хотя и Поликарпов, и руководивший тогда работами по И-180 Томашевич примчались к ожидаемому грузу очень быстро, но раскрепление и доставка одного мотора в сборочный цех, второго — к стенду, а третьего на площадку, где Поликарпов задумал разбирать изделие, заняли некоторое время. Чуть повышенное любопытство окружающих вызвали широченные тканые ремни с хитрыми застежками, которыми и крепились ящики. Последовал ожидаемый вопрос:

— Американские, что ль?

— Не, подделка, — небрежно ответил капитан НКВД, — это только надписи по-английски, а сделаны в Китае.

Пока шли хлопоты по двигателям, появился сам Чкалов не в полной боевой готовности, ибо "после вчерашнего". Наличие аж целого капитана НКВД вызвало, впрочем, удивление, а не опасение. Но еще больше удивил летчика совершенно незнакомый человек в возрасте явно за шестьдесят. При незнакомце был коричневый портфель прямоугольной формы.

— Здравствуйте, Валерий Павлович. Разрешите представиться: Сергей Васильевич Александров, инженер, полномочный представитель НКО. Доставил сюда три новых двигателя, они доработаны. Николай Николаевич пообещал погонять один на стенде, а второй установят на опытную машину.

Ответ Чкалова с заметным оканием (Валерий Павлович был родом из вологодских краев) был столь же недружелюбным, как и его вид:

— Доброе утро. Но я тут при чем?

— К сожалению, хотя движок доработан, самолет все еще крайне сырой. А потому…

На этом в разговор со всей решительностью вклинился сам Поликарпов.

— Товарищ Александров, движок не такой.

Рославлев приписал подобное неинженерное выражение исключительно взволнованности конструктора и постарался быть максимально вежливым:

— Что вы имели в виду, Николай Николаевич?

— Я покажу. Вот, смотрите.

— А, ну да… это автомат работы с заслонками. Позднейшая разработка, — разумеется, Поликарпов так и не узнал, что она была сделана людьми его же КБ, — смысл в том, что летчик может отвлечься от поддержания теплового режима.

Свита главного тут же тихо заспорила, как лучше подсоединять устройство. Но на этом конструктор не остановился:

— Сергей Васильевич, если не возражаете, сошлифовывать те номера не будем, просто добавим цифры один, два и три.

— Разумеется, так можно сделать. Но у меня еще информация для Валерия Павловича.

Летчик искоса глянул на незнакомца, явно ожидая подвоха.

— Валерий Павлович, прежде чем вы поднимете машину в воздух, надо будет сделать вот что. Вы сядете в кабину, и перепробуете все управление. Главное внимание обращайте вот на что. Эта машина предназначена для боя, а потому представьте: как вы будете действовать в ситуации, когда на плавные движения времени не достает. Самый простой пример: тяга не должна отрываться, если вдруг летчик рванет сектор газа на себя со всей дури. То же к штурвалу и педалям. Шасси опробуйте также, хотя на первый полет уборка не предусматривается. Не мне вас учить; вы лучше понимаете, что может понадобиться. Я распоряжусь, машину поставят на козлы. Хотите пари?

Это предложение было настолько неожиданным, что Чкалов на мгновение растерялся.

— Пари? Какое? На что?

— Если в процессе этой наземной проверки вы не найдете никаких дефектов — я ставлю бутылку. А если найдете — вы мне наперсток коньяку.

Великий летчик никогда не жаловался на слух, но тут не поверил ушам:

— Наперсток???

— Именно. При свидетелях.

Настроение Чкалова заметно улучшилось. Он потер руки.

— Риск невелик. Принимаю.

Поликарпов сделал бесстрастное лицо. Сам он был заранее убежден в неминуемом проигрыше летчика-испытателя, поскольку хорошо представлял степень доработанности самолета. Кроме того, Николай Николаевич не исключал возможности проявления дефектов и в якобы полностью доведенном до ума двигателе — хотя предлагаемая проверка впрямую нового мотора не касалась.

— Николай Федорович, разбейте, коль не в труд.

Старшина Джалилов постарался скрыть улыбку. Для этого он принялся усиленно разглядывать боковую стену цеха, хотя на ней ничего интересного не наблюдалось. Капитан госбезопасности откровенно улыбнулся и разбил руки.

Седой инженер тоже улыбнулся, но через считанную секунду сделался серьезным.

— Валерий Павлович, эту проверку лучше осуществить за, скажем, двое суток перед полетом. Чтобы было время исправить, если что найдут.

Чкалов кивнул. Предложение звучало вполне логично.

Представитель НКО повернулся к мужчине средних лет прибалтийской внешности:

— Дмитрий Людвигович, вот в этом ящике рация для этого самолета. Тип новый. Отличается хорошим звуком, — последовала непонятная усмешка, — здесь же провода, крепеж, штекер к ларингофону, а также инструкция по монтажу. Рация не из простых, и по окончании испытаний ее придется вернуть. Полагаю, подобные скоро появятся на всех советских самолетах.

Томашевич, который до сего момента был ведущим конструктором, не решился возражать и лишь бросил короткое:

— Сделаем.

Разумеется, Чкалов проиграл пари. Первой разболталась тяга левого элерона, за ней потекла гидравлика, всего же набралось двадцать восемь дефектов. Отдать должное: летчик-испытатель (видимо, он не рассчитывал на выигрыш) заранее приволок чекушку армянского коньяка. Представитель НКО извлек из портфеля наперсток. Чкалов не без торжественности налил. Инженер лихо выпил. Посыпались одобрительно-иронические реплики:

— Сильны выпить, Сергей Васильевич.

— Не станет плохо от такого количества?

— Валерий Павлович, вам до получки хватит, с такой-то траты?

Всех удивил сам Чкалов. Он очень серьезно попросил:

— Сергей Васильевич, не подарите ли наперсток на память?

Ответ последовал в очень сходном тоне:

— Пусть никто не скажет, что Александров жадюга.

С этими словами наперсток был передан из рук в руки.

Собственно, рабочий день был закончен, так что пьянку никто бы не посмел поставить в вину.

Совещание в кабинете Сталина подошло к концу. Посвящено оно было авиации. Ресурсов в ней (впрочем, как и в других отраслях советской промышленности) до крайности не хватало, во многих случаях хозяин кабинета распределял их волевым решением.

— А вас, товарищ Берия, я попрошу задержаться.

Фраза не вызвала удивления ни у кого из присутствующих. Все знали, что именно в ведении НКВД находились особые конструкторские бюро, где трудились отбывающие наказание. В первую очередь это были авиаконструкторы, но также имелись оружейники.

Сталин терпеливо выслушал отчет. Судя по результатам, осужденные граждане, прилагали все усилия, чтобы загладить вину перед страной.

— Что сейчас поделывает Странник?

Вопрос ожидался; ответ был обстоятелен и точен. Берия рассказал о контакте с оружейником Судаевым, отметил, что тот рьяно взялся за труд. Также была поведана история с КБ Томашевича (формально говоря, Поликарпов там был вовсе ни при чем) и с истребителем И-180. Не упустил Лаврентий Павлович и возможность упомянуть о занятном пари.

Мало кому удавалось удивить вождя, но данный случай был как раз из тех самых:

— Наперсток?

— Десять человек свидетелей, товарищ Сталин. По словам куратора, после этого эпизода отношения Чкалова и Странника значительно потеплели. Я делаю вывод: этот человек умеет находить неожиданные решения.

— Имею основания для такого же заключения. Знаешь, что он попросил в награду? — последовала пауза. Берия был умен, поэтому он, если и догадался, то никак этого не показал. — Билеты в Художественный и Большой театры. Странник заявил, что в его времени не сохранились нынешние постановки.

— Думаю, что такого рода награда вполне возможна.

Сталин кивнул в знак согласия, но про себя подумал, что вряд ли гость из будущего на этом остановится.

День пробного полета начался с неожиданностей. Для начала инженер явился на опытный завод все в той же куртке, что и раньше, но под ней был синий, явно рабочий комбинезон со множеством карманов. В руке представитель НКО вместо портфеля держал картонную коробку.

Чкалов и Томашевич уже были рядом с самолетом. Александров дружелюбно поздоровался и тут же выдал еще одну неожиданность:

— Товарищи, на время полета я установлю на машину дополнительное оборудование.

Заявление вызвало шквал недоуменных взглядов, а за ними последовали и вопросы, суть которых сводилась к следующим: "Что за оборудование? Зачем? Куда ставить будем?"

Ответы хотя и были обстоятельны, но суть поясняли не вполне:

— Это то, что американцы назвали "черный ящик", хотя по цвету он, как видите, оранжевый. Самописцы в нем регистрируют все параметры полета; об этом я уже рассказывал. Если все пройдет нормально, то и записи нам не понадобятся. Сразу предупреждаю: разработка новейшая, от американской отличается очень сильно. Само существование этого ящика является секретом. Как видите, "черный ящик" запирается ключом. Устанавливать буду я сам; уж тут, простите, не имею права доверить работу кому бы то ни было другому.

Чкалов насупился. Он догадался, что прибор предназначен для контроля его работы, и эта идея активно не нравилась летчику.

Инженер довольно ловко влез внутрь самолета и принялся закреплять сам ящик и провода непонятными полупрозрачными полосками. Они вызвали намного больший интерес, чем полностью закрытый ящик.

— Товарищ Александров, — подал голос один из монтажников, — нельзя ли и нам получить вот эти крепилки, уж больно ловко с ними выходит.

Инженер отвечал сдавленным голосом, поскольку в тот момент изогнулся в самой напряженной позе:

— Сейчас закончу и вот…

Через пяток минут последовало продолжение:

— У этих полосок есть и достоинства, и недостатки. Удобны в работе, это так; дают прочное соединение, которое к тому же стойко к умеренным нагрузкам. В минус идет то, что если загорятся, то дают вонючий и ядовитый дым. Поэтому для опытной машины еще ничего, а вот для боевой — совсем нехорошо. Еще недостаток: соединение получается неразборным, эту полоску подтянуть можно, а ослабить — нет. Рассоединить же только бокорезами либо ножиком. Так что на опытные самолеты дать могу, а дальше — это не я буду решать. Вот вам немного из собственных запасов.

Пришлый инженер достал из кармана некоторое количество полосок, которые тут же расхватали.

— А еще, Валерий Павлович, у нас будет конфиденциальный разговор. Дмитрий Людвигович, найдется комната для такого?

Томашевич вместо ответа сделал приглашающий жест. Проводив инженера и летчика до своего личного кабинета, он получил уверения, что через полчаса, не более, помещение будет свободно, и удалился.

— Валерий Павлович, дело касается предстоящего полета. У меня будут настоятельные просьбы. Первая состоит в том, что программу полета надобно исполнить до точки — и не более того. Если машина разобьется, вы погубите карьеру всем ведущим конструкторам, а Томашевича просто посадят. И это не все. Напоминаю: у вас трое детей.

— Вам неправильно сказали, двое их, — резковато ответил Чкалов.

— Ошибаетесь, Валерий Павлович, я считаю также ту девочку, которая пока что в животике у Ольги Эразмовны.

Взгляд летчика сделался странным. С неуверенной интонацией, обычно ему не свойственной, Чкалов спросил:

— Откуда знаете, что дочка?

— Эх, Валерий Павлович, я уже очень давно совершенно правильно угадываю пол будущего ребенка. Всем друзьям и родственникам угадал. А девчонка получится отменная: здоровенькая и веселая.

— Спасибо, — слово было сказано автоматически; мысли Чкалова явно витали где-то в другом месте. — И все равно ваше недоверие мне обидно.

— Валерий Павлович, товарищ Сталин ждет от меня доклада о полете. Через пятнадцать минут после вылета, то есть сразу после посадки. Даже если вы приземлитесь с парашютом.

Реплики не последовало. Вместо нее Чкалов лишь кивнул и пошел за летным комбинезоном, унтами и прочими принадлежностями.

Приземлившийся И-180 еще катился, покачиваясь, по взлетно-посадочной полосе, а Рославлев уже набрал номер на телефоне в проходной.

— Добрый день, Александр Николаевич, это Сергей Васильевич. Примите телефонограмму: "Полет завершен успешно. Летчик и самолет целы. Недоделки будем устранять. Подпись: Александров". Записали? Передайте, пожалуйста. Благодарю.

Самолет уже окружили. Вылезший Чкалов пожимал руки, терпел удары по плечам и спине.

— Валерий Павлович! — гаркнул инженер во всю глотку. И добавил, чуть снизив громкость. — Поздравляю! Вы за остаток дня набросайте список замечаний, а завтра я еще с вами поговорю.

Механики соединенными усилиями закатили самолет в ангар.

— Одну минуту, товарищи, — снова подал голос представитель НКО. — Я обязан демонтировать кое-какое оборудование.

— Это которое? — вслух удивился какой-то специалист из молодых.

— "Черный ящик".

Пока молодому человеку объясняли, что это такое и почему оно на самом деле не черное, инженер уже скрылся внутри машины. Оттуда донеслись звуки работы бокорезов.

— Ну вот, — весело улыбнулся приезжий инженер, — это заберем с собой. А рацию оставляю. Она еще пригодится.

С оранжевым ящичком и пучком проводов в руках Александров удалился в сторону грузовика. Он не услышал повышенной суеты за спиной. Для нее были причины. Чкалова вызвал к телефону сам Сталин. Разумеется, все присутствующие отошли в сторонку.

Чкалов повесил трубку и повернулся к столпившимся сотрудникам КБ. Глаза его сияли.

— Товарищ Сталин всех вас поблагодарил, товарищи, за хорошую работу, — тут ангар загремел аплодисментами, — а я пообещал, что машину мы совместными усилиями доведем до ума.

Рукоплескания продолжились.

— Ну, я пошел писать ябеды, — полушутливо закончил сообщение летчик.

— Валерий Павлович, отметить бы не грех, — выкрикнул кто-то из наиболее бесстрашных.

— Отметим непременно, — отреагировал Чкалов, не уточнив при этом, когда он предполагает это радостное событие.

— Николай Николаевич, Дмитрий Людвигович, у нас еще есть тема для разговора. Не для посторонних.

Конструкторы переглянулись. Поликарпов двинулся в свой кабинет, за ним пошли Томашевич и Александров.

— То, что вы доведете до ума сто восьмидесятый — у меня и грамма сомнений нет, — начал представитель НКО. — На сегодняшний день машина хорошая. Но РККА нуждается в самолете завтрашнего дня.

Поликарпов прищурился. Он первым угадал вывод непонятного инженера.

— Ваша мысль правильная, Николай Николаевич. Я подумал то же самое. И-185 должен стать таким истребителем. Лучше всех, имеющихся сейчас, и даже тех, которые пустят в серию потом наши… пока еще не враги. Оговариваю: я не знаю, кого из вас назначат главным на эту работу, это вне пределов моих полномочий. Но такая машина быть должна. Зная ваш стиль, Николай Николаевич, я попытался представить, что это такое. Глядите.

Уж кто-кто, а Поликарпов мгновенно узнал свой конструкторский почерк. Несомненно, потомок И-16, но аэродинамика явно получше будет. Что там в пояснительной записке? Ага, вот движок… точно, скорость должна быть прилично за 600 километров в час… вооружение очень уж сильное, но в свете того, что этот Александров наплел про бронирование… может быть, и не наплел… у него, несомненно, рука в разведке…

— Ну все, товарищи, вам есть над чем поразмыслить. А я пойду.

— А с нами отметить не хотите, Сергей Васильевич? — осторожно спросил Томашевич.

— Нам, Дмитрий Людвигович, еще грузовик отогнать в гараж, и груз на склад.

— Как же, если моторы у нас?

— Есть груз, только легкий. То, что я назвал "черным ящиком" — само по себе секрет, а уж его применение — так вдвойне. Говорю вам, наши инженеры американскую разработку… кхм… сильно продвинули. Сдать надо по всем правилам.

Рославлев ожидал, что какая-то реакция Сталина на событие должна последовать, но сам себе признавался, что точное ее предсказание в данном случае вряд ли возможно.

Начало не предвещало ничего особенного: звонок от Поскребышева, с приглашением прибыть тогда-то. Но когда инженер зашел в уже знакомый кабинет, он там увидел не кого-то, а Чкалова.

После приветствий инциативу проявил сам хозяин кабинета:

— Вот, Сергей Васильевич, жалоба на вас поступила. Вы, дескать, устраиваете слежку за летчиками.

У Рославлева аргументы были заготовлены, он лишь не предусмотрел, что выкладывать их придется в присутствии Хозяина.

— Валерий Павлович, я вам всецело доверяю. Но позволю себе напомнить: вы были не один в небе.

Пауза. Она достигла цели: слушатели заинтересовались.

— Вас было двое: вы и самолет. Вы надежны, умны, умелы, находчивы. А самолет, к сожалению, в первую очередь был ненадежен. Я, правда, чуть помог с установкой доработанного двигателя. И еще примите во внимание: вся эта возня со следящим устройством была обманом.

Еще одна пауза. На этот раз у Сталина появилось на лице выражение некоторого любопытства. А Чкалов сначала не поверил ушам, потом задумал было возмутиться, но ему не дали.

— Нет, в самом приборе никакого обмана не было и нет. Он и вправду содержит самописцы. Но на его наладку потребовалось бы полных восемь часов работы, вот их у меня не было. Вы поверили, а большего и не требовалось. Результат налицо: самолет опробован без повреждений, вы живы и, надеюсь, еще будете осваивать будущую авиатехнику. Она будет куда требовательней. Реактивные двигатели.

Хозяин кабинета никак не отреагировал. Он-то знал будущее авиации. Но Чкалов был поражен в самое сердце.

— Реактивные? Они уже есть? И какую скорость дают?

— Раскрою небольшой секрет, если вы позволите, товарищ Сталин, — последовал благожелательный кивок. — Начинать придется с небольших скоростей — километров восемьсот или восемьсот пятьдесят.

Цифры произвели впечатление.

— А там будет видно. Но для этого придется подтянуть дисциплину. В первую очередь — четко следовать полетным заданиям. Никакой отсебятины!

— Когда? — не выдержал летчик.

— Не имею права говорить, — жестко отрезал седой инженер.

— Я так понимаю, товарищи, вы готовы работать вместе, — вроде как мягко произнес Сталин, но оба гостя отлично поняли, что это замаскированный приказ.

— Готов! — искренне ответил Чкалов.

— Будем работать, пока и поскольку меня не отвлекут на другие задачи, — чуть более осторожно ответил Рославлев.

— Вы свободны, товарищ Чкалов. Еще раз поздравляю с успешным выполнением задания. А к вам, товарищ Александров, еще будут вопросы.

Летчик удалился.

— Есть задание по вашей специальности, Сергей Васильевич. Нам срочно нужно триста тонн золота. Сможете ли вы их обеспечить и насколько быстро?

Инженер чуть задумался, потом поднял глаза:

— Это не только от меня зависит. Понадобится организационная помощь НКВД. Большей частью она будет связана с обеспечением секретности операции. В нее нужно вовлечь как можно меньшее количество людей.

Сталин сделал паузу, в течение которой прикурил папиросу, затянулся и лишь после этого спросил:

— Обрисуйте план в общих чертах.

— Понадобится выход на аффинажный завод. Насколько мне известно, такой в Москве имеется. Они должны выплавить слиток золота без каких-либо цифр на нем. Кроме того, мне потребуются…

Сталин терпеливо выслушал, после чего подвел итог:

— Полагаем, что все это ведомство товарища Берия обеспечит. Но сколько понадобится времени на вашу работу?

Слово "вашу" было произнесено с особым ударением.

— Точно не скажу. От двух до восьми часов, если не свалюсь сам. Надеюсь, этого не произойдет.

— С вами свяжутся, товарищ Странник. Вы свободны.

И снова Рославлев не смог угадать причину, по которой его назвали этим именем.

Уже в приемной инженеру пришлось еще раз удивиться. Там его ждал не только ефрейтор Сидоров (охрана, однако), но и сам Чкалов. Летчик тут же поспешил объясниться:

— Сергей Васильевич, я хотел бы отметить с вами все дело в "Арагви".

На этот раз улыбка инженера была широкой и открытой.

— Согласен, Валерий Павлович, но с условиями. Первое из них: в дальнейшем мы называем друг друга по имени-отчеству, но на "ты". Каково?

— Согласен.

— Добро, и вот еще одно условие: мне много пить нельзя. Не по здоровью, так что даже не уговаривай.

— Будь по-твоему, Сергей Василич.

— Ефрейтор Сидоров!

— Я!

— Мы с товарищем Чкаловым едем в ресторан "Арагви". Сообщите… куда надо.

— Будет сделано, товарищ инженер!

Глава 13

На следующий день Рославлев, накануне употребивший крайне мало, принялся на вполне свежую голову вспоминать и анализировать.

Конечно же, центральной фигурой в зале ресторана тут же оказался Валерий Павлович. Все посетители, официанты и, конечно же, метрдотель знали прославленного летчика в лицо. И не просто знали. Чкалова любили. И он этим откровенно наслаждался. Создавалось впечатление, что еще до первого бокала летчик уже был порядочно пьян. Рославлев мысленно отметил это минусом.

Но был и плюс: на вопрос о причине застолья Чкалов ответил сверкающей улыбкой:

— Сам товарищ Сталин отметил мою хорошую работу!

Разумеется, последовал неудобный вопрос:

— А что за работа?

— Самолет сумел довести до полосы и посадить. Вот мой товарищ, инженер Александров…

Пришлось немедленно прерывать:

— Валерий Павлович преувеличивает: я всего лишь малым делом помог.

И внимание окружающих мгновенно переключилось обратно на Чкалова.

Последним напутствием великому летчику перед тем, как он ввалился в свою квартиру, было:

— Валерий Палыч, завтра на работу не приходи. Полетов все равно не будет.

Но, уже уходя в направлении метро, Рославлев подумал: а не слишком ли Чкалов любит обожающее внимание к себе?

Полознев развернулся вовсю. Аффинажный завод оказался наиболее трудным объектом: директор отпирался изо всех сил от необычного заказа. У него были доводы: слиток без опознавательных знаков нарушал все инструкции разом, а бумаги у представителя НКВД были не самые мощные. Но капитан госбезопасности проявил находчивость:

— Афанасий Михайлович, так ведь мы не получим слиток без всякой информации. Заверните его в бумагу, на всех стыках понаставьте сургучные печати, ну как на ценной посылке. А на самую бумагу — все выходные данные, подпись, круглая печать, чин-чином. И не забудьте в накладной указать, что на слитке, дескать, отметки отсутствуют по настоянию представителя такого-то. На вас ответственности не будет, она на мне.

Далее капитан проявил незаурядную психологическую опытность:

— Вы спрашиваете самого себя: кому бы такое могло понадобиться? Могу ответить: сам этого не знаю, но поручение, как видите, получил от наркома. Предполагаю, что шло через Политбюро.

Директор понял, что слиток понадобился для какого-то платежа, о которых в газете "Правда" не сообщают.

В результате трудов появился десятикилограммовый очень небольшой по размеру сверток, запечатанный двумя печатями. Директор последовал совету и собственноручно написал все данные прямо на обертке, но также выдал сопроводительную бумагу, оформленную по всем правилам.

Второй подготовительный этап оказался намного проще. Двое (капитан госбезопасности средних лет и седой гражданский инженер, предъявивший бумагу от НКО), опуская мелкие подробности, рассказали, что хранилищу предстоит принять большое количество золотых слитков и спросили, как именно их надлежит складировать. Тощий и весьма немолодой (даже пожилой) сотрудник с явно дореволюционным стажем, не выказывая никаких эмоций, показал металлические стеллажи.

— Вот на таких мы храним.

— Нам нужен такой же стеллаж, но пустой, чтобы его обмерить, — невозмутимо попросил инженер. — Мы принесем груз в ящиках, вы потом переместите на стеллажи.

Человек из Гохрана ничуть не удивился требованию, хотя, если уж дело ограничилось лишь снятием размеров, то пришельцы вполне могли бы использовать любой из стеллажей, стоявших перед ними. Он отдал распоряжение, и некто в пиджачной паре не без усилий подтащил синий стеллаж. Инженер достал американскую рулетку (зоркоглазый сотрудник углядел на ней дюймовую шкалу наряду с метрической), обмерил стеллаж. Последовал странный вопрос:

— Каков предельный вес металла, который можно разместить на этом стеллаже?

Опытный собеседник ответил без малейших раздумий:

— Пятьсот пудов. Или восемь тонн, круглым счетом.

— Мне надо поговорить с товарищем капитаном, — все так же нейтрально сообщил гражданский.

Эти двое отошли в сторону. Совещались они, по оценке сотрудника Гохрана, минут пятнадцать. Дальше говорил уже сотрудник НКВД:

— Нам понадобится помещение внутри для складирования и хранения трехсот тонн золота. Дополнительные требования к помещению следующие. Оно должно быть абсолютно пустым. Слитки в ящиках будем складировать на пол. Условия читайте, — тут в руку гохрановцу вложили несколько листов. — Ваш директор в курсе. Во избежание лишних вопросов: слитки специально сделаны одинаковыми по весу и без номеров. Нам не нужно, чтобы их проследили. Охрана при перевозке и разгрузке на нас. Проверка металла на вас, если будет нужна. Любопытствующих быть не должно.

— Помещение у нас есть, — все тем же бесстрастным голосом заявил ответственный от Гохрана. — Следуйте за мной.

Комната была и вправду пуста. Инженер немедленно ее обмерил с помощью все той же рулетки, обменялся с капитаном взглядами и удовлетворенно кивнул

Прохожие удивлялись. Постовые милиционеры на всякий случай козыряли.

По улицам Москвы отнюдь не на предельной скорости ехала группа из трех грузовиков. Первый и третий были обычные ЗиСовские, в каждом находилось отделение бойцов НКВД при автоматах — охрана, понятное дело. Охраняемый объект тоже был грузовым автомобилем, но громадным, шестиколесным, с очевидностью рассчитанным на тяжеловесный груз. У него был закрытый кузов — конечно же, ради защиты от чужих глаз.

У Гохрана кавалькада притормозила. Один за другим грузовики задним ходом въехали в закрытый двор. Руководство было предупреждено относительно проявлений любопытства. Их и не было, в противном случае любознательные граждане непременно бы отметили, что с обычных грузовиков сноровисто попрыгали охранники, образовывая оцепление. Задний борт открылся. Оттуда вылезла наклонная площадка, и по ней один за другим стали съезжать двухколесные тележки, ведомые бойцами. Наблюдатель, которого не было, отметил бы, что ящики на вид тяжелые. Их, понятно, никто из посторонних не считал, а те, кому это полагалось по роду деятельности, знали, что таковых ровно десять. Ящики исчезли в глубинах хранилища.

В пустынном помещении не было никого, кроме седого инженера и капитана госбезопасности. Все остальные охраняли вход.

— Порядок, десять, — заметил гражданский. — Начнем с этого угла?

Вопрос, видимо, был риторическим, но сотрудник органов кивнул.

Ящики один за другим вдруг исчезали и тут же появлялись снова, но поставленные одни на один.

— Тонна на колонну, круглым счетом; здесь их две.

Эти слова штатского были лишними, капитан и так проделал этот расчет в уме.

То, что разгрузили из необычного грузовика, полностью было поставлено в хранилище, но, видимо, у седого товарища были еще какие-то дела. Рядом с этими двумя колоннами ящиков появилась еще одна.

— Четыре, — резюмировал седой. Похоже, он не был уверен, что его товарищ умеет считать до четырех. Само собой, это подозрение было несправедливым.

— Восемь тонн… десять… так и оставим, удобней будет считать. Не возражаете, Николай Федорович?

— Как можно, Сергей Васильевич, сейчас вы главный, как вам удобней, так и работайте.

— Даже сам не знаю. Можно и по двадцать. А впрочем… ладно, пусть будет тридцать групп по десяти тонн каждая. Вот… готово.

— Тут больше, Сергей Васильевич. Слиток весит десять килограмм семьдесят три грамма.

— И пусть себе; не страшно, если в сумме выйдет чуть поболее трехсот тонн.

— Тогда надо звать Яков Петровича.

Все тот же пожилой сотрудник Гохрана появился крайне быстро. На этот раз ему не удалось сохранить невозмутимость.

— Триста тонн! Это серьезно. Больше годовой добычи золота во всем СССР. Понадобится проверка.

— Да сколько угодно!

На самом деле часть этой проверки уже состоялась: директор Гохрана позвонил наркому внутренних дел, и тот уверил его: да, такие-то были посланы с таким-то грузом, с которым надо поступить так-то.

— Вы позволите открыть ящик? — осведомился Яков Петрович.

— Вот вам гвоздодер.

Дальнейшие действия были, на взгляд дилетанта, странными. Сотрудник Гохрана чуть приподнял крышку (ровно настолько, чтобы достать один слиток), посмотрел на него из-под очков и… положил на место.

— Вы профессионал, — с большим уважением в голосе сказал седой представитель НКО.

В первый раз на тонких губах Якова Петровича появилось подобие улыбки:

— Я золото вижу.

Последнее слово было произнесено с чуть заметным ударением.

— Яков Петрович, сколько времени займет проверка с вашей стороны? Дня хватит?

На тощей физиономии снова проявился дальний родственник улыбки:

— Вы оптимист, — последнее слово прозвучало, как "полный невежда", — и за два дня не получится, если считать вместе с оформлением. Тут как бы не все четыре.

В разговор вступил капитан госбезопасности:

— Что при этом потребуется от нас?

— Почти ничего. Вам только надо будет подождать минут сорок, вы получите отчетные документы по грузу, а уж бумаги по полной приемке — те отправят вам курьером.

Ожидание было скрашено Странником: тот достал большой пакет с хлебом, маленький пакет с нарезанной ветчиной и синий двухлитровый термос. В нем был почему-то не чай, а вишневый компот. Угостились как инженер, так и сотрудники госбезопасности. Этот нежданный перекус младшие командиры обсудили, когда сочли, что начальство не слышит:

— Хорошая жизнь у контрабандистов… в смысле жратвы.

— Ветчинка славная, компот так себе.

— А что в нем плохого?

— Не особо сладкий. Кто варил — сахару пожалел.

— Мне интересно другое: почему не чай?

Обоснованных ответов не было.

В своем отчете начальству капитан Полознев отметил, что после выполнения работы Странник не выглядел усталым.

Очередная встреча с вождем произошла на следующий день. При этом присутствовал нарком внутренних дел.

Сталин начал с похвалы:

— Вы проделали хорошую работу, товарищ Александров, и быстро с ней справились.

Вместо ожидаемой благодарности Странник начал говорить нечто, хозяином кабинета не предвиденное.

— Позволю себе внести уточнения, товарищ Сталин. Я действовал не один. Большую помощь оказали люди Лаврентия Павловича.

Последовала благожелательная улыбка наркома.

— Кроме того, задание выполнено не в полном соответствии с условиями. Всего доставлено триста две тонны сто девяносто килограммов. Причина: для достижения точного равенства веса поставки заданной величине потребовалось бы дополнительное время. А его и так не хватает.

На это раз улыбнулся Сталин.

— Думается, такое перевыполнение плана мы можем простить. Но в данный момент хотелось бы знать детали ваших ближайших планов. Что вы собираетесь делать, нам уже известно. Уточните, как именно.

На очень краткое мгновение Рославлеву захотелось ответить чем-то вроде: "А это зависит от того, какими полномочиями вы меня снабдите", но решил, что пока что не время дерзить. Поэтому начался подробный рассказ:

— В качестве неотложных вижу три задачи. Они частично связаны между собой. Первая из них следующая. Нужно выбрать авиаполк из тех, которые должны попасть на Халхин-Гол. Они будут обучаться на новеньких истребителях И-16 модификации 29 или, если разрешите, на И-180. Разумеется, с радиостанциями. Также намерен изменить оргструктуру полка усилением службы ВНОС и, главное, пересмотреть состав звеньев. О полетах тройками надо забыть. Понадобятся локаторы, но современные не хочу использовать, а потому обращаюсь с просьбой к вам, Лаврентий Павлович, освободить из-под стражи и полностью реабилитировать инженер-флагмана второго ранга профессора Акселя Ивановича Берга — тем более, что в его деятельности отсутствовал состав преступления. Это лучший специалист Советского Союза по радиолокации. Даже выпускаемую сейчас радиолокационную станцию РУС-1 можно значительно улучшить, если подключим товарища Берга. Полагаю, возможно даже получение для наших самолетов на Халхин-Голе станции РУС-2, она же "Редут". Обнаруживает самолеты на дистанции 110 километров. Но еще важнее, чем радары, обучение летчиков пилотированию и тактике. И то, и другое сейчас на совершенно неудовлетворительном уровне. Сразу подчеркну: тому есть объективные и субъективные причины. Для устранения первых имеются все предпосылки: хорошие тренажеры (они позволяют отрабатывать навыки пилотирования и тактические варианты совершенно без риска) и возможность снабжать полки без ограничений надлежащими ресурсами по ГСМ, самолетам, боеприпасам, то есть тренировать летчиков без оглядки на эти факторы. Сюда же идет подключение второй задачи: спасение комбрига Серова и майора Осипенко. Если их погонять на тренажере, они не разобьются таким глупым образом. Что же касается субъективных факторов, то все они изложены в плане, который уже был вам, товарищи, вручен. Здесь вижу гораздо больше трудностей. Придется преодолевать бешеное сопротивление всего авианачальства, особенно в отношении тактики. Их основным аргументом будет: "Всегда так летали, не фиг чего-то менять, а что потери будут, так на то и война". Возможно, тут лучше действовать с подключением комбрига Рычагова. Наверняка он тоже будет против некоторых нововведений. Насколько помнится, в свое время он не соглашался на оснащение истребителей радиосвязью. Впрочем, качество ее было тогда ниже всякой критики. Заодно поучится управлять коллективом, пока что в этом он не особо силен. Мне бы не хотелось его терять. Именно этот полк должен пойти в дело в мае тридцать девятого на Халхин-Голе. К сожалению, этого момента мне не успеть обучить летный состав бомбардировщиков.

Из поданных ранее документов Сталин знал о судьбе Рычагова, горячий характер которого и привел в конце концов этого генерала вместе с супругой в расстрельный подвал. Берия, возможно, соответствующей информацией не располагал, но мог почувствовать эмоции Хозяина и сделать свой вывод: Павел Васильевич Рычагов умер не в своей постели, и про обстоятельства его гибели стоит узнать подробнее.

Странник продолжал:

— Важным элементом вижу обученность наземного персонала. Свою технику они должны знать так, чтобы от зубов отскакивало. Понятно, что их придется также гонять нещадно.

Этот тезис возражений не вызвал.

— В конечном счете задача моя сводится к обучению полка основным техническим и тактическим приемам, дабы в начале конфликта боевые потери не составляли пятнадцать к одному. К небоевым потерям то же самое относится.

При этих словах Сталин чуть шевельнулся. Рославлев знал, что этот вид потерь в советской авиации числится неприемлемо высоким. Но следующий вопрос вождя пошел немного не в тему:

— Вы не считаете нужным задействовать в этом деле товарища Чкалова?

— Я думал об этом, — последовал спокойный ответ. — Для поставленной задачи, то есть обучения одного полка (пока что одного, подчеркиваю), товарищ Чкалов слишком крупная фигура. Как летчика ставлю его выше Рычагова, но боевого опыта у него меньше. На Валерия Павловича у меня имеется другой план: он обязательно должен участвовать в освоении реактивных самолетов. Тех самых, что будут воевать с Финляндией. Создание полноценного авиаподразделения, не имеющего соперников в воздухе, и будет третьей задачей, которую рассматриваю в качестве главной.

Последовала лекторская пауза. Студенты в течение таковой поспешно записывают. Эти двое ими не были, но даже Сталину и Берии потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить кое-что из тех бумаг, которые были переданы ранее.

Странник продолжил:

— Подход почти тот же, товарищи. Организационно: отдельный авиаполк со средствами усиления. И сосед в виде мотострелкового полка. Они составят усеченную бригаду. Что касается авиации, то тут средство известно: исступленная учеба, на грани возможностей. Тренажеры в первую очередь, понятно, но также зубрежка тактических схем — это применительно к истребителям — и тренировка работы по наземным целям. Последнее, понятно, относится к бомбардировщикам и штурмовым вертолетам. Чуть позже, по мере освоения летчиками и наземным персоналом хотя бы первичных умений настанет черед отработки взаимодействия с артиллерией, танками и мотострелками, то есть пехотой. При этом основное препятствие вижу в психологии старшего командного состава, в первую очередь комиссаров всех уровней.

Видимо, Берия уловил некий оттенок в голосе инженера, поскольку спросил:

— Вы так не любите комиссаров, товарищ Александров?

Ответ был дипломатичным по форме и недвусмысленным по сути:

— Каждый человек необходимо приносит пользу, будучи употреблен на своем месте, — на эту цитату никакой реакции не последовало, поэтому Рославлев так и не узнал, знакома ли она слушателям. — Комиссары, они же заместители по политической части, нужны в войсках. Но только для отслеживания настроений в личном составе и для поддержания должного морального настроя. Никакого вмешательства в чисто военные вопросы с их стороны! Даже если командир воинского подразделения выбывает из строя, заместителем является начальник его штаба. Не политработник! Разве что в случаях, когда выбит весь командный состав… На сегодняшний день комиссар может отдать приказ любому стоящему ниже в звании. Это четверть беды, а три четверти — то, что комиссар не несет за это никакой ответственности. Командира можно отдать под военный трибунал за идиотский приказ. Комиссара — нет. Пока что нет. А привычка к безнаказанности — она из тех, от которых обычные люди не могут избавиться своими силами. Значит, необходимо внешнее воздействие. На сей счет имеется исторический опыт.

Свои собственные приказы, найденные в переданных ранее материалах, Сталин также помнил. И у него к этому моменту сложился план. Но пока что хозяин кабинета предпочел молчать и слушать.

Между тем Странник продолжал:

— Как выполнить поставленную передо мной задачу с точки зрения организации, решаю не я, но предложить могу что-то вроде ОСНАЗа.

При этом слове у Берии чуть изменилось лицо: он вспомнил, что ОСНАЗ НКВД уже существует. Но вслух нарком ничего не сказал, ожидая продолжения.

— Для выполнения поставленных задач мне понадобятся соответствующие полномочия. Какие и в какой форме — также решать вам, товарищи.

Он даже не закончил фразу, когда верхним чутьем понял: у этих двоих уже все продумано, а решение принято. И оказался при этом не совсем прав. Сталин сыграл по-своему:

— Ваши предложения неполны, товарищ Александров. По вашим же словам, кадры решают все. Поэтому мы хотели бы выслушать ваше мнение и по этой части.

— Вынужден вас поправить, товарищ Сталин, — при этих словах хозяин кабинета раздвинул усы в улыбке. — Эти слова не мои. Вы предложили тезис, я всего лишь согласился. Так вот, на должность комполка мотострелков я бы предложил Ивана Даниловича Черняховского. Сейчас он подполковник.

Это имя Сталину уже было хорошо известно. Он почти незаметно кивнул.

— Черняховский, возможно, предпочел бы командовать чисто танковым подразделением, но мотострелковый полк обязательно имеет в составе танковую роту, также в качестве техники в нем используются бронетранспортеры, которые по характеристикам не только не уступают, но и превосходят танки, находящиеся на вооружении РККА. Истребительный авиаполк предлагаю отдать под командование Рычагову. Но это лишь при условии, что он хорошо себя покажет на учебе. Второй кандидатурой на эту должность вижу комбрига Серова — с тем же условием. Авиагруппа бомбардировщиков — тут первой кандидатурой вижу Александра Евгеньевича Голованова. Он гражданский летчик, но у него гигантский опыт дальних полетов.

Сталину даже не понадобилось напрягать свою великолепную память. Имя этого летчика он видел в переданных ему материалах, причем неоднократно.

— Что касается вертолетов, то здесь нельзя опираться на опыт летчика: его просто ни у кого нет. И все же осмелился бы выдвинуть Василия Павловича Храмченко. Сейчас он работает в Черниговском авиаучилище. Достоинства: показал себя хорошо в коллективе, а также продемонстрировал умение быстро переучиваться на разные типы самолетов: сначала летал на истребителе, потом на легком бомбардировщике, потом на штурмовике. И везде успешно.

И Берия, и Сталин кивнули почти одновременно, а Рославлев подумал, что этот жест вряд ли отражал одобрение. Скорее он значил что-то вроде: "Мы так и думали".

Сталин взял еще одну паузу. Он достал очередную папиросу, прикурил ее, прошелся медленной походкой по кабинету.

— Предыдущие задания выполнены вами хорошо. Есть мнение, что и со следующим вы справитесь. Поэтому вам предстоит поднимать уровень боевой подготовки… — тут Сталин артистически изобразил колебания, — двадцать второго истребительного полка двадцать третьей истребительной бригады ЗабВО. В части обучения будете контактировать с комкором Смушкевичем. Одновременно…

Глаза вождя непонятным образом сощурились. Инженер подумал, что он пытается отследить его реакцию на сообщение, и потому в меру умения сделал бронированное лицо.

— …в наркомате товарища Берия создается экономический отдел при ГУГБ. Вы получите должность заместителя начальника этого отдела. Но звание у вас будет общевойсковое: коринженер. Вашим начальником будет Иван Александрович Серов.

Сталин остановился. Рославлев подумал, что он ожидает вопросов и начал их задавать:

— Насколько я буду свободен в своих решениях по… экономическим вопросам?

— Ровно настолько, насколько вы нам объяснили, товарищ Странник. Нам известны принципиальные ограничения ваших способностей. Вы вправе отказаться от задания без объяснения причин. Хотя, конечно, лучше их прояснить. В особых случаях распоряжения могут пойти от меня или товарища Берия. Но на первых порах вашей основной задачей будет двадцать второй авиаполк.

Это был прозрачный намек: по результатам боевых действий полка будут приняты очень важные решения.

— Значит, буду работать.

И снова эмоции Сталина остались нерасшифрованными. Однако Рославлев решил, что отсутствие отрицательной реакции руководства на слова подчиненного можно посчитать положительным фактором.

— И последнее. Полагаю, что мое длительное отсутствие в Москве без возможности оперативного вызова вряд ли целесообразно. Между тем ежедневное присутствие в расположении авиаполка считаю необходимым. Следовательно, этот полк должен быть отправлен в командировку, скажем, на Чкаловский аэродром, он рядом Москвой. Со своей стороны берусь помочь с жилыми помещениями для личного состава.

На этот раз заинтересованность Сталина мог бы заметить любой.

— Что вы имели в виду под этой помощью?

— Виноват, товарищи, просто забыл доложить.

На то, чтобы достать со "склада" ноутбук, включить его и найти нужные картинки, ушло не более четырех минут. На экране появился сначала чертеж, а потом и фотография переоборудованного двенадцатиметрового контейнера.

Инженер пустился в пояснения:

— Такой контейнер может стать жилищем на двоих холостяков либо на семейную пару с двумя детьми. Тут две комнатки, туалет, душ. Понадобятся водопроводная и канализационная линии. Электричество, само собой. И, конечно, проект подключения, но то уж не от меня зависит.

— Эти домики могут оказаться весьма востребованными, Сергей Васильевич, — веско произнес Сталин.

Рославлев не преминул мысленно отметить обращение по имени-отчеству. Это он с уверенностью посчитал положительным знаком.

Глава 14

Следующая неделя оказалась сплошной беготней. Оформление экономического отдела оказалось не то, чтобы сверхсложным, но уж точно не быстрым делом. И все же нашлось время на важное задание Чкалову.

— Валерий Павлович, предстоит полет. Некоторым образом он испытательный, хотя машина вроде как серийная. И-16, ты ее знаешь. Но!

Не нужно было быть Чкаловым, чтобы учуять подвох.

— Но?

— Но, да не одно. Первое: опробовать радио.

— Так для того не надобно взлетать.

— Неправильно думаешь. В полете радиоприборы начинают вести себя чуток… скажем так, с отклонениями. Второе: взлетишь с полным боезапасом, и на высоте отстреляешь его весь. До железки.

Причину для такого испытания прославленный летчик представить не мог, о чем прямо и заявил.

— Ладно, выскажу начистоту. Дело вот в чем: номинально там должны стоять два ШКАСа и один березинский. Хочу уговорить Поликарпова попробовать установить вместо пулеметов винтовочного калибра более сильные. Не получится два — хотя бы один.

— И это все?

Последовал тяжкий вздох.

— Нет, не все. Поступили ко мне сигналы, что эта модификация "ишачка" может вести себя… с вывертами. Информация не слишком достоверная, к тому же не было сказано, где именно может случиться отказ. А как раз эти истребители предполагаются для… большой работы. Сто восьмидесятый лучше, но не уверен, разрешат ли его. О дате испытательного полета я тебя извещу. Через пару дней, как полагаю. Так вот, надобно на этой машине прокрутить вот какие фигуры…

Последовал перечень.

— Но, Валерий Павлович, смотри, чтоб мне без фанатизма. И ежели что, бросай машину, не задумываясь. Ты нам всем нужен во как. Держи полетное задание. Заметь еще одну штуку: стрелять независимо от того, удастся ли установить усиленное вооружение или нет.

Чкалов прочитал задание, отпечатанное на превосходной пишущей машинке, а не написанное от руки.

— Не вопрос[12].

— Что ж, Валерий Павлович, предлагаю еще одно пари. Твоя ставка — тот же наперсток. А моя будет другой. Если никаких замечаний не окажется, я тебе дам отменные швейцарские часы, водонепроницаемые, хоть плавай в них. И заводить их не надо.

— Это как?

— Вот так. Сам увидишь, если, конечно, я продую пари. Но, чур, играть честно. И хочу еще спросить. Вот ты облетываешь сейчас сто восьмидесятый. Как он тебе?

На Чкалова неожиданно нахлынула подозрительность.

— А что ты о нем хочешь знать?

Рославлев решил применить дипломатию.

— Валерий Палыч, я хочу на эти машины полк поставить. И от твоего мнения многое зависит. Мне мою идею еще перед самим Сталиным защищать надо.

— Тебе кратко или с продолжениями?

— Для начала кратко.

— Ну так полк на него можно перевести. Лучше "ишака", тут и думать нечего. Уж если тот стоит на вооружении, так сто восьмидесятый подавно можно запускать. По надежности не хуже, точно говорю.

Рославлев мрачно ухмыльнулся. Мысль летчика-испытателя была насквозь понятна.

— Валерий Палыч, ты уж позволь на русский язык перевести. А если окажется, что я ошибся, так поправь. Шестнадцатый — машинка так себе. По скорости слабовата, по скороподъемности тоже, и по вооружению, опять же. Сто восьмидесятый лучше будет по всем этим статьям. У "ишака" есть и дополнительные недостатки: в управлении очень строг, само управление неудобное, обзор не из важных. Вот эти-то дурные особенности в новой машине, считай, остались почти при своих; ну, самую малость он стал получше. В целом же: прямой потомок шестнадцатого со всеми плюсами и минусами. Что на это скажешь?

— Ну, еще добавить к этому: фонарь со временем мутнеет, сволочь, а менять в полевых условиях — так этой запчасти уж точно не дождешься. А в целом ты прямо в дырочку попал. Все так и есть. Если очень коротко: для хорошего летчика сделано. А новички будут биться на нем, и враги для этого не нужны.

— Тогда вот что тебе скажу: серию из нынешних И-180 постараюсь протолкнуть в один авиаполк. Чтоб их освоили и на них летали. Но ручаться, сам понимаешь, не могу. Кстати, нужно дать на нем полетать Супруну, чтоб и его мнение добавить. Ты его ведь знаешь?

— Да кто ж Степана не знает?

— Ну вот. И на всякий случай: тот "ишак", что ты получишь для облета — это будет наш запасной вариант.

Чкалов немедленно пустил в ход аналитические умения:

— Сергей Василич, война предстоит, что ль?

— Для начала, Валерь Палыч, ты язык-то не распускай. Сведения… сам понимаешь, откуда. Умники с той стороны не должны знать, что мы знаем. Так вот: надеюсь, что не полноценная война. Один авиаполк в деле будет наверняка; надеюсь, что не более того. И уж точно готов поставить хоть сто пудов золота: тебя там не будет. Ты понадобишься для другой цели.

С Поликарповым удалось договориться очень быстро.

— …нам бы только пустой ангар, Николай Николаевич, а мы туда машину доставим.

— Ну, радио мои ребята поставят быстро. А вот с березинским пулеметом… тут трудность вижу. По размеру они, хоть и на пределе, но встанут. А вот боезапас будет значительно меньше, это могу утверждать, даже не глядя. На те два дополнительных: патронов триста… триста пятьдесят, если постараться. Но лишних УБС нет.

— Николай Николаевич, так это замечательно, что их втиснуть можно! А насчет крупнокалиберных не беспокойтесь: это моя забота будет. Сколько времени вашим техникам нужно для переоборудования? Завтра же могу доставить и машину, и рацию, и пулеметы.

В кабинете Сталина собралось совещание, посвященное предстоящим событиям на Халхин-Голе. В кабинете присутствовали не только Рославлев и Берия; также там были Чкалов и Рычагов. Правда, последние два о предстоящих боях лишь догадывались, но не знали наверняка — ну, а догадки к делу не пришьешь. Справедливость требует отметить: Валерий Павлович щеголял честно выигранными новенькими швейцарскими часами.

Докладывал коринженер Александров. Свой доклад он завершил словами:

— …таким образом, последняя модификация истребителя И-16 может побеждать истребители вероятного противника, но для этого требуется грамотная тактика. Вот таблицы тактико-технических данных вражеских машин, тут же представлены данные на И-16. Образец этой модификации облетывал лично присутствующий здесь товарищ Чкалов, замечаний не выявлено, вот отчет. Как вариант предлагается истребитель И-180; если сравнивать по характеристикам, то из всех трех этот лучший. Как раз его облетывали товарищи Чкалов и Супрун; замечаний также не выявлено, получите их отчеты. Недостаток И-180 я вижу в том, что его массовое появление может насторожить другие державы.

На этом доклад закончился. Как водится, пошли вопросы. И первым их начал задавать председательствующий:

— Скажите, Валерий Павлович, заметили ли вы разницу в пилотировании И-16 и И-180?

Вопреки обыкновению, Чкалов отвечал после небольшого раздумья.

— Оба истребителя достаточно строги в управлении, товарищ Сталин. Однако сто восьмидесятый, конечно же, гораздо лучше на вертикали, также немного более устойчив на виражах. Но по этой характеристике разница не настолько значительна.

— А вы, товарищ Рычагов, что можете сказать о предпочтении тому или иному самолету с точки зрения боевого летчика?

— Точную оценку в таких случаях, товарищ Сталин, дает лишь бой. Исходя же из тех данных, что предоставил товарищ коринженер, могу лишь сказать, что при боестолкновении с летчиком равной квалификации небольшое преимущество над И-16 имеет самолет предполагаемого противника, то есть японский Ки-27, - Рычагов дураком не был и по летным характеристикам вычислил модель. — В случае же поединка истребителя И-180 с тем же противником отмечаю, что у нашей машины будет преимущество по скорости и вооружению при практическом равенстве в скороподъемности. Следовательно, результат боя может быть в нашу пользу. Впрочем, не исключаю, что в горизонтальном маневре у японца будет перевес.

— Правильно ли я понял, товарищ Рычагов, что вы предпочли бы иметь И-180, а не И-16 в истребительном полку?

По лицу комбрига ясно можно было прочитать, что он предпочел бы что-то не столь капризное в управлении, но ответ был недвусмысленным:

— Да, товарищ Сталин, мои предпочтения именно такие. Будучи комбригом авиации, настаиваю, чтобы наши летчики пилотировали самые технически совершенные самолеты.

На этом хозяин кабинета не остановился:

— Теперь к вам вопрос, товарищ Александров. У вас имеются фотографии обоих наших самолетов?

Сам вопрос был ясен Рославлеву, а вот смысл пока оставался темным.

Но ответ был дан с полной уверенностью, хотя и начался со встречного вопроса:

— Вы позволите показать товарищам летчикам ту самую машинку?

Последовали кивки — сначала наркома внутренних дел, а потом и Сталина. Ноутбук был извлечен из сумки и включен. После пары минут, затраченных на непонятные действия, коринженер произнес:

— Напоминаю, товарищи, вот это шестнадцатая машина, а это — сто восьмидесятая.

Не стоит удивляться тому, что оба летчика смотрели не столько на хорошо знакомые (особенно Чкалову) самолеты, сколько на дивную, светящуюся, словно киноэкран, панель загадочного прибора. Но задавать вопросы не решился ни один.

— Товарищ Рычагов, можно ли в воздухе перепутать эти две машины?

На этот раз мысль вождя поняли все. Но отвечал тот, кого спросили:

— На первых порах И-180 сочтут за И-16. Но через некоторое время секрет раскроется.

— Мы попросим товарища Берия принять меры, чтобы все полагали новую машину модификацией старой. Она должна таковой стать и по документам, и в разговорах.

На лице наркома отразилась полная готовность к принятию мер. То же подтвердилось и словами:

— Разумеется, мои люди сделают для этого все необходимое.

— Мы этого от них и ждем. А вы, товарищ Рычагов, примете под командование двадцать второй истребительный полк двадцать третьей истребительной бригады ЗабВО. В вашу задачу войдет полноценная подготовка личного состава. Коринженер Александров вам в этом поможет.

Боевой летчик в звании комбрига никак не мог поверить, что гражданский, к тому же без летного опыта может хоть в чем-то помочь — хотя бы потому, что не понимал, как такое можно сделать. Но в присутствии Сталина возражать он не осмелился.

— Вы, товарищи летчики, свободны. Вы, товарищ комбриг, задержитесь в приемной. А вы, товарищи, останьтесь.

Обе пилота повиновались.

А когда в кабинете, осталось лишь двое, Сталин довольно жестко спросил:

— Вы говорили о помощи в размещении летного состава двадцать второго полка. Что сделано?

— Вношу поправку, товарищ Сталин: не только летного состава. В таких же домиках можно разместить и командный состав, и техников тоже. Вот посмотрите на чертеж…

Некоторое время в кабинете царило молчание. Его прервал матрикатор:

— Ниабольшую трудность вижу в коммуникациях. К этим домикам понадобится подключить электричество, воду, канализацию. Если речь идет о рытье канав заданной глубины, тут могу помочь. Также могу доставить трубы и сопутствующие детали, а если их на "складе" не найдется, то мне достаточно получить образчики. Однако понадобится проект и, что еще важнее, рабочая сила для подключения всех этих линий к домикам. Будут нужны также некоторые общие помещения: например, клуб, столовая, зал для собраний, зал для тренажеров. У меня в распоряжении есть надувные ангары, но они отличаются тремя недостатками: размер только один (вот чертеж), требуют непрерывной подкачки, то есть бесперебойной подачи электричества, а еще цвет у них… кхм… сильно заметный. Судите сами. Поверхность можно потом подкрасить, но это время. Чуть не забыл: если речь пойдет о столовой, то плиты исключительно электрические. Противопожарная безопасность.

На экране ноутбука появился длинный ангар полукруглого сечения ядовито-синего цвета.

В разговор вступил нарком:

— Очень уж бросается в глаза, такой ангар заметен чуть не с десяти километров.

— Повторяю, его можно подкрасить. И если будет принято такое решение, то действовать надлежит только распылением краски. Аппараты могу выдать, а с краской придется помудрить. Не ручаюсь, что нужный цвет сходу найду. Также примите во внимание…

Рычагов ждал в приемной не так уж долго: минут двадцать пять. Загадочный коринженер вышел быстрым шагом и сходу начал говорить:

— Сейчас некогда, да здесь и не стоит говорить. Вам, товарищ комбриг, предстоит оформлять все бумаги по переводу на новую должность. Дело не быстрое; ручаюсь, что весь остаток дня и следующий день на это уйдут. Поэтому завтра в шесть вечера жду вас и Марию Петровну у себя дома. Вот адрес. На всякий случай: мой телефон.

Полознев образцово выполнил поручение: используя свои бумаги, он получил техпаспорт на автомобиль УАЗ, опытный образец, номер двигателя такой-то, а числился он за экономическим отделом ГУГБ НКВД. Этот темно-зеленый автомобиль, который подопечный капитана именовал "вездеходом", и катил сейчас по шоссе в сторону Чкаловского аэродрома. За рулем находился старшина Джалилов. Лицо его сохраняло невозмутимость, достойную аксакала, внутри же Марат ликовал. Машина показала себя великолепно: и легкая в управлении, и мягкая ходом (Джалилов сравнивал ее с другими известными ему), и необыкновенно мощная. Новоиспеченный водитель был твердо уверен, что на хорошем шоссе УАЗ сможет выжать даже сто километров в час и, следовательно, обставит "эмку".

В этом замечательном транспортном средстве ехали трое. Главным пассажиром был коринженер Александров, а старшина и сидевший на переднем сидении старший сержант Петров были его охраной. Что до капитана и оставшихся членов охранной группы, то у них было свое задание: освоить АКСУ[13]. Каждый получил по экземпляру, а также брошюрку с инструкцией. По мнению как Полознева, так и Рославлева, освоение должно было включить в себя и пробные стрельбы. Так что им предстояла поездка на одно из стрельбищ наркомата.

В Щелкове Рославлева ждал приятный сюрприз. Аэродром планировался к расширению, и потому под здания отвели заранее порядочный участок за забором. Мысленно инженер подумал, что, по крайней мере, отпали проблемы с организацией охраны будущего поселка: она уже существовала.

Инженер-строитель Чумайло довольно быстро ввел в курс дела визитера. Тот внушал если и не страх — замнач отдела госбезопасности явно не был мелкой фигурой — то, скажем, боязливое уважение.

— …таким образом, под планируемое расширение мы уже почти закончили постройку казармы, в ней остались лишь отделочные работы, да и те выполнены на шестьдесят процентов. Отвод коллектора канализации также готов, а равно водопровод и электричество. Также имеется проект коммуникаций под…

— Стоп, Никита Степанович. Давайте чертежи.

Высокий чин госбезопасности оказался понимающим инженером. Через небольшое время дискуссия стала почти свободной.

— …эту часть мы сделаем, но, Сергей Васильевич, где же вы возьмете те самые домики?

— У нас есть такие, но понадобятся…

— …и вот это место как раз подойдет…

— …а какой уклон даете по этому коллектору? Полтора? А здесь сколько?

— …фондов на эти трубы также пока нет…

— …беремся предоставить все. Заглушки и краны у нас тоже есть, но мне понадобится образец тройника от водовода на дюймовую. По образцу мои люди берутся доставить…

— Образец? Покажем, но с возвратом. Сколько штук вы возьметесь…

— …так поочередный ввод, скажем, по десяти…

— …с электриками плохо, даже не представляю, сколько времени займут эти отрезки…

— …но уж на десятку найдете?

— … у нас нет экскаваторов. Мне, правда, пообещали военных строителей…

— …канавы пусть вас не волнуют, это также наша забота. Чугунные трубы для коллектора будут. А вот уплотнения…

— Сергей Васильевич, да вы что? По десяти киловатт на домик? Они там металл плавить намерены? Мне неоткуда взять…

— …нет, на ангары отдельно, но для них еще резервное питание, дам дизель-генераторы…

— … один трансформатор на десять домиков, и этого хватит…

— А у нас только один и есть, так что…

— И не надо. Такие же мы найдем. Теперь бумаги. Заявки в первую очередь, я подпишу…

Уже начало темнеть, когда Чумайло слегка трясущимися (видимо, от усталости) руками принялся упаковывать бумаги в портфель. Чертежи уже разместились на полках. Поскольку совещание уже закончилось, то тон строителя сделался намного официальнее:

— Сегодня же поеду договариваться, товарищ Александров.

— А когда прибудет… вот это по списку? Вы ведь говорили, что уже имеется, товарищ Чумайло.

Круглое лицо строителя выразило желание и готовность угодить:

— Так эти все — они на складе. Вон там, белое здание… нет, уже плохо видно… тут и километра не будет.

— Тогда езжайте. Мы с товарищами посмотрим на местности, как лучше делать…

Чин из госбезопасности не уточнил, что именно он собирается лучше делать.

Инженер строитель уже укатил, а Рославлев в компании с охраной двинулся к предполагаемой стройплощадке — точнее, к тому месту, где по плану должен был быть водовод.

Шли они едва ли с десять минут. Далее последовали загадочные действия со стороны коринженера.

На ровном месте, припорошенном ранним снежком, вдруг появилась канава длиной, как прикинул старшина, метров двадцать. Глубину точно определить было трудно: к тому времени сумерки уже брали свое (на самом деле глубина была два метра, чтобы избежать промерзания труб). Глазастый старшина успел заметить, что стенки у канавы не вертикальные, а под очень небольшим наклоном. Седой инженер буркнул себе под нос: "Пойдет" и пошел вдоль канавы. У дальнего ее конца он остановился, и тут же возникла поперечная канава, но та была короткая: метра четыре, по оценке Джалилова. Коринженер пошел дальше вдоль предполагаемой водоводной линии. В стык с первой канавой возникла вторая, точно такая же — по крайней мере, никто из охранников разницы не увидел. От первой поперечной канавы Александров отмерил точно три с половиной метра и сделал вторую тех же размеров.

Тут не только проницательный старшина, но и старший сержант догадался о назначении намечаемой сети. Конечно же, это готовится для будущих домиков — обрывки разговоров до него дошли. Следя глазами за действиями охраняемого специалиста, прикидывал: так, это будет главная линия, а от нее отводы… не слишком большие домики, однако; три метра в ширину, вряд ли больше.

Не прошло и часа, как в чистом поле возникла канава, готовая для прокладки водовода на десять домиков.

— Шабаш, темно уже. Возвращаемся, — приказал коринженер.

Уже в машине, едущей по направлению к Москве, Рославлев подумал, что материал для водовода выбран правильно. Пусть будет обычным для здешних. От пластиковых труб если и не возникнут неуместные вопросы, то уж точно могут появиться негодящие мысли.

На следующий день в водоводной канаве появились готовые к соединению трубы вкупе с тройниками (образец инженер Чумайло добросовестно предоставил). Еще там же возникли канавы меньшей глубины — эти предназначались для силового кабеля. Трансформаторную будку Рославлев поставить не мог, не было ее на "складе", но прорыл каналы для силовых кабелей в будущие домики — точнее, в первую партию таковых. Их будущие позиции были обозначены красными флажками на колышках. Строитель прибежал к канаве уже под конец рабочего дня, посмотрел на результаты при свете замечательно яркого электрического фонарика, поахал над скоростью, посетовал, что у него нет в распоряжение таких скоростных экскаваторов.

— Советское производство. Однако их очень мало. Идут большей частью в другие города, но на этот поселок хватит. У меня была причина торопиться. Вы же понимаете, товарищ Чумайло, — Рославлев постарался придать своему голосу нотку холодной убедительности, — нам крайне необходимо сдать дома вовремя. Сюда ожидается прибытие людей… полагаю, через десять дней. Имею в виду первую группу, конечно. Как видите, мы сделали все возможное, не подведите со своей стороны.

Строитель покраснел так, что посторонний наблюдатель мог бы ошибиться в температуре воздуха: как будто на улице была не зима, а работающий на всю мощность июль. Последовали уверения, что бригада завтра же заварит все стыки.

— Тогда, если правильно понимаю, завтра же можно опробовать линию под давлением? — поинтересовался человек из госбезопасности.

— То есть как?

С точки зрения Рославлева вопрос отдавал глупостью или даже безграмотностью. Но ответил он вполне вежливо.

— Подаем полное рабочее давление в водовод, стравливаем воздух, потом перекрываем вентили, смотрим, есть ли течи.

Чумайло попытался изобразить профессиональную гордость:

— У меня прекрасные сварщики.

— А я и не говорил, что плохие. Но всякое бывает. О состоянии работ на этом участке я регулярно докладываю товарищу Сталину.

Последние слова помогли достичь наилучшего взаимопонимания с инженером-строителем.

Рославлев вернулся домой в пять вечера, рассчитывая, что через час к нему прибудут Рычагов с женой — и оказался неправ. Без пяти шесть позвонил сам комбриг, извинился и предложил перенести встречу на следующий день.

Глава 15

Инженер-строитель и вправду не подвел: на следующее утро энкавэдэшный чин увидел в канавах готовый водовод. Осталось лишь дождаться опробования под давлением. Оно состоялось уже во второй половине дня, за это время Рославлев успел сделать канаву под канализационный коллектор и уложить куски кабеля для последующего подключения.

Но инженерный опыт не подвел: при попытке дать пробное давление потек один из вентилей.

— Сальник, я думаю, — резюмировал Александров.

— Поставили такой, — поспешил откреститься Чумайло, — заводской брак.

— Ваши смогут набивку дополнить либо заменить?

Ответ пришел не сразу. Рославлеву показалось, что местный инженер думает вообще на постороннюю тему.

— Сде-е-е-елаем…Товарищ Александров, — тут в голосе Чумайло зазвучала такая умильность, что известная лисица удавилась бы от зависти на той самой ели, — вы ведь из экономического отдела. У вас возможности — не чета нашим. Нам бы баночку солидола. Не поверите: остатки выскребаем чайной ложкой. Фонды даже не исчерпаны: вперед выбраны. Уж и так к авиаторам кланялись.

Глаза у седого инженера, казалось, всматриваются в нечто загоризонтное.

— Можем помочь, но есть условия, — последовала многозначительная пауза. — первое из них: банка килограммовая. Меньших просто нет.

— Мы на любую согласны, — радостно отреагировал строитель.

— Вы не дослушали. Еще у нас нет масляных шприцев, насколько мне известно, — это было правдой: на "складе" их и вправду не было. — Наконец, передачу этой банки оформим по всем правилам.

— Так нас это устраивает.

— Хорошо. Этот вентиль вы исправите быстро, я уверен. Как насчет подключения силового кабеля к трансформатору?

— День! Еще день и сделаем дело. И еще один на отводы от трансформатора.

— Будка?

— Уже есть, и вместе с шиной! Не сомневайтесь, товарищ, это я говорил, и все есть.

Сказано было не очень связно, но убедительно.

— Хорошо. Я буду завтра с утра с солидолом… хотя нет. Кажется, у моего шофера такая же банка была, ее отдам вам, а он с утра получит другую. Сэкономим время на этом. Пишите расписку в получении.

Разумеется, банка была взята со "склада", но бумажная этикетка на ней отсутствовала, ибо могла вызвать неуместные вопросы.

Жильцы подъезда не преминули полюбопытствовать. Двери квартир открывались, оттуда выходили люди и делали вид, что проглядывают содержимое почтовых ящиков.

На последний этаж поднимались двое военных: он и она. Он при ромбах, она со шпалами. Оба летчики, а этот род войск считался престижным. Особые эрудиты из любопытных узнавали комбрига в лицо: это был герой испанской войны Рычагов. Женщину никто не узнал. Ее всесоюзная слава была еще впереди.

Хозяин квартиры был радушен:

— Рад вас видеть. Шинели можно повесить вот сюда, — вешалка была нестандартной: не прибитая к стене, а в виде отдельной стойки, к тому ж сделана была из дефицитного алюминия. — Руки мойте вон там. Плов сейчас будет.

Хозяин квартиры легко узнал Марию Петровну Нестеренко по фотографиям. Она была совершенно не во вкусе Рославлева: мужеподобная, неулыбчивая, с суровым (если не сказать хуже) выражением лица. Про себя инженер решил, что ни за что бы на такой не женился, но…

Первое впечатление у летчиков о квартире могло бы выразиться одним словом: минимализм. Обстановка была крайне скудной, если не считать письменного стола. Вот тот оказался невиданно обширным, да еще в виде буквы "Г". Впрочем, на нем не было даже письменного прибора, не говоря уж о бумагах.

Впрочем, пройдя в столовую, супруги дружно решили, что у товарища коринженера паек по какой-то особенной норме. Наркомовской, не иначе, ибо там было все. И рыбка четырех сортов, и икорка, и колбаса разных цветов, конфигураций и степеней твердости, и артдивизион бутылок. Салаты тоже выглядели необычно.

— А этот из чего?

— Креветки, они в Чером море водятся. Рис. Морковка.

— Похоже, тут соус "майонез", — заявил эрудированный Рычагов. Такой он пробовал в Испании.

— Почти угадали, Пал Василич, чуть другой состав, но близок. На выбор, гости: водка, ром испанский, коньяк армянский? Или вино? Сразу же скажу: лично мне коньяк, больше ничего доктор не рекомендовал.

— Так ром же кубинский, — удивился опытный комбриг.

— Верно, но приобретен не на Кубе.

Рычагов решил, что намек понял.

— А мне беленькой, я уж как-то привыкла.

После первых двух рюмок гостеприимный хозяин на правах старшего предложил перейти на ты, хотя и по имени-отчеству.

Во время обеда по молчаливому уговору беседа касалась лишь еды.

— Хлеб необычный, — нейтральным голосом заметила Нестеренко. Она имела в виду нечто другое: будучи свежим, хлеб показался ей не особо вкусным.

— Марья Петровна, на больное место наступаешь. Я ведь в этих краях человек новый, и не знаю даже, где лучше бы хлебушка купить. За это прошу прощения. Плов сию же минуту будет. Сам делал, кстати; меня человек из Ташкента научил.

Про себя Нестеренко не поверила, что Александров только что приехал в Москву. Очень уж характерный у того был выговор, с чуть заметными просторечными словечками и интонациями. Чисто московский.

Салаты дружно одобрили, хотя те и на вкус показались необычными.

Плов получил наивысшую оценку, хотя Рычагов вслух удивился:

— Да это не баранина!

— Точно заметил, Пал Василич, курятина это. Так ведь из любого мяса и даже рыбы плов можно сделать. И масло всякое годится, к нему лишь приспособиться нужно. И вместо риса хоть макароны бери, все равно можно вкуснейшее блюдо сделать. В плове, чтоб вы знали, лишь три незаменимых вещи есть, — эффектная пауза. — Огонь. Казан. Соль.

— Укормил, Сергей Василич, — чуть кокетливо сказала Нестеренко, очистив перед тем тарелку, — Я ж так в истребитель не влезу.

Лицо коринженера вдруг стало насквозь серьезным.

— А вот об этом и поговорим. И о многом другом. Но только после чая.

Тортик гости даже не доели, будучи насытившимися до предела всем предшествующим.

Нестеренко выразила желание помочь с уборкой и мытьем посуды, но Александров со всей вежливостью пресек эти разговоры:

— Марь Петровна, я как хозяин и как старший по званию запрещаю вам даже прикасаться ко всему этому.

Гости расселись рядом с письменным столом.

— А теперь серьезные вопросы. — С этими словами инженер достал из кожаного портфеля листик с напечатанным текстом. — Ознакомься с планом, Павел Васильевич. Только прочти до конца.

Умная Нестеренко чуть отодвинулась.

По мере чтения лицо Рычагова заметно бледнело. На бумаге рублеными, чуть ли не протокольными фразами читался его и жены будущий приговор. В конце текста крупно была напечатана фраза: "Вслух скажи, что не согласен с планом".

Именно это комбриг и произнес.

— Павел Васильевич, — Нестеренко тут же отметила, что простонародность в речи хозяина квартиры начисто пропала, — все же на бумаге лишь наметки. Давай я тебе расскажу чуть подробнее. А ты записывай возражения, если найдешь такие, потом их обсудим. Вот вам обоим блокнотики и карандашики. А насчет тебя, Мария Петровна, тоже будет разговор, но отдельный. Итак: существующий парк более-менее современных истребителей (И-15 к ним не отношу) требует очень хорошей квалификации от летчиков. А так как это профессия массовая, то и должна быть накоплена масса пилотов с хорошими умениями, знанием тактики и всем таким прочим. Отдельные мастера, вроде тебя, Смушкевича, Серова или Чкалова, погоды не сделают. Уж против этого не станешь возражать?

Рычагов мотнул головой.

— Но таких летчиков, которые удовлетворяют требованиям, мало. Остальные — неумехи, будем говорить прямо. Для таких наша техника — летающие гробы. Заменить парк самолетов на то, что попроще в управлении, наша промышленность может, но она не в состоянии сделать это быстро. А времени у нас с вами нет, — последнее слово было выделено интонацией. — Воевать придется на том, что есть. Подтянуть подготовку летчиков можно за меньшее время. Вывод: без толку жаловаться, что-де самолеты плохие, и потому лишь аварийность высока. Нужно работать с личным составом. И я помогу в переобучении. В моих силах раздобыть великолепные тренажеры для пилотов-истребителей. Вообще говоря, они предназначены не только для них, но пока что тебе предстоит стать командиром истребительного полка, не какого-то другого. Прямо на земле можно натренировать людей не просто на уровне "делай то, не делай этого". У этих тренажеров широчайшие возможности в разборе полетов. Они запоминают действия летчика, до мелких подробностей. Как — не спрашивай; это, извини, не твой уровень. Иначе говоря, для начала твои люди, не расходуя ни капли бензина, ни минуты моторесурса, уже обретут серьезные навыки пилотирования. Заметь: не только в одиночку, но и в группе. Сюда же включи навыки стрельбы. Матчасть пока отставим в сторону. Ее в училищах преподавали очень хорошо, даже слишком хорошо: в ущерб практике полетов. Знаю, о чем ты подумал: летную практику ничем не заменишь. Верная мысль. Но и тут могу помочь. Авиаполк не будет испытывать нехватки ни в самолетах, ни в ГСМ. Правда, есть еще одна вещь, которую на тренажерах не обрести: умение ремонтировать и обслуживать машины. Уж тут придется погонять техников. Это, правда, не твоя работа, а задача для командира БАО[14]. И еще одно ты должен помнить. Твоя и только твоя работа: оценивать людей. Талант летчика — это природное, его передать от человека к человеку никому не под силу. Вот тебе часть задачи: искать тех, кто с талантом и оттачивать их умения. За этими ребятами остальные будут тянуться. Следующая часть задачи: прикидывать и намечать кандидатов на продвижение. Если коротко: растить кадры. Тебе на должности комполка быть не так долго, будешь сам расти. Так твоя смена должна быть не хуже. Но, повторяю, самая главная часть: подтянуть средний уровень. Побеждают в боях мастера, вроде тебя. Перемалывают вражескую авиацию именно середняки.

Рославлев уголком глаза увидел, что и Нестеренко сильно изменилась в лице. Причина тут же отыскалась: жена не утерпела и заглянула в ту бумагу, что все еще держал в левой руке муж.

Но выдачу заданий надо было продолжать — и она продолжилась.

— И еще в довесок к тому плану, что ты получил…

Судя по лицу комбрига, тот превосходно понял.

— …берегись, Павел Васильевич. Берегись не то, что слов — даже мыслей о том, что ты лучше всех, умеешь все и тому подобных. А тебе в уши этакое петь будут, уж я людей знаю. Думай и говори, — тут взор инженера указал на потолок, — не о том, что уже сделано, хотя бы это и было сделано хорошо, а о том, что предстоит сделать и как улучшить. Чтобы никто не услышал в тебе самоуспокоенности, не говоря уж об зазнайстве.

Тут уж Рычагов не выдержал:

— В целом я с планом согласен, Сергей Васильевич, но как относительно деталей? Вот я прикинул относительно размещения полка, — тут в руку Рославлева ткнулся листок с одним словом: "Смушкевич?"

— Почти правильно, Павел Васильевич. Но внесу поправку. Смотри: для начала двадцать человек, не считая детей.

— К-к-к-каких детей???

— Да есть же в полку летчики, которые семейные. И с детьми тож. Но у меня через неделю примерно домики будут готовы лишь на это количество. Десять домиков, каждый на двоих холостых или на мужа с женой и детьми, но не более двух. Или же дай мне знать, я организую жилище на семьи большего состава, но заранее! А да, чуть не забыл. Те тренировки, о которых я говорил: они ведь не только для рядового состава и комэсков. И тебе предстоит пройти через них.

Прославленный летчик хотел было возразить, но прикусил язык. Подумав, он заявил:

— Кажется, я понял мысль, Сергей Васильевич. Командир сам должен до тонкостей знать возможности как техники, так и своих людей. Тем более Смушкевича надо бы ознакомить с такими тренажерами, а еще…

— Верно говоришь, Павел Васильевич, его тоже, а еще Серова. Слышал я, что у него это самое зазнайство имеется. Он и вправду хороший летчик, но думает, что самый лучший… Но вернемся к твоему полку. Так вот, я тебе дам знать, когда будут первые домики, и вот тебе план по времени.

В руки Рычагова пошел еще лист, и то уж был настоящий план. Другой рукой инженер взял первый листок. И тот куда-то исчез, как платок из ладони фокусника.

— Теперь, Мария Петровна, твой черед. Тут дело похитрее. В случае войны наверняка пойдут потоком просьбы от женщин-летчиц — направить на фронт. Вспомни, что я говорил: если речь идет об истребителях, то нужно огромное количество пилотов. Не великих летчиц — трудяг с обычными умениями и возможностями. Здесь и вижу трудности. Женщины в массе физически слабее мужчин, это природа, тут ничего не сделаешь. Иначе говоря, профессия летчика истребителя для них закрыта. Имею в виду: не удастся сформировать полностью женские истребительные полки. Но есть другие возможности. Загибай пальцы, — тут Нестеренко послушно взялась правой рукой за пальцы левой. — Легкие ночные бомбардировщики на базе самолетиков класса У-2. Надо будет только подработать их движки — достичь еще большей бесшумности. Пилотаж тут не нужен. Второе: дальняя бомбардировочная авиация. Правда, понадобятся особенные самолеты, существующие для этого приспособлены плохо. И, само собой, освоение этой техники. И то же самое: для таких летчиков физические нагрузки не столь велики. Третье: штурмовики, и тоже особенные. И тоже понадобится время на освоение, даже еще большее, чем на бомберы: штурмовые машины требуют совершенно другой техники пилотирования, и система управления огнем новейшая. Но вижу препятствие: разрешение на такое подразделение должен дать сам товарищ Сталин. Конечно, с ведома и согласия ВВС. И еще одна причина, почему женские штурмовики вообще возможны: то, что сейчас готовится к серийному производству, имеет отменное бронирование. Опытные образцы уже есть и даже доведены до ума. Машина полностью защищена от пуль винтовочного калибра, лобовое стекло держит пулю крупнокалиберного пулемета. Пилот и штурман также защищены боковой и задней броней, она еще мощнее. То есть безопасность экипажа продумана, насколько это вообще возможно. На высший пилотаж машина не рассчитана, это так, а потому к физическим возможностям летчика требования не столь суровы, как для истребителя или пикирующего бомбардировщика. Повторяю: все это, кроме легких бомбардировщиков, в ведении высшего руководства страны.

Лицо Нестеренко закаменело и стало еще в большей степени мужеподобным. Она спросила:

— Так что, Сергей Васильевич, выходит, война неизбежна?

— Ох, и вопросы у тебя… Ладно, скажу. То, к чему готовишься ты, Павел Васильевич, и к чему должны готовиться твои воробушки — оно, похоже, неизбежно. На нас нападут: зубы попробовать. Вот мы все и постараемся, чтобы те зубы на земле остались, — оба гостя усмехнулись. — Но то война не особо крупного масштаба. А большая война в Европе — вот она, рядом, и наша с вами главная задача: сделать так, чтобы те, кто ее развяжет, побоялись переносить боевые действия на территорию Советского Союза. Струсили!

Молчание. Летчики переваривали информацию.

— Да, и еще момент. К вам двоим просьба: когда первая партия домиков будет готова, приходите на них поглядеть сам-два. Нужен женский глаз, Мария Петровна, очень нужен.

Жизнь любит вносить поправки.

Рославлев полагал, что при наличии готовых подводов электричества, воды и канализации установка домиков будет делом легким. Как бы не так!

Да, забрать домик со "склада" было совсем просто, но вот точно установить то, что предполагалось матрицировать… Первый домик потребовал чуть ли не два часа напряженного труда, когда товарищ коринженер носился по площадке, как рядовой боец, с рулеткой, вымерял, перемерял, тихо ругался, еще раз перемерял…

Следующие домики пошли немного резвее — и все равно уже полностью стемнело, когда Рославлев выпрямился, поглядел на рядок стальных коробок и вымолвил:

— Все, ребята, на сегодня, — и нетвердой походкой уставшего от непосильной работы человека побрел к автомобилю. — Давай, Николай Федорыч, на Петровку, мне надо в себя прийти. Все подключения уж завтра… потом, короче.

Капитан госбезопасности мысленно заметил себе, что это был первый случай, когда матрицирование заняло очень много сил у инженера. Вслух же он посоветовал отдохнуть как следует ("Завтра выходной ведь, Сергей Васильевич"), на что получил ответ:

— Может, ты и прав, Николай Федорович, но время, будь оно неладно, время!

— Так ведь работы по подключению уж точно завтра не начнутся.

— Ладно, завтра сделаю совсем легкую работу — и баста.

— Это какую? — совершенно невинным голосом поинтересовался Полознев.

— Простецкую: засыпать канавы водовода и канализационного коллектора.

— А электрические?

— Э, нет, кабеля еще не подсоединили и не проверили.

Коринженер промахнулся в сроках: лишь к среде все до единого домики были подключены к водопроводу, канализации и электросети. Разумеется, дотошный Александров лично проверил не просто соединения, но и результаты. Полознев также не преминул поинтересоваться. Все до единой лампы горели, краны давали холодную и горячую воду, вода в туалете спускалась, обогреватель давал приятное тепло. Капитан про себя отметил также мебель (удобную и вместе с тем компактную), наличие небольшого холодильного шкафа, письменного стола (в семейном домике) или столов (в домике для холостяков). Коринженер не преминул пригласить младший командный состав.

— Ну, ребята, что скажете?

— А в эти деревянные стенки гвоздь заколотить можно? — неожиданно поинтересовался Сидоров, постучал пальцем по деревянной внутренней обшивке и ради лучшего понимания начальством вопроса пояснил: — Занавеску там повесить либо портрет, опять же.

— Можно, но небольшой, пятисантиметровый гвоздик, не более. А ведь верно заметили, товарищ ефрейтор, надо будет мне добавить коробочку гвоздиков для этих целей.

— Да неужто на аэродроме гвоздей не найдут?

— Найдут. И время на поиски потратят. А нам время дороже всего. Что вы скажете, Петров?

— Скажу, товарищ коринженер, что механика вся эта хитрая, она обучения потребует, и чтоб было руководство какое или там инструкция.

— Это уже имеется, в верхнем ящике письменного стола. Но вы молодец, товарищ старший сержант, сделали хорошее замечание. Джалилов, что считаете нужным заметить?

— Сейчас тепло, слова нет, а вот летом в жару солнце крышу сильно греть будет.

— Тоже верно замечено, хвалю. Однако вы правы лишь отчасти. Теплоизоляция потолка существует. Также приняты дополнительные меры. Вон тот встроенный коричневый ящик видите? Охладитель воздуха, как раз рассчитан на жару, но сейчас его влючать нельзя. Выйдет из строя. А вы, товарищ Полознев?

— Хорош домик, слов нет. Мне б в таком пожить.

У капитана были основания так говорить: сам он ютился в небольшой комнатке в коммунальной квартире с шестью соседями. Правда, обещали улучшить жилплощадь, но Николай Федорович прекрасно помнил, сколько обещанного ждут.

Подчиненные вежливо посмеялись. Но инженер сохранил серьезность.

— Зря смеетесь, товарищи. Возможно, мне придется сколько-то времени жить в таком же домике, ну и вы, товарищ капитан, можете получить соответствующую возможность, как мой непосредственный подчиненный. Все, ребята, шутки кончились. Николай Федорович, вот тебе задание на завтра…

Комбриг Рычагов с супругой появились в Щелкове пятничным утром точно в назначенное время:. Но Рославлев их опередил. Вместе с ним там же находились капитан госбезопасности и человек невысокого росточка, подвижный, тепло одетый, но в тонких шерстяных перчатках, которого комбриг и его жена сразу же определили как фотографа. А кем еще мог быть тот, у которого на плече болталась сумка, а на шее — ФЭД? Еще Рычагов подумал, что фотограф, похоже, из того же ведомства, что и капитан. Не очень-то он походил на гражданского.

Коринженер сказал, обращаясь к фотографу и явно продолжая разговор:

— …у меня кассеты с пленкой стандартные, на тридцать шесть кадров, но чувствительность побольше. Вот, гляньте. Даже, полагаю, вы сможете обойтись без лампы-вспышки.

— Так ведь зерно на такой пленке тоже поболее будет, — возразил фотомастер.

— Да и пускай. Нам понадобятся карточки вот таких размеров, — и коринженер показал пальцами.

Одновременно Александров глянул влево.

Дизель-генератор уже был запущен и прогрет, и насос заработал, но гигантское синее полотнище на выровненной площадке еще не изменило форму: на это требовалось время. Поэтому летчики не обратили внимания ни на звук, ни на вид. Им был интересен ряд огромных металлических гофрированных коробок.

Последовали взаимные приветствия чуть в официальном духе.

— Вот это, товарищи, и есть те самые домики, о которых я говорил. Пойдемте. Этот — для семейной пары с детьми. Не возражаете, если начнем с него?

Последняя фраза, разумеется, была данью вежливости и не более того.

Инженер щелкнул необычным прямоугольным висячим замком и распахнул дверь.

— Если появятся вопросы, то сразу задавайте.

— Ой, мамочки! — по-девчачьи вспискнула капитан Нестеренко. У нее были причины на такую реакцию. Капитан остался полностью невозмутимым (он-то все это видел раньше), а фотограф с очевидностью не обратил внимания на интерьер. Его работа была впереди.

Две отдельные комнаты; в одной красовался складной диван, в другой — двухэтажная кровать. И еще нечто вроде рабочей комнаты, с небольшим письменным столом, двумя настольными лампами и двумя стульями. Почему-то больше всего Марию Петровну поразило то, что рабочая мебель была металлической, а не деревянной. Шкаф с посудой. Что-то вроде кухоньки со странной плитой со стеклянной поверхностью, на которой были нарисованы три конфорки. Раковина с двумя кранами. Кухонный стол с чайником совершенно необычной формы: очень высоким. Великое множество штепселей. Непонятного назначения белый ящичек с электропроводом.

Фотограф принялся делать свое дело. Отщелкав шесть кадров, он заметил:

— А все же с лампой надо попробовать. Тут как, электричество подключено?

В ответ седой коринженер молча ткнул пальцем в сторону стены. Фотограф с солидной неторопливостью подключил свое осветительное устройство, поколдовал над ним и продолжил свою работу. Теперь с регулярностью появлялись вспышки.

Женщина шустро пробежалась по домику. Так, ватерклозет… крошечная кабинка для душа… ну, это понятно, места в домике мало. Но целый ряд устройств поставил в тупик до такой степени, что прозвучал вопрос:

— Товарищ коринженер, а эти… они для чего?

Александров был до последней степени деловит:

— Это — маленький водогрейный котел. Греет ту воду, которая подводится к домику. Посуду там помыть, душ принять, даже руки помыть. Емкость небольшая, как видите, так что пусть жильцы расходуют горячую воду бережно. Это — охладитель воздуха. Летом домик будет сильно нагреваться солнцем, так что вещь необходимая. Иначе в жару летчики будут плохо спать ночью, а им надлежит быть в наилучшей форме. Сразу предупрежу вопрос: вот этот белый аппарат — устройство для нагрева пищи. Лучше, чем плита, поскольку может греть прямо в тарелке или там блюде. А сама тара при этом становится теплой, а не горячей. Но с ней надо соблюдать осторожность: металлических предметов внутри не выносит. Уж поверьте на слово: сгорит. Ну и еще некоторые особенности есть, они в инструкции.

Но на этом энергичная женщина не остановилась:

— Кровати, которые одна над одной — они ведь для детей возраста… ну, скажем, лет шести или старше. А если те совсем маленькие?

— Хорошо замечено, но тут не вижу трудностей, — небрежно заметил Александров. — Просто заменим эту мебель на маленькие кроватки… Что ж, пройдемте в домик для холостых летчиков.

Рычагов явно подобрался. Это дело касалось его куда ближе.

Осмотрев второй домик, он начал задавать вопросы:

— Товарищ Александров, мне показалось или вправду набор посуды в кухне поменьше?

— Вы правы, товарищ комбриг. Предполагается, что холостяки не будут тратить свое время на готовку — ну разве что иногда. По плану для всего личного состава предусматривается столовая.

В домике для семейных стол почему-то имел лишь два ящика, а холостяки могли наслаждаться аж тремя. Рычагов это отметил, открыл третий (центральный) ящик и нашел там коробочку с карандашами, ластики, стопку писчей бумаги приличной толщины и блокноты. Как раз это было понятно: летчики должны иметь возможность обсудить служебные дела и даже что-то записать.

И тут снова прозвучал голос коринженера:

— Важные моменты, товарищи: по окончании осмотра вам выдадут списки того, что есть в домиках. Отдельно для семейной пары, отдельно для холостых. Также вот в этом ящике во всех домах имеются подробные инструкции ко всему оборудованию дома. Категорически приказываю: перед вселением (не после!) эти инструкции должны быть изучены личным составом. Причина проста: испортить узлы и элементы вполне можно, для этого хватит лишь кривых рук и неумения думать головой. Кстати, чайник, на который вы в данный момент глядите, не такой простой. Он электрический и самоотключающийся. Вот… как видите, подставка подсоединена к электропитанию. Наливаете воду, ставите на подставку, нажимаете эту кнопку. И чайник сам отключается, когда вода закипит. Но без воды не включать! Блокировка на этот счет встроена, но… сами знаете, механизмы иной раз отказывают. Вот, возьмите пакет инструкций. Изучите. Вам, товарищ комбриг, еще лететь на Дальний Восток, оформлять перевод. Лететь долго, изучите по дороге. А еще дам вам ящик с такими же пакетами: пусть личный состав изучает. Вопросы?

— Есть просьба, товарищ коринженер. Можно один лишний пакет для меня? — подняла руку Нестеренко.

— Можно. Вы его получите. Еще вопросы? Нет? Тогда, — быстрый взгляд на часы, — пройдемте на воздух, там еще кое-что для вас интересное. Стоит посмотреть.

Коринженер не исказил истину.

— Ангар… — протянул Рычагов. — А что внутри?

Ни он, ни Нестеренко даже в мыслях не держали, что это гигантское синее сооружение в форме полуцилиндра может быть пустым.

Александров коротко глянул на капитана. Тот оказался понятливым — или все было обговорено заранее. Госбезопасник кивнул фотографу, и эти двое удалились. Оба летчика сделали вывод, что внутренность этого синего чудища фотографированию не подлежит.

— У ангара будут два назначения. Первое: тренажеры. Собственно, один уже там. Но пока что у нас трудности с электричеством, на это устройство мощности еще хватает, на остальные — нет. И отопление надо будет наладить.

— Оно-то зачем? — удивилась Мария Петровна. — Летчики будут одеты в комбинезоны, унты, перчатки: по всем правилам. И температура тут внутри как бы не плюсовая.

— На то имеются причины: зима ожидается с морозцем, но также в этом ангаре будет лекционный зал. Почему именно здесь: только из соображений секретности. Это и есть его второе назначение.

За разговорами все трое прошли сквозь узкий синий коридорчик.

— Это тренажер?

— Да, для истребителя. Не сейчас, Павел Васильевич, — мгновенно среагировал Рославлев на умоляющий взгляд, — просто времени нет, да и подключения не все готовы. Его основной смысл не только и не столько в имитации полета, а в отработке взаимодействия в группе. Возможна также имитация воздушного боя с различными истребителями.

— И с Ки-27? — напрямую спросил Рычагов.

— С ними в первую очередь. Но есть и другие возможности.

Супруги многозначительно переглянулись. Коринженер сделал вид, что этого не заметил, и переменил тему:

— Сколько вам понадобится времени на переброс первой группы из личного состава?

— Если очень повезет: пять дней. Но зима, сами понимаете…

Глава 16

Вечер спокойным не получился: звонил Чкалов.

— Сергей Василич, ну наконец тебя нашел. Тут кое-что на сто пятьдесят шестом, что ты должен знать. Подъедешь завтра?

У Рославлева не было никакого желания ехать, но…

— Буду в восемь. Поликарпов в курсе?

— Конечно. Он к восьми и приходит. И я тоже буду.

Неприятность оказалась из тех, которые можно предвидеть: проблемы с обтеканием в местах сопряжения крыльев и центроплана, а также на законцовках крыльев и хвостового оперения.

— Что ж, давайте обсудим. Правильно ли я понял, что ни машину, ни большую модель не продували? Фактор времени, полагаю?

Ответом был красноречивый взгляд.

— Николай Николаевич, полагаю, что ответ вы и сами знаете. Чертежи где? Ага… вот, смотрите, можно сделать, к примеру, так…

— …лишние пять человеко-часов…

— …еще и сэкономим на И-185. Уж эту ошибку вы не повторите. И потом…

— О, вот и Чкалов. Сознайся, Валерий Павлович, на пикировании заметил?

— Где ж еще? А, здесь вижу, — тут Чкалов ткнул в чертеж, — да, так можно…

— … и в этом случае можно прям завтра готовую машину…

— Добро. Валерий Павлович, ты не стесняйся, звони. Молодец, что заметил.

— Работа такая, Сергей Васильевич.

Авторы этих правдивых (частично) строк полагают, что не так уж много существует подчиненных, которым нравится предподносить начальнику плохие новости. И наоборот: не составит труда найти таких, которые решительно предпочитают являться на ковер с хорощими известиями. Именно ко второй категории принадлежал нарком внутренних дел Лаврентий Павлович Берия.

— …таким образом, эти предварительные данные уже сейчас дают основания для оценки месторождения в долине Зеравшана в объеме не менее пяти тонн золота. Однако геологи вышли на свой наркомат с настоятельной просьбой: дать им еще время на полное оконтуривание месторождения. Погода стоит хорошая, они не хотят терять время. Начальник партии утверждает, что это позволит увеличить и без того положительную оценку объекта.

Сталин даже не стал брать паузу на прикуривание.

— Думается, что эта просьба из разряда тех, которые можно удовлетворить. Распорядись, Лаврентий, чтобы геологи получили все необходимое для продолжения работы. И не забудь отметить ударный труд товарищей. Выходит, здесь наш гость дал точные сведения. У тебя все?

— Нет, есть еще хорошие новости. Странник закончил первую очередь домиков для размещения летчиков двадцать второго истребительного полка. Также построен ангар для учебной работы. А казармы для охраны и персонала наземных служб уже имеются.

Сталин слушал молча, поскольку чутье подсказывало, что сейчас последуют интересные подробности.

— Домики полностью оборудованы для проживания. По мнению моего источника, заслуживает внимания их обстановка. Внутри домика предусмотрено отопление, канализация, горячая и холодная вода, освещение и маленькая кухня. Также имеются письменный стол и стулья. Все сверхсовременное и очень удобное.

— Кухня зачем? Столовая не предусмотрена?

— Домики оборудованы на два варианта: семейный, то есть для мужа, жены и двоих детей, или он на двоих холостых летчиков. Странник полагает, что в первом случае кухня обязательна, а во втором — желательна. Комполка Рычагов уже оформил командировку в ЗабВО, сегодня вылетает. Также мой сотрудник отметил, что в первый раз коринженер Александров выглядел сильно усталым по завершении матрикации — как раз после работы над этими домиками.

— Ты хочешь сказать, что Странник напряг свои способности до предела?

— У наблюдателя сложилось такое впечатление, — осторожно ответил нарком.

— Он ставил домик сразу со всем внутренним содержимым?

— Да. Водопровод, канализация и электричество были оборудованы раньше с помощью строительной службы аэродрома.

На этот раз Сталин закурил, раза три затянулся и веско сказал:

— Мне нужно самому посмотреть на это жилье.

Такой реакции Берия не ожидал, но противоречить, ясное дело, не осмелился.

Инженер-строитель Чумайло явно имел боковые ходы-выходы.

— Сергей Васильевич, есть возможность напрячь энергетиков. Но вы для этого нужны, то есть я хотел сказать, ваши возможности.

— Вы подразумевали, Никита Степанович, что можно сменять нечто, что под силу достать мне, на ускоренное подключение?

— Да тот же солидол! И моторное масло, опять же. О бензине так и вообще молчу. Хотя бы А-60, и то хлеб.

— Первые две позиции возможны. А вот названный вами бензин… сомневаюсь, если и смогу, то не сразу. Впрочем, есть бензин А-72. Но с условием: бочка ваша. У моих источников их нет.

Рославлев слукавил: как раз бочки у него были, но он хотел пустую. Именно эта марка бензина имелась лишь в канистрах.

Чумайло не подвел. В обмен на двадцать килограммовых банок солидола, канистру моторного масла и бочку бензина подключение состоялось в рекордный сок: через два дня. И как раз к этому утру Полознев прямо подбежал к охраняемому им человеку. Вид у капитана был встревоженный:

— Мне звонили, через час здесь будут товарищи Сталин, Берия и Молотов: смотреть домики.

— Что ж, покажем.

Высокие гости, подъехавшие на "паккарде", некоторое время осматривали домики снаружи и изнутри, слушая пояснения. Первым заговорил Молотов:

— Скажите, товарищ Александров, а это что?

— Силовой трансформатор. Все эти устройства рассчитаны на питание в двести двадцать вольт, а на входе сто десять. А это на всякий случай еще один, малый трансформатор, поскольку у жильцов может возникнуть потребность на напряжение сто десять.

— Выходит, не бережете вы народные деньги, товарищ Александров. Лишнее оборудование закупили.

— Наоборот, товарищ Молотов. Берегу деньги. Те же устройства на сто десять вольт обошлись бы дороже процентов на семьдесят. Для изготовителей это не столь массовая продукция. Расчет показал, что даже с трансформаторами суммарная стоимость меньше.

Берия вспомнил, что в его квартире имелась газовая плита, и тут же ему пришел на ум очевидный вопрос:

— А почему плиты электрические, а не газовые?

— Домики нужны как можно быстрее, иначе летчики не успеют пройти нужное обучение к… моменту, когда оно понадобится. А тянуть дополнительную нитку газопровода — само по себе требует затрат времени, а еще устанавливать газовые счетчики. Потом: электричество безопаснее.

— Я вижу, что жилищные условия для летного состава выглядят очень хорошими, — совершенно нейтральным голосом произнес Сталин.

— В условиях ограниченного времени это все, что я смог сделать. Летчикам и должны быть созданы превосходные условия для жилья и отдыха. Тренировки у них будут адские, это могу сказать заранее. Люди должны приходить вечером к себе и валиться на койку без задних ног, а если у них останется время на карты или там вино — значит, нагрузки были недостаточными. Ну, один день в неделю на отдых — это да, иначе организм не выдержит. Хотите посмотреть синий ангар?

— А что там?

— На данный момент, товарищ Берия — авиатренажер. Только один, поскольку нужную мощность дали лишь этим утром. Будет восемь. Но показать его в действии не могу. Тут нужен летчик.

— А вы сами? — поинтересовался Молотов.

— Я всего лишь инженер.

Такая преувеличенная скромность показалась председателю Свонаркома странной, но мнение он придержал, решив, что выскажет его позже.

Рычагов проявил наивысшую добросовестность. Почти все время в пути ушло у него на изучение документации. Та, которая описывала таинственные домашние устройства, оказалась легкочитаемой. И то сказать: конструкция всех этих нагревателей, охладителей и подогревателей оказалась продуманной и автоматизированной. Куда хуже было дело с матчастью. Правда, коринженер не настаивал на особо тщательном ее изучении — дескать, все равно основные хлопоты придутся на техников БАО. И уж совсем плохо было с наставлениями по тактике. В них подробно обосновывался отказ от троек в пользу пар. Это было более-менее понятно. Гораздо менее обоснованными выглядели те учебные часы, которые отводились на изучение силуэтов своих самолетов, хотя чужие также подлежали запоминанию. Использование ВНОС усиленного состава выглядело вполне обоснованным, а вот эшелонирование по высоте — не особо. Перечитав подраздел раза три, Рычагов понял: у Ки-27 есть преимущество по скороподъемности, хотя и крошечное; при строе "этажеркой" верхний эшелон сможет ловить противника на вертикали. Формула "высота — скорость — маневр — огонь" отторжения не вызвала, хотя сам Рычагов переставил бы местами отдельные пункты. Почему же так? Комбриг чувствовал, что ответ есть. Значит, до него надо добраться. Пока что Рычагов заучивал стандартные маневры. Время у него было.

Три высших руководителя СССР отобедали в столовой. Сталин не очень любил принимать пищу (чай в счет не шел) у себя в кабинете. А вот после обеда разговор пошел серьезный.

— Что скажешь, Лаврентий?

Берия обычно был осторожен в оценках. Но на этот раз чуйка подсказывала, что Хозяин ждет полного мнения.

— В целом я рассматриваю работу товарища Александрова положительно. Условия для проживания летного состава выглядят превосходными. Что у меня вызывает обеспокоенность: состояние его здоровья. Я бы порекомендовал ему не перенапрягаться, с его-то сердцем. У нашего ведомства на этого человека обширные планы.

— А что с сердцем? — поинтересовался Молотов.

— Инфаркт уже был. Пока один.

— А ты, Вяче?

— Коба, я этому человеку не доверяю.

Слово было сказано. Сталин не стал выказывать неудовольствия, но бесстрастно осведомился:

— У тебя основания есть?

— Он говорит чуть-чуть не по-нашему. Он понятия не имеет об экономии. Он создает в домах для лейтенантов такие условия, которые высшему командному составу впору. И еще он спорит, когда мог бы и промолчать. То есть он не наш.

— Лаврентий, что на это скажешь?

Берия прокашлялся. Ему показалось, что он понял игру вождя.

— Что до манеры говорить, то это понятно: он сколько-то жил за границей. Насчет экономии: тут вы не правы, Вячеслав Михайлович. Он уже принес государству более трехсот тонн золота…

Сталин бросил на своего наркома внутренних дел очень короткий взгляд.

— …по указаниям товарища Александрова нашли крупнейшее месторождение золота. Точную оценку геологи обещали дать позднее, но триста тонн — это реально уже на сегодняшний день. Что до условий проживания: он пообещал этим лейтенантам тяжелейшую учебу, на которую потребуется максимальное напряжение сил. Не сомневаюсь, что слово он сдержит. Не случайно у летчиков щедрая норма по питанию.

— Разве он будет обучать? — удивленно прервал Молотов. — Я полагал, что это дело командира полка.

— Верно, но учебный план составил он. И еще: этот же человек помог конструктору Поликарпову в создании новой модели истребителя. Сейчас она доводится до ума.

— Да к-к-то он такой???

От волнения Молотов начал слегка заикаться.

— Инженер-контрабандист.

Сталин выговорил это определение с явным удовольствием. Оно ему понравилось.

Когда соратники удалились, Сталин снял трубку телефона и отдал распоряжение Поскребышеву.

Новый командир двадцать второго истребительного был малоречив, таинственен и грозен. Он предъявил приказ, исходя из которого действующему командиру майору Глазыкину предписывалось сдать полномочия (он становился замом), после чего предупредил, что полк перебазируется на место переучивания на новые самолеты, что сейчас полетит первая очередь в составе двадцати человек, и что режим занятий адский.

Речь закончилась следующими словами:

— Я что, вам еще предстоит познакомиться с коринженером Александровым. Вот он будет спрашивать — уж будьте уверены! Этот насчет ошибок в пилотировании крут. Да и тактические занятия он же будет вести. Будьте уверены: спросит и еще как спросит!

После недолгого совещания с командным составом было принято решение: женщин и детей отправить поездом. В наибольшей степени на этом настаивали сами жены, даже те, у которых детей пока не было:

— Товарищ комбриг, кому, как не нам помочь в дороге с малышами! — вот каков был главный аргумент. И Рычагов признал его резонным.

Но осталось еще дело.

— Товарищи, жить будете вот в таких домиках…

В качестве иллюстраций были предъявлены фотографии, пошедшие по рукам. Женщины охали, ахали, дивились. Мужчины тоже сильно заинтересовались, хотя и молча.

— …а потому постельное белье можете оставить здесь, также посуду всякую, вилки-ложки-сковородки. Вот это — инструкции по пользованию всем богатством. Оборудование заграничное, необычное, — рифма выскочила непроизвольно, — так что тем, которым первыми предстоит прибыть на место, вручу. Дорога долгая, товарищи, времени будет достаточно. И еще… вот краткое описание новой машины. А это руководство по тактике.

Разумеется, летчики тут же полезли в бумаги.

— НЕ СЕЙЧАС!!! — загремел новый комполка. И, чуть понизив голос, добавил: — Повторяю, у вас будет достаточно времени на ознакомление.

Как было заранее оговорено, Рычагов отправил телеграмму Александрову (через наркомат внутренних дел, понятно), в которой запрашивал последние сведения о готовности жилья. Ответ был лаконичен: "Тридцать домов тчк Александров".

Совершенно незнакомый человек позвонил в дверь квартиры пятнадцать, а когда Рославлев открыл, то вручил конверт со словами: "Александр Николаевич велел передать".

Внутри был театральный билет. "Дни Турбиных", вот как. Инженер вспомнил, что вроде бы это был один из любимых спектаклей Сталина. Да, конечно, надо быть. Завтра? Очень хорошо.

Рославлев так и не смог догадаться, был ли Сталин на спектакле. Очень возможно, что присутствовал: в правительственной ложе было совершенно темно, никто не взялся бы углядеть присутствие там людей — без тепловизора, разумеется. Но помимо наслаждения пьесой и актерской игрой существовал некий замысел. По окончании спектакля именно его Рославлев и принялся реализовывать.

Зрители устроили овацию стоя. И вызывали артистов. И еще. И еще. А потом они стали расходиться, и тут инженер стал пробираться в служебные помещения.

Натурально, дорогу преградил облеченный властью и достоинством человек, находящийся при исполнении.

— Добрый вечер, — со всей вежливостью поздоровался совершенно незнакомый сильно пожилой гражданин. — Я заместитель начальника отдела Главного управления государственной безопасности Александров. Вот мое удостоверение.

В глазах стража спокойствия артистов появился тщательно скрываемый страх. Между тем незнакомец продолжал:

— Я бы хотел повидать Михаила Михайловича. У меня к нему совершенно внеслужебный интерес. Если быть точным, мне нужна консультация театрального свойства. Разговор займет вряд ли больше пяти минут.

Ни один из тех, кто работал в Художественном театре, не усомнился бы в личности Михаила Михайловича. Конечно, это мог быть лишь великий Яншин. Служитель колебался всего лишь секунду. Беспокоить артиста после спектакля было верхом неприличия… но не для такого посетителя.

Артист как раз разгримировался, но еще не был переодет.

Седой посетитель был безукоризненно вежлив:

— Добрый вечер, Михаил Михайлович, разрешите представиться: инженер Сергей Васильевич Александров, работаю в Главном управлении госбезопасности. А вас я знаю хотя бы по этому спектаклю. Комплименты говорить не буду, вы и так их слышите порядком, и еще наслушаетесь. Мне нужен ваш совет.

У Яншина был большой жизненный опыт, к тому же он был прекрасным актером. Уже этих двух факторов хватило бы для того, чтобы отменно разбираться в людях. Но данноый посетитель оказался не полностью понятен. То, что он инженер — ну, в это можно поверить. То, что работает в госбезопасности — вероятно, правда; вряд ли бы нашелся самозванец, осмелившийся приписать себе высокую должность в этой организации. То, что интерес посетителя не служебный… совершенно не очевидно, но тоже может быть. Но вот в чем он состоит — этого Михаил Михайлович угадать не мог. Совет от артиста? Непредставимо. Такой провал Яншин приписал собственной усталости после спектакля.

— Чем могу? — со всей возможной учтивостью поинтересовался он.

— Насколько мне известно, вы в дружеских отношениях с Михаилом Афанасьевичем и Еленой Сергеевной.

Яншин машинально отметил некоторую необычность речи: было сказано "мне", а не "нам".

— …и я хотел бы навестить их на квартире. Дайте совет: как это лучше сделать?

Михаил Михайлович, разумеется, вспомнил поговорку, касающуюся незваного гостя, но по неким соображениям решил не допустить это изречение до языка. Вместо этого он, подумав, высказался:

— Могу позвонить Михаилу Афанасьевичу и спросить. А потом перезвонить вам.

— Это было бы весьма любезно с вашей стороны, Михаил Михайлович, но имеются некие условия. Первое: через три дня я буду чрезвычайно занят. То есть эта встреча должна произойти быстро. Второе: мне звонить не надо, лучше я сам вам позвоню. Дайте, будьте добры, ваш телефон… вот и хорошо. Когда лучше позвонить?

Артист не подвел. Через день в семь вечера Рославлев нажал на кнопку звонка в двери квартиры на Покровке.

— Здравствуйте, Елена Сергеевна. Инженер Сергей Васильевич Александров, к вашим услугам. Михаил Михайлович должен был предупредить о моем визите.

Жена Булгакова была артистичной натурой. В тот момент она могла бы с легкостью получить ангажемент на роль Недоверчивости, она же Осторожность. Яншин не скрыл от Булгаковых место работы пришельца.

— Добрый вечер, Сергей Васильевич.

В этот момент появился сам Булгаков, очень похожий на свои фотографии: с костистым лицом, гладкими зачесанными назад волосами и светлыми недобрыми глазами.

— Вот, извольте получить, — и на свет божий появилась красивая коробка конфет. — Лучшей достать не мог. А это вам, Елена Сергеевна.

При виде темно-красных, почти черных роз Булгакова вскинула брови. В это время года розы в Москве были экзотикой, чтобы не сказать большего. Конечно же, хозяйка дома не знала, что они были взяты со "склада".

— Приношу свои извинения, — к вящему удивлению Булгаковой, продолжил гость. — Не ручаюсь, что они протянут долго.

В жизнеспособности роз подобного происхождения Рославлев отнюдь не был уверен, а проверить так и не удосужился.

— Нет, что вы, большое спасибо, я их сейчас поставлю… — и уже на бегу в сторону кухни Елена Сергеевна решила, что даже если визит носит деловой характер, то все равно визитер должен быть принят как гость. Поэтому не стоит удивляться дальнейшим фразам хозяйки:

— Сергей Васильевич, как понимаю, вы пришли по делу? — Инженер кивнул. — Но никаких разговоров на эту тему я не допущу прежде, чем вы не выпьете с нами чаю.

За чаем разговор шел на театральные темы. Обсудили "Дни Турбиных". В ходе беседы Александров высказался несколько нетривиально об актерском мастерстве:

— По-настоящему хороший актер обязан уметь выразить на сцене собственную противоположность. Вот так и Михал Михалыч смог превосходно сыграть неловкого растяпу, не будучи ни тем, ни другим. Или другой пример: только очень умная женщина способна показать себя полной дурочкой так, чтобы мужчина поверил.

Хозяева дома дружно засмеялись. Только глаза Михаила Афанасьевича продолжали оставаться серьезными.

Чай закончился, похвалы конфетам — также. Начался тот разговор, ради которого Рославлев и пришел.

— Сразу же заявлю: то учреждение, где я работаю, не имеет никакого отношения к тому, что сейчас будет сказано. Это моя личная инициатива… Прошу прощения, Михаил Афанасьевич, но сейчас я произнесу вслух то, о чем вам и так известно. Вы, конечно, помните диагноз, касающийся вашего отца?

Глаза писателя превратились, казалось, в ледяные иглы. По тем временам словосочетание "злокачественная гипертония" могло внушить ужас. Или, самое меньшее, убрать избыток оптимизма.

Гость кивнул:

— Вы угадали. То же самое грозит вам. Не в моих силах избавить вас от этого заболевания, могу лишь чуть-чуть замедлить его ход. Но и вы способны хоть немного, но противодействовать наступлению болезни. И первое, что вы можете для этого сделать — не прекращать работы над тем самым, чем вы сейчас занимаетесь.

С этого момента Булгакова стала медленно бледнеть.

Гость продолжал:

— Может быть, вас поддержит вот что: эту вещь со временем опубликуют. И не просто опубликуют: она станет владычицей умов. Ее даже растаскают на цитаты. "В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой…"

На этот раз бледность обозначилась на лице самого Михаила Афанасьевича.

— Еще один совет: не езжайте в Батум. Ни сами, ни в компании.

— Мы туда и не собирались, — осмелилась на ответ Булгакова.

— У вас появится причина на поездку, — жестко ответил гость. — Вот я и советую: собираться, но не собраться. И последнее: в какой-то момент с вами свяжется мой подчиненный. Он принесет вам лекарства. Не ах что такое, уж точно не панацея, но лучше, чем ничего. Еще раз напоминаю, Михаил Афанасьевич: эту вещь надо закончить. А вы, Елена Сергеевна… вам предстоит работа верной хранительницы. Я знаю, вы сможете. Уж тут поверьте на слово.

Хотя эти слова были по форме комплиментом, но очаровательная хозяйка дома совершенно не выглядела женщиной, которой вознесли хвалу. Скорее можно было подумать, что на Елену Сергеевну только что взвалили чудовищный по тяжести долг чести.

Почему-то со стороны супругов не последовали напрашивающиеся вопросы типа: "Откуда вы узнали?"

Александров проявил проницательность:

— Вы правы, Михаил Афанасьевич, и вы, Елена Сергеевна, об этом и вправду не стоит спрашивать. Я и так сказал слишком много. А сейчас… мне пора.

Тот, кого сейчас уже трудно было назвать просто гостем, вышел в прихожую. Уже находясь в дверном проеме, он обернулся.

— Прощайте, мастер. Помните: рукописи не горят, — и закрыл за собой дверь.

По уходе визитера супруги дружно и без единого слова направились в комнату, где только что пили чай, и синхронно сели на диван.

— Инженер[15], - наконец произнес все еще бледный Михаил Афанасьевич, — это он. Я не угадал.

Жена ответила отнюдь не сразу. Она вглядывалась в нечто, видимое ей одной, наверное, секунд тридцать.

— Нет, это не он.

— Кто тогда?

— Тот, кто от него, но пошел поперек его воли.

Еще одно продолжительное молчание. За окном пронзительно заорал кот.

Наутро оказалось, что тот, кто представился инженером, был прав: розы увяли.

Глава 17

Следующий день оказался богат на дела.

С утра Полознев связался с коринженером и выложил информацию:

— Сергей Васильевич, вам нужно теперь ходить в форме.

— Так ее у меня нет, — прикинулся простаком Рославлев.

— Будет, — твердо ответил капитан госбезопасности и оказался прав.

Военторг не подвел. Отдать должное опытному продавцу: сидела она прекрасно. Правда, случился малый затык с сапогами: от них товарищ коринженер отказался наотрез, ссылаясь на больные ноги. Резоннейший вопрос: "А в чем же вы будете ходить?" был парирован ответом: "У меня ботинки сделаны по спецзаказу".

— Это не все, Сергей Васильевич, — заявил Полознев, когда они вдвоем вышли с покупкой на улицу. — Вам по рангу вестовой положен. Кстати, он и ромбы пришьет в петлицы.

— Ну, пришить-то и я могу, но вы правы: положен. Сидоров меня вполне устроит.

Вторым делом было завершение строительства. Матрицирование прошло легче, чем для первых трех десятков — возможно, сказался опыт. Подключение готовых домиков было возложено на инженера Чумайло.

Третьим делом был звонок Лаврентию Павловичу. К некоторому удивлению Рославлева, связаться с наркомом удалось хоть и не сразу, но сравнительно быстро, потратив не более пятнадцати минут.

— Товарищ Берия, доброе утро, Александров беспокоит. Хотел поговорить с вами относительно моих полномочий. Нет, это потребует не более десяти минут. Когда быть? Хорошо, буду в одиннадцать-двадцать. До встречи.

В назначенное время Рославлев появился в приемной у наркома. Ожидание не продлилось и трех минут.

— Я вас слушаю, Сергей Васильевич.

Рославлев посчитал подобное обращение хорошим признаком.

— Я хотел бы получить от вас полномочия на разовое перераспределение заданий в пределах ОКБ-16 наркомата вооружений. Дело касается главного конструктора ОКБ-16 Якова Григорьевича Таубина. У него сделан автоматический гранатомет, не принятый на вооружение. Причиной тут и амбиции разработчиков классических минометов, которые увидели в изделии опасного конкурента, а также недостатки самого изделия, хотя его аналоги позднее как раз полагались очень востребованными. Сейчас он разрабатывает авиапушку калибра 23 мм, но она также не пойдет в дело, будучи не то, чтобы плохой, а несвоевременной. Я выбрал именно это слово, оно самое подходящее. Штурмовик Ильюшина, на который пушку предполагалось устанавливать, оказался для нее неподходящим, поскольку самолет необходимо было срочно пускать в серию, а пушка Таубина потребовала бы серьезных переделок. Да и сама она была не самой лучшей среди конкурентных изделий. Материалы, в которых я о ней прочитал, отзывались о ней как сыроватой. В моем варианте истории товарищ Сталин счел, что Таубин пообещал и не сделал, а такого он не терпел, не терпит и терпеть не намерен. Этот конструктор будет расстрелян как вредитель. Вот почему я хочу снять задачу с Таубина и дать ему другую. Материалы по нему, — и Странник протянул наркому тройку листков бумаги.

Нарком снял пенсне и начал его протирать. Потом надел его обратно, взял данные по Таубину и бегло их просмотрел.

— Каково будет это другое задание и откуда у вас уверенность, что конструктор Таубин не сорвет и это?

— Оно будет куда проще. На его ОКБ будет возложено воспроизведение изделия, взятого из другого времени: автоматического гранатомета АГС-17. Создание технологического плана по изготовлению. Причина для вмешательства у меня вот какая: одной из своих задач я вижу использование кадров точно для тех задач, которые им под силу. И еще одно: в подчиненных у Таубина числится молодой инженер Александр Эммануилович Нудельман. Вот он будет необыкновенно удачлив и в авиапушках, и в других изделиях. Материалы — вот они.

Стопка листов оказалась куда толще той, которая относилась к Таубину. Берия просмотрел и ее, мимоходом спросив:

— А что такое "Стрела"?

— Переносная зенитная ракета с самонаведением. Расчет — один человек. Это изделие — предшественнник аналога под названием "Игла", который стоит на вооружении даже в начале двадцать первого века.

— Хм… наград немало.

— И все заслуженные. Если кратко: у товарища Нудельмана есть превосходное чутье на изделия. — Последняя фраза подразумевала, что у Таубина этого чутье или хуже, или его вовсе нет. — Примите также во внимание, что прекращение сомнительной разработки даст экономию средств.

— И вы хотите снять часть задания с Таубина? Допустим. Но что, если конструктор будет настаивать на своем руководстве и продолжать обещать?

Предположение казалось маловероятным. Против прямого приказа из наркомата начальник ОКБ вряд ли мог что-то сделать, хотя у него наверняка имелись свои рычаги. Один из них Рославлев знал: это поддержка от тогдашнего заместителя наркома Бориса Львовича Ванникова.

— Я сам хотел бы поговорить на эту тему с Яковом Григорьевичем. Мое предложение, Лаврентий Павлович, будет из тех, от которых нельзя отказаться.

С последней фразой Берия не был знаком, но она произвела нужное впечатление.

— Я поддерживаю вас, но товарищ Сталин должен быть об этом поставлен в известность. Возможно, у него будут какие-то свои соображения. Я как раз сегодня иду к нему на прием, подниму и этот вопрос в числе прочих. О мнении товарища Сталина вам сообщат.

— Как раз об этом я и хотел попросить.

Берия сдержал слово: поднял вопрос у Сталина. Тот потребовал изложить подробности. Разумеется, нарком повиновался.

— В данном случае Странник прав. И разовые полномочия для перераспределения названных работ он может получить. Но тут видна более общая проблема. Думаю, товарищу Александрову следует подготовить описывающий аналогичные ситуации документ, который мы вместе обсудим, скажем, через две недели, — И Сталин сделал пометку у себя на календаре.

Соответствующее распоряжение было отправлено заместителю экономического отдела ГУГБ правительственной почтой. Берия, в свою очередь, позвонил коринженеру и сообщил, что товарищ Сталин дал "добро" и что от него (Александрова) вскорости потребуется другой документ, насчет которого будет письменное распоряжение.

А назавтра Рославлев поехал в ОКБ-16 с уже готовым приказом по Наркомату, который там подписали не без скрипа.

Разумеется, по предъявлении документа из госбезопасности Таубин мгновенно согласился на беседу.

— Яков Григорьевич, вам придется бросить работу по авиапушке. Ее передадут в другое КБ. Точно то же относится к проектированию крупнокалиберного пулемета. Другое задание, которое сейчас принесут в ваше КБ, как раз и получит высший приоритет.

"Другое задание" оказалось воплощенным в металле. Оно с очевидностью было близким родственником того самого гранатомета АГ-2, который не пошел в серию. Но отличий, как конструктор заметил сразу, было очень много.

— Нам не удалось получить документы на это изделие. Все, что мы имеем — результаты испытаний в боевых условиях, которые были проведены… не в нашей стране. Они сугубо положительные. В этой стране изделие пошло в серию. Так что основа вашего замысла, Яков Григорьевич, была верной: изделие может быть востребованным в РККА. Задача: подготовить наш аналог к серийному выпуску. Особо отмечаю: изделие должно безукоризненно работать при температуре до минус сорока. Поэтому не экономьте на металле пружин. Закажите на "Серпе и Молоте" сталь с низким содержанием фосфора и мышьяка.

Разумеется, Таубин не мог знать, что боевое применение гранатомета запланировано на самую холодную зиму двадцатого века. Но намек был более чем прозрачен. Именно частые поломки пружин привели к низкой отказоустойчивости таубинского гранатомета. И еще конструктор мысленно отметил хорошие знания в части материаловедения у этого коринженера. А тот продолжал:

— Да, я в сталях толк знаю. Но есть еще обстоятельства. Ваша мотор-пушка[16] не пойдет на самолет, для которого она задумывалась. Хуже того: она пока что сырая, а времени на доводку уже нет. С вас это задание сняли, поскольку с получением отрицательного результата товарищ Сталин почти наверняка сочтет, что вы его подвели. И тогда даже я не смогу вас защитить. А если гранатомет, который сейчас перед вами, пойдет в серию, то это вас реабилитирует. Далее: не пытайтесь улучшить конструкцию. Лучше попытайтесь ее понять. Конфликт с изделием Шавырина[17] я попытаюсь разрешить. И последнее: вашему подчиненному инженеру Нудельману поставят отдельную задачу. Та будет на перспективу, а пока что у Александра Эммануиловича будет своя группа. Вот приказ.

Таубин постарался взять себя в руки и прочитал приказ внимательно.

Голос коринженера обрел стальные интонации:

— Имейте в виду, Яков Григорьевич, в случае неудачи ответите не наградой, не должностью — головой. Со сроками вы уже ознакомлены, но я бы рекомендовал представить опытные изделия к испытаниям не позднее июля тридцать девятого. Это даст в ваше дело жирный плюс.

Прилетели!

Именно это слово пришло на ум Рославлеву, когда он завидел заходящий на посадку первый из двух ТБ-3.

Оформление и размещение летного состава заняло не менее двух часов, хотя прилетевший вместе с первой группой Рычагов всеми силами старался это дело ускорить. Люди сильно устали от двухсуточного перелета, но даже это не предотвратило от всплекса любопытства при виде двух гиганских серых (их успели покрасить) цилиндрических ангаров и ряда стальных домиков.

Куда меньшее внимание привлек старый коринженер, подошедший к командиру с каким-то разговором. Конечно же, людям, из которых лишь единицы были по возрасту около тридцати, человек, выглядящий хорошо за шестьдесят, казался глубоким стариком. К тому же при таком возрасте он никак не мог быть ни летчиком, ни инструктором. А слова Рычагова о том, что преподавать будет "этот зверь", были благополучно пропущены мимо внимания. Тем более, что всех пригласили в столовую, где накормили по летным нормам.

По окончании обеда комполка указал на картонный ящик на одном из столов, объявил, что каждому летчику в личное пользование будет вручен будильник (тот оказался никому не известной марки "Слава" и почему-то ярчайше-желтого цвета) и велел установить его так, чтобы встать завтра в семь утра.

Летчики не без шума отправились по домикам, а Рославлев остался на поле встречать второй ТБ-3. Этих разместили в оставшихся жилищах (на это ушло еще три часа), после чего коринженер уединился с комполка и что-то с ним обсуждал.

А в восемь утра все прибывшие уже с шуточками рассаживались на мягкие складные стулья за заранее расставленные столы в левом ангаре. По настоянию начальства рядом со стульями каждый летчик положил комбинезон (легкий) и унты. При появлении старшего по званию все вскочили.

— Здравия желаю, товарищи курсанты!

— Здра…жла… арищ…коринженер!!!

— Вольно. Садитесь. На время обучения обращайтесь ко мне "товарищ инструктор".

Вводная часть обучения длилась сорок пять минут (этот промежуток времени Рославлев про себя называл "академический час"). Курсанты узнали много интересного для себя. В частности, до их сведения довели, что за настоящий штурвал они не сядут, пока не сотрут все зубы на тренажере, что придираться будут прежестоко ко всем и каждому, включая их командира, его зама и комэсков, что звания их не имеют ни малейшего значения:

— …и пока что вы все для меня воробушки, не более. Дорастете до стрижей — ваше счастье. А там… видно будет. Особо зарубите в памяти: система наказаний здесь необычная. Имею в виду: хуже обычной гауптвахты. При любой аварии на тренажере, вызванной разгильдяйством, невнимательностью или недостатком знаний виновному объявляется замечание. При отсутствии нарушений в течение месяца замечание снимается. Если же таковое случится, виновный получает предупреждение. Это на два месяца. Ну, а третий залет — отчисление. И в этом случае, будьте уверены, летчик никогда не сядет за штурвал чего-то серьезного. Посыльный на У-2 — вот что его, вероятнее всего, ждет в качестве вершины летной карьеры. Наказания по комсомольской или партийной линии будут отдельными, это без меня.

Далее инструктор объявил перерыв на десять минут. Самые нетерпеливые курильщики ринулись отравлять организмы.

Перерыв закончился появлением начальника особого отдела лейтенанта Моркина. Тот, проявив завидное терпение, собрал подписки о неразглашении у всех присутствующих, исключая инструктора. Не обошлось без бухтений типа: "Уже ведь подписывали…", "Куда ж еще?", каковые были заглушены командным рыком. Но особист снизошел до объяснений:

— Товарищи, осваиваем новую машину, и методы обучения тоже новейшие. Так что будте добры, тут и тут распишитесь.

Дальше инструктор сказал нечто не вполне понятное:

— Товарищи курсанты, поднимите руку, кто играет в шахматы!

Послышалось удивленное гудение, но подняли руку почти все.

— Опустите. А теперь поднимите руку те, кто участвовал в шахматных соревнованиях.

От леса рук осталась негустая рощица.

— Опустите. Так вот, напомню вам одно из правил этих соревнований. Какие-либо звуки — одобрения ли, порицания ли, уж не говорю о подсказках — строжайше запрещены. То же самое действует, когда курсант сидит за штурвалом тренажера.

Кое-кто из многоопытных шахматистов понимающе кивнул.

А теперь прошу всех облачиться в комбинезоны и унты. Перчатки не забудьте.

— Жарко будет ведь, — послышался комментарий.

— Не волнуйтесь, товарищи, самая жара начнется при разборе полетов. Все готовы? Курсант Рычагов, садитесь за штурвал… Проверка приборов… Контакт!

— Есть контакт!

— Запускайте! Убрать колодки! — Таковых, понятно, не было, но порядок! — Получите летное задание.

В руке комбрига, снова ставшего курсантом, оказался листок. Летчик на память никогда не жаловался, а уж это задание было из самых кратких и сверхпростых: "коробочка" над аэродромом.

— Курсант Рычагов! Разрешите взлет!

— Взлет разрешаю!

Все летчики дружно отметили (кое-кто это сделал мысленно), что рычание двигателя было очень похоже на настоящее.

На белом обширном экране перед летчиком побежала взлетная полоса. Остальным видно было плохо, но все поняли, что тренажер дает картину если и не "как настоящую", то уж верно нечто весьма похожее.

Сваливая машину в виражи, Рычагов с каждой минутой наполнялся уверенностью, что "товарищ инструктор" подготовил какую-то подлянку — хотя бы из педагогических соображений. И никак не мог угадать, что за каверзу можно подстроить на столь простом материале. Уж что-что, а летчику его класса взлет и посадка трудности представить не могут. Но предчувствие оказалось верным.

Самолет уже был в считанных секундах от момента, когда надо было выравнивать, когда машину сильно потянуло вбок. Рычагов в самую последнюю секунду успел парировать смещение, но до края полосы оказалось совсем не много. И зрители это увидели.

Самолет закончил пробежку, Рычагов "заглушил" мотор, вылез из тренажера и встал по стойке "смирно":

— Курсант Рычагов полет закончил! Разрешите получить замечания!

— Вольно. Курсант Рычагов, тренажер дает, помимо всего прочего, возможность включить боковой ветер. В самом начале полета вы глянули на колдуна[18] — ветер был вдоль полосы. И вы посчитали, что таким он и останется. А порою случается другое. Вы же при посадке не посмотрели в нужную сторону. Замечание понятно?

— Понятно!

Как ни странно, уходя на свое место, Рычагов испытывал удовлетворение. Во-первых, он все же не "разбил" машину (а стойка шасси вполне могла "подломиться"), во-вторых, комбрига некоторым образом грело осознание того, что предчувствие, обещавшее инструкторскую пакость, не обмануло.

— Курсант Глазыкин, садитесь за штурвал!

Очередная жертва в звании майора, как и предыдущий курсант, предположила, что выполнение полетного задания окажется с подвохом. Глазыкин оказался прав. Изверг-инструктор устроил резкое изменение погодных условий: в момент вылета видимость была миллион на миллион, а при посадке уже накрапывал дождь. Впрочем, надо отдать должное: бывший командир полка посадил машину хоть и на большой скорости, но в самом начале полосы. Правда, торможение было настолько хреновым, что истребитель чуть не проскочил ее всю, и истязатель в звании коринженера не преминул это отметить при разборе.

— Следующим будет…

И понеслось…

— Курсант Мягков! У вас налет на И-16 больше ста часов, и вы воображаете себя великим мастером. Тогда отвечайте: какая высота записана в полетном задании? Тысяча метров? Да неужто? А теперь посмотрим, что у вас в реальности…

На глазах у всех курсантов приборная панель на экране резко увеличилась в размере. Спорить было не о чем: альтиметр ясно показывал шестьсот с небольшим.

Инструктор продолжал добивать:

— Вам известно, насколько легко И-16 валится в штопор? Так вот, машина, на которой вы только что летали, в этом отношении не лучше. И у вас были немалые шансы не успеть из него выйти…

Летчики были предупреждены, что во всех разговорах, даже друг с другом, наименование И-180 звучать не должно.

— Курсант Савченко!.. Курсант Пьянков!..

Все курсанты догадались, почему задействован лишь один тренажер: только потому, что инструктор тоже был один. Но некоторые из них продолжили (про себя) мысль: а ведь к инструкторской работе вполне могут привлечь кого-то из старшего командного состава. И тогда дело пойдет веселее — иначе говоря, вылетов в день будет больше. Ну, а самые проницательные догадались, что коль скоро этот хитрый тренажер может вопроизводить любые моменты полета, то и разбор полетов будет еще более жестоким, чем мог бы придумать самый что ни на есть шкуродер из инструкторов.

Обучение на этот день закончилось командой:

— Товарищи комполка, заместитель и комэски — задержитесь. Остальным разрешаю отдыхать. Сбор завтра в восемь утра здесь же.

А когда галдящая толпа летчиков удалилась в направлении столовой, коринженер мягким голосом объявил:

— Вам, товарищи, предстоит освоить эти тренажеры как инструкторам. Не в полной мере, предупреждаю сразу. Тренажеры могут дать полетать на других марках самолетов, но эту возможность я заблокировал. Вы же должны раздавать курсантам задания, варьировать метеоусловия и, самое главное, пристально следить за работой курсанта с тем, чтобы отметить возможные ошибки. Участие в разборе полета — это само собой. В некоторых случаях я тоже буду… помогать разбирать. В любом случае у вас работы будет поболее, чем у других курсантов. Документацию я выдам, но не сегодня, у вас и без того день был тяжелым. Вы ж еще не отошли полностью от перелета. Все свободны, кроме вас, товарищ Рычагов.

Комбриг постарался скрыть удивление, но не преуспел.

— Зря удивляешься, Павел Васильевич, — проявил в очередной раз проницательность коринженер, — у тебя как командира полка еще того больше будет обязанностей. Прогляди-ка вот этот план…

— Так, — начал комментировать Рычагов, — это понятно, а кто будет ставить оценки?

— Инструктора и ты сам.

— Это тоже понятно… а почему упражнения по стрельбе так поздно?

— Не поздно, а в самый раз. Пусть сначала воробушки пилотажничать начнут.

— И это ясно… а восемь на ноль — это как?

— А так: восемь воробушков против тренажера. И ты поучаствуешь.

— Ну, восемь — это не полк.

— Полноценную тренировку большой группой не получится провести, сразу же говорю. Восьмерых мой тренажер потянет, а больше — ни-ни. Или четырех посадить на сто восьмидесятые, а еще четырех — на Ки-27.

— И такое можно?

— И много другое тоже. А в конце обучения надо затащить сюда Серова.

— Его зачем?

— Ради авторитетного мнения о качестве обучения.

Конечно же, о предстоящей гибели Анатолия Серова в другой реальности никто из летного состава, в том числе Рычагов, осведомлен не был. Ее-то Странник и хотел предотвратить.

Через пару днй в курилке сложилось твердое мнение: комполка Рычагов ни капельки не соврал насчет подходов, используемых инструктором. В этом разногласий не было.

Зато множество мнений сталкивалось в дискуссии относительно происхождения и личности этого самого инструктора.

— Точно вам говорю, ребята, не может он быть летчиком-истребителем. Да ему в империалистическую было уже было сорок-сорок пять. Ну где, где он мог набраться опыта на современных машинах? Нигде!

— Ага, как же! Леша, думай, что говоришь, — в голосе сокурильщика прорезалась злая ирония. — Опыта никакого, вот так плакать хочется вместе с беднягой. Как он разбирает полеты — ну прям пень пнем! И как придумывает полетные задания — сразу видно, что самолета и не видел никогда.

Пока первый спорщик придумывал возражения, вмешался третий:

— А я никак не могу объяснить такую въедливость. Он ведь, как черт к грешникам, то есть любое лыко в строку. И по делу.

— Ты комсомолец, так что мистику не разводи. Чертей нету.

— И правда нет. Чертей, то есть, нет. А наш инструктор, который любого черта вокруг хвоста обкрутит — он и есть старый черт.

Какой-то осторожный лейтенант поспешил сменить тему:

— Я вот слышал ненароком: на тех же тренажерах нас будут обучать против конкретной модели истребителя. Интересно, откуда все характеристики и опять же тренажерные эти… возможности?

Термин "программное обеспечение" был, разумеется, никому не известен.

— Не удивлюсь, если тренажеры могут кого хочешь изобразить: хоть "мессершмитта", хоть "фиата". Вот что мне проясните: откуда такие тренажеры? Из Америки, что ли? И потом: не мог наш инструктор сам обучаться там же, где эту всю машинерию купили?

— Не смеши. Немецкая военная авиация — это да, ее уважали всегда, только что после первой мировой немцев притормозили, потом французская, опять же английская. Американская техника только что в тридцатые пошла вперед.

Этот разговор оказался не столь праздным, как можно было подумать. Уже на следующий день пошли тактические занятия. На них открытым текстом были перечислены характеристики "вероятного противника". Реакция младших курсантов была предсказуемой: лейтенанта Кулешова (выбран был по жребию) отправили в аэродромную библиотеку, где он в два счета нашел доказательства, что самолеты этого самого "вероятного противника" по всем характеристикам тождественны японским Ки-27. Старшие командиры в этом не участвовали: и так догадались.

Однако курилка на этом не успокоилась.

— Выходит, наша разведка накопала, что те, эти самые, — накачка от особиста даром не прошла, — на нас нападут. И нас как раз против них и затачивают. Так?

— Ну, есть такое.

— А теперь прикинь географию тех мест. Весной если и вести боевые действия, то только что в мае — иначе в грязище увязнешь. Летом — оно можно, жарко только. Осень — опять распутица. Зимой — обмороженными потеряешь половину, сам знаешь. Выходит, весна-лето.

— Из твоих раскладов выходит, нам учиться тут много, если четыре месяца. Теперь понимаю, чего ради Старый черт нас так гоняет.

— Если есть старый, то должен быть и молодой.

— А вот и нету, не тянет наш на черта. Нет в нем этакой злобности к курсантам. К тому же и с него стружку снимали.

— Опять мистику развели?!!

— Как можно, товарищ капитан! Всего лишь кличку придумали.

— А как узнает он, так и будут шутникам сковородки погорячее, да вилы поострее.

Те, кто в этот момент затягивались, подавились дымом от хохота.

Курсант, придумавший кличку, не учел, что та должна не только отражать личные качества, но и быть краткой. Поэтому не стоит удивляться, что через непродолжительное время товарища коринженера все курсанты (за глаза, конечно) звали Старым. Но почему-то к этому слову мысленно добавляли "черт".

Глава 18

Рославлеву некоторым образом удалось вздохнуть чуть посвободнее. На то было несколько причин.

Первой по счету было прибытие поезда с Дальнего Востока с женами и (в небольшом количестве) детьми. С некоторыми усилиями их разместили к мужьям. Долгая дорога измучила не только мелких, но и взрослых, а потому количество капризов на душу населения было явно больше средней величины.

Второй причиной было то, что удалось очень неспешно, но все же переложить часть инструкторских обязанностей на комэсков. И тут не обошлось без ворчливых комментариев:

— Чисто конвейер, прям завод Форда.

Справедливости ради стоит отметить, что высказавший это мнение капитан Скобарихин сроду на производстве у Форда не бывал.

— Да куда уж летчиков гонять, и так у них налет на тренажере за сто часов перевалил.

Насчет налета сказано было справедливо, но не точно. По подсчетам Рославлева, каждый из воробушков уже налетал по двести двадцать часов.

— Пора уж за настоящий штурвал садиться…

Разумеется, полностью коринженер освободиться от преподавательских обязанностей не мог, да и не хотел. Полностью на нем оставалась тактика. И здесь не обходилось без трений. Главным лицом в этом оказался комиссар полка Калачев, летчик отнюдь не из последних. Отдать ему должное: двигало им не столько стремление следовать уставу, сколько жажда знаний. При том же самые скользкие вопросы он стремился задавать общаяся с глазу на глаз. Обстановка при этом установилась почти что неофициальная.

Началось все с очевидного:

— Сергей Васильевич, как же так? По уставу ведь звено — тройка самолетов, а не пара.

— Владимир Николаевич, так ведь против троек геометрия играет. Глянь-ка, — тут в руках коринженера совершенно ниоткуда появились три игрушечных самолетика, — вот ведущий закладывает вираж. Заметь, на полном газу, и скорость он терять не желает. Вот этот ведомый — он ведь позицию не удержит, и в такой ситуации как есть лакомое кушанье для противника. И еще добавь дополнительный фактор. Этот ведомый цепляется взглядом за ведущего, стараясь догнать, по сторонам смотрит плохо. Что будет дальше, представляешь? Они, гады, по частям будут выбивать и технику, и личный состав, а этакое нам не надобно.

Рославлев не сказал, что именно так теряли людей авиаподразделения РККА в сорок первом.

— Так пусть ведущий озаботится…

— Делать ему больше нечего. И без того забот полон рот.

— А откуда ты знаешь, что рация будет действовать безотказно? Мы много раз пробовали: наказание с ними, а не связь.

— Вот это уже моя забота. Рации новые. Да и сам опробуешь — убедишься.

Не проходило и дня, как сыпались новые вопросы:

— И сколько часов на опознавание своих и чужих?

— В сумме — не меньше пяти.

— Да куда ж столько зубрить?

— Эх, Владимир Николаевич, знал бы ты, насколько велика вероятность сбить своего. Ты не забывай вот что: молодые у тебя ребята, горячие, в бою с непривычки сначала стрелять будут, а уж потом посмотрят — в кого. Опыт ведь у них — сам знаешь, какой.

Мысленно коринженер не мог не признать пользу от таких бесед с комиссаром. Тот внешне незаметно, но целенаправленно крутился среди летчиков и отвечал на вопросы, с которыми могли бы обратиться к инструктору. Очень скоро выявился непредвиденный результат. Курсанты начали вырезать из дерева самолетики и проводить на них "тактические игры".

Также Рославлев твердо решил, что комиссар полка не только выбивается из стереотипа тупого политначальника (а про таких он читал многократно), но, безусловно, заслуживает уважения и как летчик, и как человек с незаурядными задатками психолога. В результате коринженер относился к Калачеву с подчеркнутым уважением.

За штурвал курсантов пустили после некоторой накачки, которая почти всеми озжидалась.

— Имейте в виду, товарищи курсанты, тренажеры дают иллюзию полета, но реальное ощущение все же несколько другое. Начну хотя бы с перегрузок. Уж они дают ощущения из незабываемых. Вибрации тоже будут заметными. Высота, опять же; сами знаете, насколько воздух разрежен на высоте даже четыре тысячи. Для высотных полетов вам дадут кислородные приборы, а в тренажере эта имитация не предусмотрена. Также обращайте особое внимание на…

К некоторому удивлению курсантов, реальных полетов было поначалу не так много: по три часа в день, не более. На тренажере теперь отрабатывали то, что коринженер называл "огневой подготовкой". Поначалу и ее инструктор проводил лично. Разумеется, без подстав не обошлось:

— Курсант Бакаев полет закончил! Разрешите получить замечания!

Полет оказался не из простых: противник выскочил под огонь совершенно неожиданно, но натренированная реакция не подвела. Курсант обоснованно полагал, что уж несколько крупнокалиберных пуль он положил, куда надо.

— По точности вашей стрельбы, курсант Бакаев, замечаний не имею…

Произнося это, инструктор уловил изменившееся выражение лиц Рычагова и Глазыкина. Они первым раскололи иезуитскую хитрость коринженера.

— …давайте посмотрим в замедленном повторе.

На просмотр учебного боя не потребовалось и двух минут. Этого времени хватило, чтобы поняли все: условно сбитым оказался бомбардировщик СБ.

Из груди бедняги Бакаева вырвался вопль души:

— Товарищ инструктор, нельзя же так! Нас учили сбивать!

У инструктора была причина устроить подобное испытание. Рославлев накрепко запомнил печальный опыт великого летчика Александра Покрышкина. В другом времени у того первым сбитым как раз числился свой бомбардировщик. В результате будущий прославленный ас несколько дней с упорством обкуренного дятла зубрил силуэты своих и чужих.

Неожиданно для всех голос коварного инструктора утратил злую интонацию.

— Мы не должны терять наших товарищей-летчиков от огня своих же. Не должны. Думаю, вы и сами это понимаете. Поэтому только так и можно вас учить.

Уже по окончании занятий комполка не преминул влепить незадачливому лейтенанту уже от себя:

— Учить! Силуэты! Назубок! В личное время!

Эти слова были единственными цензурными в длинной и проникновенной речи Рычагова.

Тем же вечером между двумя старшими командирами состоялся разговор.

— Что дальше делать задумал, Сергей Василич?

Ответ явно готовился заранее:

— Будем проводить на тренажерах уже тактические занятия. Сначала восемь на ноль, как я и говорил. Но есть другое дело; оно прямо к полку не относится, но нужное. Ведь ты знаешь Серова лично, так?

— А то ж!

— Пилотажник отменный, чего уж говорить. Умница, может и видеть, и выводы делать, и боевой опыт имеет, так?

— Так, — отвечал Рычагов, весь опыт общения которого с товарищем инструктором прямо кричал, что Старый подготовил изощренную подставу. Неясно только было, кому и какую именно.

А собеседник продолжал:

— Тут ходят разговоры, что его назначат… если кратко сказать, это главный инспектор ВВС. Надо бы его сюда затащить. Показать оборудование. Дать попробовать.

— А ведь правильно говоришь, — загорелся мыслью комбриг.

— Ты еще не все наши возможности знаешь. Тренажер можно запустить как спарку. Аналог УТИ-4. И на слепой полет тоже.

— Спарка-то зачем?

— А вот зачем. За штурвалом истребителя-одиночки Серов чувствует себя королем. А спарка ведет себя по-другому. Ему ж предстоит как инспектору… понял?

— Чего тут не понять, позиция ясная. То есть ему кого-то из моих…

— А вот и нет. Хотел я Полину Осипенко туда, Толе в напарницы.

— Небось она лучше моих? Ну, это ты загнул, Сергей Василич. Я-то вижу. На тренажерах они навострились порядком. Да и в воздухе смотрятся тоже… того… недурно.

Коринженер демонстративно и очень шумно вздохнул.

— Эх, Пал Василич, тут политика, чтоб ей тринадцать раз перевернуться, да хвостом кверху, с вибрацией под сиденьем, с дымом в кабине… Осипенко женщина.

— А! — Лицо Рычагова озарилось догадкой. — Понял. Ну, положим, моя тоже… женска пола.

— Павел, сам знаешь, я против твоей Маши не имею ничего против. Ни на копейку. Но вспомни ее звание. И сравни звание Полины, да прибавь уровень ее известности. Короче, Осипенковское слово весит куда больше. Так что, берешься организовать?

— Берусь поговорить. Надеюсь, они согласятся.

Рычагов и в самом деле был почти уверен, что пригласить Серова и Осипенко труда не составит. Но мысль о подвохе не покидала комбрига. Рычагов достаточно знал Александрова, чтобы пребывать в уверенности насчет хитрой ловушки, но недостаточно, чтобы разгадать ее заранее.

Прошел месяц. Полк прошел через тренировки "четыре на четыре" — оказалось, что на тренажере можно имитировать истребители Ки-27.

Те, кому достались И-180, задирали носы. Они, как правило, справлялись всухую. Гордость победителей несколько увядала, когда безжалостный инструктор с ласковой миной доводил до их сведения, что они-то вот уж почти два месяца отрабатывают пилотаж на поликарповском истребителе, а условные супостаты — почти полные нули в понимании чужой машины.

— …и не забывайте, товарищи курсанты, что вас учили противодействовать как раз этой модели. Вашим товарищам просто не хватило времени порезвиться на самолетах предполагаемого противника.

А на следующий день победители и побежденные менялись самолетами, и "мальчики для битья" обретали другие фамилии.

Но куда хуже были тренировки "восемь на ноль". Курилка пребывала в твердейшем убеждении, что Старый каким-то хитрым образом подыгрывает противнику. Справедливость требует отметить: коварный инструктор и вправду делал все, чтобы курсантам полеты медом не казались. Он ухитрялся замечать такое, что не углядел бы никто — кроме нечистой силы, понятно.

— …вы, курсант Иванченко, сбили бомбардировщик противника. Но при этом подставились под огонь его турельного пулемета, в результате получили четыре пробоины в фюзеляже, столько же в плоскостях и две в хвосте. Между тем ваш ведомый курсант Паксютов находился в гораздо лучшей позиции, как видно на экране. Вы вполне могли дать ему команду атаковать, а сами прикрыли бы…

— …вы доворачивали до точного нацеливания на кабину истребителя противника. Похвально, не спорю, летчик вашим огнем был убит. Но сбить могли бы и быстрее, для чего следовало использовать крупнокалиберные пулеметы. Они бы размочалили хвост, а без него, как вы, наверное, знаете, самолеты не летают. В результате последующую атаку противника снизу вы увидели в самый последний момент…

Не обходилось и без "потерь". В таких случаях разносы бывали куда жестче:

— …теперь расскажите всем нам, как это вы подставились.

— Товарищ инструктор, он ведь пошел на таран!

— Да ну, в самом деле? В таком случае вы недооценили противника, товарищ курсант, в результате не были готовы. Они и будут идти на таран. Для них погибнуть за их верховного правителя — наивысшее счастье. Смысл воинского служения. А для вас всех, товарищи, этот смысл состоит в том, чтобы всемерно помогать противникам в их стремлении. И уж точно не препятствовать. Вы правильно решили, что у номера четырнадцатого кончились патроны. А о таране не вспомнили. Теперь будете помнить.

В один из не полностью забитых трудами дней в особом отделе полка раздался телефонный звонок.

— Иван Порфирьевич? Это Александров беспокоит. Можно зайти по делу? Когда? Ну, так через четверть часа буду.

Если начальник особого отдела лейтенант госбезопасности Моркин и был удивлен визитом, то никак этого не показал. Наоборот, он разыграл радушного хозяина и даже предложил чаю.

— Не до этого сейчас. Нужен твой совет… или даже помощь.

Лейтенант изобразил служебное рвение. Получилось вполне правдоподобно.

— Вот карта. Смотри, здесь взлетно-посадочная полоса. Моим воробушкам предстоит взлетать вот так, в этом направлении. Вот тут они перестраиваются в боевой порядок. Вот здесь, как видишь, улицы, и видеть строй может любой. А построение у нас не из простых. Не покажешь ли на карте, где лучше бы нам учебные бои разыгрывать?

— Боишься, что сфотографируют, Сергей Васильевич?

— Если этот любопытный человечек — авиатор хоть с малым опытом, то и фотографии не понадобятся. А если без него — то да, съемки нужны.

— Уж здесь-то снимать не будут, у нас народ бдительный, сам знаешь, этакого фотографа разом скрутят, — палец особиста ткнул на место, где на карте был изображен поселок.

— Вот тут ты и не прав, товарищ Моркин. Существуют маленькие фотоаппаратики, вот этакие, с мыльницу. Выхватил, с бедра щелкнул и назад в карман. Сам, правда, не видел, но описания читал.

— С таким да, оно имеется, — глубокомысленно заметил лейтенант ГБ. — Ну, а летчики, они могут над лесом свои кренделя заворачивать?

— Они-то могут, но нам желателен лес, где народу поменее.

Отдать должное Ивану Порфирьевичу: он думал недолго.

— Да хоть тут. Лесник там, правда, может появиться, а так-то дичи там, считай, нет. Грибам-ягодам не время. А вот тут не советую.

— Причины?

— А там официально рубка леса идет. И народ постоянно крутится вокруг, для себя пытается добыть. Пробовали запретить, так втихаря утаскивают.

Коринженер обратился вроде как к самому себе:

— Ну да… если взлетаем здесь, а перестраиваемся тут… тогда никто не видит…ну да… — и неожиданно продолжил громким, ясным голосом, — спасибо тебе, Иван Порфирьевич, помог ты нам.

— Да чего уж, — отвечал польщенный Моркин, — работаем, как можем. А этот фотоаппаратик — германский, поди?

— Будешь смеяться, Иван Порфирьевич: американцы для гражданских целей разработали. Но разведку противника дураками считать — это самому дураком надо быть. Наверняка могли догадаться до применения этой игрушечки, чтоб заглянуть, куда не надо.

С этого дня самолеты полка набирали высоту один за другим и лишь в отдалении от взлетной полосы перестраивались. Особист лишь один раз глянул на это и удовлетворенно хекнул. А Рославлев подумал, что вероятность неприятностей от особого отдела должна уменьшиться.

Комбрига Рычагова пригласили на прием к Сталину. Ну да, пригласили, не приказывать же.

И эта просьба для Павла Васильевича совершенно не оказалась неожиданной. Все тот же Александров уведомил о ней заранее.

— Товарищ Сталин — из тех руководителей, которые любят держать руку на пульсе событий, — говорил коринженер с непонятной усмешкой. — Так что вызов поступит к тебе задолго до окончания курса обучения. Что говорить, ты и сам должен знать. Но еще неплохо бы понимать дополнительные вопросы…

И теперь в кабинете у вождя Рычагов уверенно излагал:

— …главным достижением полка полагаю кардинальное снижение аварийности.

Хозяин кабинета внешне вежливо перебил:

— Уточните, товарищ Рычагов, что вы понимаете под словами "кардинальное снижение".

— Я хотел сказать, что за все время обучения у нас не потеряно ни одного самолета, а также не был травмирован ни один летчик. Также…

Дальнейший доклад Сталин слушал в полном молчании. Закончив, комбриг краем сознания подумал, что все им сказанное Сталину уже известно. Выходит, и в этом Старый прав.

— Вы проделали большую работу и выдали хороший результат, Павел Васильевич, — улыбнулся вождь.

— Нет, товарищ Сталин. Все обстоит не так, — улыбка вождя исчезла, как будто ее не было. — Не я проделал, а мы проделали.

— Кто такие "мы"?

— В первую очередь коринженер Александров. Он не только снабдил полк превосходной техникой для обучения, но и сам постоянно выказывал высочайшую требовательность. Знали бы вы, какими словами курсанты крыли товарища Александрова, когда думали, что начальство не слышит! И повторить-то совестно. Кроме того, важную роль сыграл полковой комиссар Калачев…

И снова Хозяин не перебил посетителя ни единым словом. Потом прозвучал вопрос, который также предвиделся:

— Что вы полагаете необходимым сделать сверх того, что уже сделано?

Комбриг был предельно серьезен:

— Не только я сам, товарищ Сталин, но и летчики в звании лейтенанта догадались, кто может быть нашим противником в ближайшее время. Мало того, нашлись среди них умные головы, просчитавшие, что боестолкновения могут начаться в мае. Следовательно, командир двадцать второго истребительного авиаполка уже не успевает думать о неких стратегических и далекоидущих планах. На это нет времени. Но, будучи в звании комбрига, я должен все же прикидывать задачи, не ограничиваясь пределами авиаполка, пусть даже хорошего. Думаю, что о методах, которые практикует товарищ Александров, должны узнать и другие авиакомандиры высшего звена. В первую очередь имею в виду товарищей Смушкевича, Серова… короче, я подготовил список.

— Многие авторитетные товарищи полагают, что комбриг Серов — прекрасный летчик.

Рычагов уже слышал эти слова. Знал он также, что в число авторитетных товарищей входил сам Сталин. Поэтому ответ находился на грани дерзости:

— Товарищ Сталин, я сам себя также полагал хорошим летчиком. Но коринженер Александров очень убедительно доказал мне, что это не так. Вот эти товарищи, — Рычагов хлопнул тыльной стороной кисти по листу бумаги, — должны не подтверждать свой высокий летный уровень (в нем сомнений быть не может), а подтягивать к нему других. Товарищ Александров выразил эту мысль вот как: "Великие летчики выигрывают сражения. Войны выигрывают середняки." Кстати, с товарищем Серовым я уже говорил, он дал согласие, ожидаем на днях. И вот еще что: сейчас летчиков-истребителей хвалят и награждают за сбитые самолеты противника. Но бывают боевые задачи, заключающиеся не только и не столько в сбивании. Самый простой пример: эскадрилья истребителей сопровождает бомбардировщики. В этом случае совершенно не важно, если вражеские истребители уйдут целыми. Главная задача: не дать им сбивать бомбардировщики. Но тогда надо награждать по количеству вылетов, когда все бомберы вернулись на свой аэродром. Уверяю, что связать боем группу вражеских истребителей задача не менее трудная и опасная, чем просто ввязаться в драку. В первом случае истребитель отвечает не только за себя, но и за товарищей в бомбардировщиках. Я выдвину эту инициативу, но полагаю, что ваша поддержка будет весьма ценной.

Ответа не было долго. Сталин без малейшей спешки прикурил папиросу, затянулся раза три, прохаживаясь по кабинету, после чего, по всей видимости, принял решение:

— Ваши идеи, товарищ Рычагов, заслуживают тщательного рассмотрения. Что до обучения, то товарищ Александров будет этим заниматься, но пока что нет ясности, где и с каким подразделением. Касательно товарищей, что вы перечислили здесь — предложите им всем ознакомиться с этими методами обучения. Если же говорить о системе награждений в истребительной авиации… думается, что в ваших рассуждениях есть рациональное зерно. Но мы не можем ввести это положение лишь для двадцать второго истребительного авиаполка. То есть ваши предложения должны быть одобрены Главкомом ВВС.

Рычагов добросовестно пересказал разговор с вождем Александрову. Коринженер слушал и хмурился.

— Что ж, Пал Василич, ты сделал все, как надо. Теперь на тебе переговоры с теми… из твоего списка. Убедишь к нам приехать на "посмотреть" — их счастье…

Последняя фраза показалась непонятной. Тон ее заставил предположить, что отказ высших командиров ВВС может повлечь для них последствия посерьезнее, чем просто пребывание во тьме невежества.

— …а мне надобно переговорить с Лаврентием Павловичем. За ним должок: Аксель Иванович Берг.

— Это кто?

— Моряк, капитан первого ранга. Инженер. Ученый. Создатель радаров.

— А, знаю, — оживился Рычагов. — отражение радиоволн от металлических объектов и улавливание отражений специальным устройством. Нам говорили.

— В самую точку, и эти-то станции будут до крайней степени нужны там… сам знаешь, где.

— Так ведь отражение что от нашего, что от ихнего одинаковые, Сергей Василич. Как отличать?

— На моих мозолях решил попрыгать, Паша? Почти правильно говоришь, однако отражающая способность сто восьмидесятого и предполагаемого противника хоть немного, но разная. Ну, это я упрощенно излагаю. А еще бывают особенные ситуации. Вот представь: за сотню километров радарная станция дает тебе тревогу. Скажем, десяток неопознанных и прямо на тебя. Противник это, ошибиться нельзя: своих в воздухе нет. Вот тебе предупреждение и притом сильно заранее. Что на это скажешь?

— Ничего не скажу, вещь полезная.

— Вот для этого профессор Берг и нужен.

Но план коринженера подвергся непредвиденной корректировке. Вечером в его квартире раздался звонок.

— Добрый вечер, Сергей Васильевич. Это говорит Судаев…

Оружейник не подвел: пробная партия (сто двадцать штук) была подготовлена.

— …Из тех образцов, что вы предоставили, вариант три — самый лучший. Теперь надо утверждать в Артиллерийском управлении.

Рославлев знал, что об утверждении даже говорить не станут без испытаний, но рассчитывал, что бои на Халхин-Голе как раз можно будет представить одним из этапов испытаний.

— Алексей Иванович, как насчет запасных магазинов?

— По шести на ствол уже есть. Считаете, надо побольше?

— Верно поняли. Десять — самый минимум.

Конечно же, Судаев не мог знать, что в случае дефицита магазинов, патронов или самих автоматов его собеседник готов восполнить нехватку из собственных резервов.

— Я подготовлю письмо с распоряжением отправить эти изделия… туда, где они будут испытываться, Алексей Иванович. В любом случае вы проделали прекрасную работу.

Глава 19

План встречи с наркомом внутренних дел оказался поломанным: прибыли Серов и Осипенко. Рославлев только слегка глянул на эту пару и тут же убедился, что фотографии не врали.

Гостям с первого взгляда показалось чуть странным присутствие этого непонятного старого коринженера. Правда, того представили и даже охарактеризовали как "нашего главного по технической части". Осипенко тут же подумала, что присутствие этого технаря связано с массовым освоением новой модели, а более опытный Серов решил подождать с выводами.

Первую скрипку начал играть Рычагов. Его доклад и показ были убедительны. Он не стал демонстрировать жилищные условия, упирая в рассказе на новые технические возможности. В первую очередь он показал новые самолеты, особо отметил их сильные стороны, подчеркнул, что, дескать, по сложности управления новая модель ушла недалеко от предшественницы и довольно подробно расписал систему тренировок и обучения.

Серов слушал очень внимательно, но вопросов не задавал.

— …таким образом, тренажер предоставляет возможность имитировать воздушный бой с условным противником в любых метеоусловиях. Также возможно ведение боя четырех курсантов против четырех, причем на различных моделях самолетов. Однако, — возвысил голос гостеприимный хозяин, — наибольшую ценность указанных тренажеров полагаю в возможности тренировать летчиков даже низкой квалификации, что в результате дало снижение аварийности.

Тут голос подала майор Осипенко.

— Снижение — на сколько?

— А она вообще пропала, — небрежно ответил комполка. — Нет ее больше.

— На тренажере нет, понятно, а как в жизни?

— Я и имел в виду показатели аварийности при налете на реальных истребителях, — тут в голосе Рычагова отчетливо прорезалось самодовольство, — на тренажерах мои ребята бились неоднократно. Так что, не желаете попробовать?

— А можно. Ненадолго.

— Тогда к товарищу Александрову.

Гости перевели взгляды на того, кто, по всей видимости, и должен был продемонстрировать якобы выдающиеся возможности этих тренажеров. Тот заговорил совершенно не командным голосом:

— На время учебного полета вы, товарищи, переводитесь в курсанты. Ко мне обращайтесь "товарищ инструктор".

Оба гостя сразу же отметили, что для инструктора этот коринженер очень уж немолод. Но думать над этой несуразностью было уже некогда. Голос Александрова обрел командные интонации:

— Даю вводную. Полетите вдвоем на спарке УТИ-4, эта машина вам хорошо знакома. Набрать высоту тысяча метров. Вам по очереди создадут условия для слепого полета. Проделать по очереди же "коробочку". Далее по-зрячему сесть. Поскольку вы, товарищи курсанты, не новички, то за вашими действиями должны наблюдать и учиться на них другие курсанты…

При этих словах комполка бросил короткий взгляд на лейтенанта в дверях. Тот, видимо, отличался недюжинными способностями к телепатии, поскольку мгновенно исчез, и не более, чем через пять минут ангар начал заполняться. Туда набился весь летный состав. Серов мимоходом отметил, что этот коринженер обучал не только желторотых лейтенантиков, но и командиров в звании капитана и выше.

— Комбинезоны, унты, перчатки!

Тот лейтенант, что созвал летчиков, тут же принес требуемое.

— Это зачем? — удивилась Осипенко.

— Приказы не обсуждаются, — сухо ответил Александров. — Впрочем, в данном случае поясню. Вы должны себя чувствовать, как в реальном самолете.

Испытуемые влезли на места. Серов удивился отсутствию каких-либо комментариев со стороны собравшихся. Осипенко оглянулась и, в свою очередь, удивилась поведению коринженера. Тот с огромной скоростью печатал что-то на плоской пишущей машинке. Пальцы его порхали над клавиатурой со скоростью, неприличной для человека в столь высоком звании. Майор решила про себя, что потом обязательно спросит о происхождении столь редкостного умения.

Серов удивлялся другому. Тренажер давал на экране необыкновенно реалистическое изображение: лучше всякого кино. Звук двигателя (а для опытного летчика он может сказать многое) также был полностью натуральным. Спарка пошла на взлет чуть тяжеловато, но комбриг тут же напомнил сам себе, что так и должно быть. Но к этому обстоятельству добавилось другое, еще более экстраординарное.

Серов был всеобщим любимцем в авиации и не только: улыбчивый, обаятельный, незлобивый, душа любой компании, а уж летная квалификация вообще была выше всяких похвал. Но мимолетный взгляд на аудиторию заставил подумать, что не все курсанты болеют за него. Это было не столько обидно, сколько непонятно.

Надо заметить, что на такую реакцию Рославлев и рассчитывал. Курсанты, неоднократно попадавшие под раздачу, бессознательно хотели, чтобы и прославленный кумир тоже оказался подверженным вывертам изощренной фантазии Старого. Но, как обычно, предугадать их было делом решительно невозможным.

Тем временем у Осипенко появилась еще одна причина удивляться. Погода — да какая, к чертовой прабабке, погода, изображение, конечно! — начала слегка портиться. Дымка густеющего тумана начала заволакивать землю уже на высоте пятисот метров, хотя пока что трудностей с посадкой быть не могло.

Рычагов положил себе не удивляться. По уже накопившемуся опыту он знал, что инструктор наверняка подготовил некую гадость, но совершенно не обязательно, чтобы она проявилась сразу же. Он тоже отметил ухудшение метеоусловий, подумал сначала, что в этом как раз подвох и заключается, но по размышлении счел, что это было бы слишком просто.

Экран перед Серовым сделался частично черным — точнее, на нем отображалась лишь приборная доска. Летчик начал делать коробочку, уже привычным образом чуть рискованно нарезая виражи. И тут произошло ЭТО.

Самолет свалился на крыло со знакомым завыванием. Штопор! Эта ситуация была опытному комбригу хорошо знакома еще с курсантских времен. Руки и ноги сами начали делать то, что, собственно, и надо делать при выводе: сначала погасить вращение, потом вывести из пике… Вот последнего сделать и не удалось. Звук мотора смолк. Зато началось чуть слышное перешептывание аудитории.

— Отмечаю особо: тренажер дает возможность замедленного повтора, а также регистрации ваших действий. Что ж, товарищи курсанты, начнем разбор полета с младшего по званию. Курсант Осипенко!

— Я!

— Смотрите на экран. Вот вы глянули вниз и отметили изменение погоды. Правильно отметили, но вывода не сделали. При такой дымке визуальная оценка высоты полета становится неточной. У летчика появляется возможность ее переоценить. Вы же об этом никого не информировали. Далее, вы НЕ смотрели на приборы, когда старший по званию делал "коробочку", а сделали это, когда машина уже свалилась в штопор. Правда, к тому моменту курсант Серов уже пытался вывести ее — и это ему бы удалось, но высоту вы и сами видели. Так что к вам замечания минимальные. Теперь вы, курсант Серов…

По окончании процесса снимания стружки прозвучало сакраментальное:

— Разрешаю перекур!

Но тут же к этой фразе добавилось:

— Павел Васильевич, и вы, товарищи, зайдите потом ко мне. Надо кое-что обсудить.

Летчики знали, что коринженер не курит, но комбриг Серов этого не знал, а потому в курилке он не посчитал за труд оглянуться несколько раз, прежде чем вымолвил:

— А что, ребята, ваш инструктор, он всегда… такой?

— Что вы, Анатоль Константиныч, обычно он гораздо хуже.

В разговор вмешался незнакомый Серову летчик с петлицами полкового комиссара:

— А было ли хоть раз, чтоб инструктор отругал не по делу?

Молчание. Интенсивный обмен взглядами. Потом:

— Я не помню.

— Да не было.

— Точно. Не было.

— Значит, в его вредности имеется смысл. Так?

— Ну, это…

Служебное помещение коринженера оказалось внутри металлического сарая, первого в ряду таких же.

Внутри обстановка оказалась приятной — тепло, светло, почти уютно — хотя выглядела очень скромной. Единственным исключением являлся стол. Тот, по мнению Серова, был каким-то несуразно громадным, к тому же не прямоугольным и не круглым, а в виде буквы "Г". Поверхность этого стола оказалась пустой, оставляя визитеров в недоумении: а зачем такая громадина нужна?

Хозяин кабинета проявил не просто вежливость, а даже гостеприимство. Чай оказался превыше всех похвал, а к нему в вазочках из прозрачной пластической массы хозяин подал печенье и конфеты. Больше того, коринженер, ссылаясь на неофициальность обстановки, предложил обходиться без званий, а общаться по имени-отчеству.

— Павел Васильевич, Анатолий Константинович, сейчас вам предстоит принять решение о плане предстоящего обучения летчиков. Сегодняшний учебный полет показал, что, возможно, обучение слепым полетам пока что не имеет столь уж приоритетного значения — с учетом среднего уровня летного состава. Возможно, его стоит отменить для истребительной авиации РККА. Но это решение будет ваше, а не мое. Вы, а не я владеете всей необходимой информацией. Однако обучение, включающее в себя технику пилотирования, взаимодействие в пределах звена или эскадрильи, также отработка стрельбы — то другое дело. Анатолий Константинович, к вам это не относится. Ваша квалификация настолько велика, что этого одного урока хватит. Но прежде, чем принимать дальние планы, учтите вот что. Ваши подчиненные, Павел Васильевич, и вы сами уже догадались, против кого затачивается полк. Даже сроки уже не являются абсолютной тайной. У ваших стрижей, — тут Рычагов по непонятной причине дернулся, — головы не только, чтобы шлемы носить. Так вот: мне там быть просто необходимо. И потому ни о каком обучении моими силами вплоть до окончания боевых действий даже речи идти не может. Обучение же силами комэсков против того же самого противника не имеет смысла — сами знаете, почему. По окончании боев учеба пойдет уже совершенно неслыханными темпами и против других моделей самолетов. Времени не будет совершенно.

— Твою ж мать! — резюмировал Серов. Он решил, что угадал причину.

— Теперь вы, Полина Денисовна. Вы, кстати, берите шоколад, он не просто вкусный, но еще по составу как раз подходит для летчиков.

— Какой-то он странный, без обертки, — в некотором раздумьи протянула Осипенко.

— А это на свойства не влияет, — легкомысленно ответил Александров. Обертку он удалил намеренно. Ни к чему сидящим за столом было знать о бельгийском происхождении этого лакомства. — Уверяю, вам понравится.

— А может, я не люблю шоколада! — встопорщила иголки летчица.

— Полина Денисовна, я сейчас открою вам страшную тайну. Ее никто не знает, кроме меня… и еще миллиарда мужчин… — при этих словах Серов закашлялся и чуть не подавился чаем. — Все женщины делятся на две категории.

Тут коринженер пугливо оглянулся.

— Большинство их любит шоколад…

Еще один артистически-трусливый взгляд по сторонам.

— …а незначительное меньшинство очень любит шоколад.

Стол грохнул.

— Так вот, Полина Денисовна, вы хорошая летчица, отличный штурман, но вас одной недостаточно, чтобы сформировать полностью женский истребительный полк. Я подумываю о создании женского штурмового авиаподразделения, но это не только и не столько от меня зависит.

Рычагов многозначительно посмотрел на Серова. Тот преисполнился уверенности, что боевой товарищ знает значительно больше, чем говорит, и твердо решил при случае расспросить друга — в пределах допуска, само собой.

Тут Осипенко резко сменила тему:

— Коль не секрет: где вы, Сергей Васильевич, так наловчились печатать на пишмашинке?

— Никакого секрета. Купил за свои самоучитель, прочитал, проделал упражнения. Правда, печатаю не очень: и ошибок многовато, да и скорость так себе…

Все трое гостей сделали недоверчивые лица.

По мнению Рославлева, Осипенко не могла считаться красавицей; да что там говорить: в своем времени обладательницу такой внешности он бы и за просто привлекательную женщину не посчитал бы. Но вот голосом она умела играть хорошо, что и продемонстрировала со всей кокетливостью:

— Сергей Васильевич, тут среди наших разговоры ходят о домиках, которые для летчиков. Не покажете ли?

— Не ко мне вопрос, Полина Денисовна. Это надо к Нине Глазыкиной покланяться, что ли.

— Пойдем, я устрою, — вызвался Рычагов.

Серов остался один на один с хозяином домика.

— Сергей Васильевич, скажу начистоту: ну, подловил ты меня, а остальные здешние летчики хуже будут, уж это я знаю точно. Так что, все так плохо, как я думаю?

Собеседник помедлил с ответом. За окном послышались громкие мужские голоса. Серов подумал, что это группа молодых направилась в клуб на танцы.

— Тут какое дело, Анатолий Константинович… Тебя учить, в общем, и не надо, чуть погонять по вопросам тактики и порядок. Лейтенантов полка мы подтянули. И это должно сработать в предстоящем конфликте. В самом крайнем случае предложу перебросить на тот участок мастеров, которые еще в Испании себя показали, уж те шороху должны навести. Но предстоит другой, и там экзамен куда страшнее, чем ты думаешь.

— План имеется, надо полагать? — прищурился Серов.

— Как не быть. Есть возможность обучить… скажем, полк, но не чисто истребительный, туда еще бомберы войдут, и штурмовые машины тож… так вот, обучить его на совсем новую технику. Если успеем… но должны успеть. Обязаны. Раскрывать все детали не могу, сам должен понять.

— Штурмовые машины — это какие?

— Бронированные. Скорость крошечная, но вооружение очень мощное, хороший летчик от пары "мессеров" отобьется. Ориентирован этот аппарат, понятно, на поражение наземных целей. В умелых руках грознейшее оружие…

— …и теперь бы еще эти умелые обучить — так, что ль?

— И это тоже, но еще больше нужно налаживать взаимодействие с наземными товарищами. И другие проблемы есть. Бомберы среди них — не последняя. И главная — все надобно к сроку. Опять же — ну, к тебе прямо не относится — наземные службы дрессировать. И еще…

После окончания разговора и возвращения Полины Осипенко (от домиков та пришла в совершеннейшее воодушевление) Рычагов в компании с ней и с Серовым сели в "эмку" и направились в Москву. И тут Полина в некоторой задумчивости выдала:

— Теперь я понимаю, почему Александров так гоняет курсантов. Ему многое известно о вероятном противнике… — многозначительная пауза, — и о сроках. Потому так торопится.

— У него имеется достоверная информация, — отреагировал Рычагов, знавший, что товарищ коринженер числится в системе ГУГБ.

Намек оказался понятным.

Разговор с наркомом внудел, разумеется, состоялся, хотя и чуть позже.

— Расскажите о ваших планах, Сергей Васильевич, — тон голоса у Берия был максимально дружелюбный.

— Планы вот какие, Лаврентий Павлович, — принял игру Рославлев. — до своего отлета в район реки Халхин-Гол мне надо погонять наземные службы двадцать второго полка. Они должны пальцами чувствовать истребитель, с которыми будут работать. Потом на завод Малышева, поговорить насчет танков БТ-7. Надеюсь, удастся их модернизировать. Далее я в ЗабВО, там помогу организовать транспортный поток. И еще одно дело: понадобится инженер-флагман второго ранга профессор Берг и его люди — для налаживания боевой работы радарной станции.

Казалось, Берия только и ждал этих слов.

— Уже, Сергей Васильевич! Профессор Берг уже освобожден из-под стражи и полностью восстановлен в правах.

— Тогда придется к нему заехать. От него к месту должны поехать наладчики и монтажники. И его же люди будут обучать армейских операторов.

— Это понятно, — как-то легко согласился нарком. — А нет ли в ваших планах места для этих замечательных домиков там, вблизи предполагаемой зоны конфликта?

— За такую лестную оценку спасибо, Лаврентий Павлович, — без малейшей запинки ответил посетитель, — но ведь они, эти домики, для своего полноценного функционирования требуют подвода к ним электричества, воды, канализации. Я тут могу кое-что сделать, но фактор времени!

— Согласитесь, однако, что коль скоро вы организуете доставку нужных материалов и вооружений, то вы там будете как бы не особо нужны. И тогда можно подумать о жилище для командного состава.

— Все верно, но примите во внимание: этот конфликт продлится не так уж долго. Не уверен, что огород стоит городить. Между тем есть задача куда объемней. Подготовка воинской части к войне с Финляндией. И тут, напоминаю, понадобится назначить командира этой части. Кто бы он ни был — его необходимо ввести в курс дела. Он будет учиться одновременно со своими подчиненными. Ну, примерно, как комбриг Рычагов.

— Вот кстати, — воодушевился Берия, — как вы оцениваете прогресс товарища комбрига?

Хозяин кабинета спросил так, как будто им двигало исключительно любопытство. Однако Рославлев решил, что этот вопрос ключевой.

Ответ был взвешенным:

— Моя оценка будет не совсем полна. Есть объективные данные, что подразделение стало значительно лучше. И тем не менее данный авиаполк должен доказать качество обучения в реальном бою. То же относится и к его командиру, будь то майор Глазыкин или комбриг Рычагов. Однако должен отметить, что товарищ комбриг вполне грамотно проводил обучение летного состава — сюда же отношу, разумеется, разборы полетов. Другими словами, он обрел навыки управления людьми; это считаю одним из главных свойств хорошего командира. Особо подчеркиваю: полагаю полностью выходящим за пределы моей компетенции вопрос о назначении товарища Рычагова на какую-либо должность в авиагруппе, которой предстоит участвовать в боях, будь то на Халхинг-Голе или Финляндии. Хотя честно сознаюсь: предпочел бы его видеть на Халхин-Голе хотя бы в качестве консультанта.

— А кого вы видите в качестве командующего авиагруппой?

— Мне кажется, что Смушкевич для этого подходит.

— Наше мнение такое же.

Рославлев подумал, что вопрос наркома точно воняет большой политикой и поспешил добавить:

— Мне доложили, что товарищ Смушкевич очень хотел бы ознакомиться как с методами обучения летного состава двадцать второго истребительного авиаполка, так и с тактическими наработками. Я, само собой разумеется, не имел и не имею ничего против. Скажу больше: твердейше убежден, что командующий авиагруппой, кем бы он ни был, просто по должности обязан быть полностью осведомлен о возможностях всех авиаподразделений под своим началом. Товарищ комкор предполагал посетить полк через два дня.

— Понимаю, — благодушно кивнул Берия.

— Должен вас предупредить, Лаврентий Павлович: вы начнете в скором времени получать целый поток жалоб на меня.

Все это было высказано с любезнейшей улыбкой. Нарком не счел за труд вернуть улыбку с процентами.

— Отчего вы так полагаете, Сергей Васильевич?

— Мои ученики будут нарушать летный устав направо и налево. Начать хотя бы с неуставных построений в воздухе. Чего далеко ходить: звенья, летающие парами, а не тройками. Всех, кто попытается внедрить положения устава, буду посылать далеко и надолго. Жалобы посыплются, будьте уверены, и доносы тоже. Буду весьма удивлен, если меня не обвинят в шпионаже в пользу Японии.

Нарком, разумеется, весело рассмеялся.

— И еще, Лаврентий Павлович. По окончании боев на Халхин-Голе понадобится территория по созданию той самой бригады. Условия вы и сами представляете. С моей стороны самым важным полагаю снижение возможности деятельности любых разведок; да и своих посторонних граждан тоже без надобности туда пускать не следует. Но такую территорию надо готовить заранее.

— Вы хотите, чтобы товарищ Серов этим занялся?

— И он тоже, но боюсь, что без помощи военных не обойдемся.

— А почему вас готовая воинская часть не устраивает?

— Устроила бы, только без людей. Хочу сказать: вся инфраструктура, но без тех, кто бы мог обратить внимание на нашу технику, уж не говорю о наших учениях. И еще — но это по согласованию с товарищем Сталиным — хотелось бы, чтобы это была бригада ОСНАЗ.

Лицо наркома изобразило работу мысли.

— Это надо обсуждать.

— Вот я и хотел, чтобы обсудили.

— Думаю, этот вопрос будет решен еще до вашего возвращения.

И Берия встал, показывая, что аудиенция закончена.

Учеба техников не шла ни в какое сравнение по интенсивности с занятиями на тренажере. Но в подходе явно просматривалось сходство. Так, по крайней мере, утверждали те, которые видели то и другое, а потому могли сравнить.

Зануда-коринженер стоял с секундомером и фиксировал длительность каждой операции: сколько идет на заправку, сколько — на замену масла… и так далее вплоть до полной разборки двигателя.

Звучали команды вроде:

— Замена левого элерона вместе с тягами. Старт!

А по выполнении придира с ромбами лично проверял затяжки гаек, зазоры клапанов и прочие места, где была бы возможна халтура. Каждый замеченный дефект приводил к стандартному наказанию: результат не засчитывался, а упражнение полагалось выполнить заново.

Решительно все техники отметили, что при всей гнусной въедливости у товарища коринженера были и положительные стороны: на время выполнения задания он выдавал великолепного качества инструменты, а также очень полезные приспособления вроде перчаток с резиновыми напалечниками и налобных ярчайших фонариков. Правда, по окончании учебы все отбиралось.

— Как прилетим на место — эти штуки получите в полное свое распоряжение, — так Александров объяснил свои действия.

Комкора Смушкевича со своим (уже!) хозяйством знакомил лично Рычагов. Правда, по дипломатическим соображениям комбриг решил не следовать примеру коринженера, и летное задание Смушкевич получил едва ли не простое: "коробочка" над аэродромом, десять фигур высшего пилотажа и посадка. Не стоит удивляться, что опытнейший летчик выполнил задание безукоризненно. Правда, сам Павел Васильевич про себя подумал, что уж Александров наверняка нашел бы повод для придирки, но эту мысль оставил без выхода наружу.

Разумеется, комкор пожелал лично видеть полеты курсантов сначала на тренажере, а потом и в небе. Рычагов постарался произвести наивыгоднейшее впечатление — и ему это удалось. Для начала он решительно предоставил визитеру возможность самому подбирать любую эскадрилью для проверки, тем самым не давая повода заподозрить себя в выдвижении наилучших в экзаменуемые.

— Интересное построение, — бормотал Смушкевич, глядя на экраны, — и ведь разумно, когда противник… а вот и они… хорошо стреляют, мерзавцы…

Не стоит удивляться, что почти сразу же прославленный герой испанского неба немедленно предложил учебный поединок. И опять была возможность выбрать. Комкор ткнул пальцем в первого попавшегося лейтенанта.

Разумеется, летеха продул. Но, к удивлению и тайному неудовольствию Смушкевича, не всухую. Курсант был условно сбит пять раз, Смушкевич — один. Попытка оспорить результат потерпела крах: тренажер имел возможность замедленного воспроизведения.

Вечером два старших командира совещались с глазу на глаз. При этом наливали не воду и не в наперстки.

— Да кто ж он такой?! — горячился Смушкевич.

— Не летчик, — отвечал Рычагов. Это была чистая правда.

— Сам догадываюсь! — кипел горячий еврейский парень. — В курилке говорили: ему за шестьдесят!

— В паспорт не глядел, — дипломатично отреагировал комбриг и тем самым снова выдал правдивую информацию.

— А какие он иностранные языки знает? — вдруг спросил комкор и налил еще.

— Английский точно, читает без словаря; еще слыхал от него испанские словечки…

— Не было его в Испании, уж про такую личность все наши знали бы.

— Ага, будь он летчиком, то знали бы. А если нет?

— Вот я тебя и спрашиваю: пусть не летчик, а кто тогда?

— Добавь: не летчик, но в нашем деле что-то понимает.

— Еще б не понимать. Чтобы зеленый парнишка за считанные пару месяцев так навострился и в учебном бою меня зацепил…

— А про Серова с Осипенко слыхал?

При упоминании Серова комкор подобрался и даже вроде бы протрезвел.

— Выкладывай.

Последовал рассказ, закончившийся так:

— …и при всем том к Толе относился со всем уважением, и к Полине тоже.

Смушкевич проявил догадливость:

— По всему видно: ему понадобилась Толина поддержка, и от Полины тоже. В чем, хотел бы я знать? А еще больше мне интересно: кто же он все-таки такой?

— Слыхал я про него такое определение: инженер-контрабандист.

Такие слова просто необходимо было закусить, что Смушкевич и проделал. Видимо, после этого в мозгах у комкора наступило прояснение, вследствие которого прозвучало почти что трезвое:

— Попробую поставить вопрос перед Локтионовым[19] — надо бы собрать самых умелых и чтоб с опытом Испании. И всех туда, в сводную часть — помогать твоим. Ты убедил, не такие они желторотики, но согласись, что одного истребительного полка может не хватить на всю зону конфликта. Обязательно на И-180. Ты говорил, контрабандист? Так пусть нам добудет — хоть как, хоть через самого черта — нужное количество этих машин. Понравились они мне.

— Идея хорошая, Серов тоже ее высказал. Что до самолетов — думаю, ты прав: если ему прикажут, то он эти самые И-180 раздобудет. И еще кое в чем прав… Знаешь, как мои курсанты прозвали этого интересного коринженера? Старый черт. Сейчас, правда, они зовут его просто Старый.

В ответ на такие слова Смушкевич усмехнулся, довольный собственной проницательностью.

Глава 20

Разговор с Жуковым оказался непростым. В его словах так и сквозило недоверие к штатскому — а в том, что этот товарищ в глубине души так и остался штатским, у опытного командира сомнений не имелось. Но постепенно собеседники молча согласились быть по имени-отчеству и на "ты" — разумеется, только в обстановке с глазу на глаз.

Однако рассуждения и сведения, изложенные весьма немолодым инженером, были для сорокатрехлетнего комдива большой неожиданностью.

— Ты думаешь, Георгий Константинович, что твоя задача — победить в этой войне. Ошибаешься: твоя задача другая, — последовала непонятная усмешка. — требуется, чтобы ты победил с разгромом. Так, чтобы в будущем при мысли о войне с Советским Союзом японцы до сортира не успевали добегать. А моя задача — тебе в этом помочь. Не военными советами, тут ты меня с легкостью за пояс заткнешь. Снабжением.

Увидав особенный огонек в глазах собеседника, Рославлев понял, что нашел нужную ниточку:

— Имею в виду: можно дать новейшую технику; проблема в том, кто ей будет управлять. Вот с авиацией вроде как решил, летный состав двадцать второго истребительного полка обучил. С танками хуже.

— Чем хуже?

— Тем, что основным танком будет БТ-7, а это не ах. Броня противопульная, гусеницы узкие, на резких поворотах они слетают, движки работают на бензине. Ну разве что снаряды получше могу предоставить. Кстати, они и к противотанковым сорокапяткам пойдут.

— Что не так со старыми?

— То, что легкие танки "Ха-го" они дырявят, а вот против средних "Чи-ха"" намного хуже. Снаряды броню не пробивают, а сами раскалываются.

— И можно получить что-то получше?

— Подкалиберные, с высокотвердым сердечником. Возьмут японский средний танк хоть в лоб. О бортах и корме и вовсе не говорю.

— Добро, что еще?

— Вот сам суди: в моих силах предоставить тебе наливняки с авиабензином, емкостью шестнадцать тонн. Это шестьдесят четыре самолетовылета — истребителей, понятно, для бомберов поменьше. Или это заправка двадцати БТ-7.

Жуков умел думать быстро:

— Сколько таких можешь обеспечить?

— В том-то и дело, Георгий Константинович: обеспечить можно очень много, но их надо довести до места. И это тоже пустяк, а вот что не пустяк: там… сам знаешь, где… должны быть готовые емкости для бензина. Громадные. Считай сам: у тебя, круглым счетом пятьсот танков, на каждого по одной заправке — уже четыреста тонн, а ведь заправка потребуется не одна. Да еще на авиацию оставь. И на автомобили — ну, тем бензин попроще… Короче, хранилища нужны на пять тысяч тонн горючего. Лучше бы на все десять. Что не истратим — обратно вывезем. К ним нужна охрана, само собой. С кем-кем, а с диверсантами у японцев все в порядке. Кстати, автороты должны быть усиленного состава — по людям. Предвижу ситуацию, когда машин будет много, а шоферов — наоборот. По снарядам…

Отдать справедливость: Жуков и слушал, и записывал, хотя неоднократно ронял реплики вроде: "Ну, это на штаб оставим…"

В заключение прозвучало:

— Вот это, Георгий Константинович, не записывай. То, что ты японцам накидаешь по морде — и вопроса нет, неясно лишь, скольких зубов они не досчитаются. Будешь расти и в звании, и в должности, но… имей в виду, предстоит еще одна война. И тебе предстоит учиться. На ней будет присутствовать новая техника, до последней степени новая. И самолеты будут не чета нынешним, и артиллерия, и танки, даже пехота — и то получит новое вооружение.

Жуков остро глянул из-под бровей:

— Сергей Васильевич, насчет войны информация надежная?

— Самая что ни на есть, к сожалению. Кроме одного момента, — последовала пауза. — Я буду всеми силами проталкивать твою кандидатуру как комкора. Но, сам понимаешь, и надо мной есть начальство. У него могут быть свои резоны. А теперь слушай приказ.

Последние слова были полной неожиданностью. До этого коринженер никак не демонстрировал свое старшинство в звании.

— О том, что я сейчас сказал — никому пока ни слова. Товарищ Сталин, понятно, знает, но он не из болтливых.

В район Халхин-Гола Рославлев долетел на ПС-84. Степень удобств в этом потомке американского авиапрома он прекрасно представлял заранее, а потому не жаловался, лишь укутался потеплее и старался спать побольше.

К некоторому удивлению коринженера, случился и прекрасный момент. Им оказалась весенняя степь: цветущая и благоухающая. Разумеется, из книг Рославлев знал об этой особенности, но представить вид и, тем более, запах не мог.

В районе предстоящих боестолкновений товарищу коринженеру предстояло немало дел. Перво-наперво он отправился глядеть на бензохранилища — все три. Вид их не казался необычным: стандартные цилиндрические баки, емкостью по три тысячи тонн каждый. Дальше началось странное.

Коринженер подошел к одному из них, остановился, в задумчивости глянул… и пошел к следующему. Ему все стало ясно: при попытке частичного матрицирования содержимого получился воздух.

Через час у бензохранилища собрался десяток бойцов из автороты; одиннадцатый был сержантом ГБ. Вся группа разместилась в кузове не вполне знакомого грузовика (вроде бы ЗИС-5, но не он), и под руководством коринженера поехала совсем недалеко — не более полукилометра — в овражек. Там начались более интересные события.

В овражке стояло десять тяжеленных автоцистерн — громадных. На шестиколесной платформе. Каждая вмещала двадцать кубов топлива — так, по крайней мере, заявил тот самый коринженер. Грузовики были совершенно незнакомыми.

Все шоферы были предупреждены: вопросы задавать лишь по управлению.

— Что ж, попробуем, товарищи, — заявил инженер с ромбами. — Начнем с вас. Садитесь за руль.

Вызванный не без трепета уселся на чрезвычайно мягкое сиденье. Коринженер устроился рядом.

— Вот схема переключения передач, на рычаге… видите? Переключение перегазовки не требует, все передачи с синхронизаторами. На газ не давить сильно, слегка лишь. А теперь заводите и вперед!

К удивлению бойца автороты (тот считал себя опытным, поскольку отслужил аж целых полтора года), незнакомая машина не только завелась с полоборота, но и двинулась без заметного напряжения движка.

— Так… теперь на вторую… чуть побольше газу… очень недурно. Скорость не более тридцати! Дорога тут сами видите, какая.

Через десять минут обучения новоиспеченный водитель мазовской цистерны стал чувствовать себя чуть более уверенно.

— Хватит! — резко скомандовал коринженер. — поставьте машину вон туда… нет, еще дальше… хорош! Глушите двигатель и ждите.

Через примерно час сорок все шоферы были сочтены годными для движения. А еще через полчаса вся десятка цистерн собралась вокруг одного из хранилищ. Последний подъехал тот грузовик, в котором перевозили людей.

— А теперь будем заливать! Вы: закрепите вот эту веревку вокруг конца шланга… с другим концом лезете наверх… открывайте люк… вы лезьте туда же, помогите товарищу втянуть шланг, да не забудьте закрепить его той же веревкой, чтоб не скользил… Готов? Другой конец закрепляйте на штуцер. А теперь вы же в кабину, заведите движок, поставьте на нейтраль. Вот здесь включение насоса. Давайте! Как пойдет горючее, крикните сверху.

— Па-а-ашло!!!

— А вы, товарищи, точно так же помогайте подтянуть шланг от этой цистерны.

Двое спустились с крыши хранилища. Один из них был в звании сержанта, и потому осторожно заметил:

— Товарищ коринженер, четыре шланга разом втиснем в горловину, а больше может и не войти.

— Верно замечено, сержант. Но тут ни вы, ни я ничего поделать не можем. Будем заливать по очереди.

Через два часа все цистерны были опустошены.

— Последнее дело, товарищи, — возгласил коринженер. — Вот вам тряпки. Протрите везде, где только могли пролить горючее, патрубки в первую очередь. Шланги отсоединить и смотать. Грязные тряпки кинуть вот сюда, о них позаботятся. Сержант Иванов!

— Я!

— По окончании работ отвезти группу бойцов на обед. Через час жду вас в том овражке, откуда вы выехали. Продолжим работу.

Бойцы автороты двинулись в сторону столовой. Коринженер почему-то остался. Дождавшись, пока занятые на заправке скроются из вида, он прошелся вдоль линии пустых автоцистерн, в результате чего все они исчезли. Дальше товарищ Александров снова направил шаги в сторону того же овражка. Через считанные полчаса любой, кто вдруг заинтересовался бы тем, что творится в этом овражке, мог завидеть стоявшие там десять автоцистерн. А если бы любопытство этого товарища достигло совсем уж запредельной стадии, то он мог бы заметить легкое проседание рессор и сделать вывод, что эти цистерны полны.

На следующий день Рославлев действовал чуть иначе. Прикинув производительность, он сматрицировал в овражке сразу двадцать автоцистерн. В день выходило прибавление содержимого хранилища примерно на триста двадцать тонн бензина.

Наполнение хранилищ бензином оказалось поставленным на поток. Следующей задачей были снаряды к сорокопяткам — те самые, которые пробивали бы броню легких и средних танков.

Комбриг Яковлев был сух и деловит.

— Чем те снаряды, которые вы предлагаете, лучше прежних?

Рославлев невольно придерживался того же тона.

— Имея высокотвердый сердечник, новые снаряды пробивают броню легких танков на любой дистанции в любой проекции. А это и есть главное. Прежние отличаются худшей бронепробиваемостью. И еще момент: потенциальные цели имеют наполовину клепаный корпус. При попадании снаряда заклепки будут работать как осколки по всему, что есть внутри. Средних танков у противника мало, но на дистанции до восьмисот метров их лобовая броня будет уязвима.

— Тогда скорее новые снаряды будут нужны противотанковой артиллерии.

— И ей тоже. Вам больше понадобятся осколочно-фугасные, но бронебойные в боекомплекте приказываю заменить..

— А старые снаряды куда?

— Их оставить как НЗ для противотанкистов. На полукилометровой дистанции они будут действенны против легких танков в любой проекции, даже в лобовой. Но это не все. Ваш главный враг — пехота. Японцы будут забрасывать бронетехнику бутылками с бензином. Против этого лучше всего работает пехота на броне, но ее использовать без крайней надобности нельзя. И дело не в том, что устав запрещает. Нужны приваренные поручни и карабины для того, чтобы цеплять бойцов. А главное: нужны обученные бойцы, умеющие на ходу вскакивать на броню и спрыгивать с нее. У меня нет времени такое организовать. Но тут можно попробовать вот какую тактику…

Яковлев выслушал внимательно и начал критиковать:

— Для таких перестроений понадобится хорошая связь. А ее нет.

— Берусь достать танковые рации. Правда, они будут простенькими, но хорошую связь дадут; правда, дистанция у них будет так себе. Но тут нужны ремонтные службы, которые установят их хотя бы на командирские машины. И опять главная наша проблема: нехватка времени.

— Будем пробовать.

Смушкевич пошел на контакт охотно: видимо, сказались посиделки с Рычаговым.

— Яков Владимирович, есть ли уже сведения о том, какие подразделения будут присланы? Двадцать второй истребительный я не считаю.

— Семидесятый истребительный, те наполовину на И-153, остальные на И-16.

— Тут такое дело, Яков Владимирович: на сто восьмидесятых нет подвесок под эрэсы. А на И-16, равно на И-153 такие есть. Но "чайки[20] как истребители японцам не соперники, так что сначала двадцать второй должен от них небо расчистить. И-153 пусть работают как штурмовики. А еще эрэсы хороши против плотного строя самолетов противника. Ну, тут ненадолго: как наладят те рассыпной строй, так эрэсы только что против наземных целей сильны будут. И еще одну штуку, Яков Григорьевич, я припас для двадцать второго полка.

Коринженер разжал ладонь. На ней оказался непонятный приборчик.

— Закрепить на стекле фонаря перед пилотом. Вот так он включается, так выключается. Он записывает изображение — все, что перед ним. С такими куда легче проводить разбор полетов.

Смушкевич задумался, потом нерешительно протянул:

— Этот… ну, эта штуковина, она, так думаю, очень секретная?

— И еще как! Уж будьте уверены.

— Может, ее тогда не надо в самолеты? Сам должен знать: как собьют нашего за линией фронта, так приборчик к японцам попадет.

Коринженер подумал и понимающе тряхнул головой:

— Тут, Яков Владимирович, мне возразить нечего. Снимаю предложение. Но имею еще сведения, которые тебе надо знать. Очень скоро улечу отсюда. Если кратко: буду готовить еще подразделение.

— Под будущую войну с Германией, что ль? Иль с Польшей?

Ответом был недоброжелательный взгляд и выраженно официальный тон:

— Ваши догадки, товарищ комбриг, оставьте при себе. И не распространяйтесь про сведения, которые вы только что узнали. Все понятно? Ну и отлично. К вашему сведению: разведки европейских стран чувствуют себя в Японии, как у себя на заднем дворе. Вопросы? Нет?

— Есть просьба. Нельзя ли ускорить прибытие сюда запаса эрэсов?

Инженер-контрабандист задумался, потом спросил:

— А что, сейчас их совсем нет?

— Есть, но уж очень мало, всего-то с десяток ящиков осколочно-фугасных.

— Могу посодействовать, но с условиями.

— Какими?

— В ящике восемь снарядов, так?

— Верно.

— Будем считать, что в ящике снаряды из одной заводской партии… Тогда вот что: из каждого ящика взять по одному эрэсу, промаркировать — скажем, номерами — и проверить, снарядив их на "чайки" и запустив по порядку в землю. Мне надо быть уверенным, что нормально работают механизм запуска, баллиститный порох и взрыватель…

Смушкевич не знал термина "баллиститный порох", но о смысле догадался.

— …и если испытания покажут полную пригодность, то достану еще эрэсы.

— Сегодня же проверим! — загорелся Смушкевич.

Дефектных снарядов проверка не обнаружила. Вечером того же дня на склад поступили "контрабандные" ящики с реактивными снарядами. Почему-то на таре оказалась странная маркировка: сделанные незнакомой черной краской полностью непонятные надписи вроде МФ681, ФХ-1, МТ68, ФХ3К и тому подобные. Разгорелся нездоровый интерес. Дело дошло до Смушкевича. Тот примчался с вопросами:

— Товарищ коринженер, что за эрэсы в ящиках?

— Все одинаковые, осколочно-фугасные. Только партии разные. А в чем дело?

— Химических нет среди них?

— Такие я достать не могу, даже если бы захотел, — холодно отвечал "контрабандист".

— Тогда что значит "ФХ-1", к примеру?

— Повторяю, химия тут ни при чем. Внутризаводские обозначения, я в них не вникаю. Работают эрэсы — и ладно. Вот если вдруг обнаружатся дефектные снаряды, тогда дайте мне знать.

Разумеется, эти надписи нанес лично Рославлев — только лишь для того, чтобы отвести подозрения в полной одинаковости ящиков.

Понимая, что времени остается намного меньше, чем желалось бы, Рославлев положил себе сделать еще что-то полезное в части тактики — и вызвал к себе Рычагова.

— Павел Василич, есть кое-какие данные от моей личной разведки, — эти слова сопровождались иронической улыбкой, — японцы планируют совершить пробный налет на нашу территорию силами до двадцати истребителей Ки-27. Цель: ваш аэродром. Ориентировочная дата: двадцать второго мая. Приказывать, сам понимаешь, не могу, только советовать. Первый совет: построение этажеркой. Рекомендую по радио называть его строй "же".

Комбриг удержался от смеха, но с трудом.

— Почему "же"? — спросил он, когда ему удалось справиться с мимикой.

— ЭТАЖЕРКА, чего тут думать. Но нельзя называть построение первыми буквами русского алфавита. Японцы наверняка будут слушать наши переговоры.

Забегая вперед, следует отметить, что Рычагов последовал этому совету, но с небольшой поправкой. С этого момента оно получило название "жо".

— Еще деталь. На верхний этаж ставь тех, кто лучше всех стреляет, а не самых лучших пилотажников.

— Кажется, понимаю. На пологом пикировании у них будет мало времени на прицеливание. Очень разные скорости…

— Вот именно. Японцы твердо убеждены в собственном громадном превосходстве на вертикалях. Вот пусть до поры так и думают. Теперь по радио. Полагаю, ты уже продумал позывные?

— Для первой эскадрильи: "леопард-раз", "леопард-два"…

— Хорошо, но длинно. В бою время еще дороже, чем на земле, так что "волк-раз", к примеру, получше пойдет. Что там еще… Да, вот сведения. Ки-27 лучше выходит из пике, чем наши. Будут пробовать ловить на этом. Пусть ребята не увлекаются висением на хвосте.

— Ты же сам говорил, что у Ки-27 конструкция послабее. У них крылья могут отвалиться на выходе.

— Говорил, и сейчас говорю, но для нас важнее сберечь своих, чем прихлопнуть чужих. Опытные летчики могут снова понадобиться, и очень скоро. Вот что добавь помимо всего прочего. Тренажер этого не знал, а я знаю. У японцев есть такой тактический прием: имитировать беспорядочное падение. Будто летчик убит. Пусть наши не стесняются в добивании. Если боекомплект позволит, конечно. И… это… передай от меня нашим: ни пуха им!

— К черту, Старый!

Про себя Рычагов подумал, что посылать Старого черта к черту же — как-то неправильно, но потом решил, что по указанному адресу отправлен все же инструктор по прозвищу Старый. Уж такое сам бог велел.

Все, что предполагалось сделать в Монголии — было сделано. Можно лететь в Москву с чистой совестью — но в том-то и дело, что как раз совесть не ощущалась Рославлевым вполне чистой. Но время, время, время! Его оставалось до ужаса мало.

Вот почему транспортный самолет унес коринженера с будущего театра военных действий еще до двадцать второго мая. Уже потом он узнал, что те, которых он полагал своими учениками, выиграли свой первый бой всухую. Для противника в новинку оказалось все: и технические характеристики самолетов двадцать второго истребительного авиаполка (японцы еще долго пребывали в заблуждении, что это очередная модификация И-16), и совершенно необычная тактика, и наличие раций на всех самолетах до единого, и отменные летные навыки русских.

Сыграла небольшую роль и первая фраза доклада:

— Товарищ комдив, "жо" оказалось очень эффективным вариантом…

В результате все слушатели, включая бойцов аэродромных служб, валялись от хохота на весенней траве. Разумеется, тут же родился лозунг: "К японцам приходит полная "жо" и другие, весьма похожие по содержанию.

Рычагов знал, что для начинающего летчика-истребителя очень важно выиграть первый бой. То же самое ему говорил коринженер. Но комбриг так никогда и не догадался, как до этой мысли дошел человек, который если и был летчиком, то давным-давно.

Разумеется, Рославлев до нее не сам додумался — эту идею он почерпнул в воспоминаниях Героя Советского Союза Марка Галлая.

Очередное совещание у Сталина отличалось составом. На нем присутствовали помимо хозяина кабинета нарком Берия, начальник экономического отдела ГУГБ Серов. Еще одним участником был подполковник, которого Рославлев узнал по портретам, но не сразу: Иван Данилович Черняховский. Этот явно не понимал, зачем его пригласили, но старался держать себя в руках.

Сталин начал с представления:

— Товарищ Черняховский, это коринженер Сергей Васильевич Александров, который дал высокую оценку вашей работе в качестве старшего командира. Именно благодаря ей вы здесь и находитесь, поскольку мы намерены поручить вам важное задание.

Вождь сделал паузу. Подполковник неправильно ее понял, вскочил и вытянулся:

— Готов исполнить любое поручение партии и правительства!

— Сидите, мы не на плацу. Это хорошо, что вы чувствуете себя готовым, — почему-то никто из присутствующих не посчитал сказанное похвалой, — потому что работа предстоит большая. Товарищ Александров, введите подполковника в курс дела.

Коринженер говорил, не вставая:

— Товарищ Черняховский, вам предстоит принять командование полком особого назначения, который будет сформирован из тех подразделений, которые подберете вы сами. Вот штатное расписание.

Перед Черняховским легли листы бумаги с прекрасно напечатанным текстом. Подполковник понял скрытый смысл сказанного: ему дадут полную свободу в подборе кадров, но и ответственность будет только на нем. Между тем коринженер продолжал:

— Эта часть будет числиться полком, но получит особые средства усиления, так что по возможностям полк будет равен мотострелковой бригаде. Это означает, что вся пехота будет передвигаться на бронетехнике, то есть гусеничных бронетранспортерах. В состав полка войдут мощный артиллерийский самоходный дивизион, танковый батальон, инженерный батальон, разведрота, рота связи, авторота — короче, все, что вы найдете в этих листах. Также на период военных действий в вашем оперативном подчинении будет дивизион авиаподдержки, включающий в себя истребители и штурмовую авиацию. Вся техника новейшая, по этой причине всему личному составу — вам в том числе — предстоит учеба. К сожалению, время у нас предельно ограничено. К декабрю этого года полк обязан достичь полной боеготовности. Примите во внимание: до поры техника будет полностью засекречена. Повторяю: ВСЯ техника, вплоть до грузовиков и стрелкового оружия, — при этих словах Берия кивнул. — Подробности вы узнаете по прибытии на место. Поскольку учеба предстоит крайне интенсивная, то и продовольственные нормы будут усиленными.

— Спасибо, товарищ коринженер. Товарищ Серов, вам слово, — перевел взгляд Сталин.

Начальник экономического управления показывал на карте и пояснял словами, а Черняховский слушал весьма внимательно. Он уже давно усвоил, что незначительной информации не бывает. И точно: предполагаемое место постоянной дислокации бригады ОСНАЗ было намечено в самой что ни на есть глуши: в Кировской области. Малонаселенность местности не удивила: техника секретная. А вот географическая широта заставила сделать выводы: не на юге и не на востоке предстоит воевать. А с кем тогда? С Германией?

Подполковник был в курсе последних политических новостей. Он прекрасно знал, что Германия стремительно восстанавливает экономический и военный потенциал. Для такого вывода хватило хорошо известных фактов: вторжение в Рейнскую область, присоединение Австрии, Мюнхенское соглашение, отдавшее в руки Гитлеру мощную чехословацкую военную промышленность и металлургию. Все это можно было узнать, следя за публикациями в "Правде" — а главную партийную газету подполковник обязан был читать по должности.

Германия — это серьезно. А уж если к ней присоединится Польша… К несчастью, никакие иные варианты просто в голову не приходили.

И тут снова взял слово Сталин.

— Вы, товарищ Черняховский, будете взаимодействовать с людьми из наркомата внутренних дел. Они будут обеспечивать безопасность бригады от чужих глаз и ушей. С целью маскировки пока что ваше подразделение будет числиться учебным. В конце сентября к вам в часть прибудет тот, кто будет вашим командиром. До этого момента ни с кем, кроме здесь присутствующих, вы не должны обсуждать какие-либо вопросы, касающиеся вашей новой части.

На этот раз подполковник мысленно попытался прикинуть, какую именно новейшую (уж если она нуждается в подобной усиленной охране) технику его люди получат. Ничего умного придумать не удалось, особенно с учетом того, что именно было задействовано в уже идущих боях на Халхин-Голе. Судя по газетным фотографиям, советские танки и самолеты были даже не особенно новыми, уж точно не новейшими. Что-то весьма похожее уже воевало в Испании. Правда, существовала возможность, что в газетах напечатано не все.

И еще не давал покоя вопрос: а что против германской (или германо-польской) военной машины может сделать один полк? Ну хорошо, пусть даже усиленная бригада. Да хоть какое у нее вооружение — что его люди смогут? Но ответ все же нашелся. Видимо, именно эта военная часть будет испытывать ту самую технику, а заодно оттачивать методы обучения. А уж потом…

Его мысли прервал голос вождя:

— Если вопросов нет, товарищ Черняховский, приступайте к выполнению задания. Ваше назначение и прочие бумаги получите в наркомате. Соответствующие указания им передали.

Тут Сталин чуть помедлил. Краем сознания Черняховский подумал, что вождь подбирает самые нужные слова, но удивиться этому не успел.

— Очень рассчитываем на ваш успех, товарищ Черняховский.

В самый последний момент подполковник чуть изменил слова, что уже попросились на язык:

— Мы вас не подведем.

Не было сказано "я" — и вождю это понравилось.

— Вы свободны, товарищ Черняховский.

Разумеется, в тот момент подполковник не знал, что аналогичные приказы получат гражданский (пока еще) летчик Александр Голованов, прославленный пилот Валерий Чкалов, комбриг Рычагов и майор Полина Осипенко.

Глава 21

В представлении Рославлева Сталин просто обязан был следить за ходом боев у реки Халхин-Гол. Вождь это и делал. Но также он сравнивал ложащиеся к нему на стол сводки с ранее представленными материалами по этому конфликту. Расхождения были хорошо заметны.

Господство в воздухе было завоевано советскими авиаторами намного раньше, чем это случилось в прежней истории, и, что еще важнее, перемалывание авиасил Японии началось еще до запланированного прибытия "испанцев". Те, разумеется, должны были оказаться более чем полезными. И все же эти из двадцать второго…

Сталин терпеливо сравнивал: так, на двадцать четвертое июня в тот раз японцы потеряли лишь одну машину, а сейчас аж целых шестнадцать. Наши потери… в первом бою их вообще не было, потом… два сбитых, летчики спаслись на парашютах… Вот появились и убитые с нашей стороны, но разница чуть ли не в десятки…

Разумеется, были доклады и об усовершенствованных снарядах для противотанковых пушек, равно для пушек на БТ-7. И тут потери снизились, хотя и не так разительно, как у летчиков. Да, стоит подумать, и не только ему, Сталину. Есть материал для размышлений руководству наркомата вооружения. Пусть подумают об исправлении бронепробиваемости или путем внедрения подкалиберных снарядов, или путем увеличения начальной скорости снаряда (в материалах Странника такая возможность упоминалась).

У Рославлева были свои дела. Он вызвал Полознева.

— Николай Федорович, слушай приказ, — это слово товарищ Александров употреблял весьма редко. Капитан ГБ сделался еще внимательнее, хотя такое могло показаться невозможным. — Мне нужен букетик незабудок. Вот примерный размер.

Последовал жест пальцами.

— Держи деньги на это. Оформлять через нашу структуру уже некогда.

— Срок? — хладнокровно осведомился Полознев.

— До моего отлета в ту самую часть. Считай, три дня.

— Достанем.

Николай Федорович и в самом деле не полагал задачу очень уж трудной. В конце мая незабудки должны цвести. Напрягала причина подобного приказа. Капитан уже достаточно хорошо знал подопечного, чтобы быть уверенным: цветики пойдут не женщине в подарок. Не существовало ни единой здравой мысли о том, кому букетик может быть предназначен. Цель подарка также оставалась туманной.

— Это не все, Николай Федорович. Ты о деле с табаком знаешь?

Судя по лицу, капитан о нем не имел понятия. Ответ это подтвердил.

— Суть вот в чем. Мне надо попасть на склад, где имеются табачные изделия. Самые разные, чем больше видов и сортов, тем лучше. Папиросы, сигареты, сигары, трубочный табак, нюхательный табак, махорка. И еще понадобится человек, который мне бы все это показал и рассказал: какой табак дорогой, какой дешевый, для чего, для кого… Срок тот же самый.

— Ну, это сделаем.

Распорядительность и нужные связи не подвели. Старшина Джалилов добросовестно купил незабудки и вручил сдачу. Инженер сунул букетик в портфель, только мельком взглянув на него. А через час капитан Полознев познакомил товарища коринженера с завскладом.

Яков Менделевич Розенбаум не испытал радости от таких визитеров. На его круглой физиономии отчетливо просматривалась боязнь, а на лысине — капли пота. Но нервы завсклада были чуть успокоены словами товарища с ромбами в петлицах:

— Яков Менделевич, примите во внимание вот что. Я совершенно ничего не понимаю ни в табаке, ни в табачных изделиях: не курю и никогда не курил. Все, что от вас требуется: показать мне стандартные упаковки и, если попрошу, дать пояснения по ним.

Работа, если ее так можно назвать, пошла быстро:

— …сигареты "Прима", эти не из дорогих, также берут иногда в качестве табачного довольствия…

— …вот "Золотое руно", довольно дорогой, спрос невелик, хотя табак ароматный…

— …папиросы "Герцеговина флор", дорогие…

— …это "Казбек", тоже дорогие папиросы, они входят в табачное довольствие старшего комсостава…

— …махорка, ее покупают не очень много, но идет бойцам вместо табака…

Показ завершился сравнительно быстро; не прошло и часа, как загадочный человек с ромбами, добросовестно делавший на ходу пометки в записной книжке, удовлетворенно кивнул и вполне вежливо сказал:

— Большое спасибо, товарищ Розенбаум, вы рассказали и показали все, что мне было нужно.

Завскладом решил пойти на большой риск:

— Чаю не желаете, товарищи?

— К сожалению, времени нет совершенно.

Больше никаких слов не понадобилось, а о том, что данный визит не подлежит обсуждению с кем бы то ни было, завскладом уже был предупрежден.

Умные мысли могут прийти в несколько голов одновременно.

Рославлев только-только подумал, что надо бы напроситься на прием к Сталину, когда вызов уже прозвучал.

На этот раз в кабинете присутствовали только Сталин и Берия.

Не особо внимательный человек мог бы посчитать начало беседы комплиментарным:

— Мы внимательно следим за ходом боев на Халхин-Голе. Пока что события развертываются в соответствии с известным планом.

Рославлев подумал в тот момент, что как раз расхождение результатов реальных боев с теми, которые получились в другом варианте истории, не нулевое. Но об этом вполне можно было и не говорить.

— Теперь, — продолжил Сталин, — касательно вашего плана подготовки к войне с Финляндией. Сокращенный его вариант вы уже предоставили. Но хотелось бы ознакомиться с этим планом во всех подробностях.

К этому повороту темы готовность имелась.

— Вот, товарищи, что планируется сделать…

Появились распечатки.

— …я сам должен обязательно проверить степень готовности оборудования аэродрома. Только после этого…

— …и эта обязанность будет возложена на товарища Черняховского…

— …тот, кто будет командиром над Черняховским — сразу скажу, товарищи, на эту роль я предпочел бы Жукова — должен быть полностью ознакомлен с возможностями…

Сталин, по обыкновению, слушал, не перебивая. Но по завершении доклада, как и ожидалось, появились вопросы:

— Дайте ваши обоснования по подбору кадров. В частности, хотелось бы знать, почему вы предложили привлечь товарищей Чкалова и Осипенко.

Ответ на этот вопрос тоже был заготовлен заранее:

— Во избежание недопонимания, товарищи: я категорически против участия товарища Чкалова в предстоящих боях. Его работа — инструкторская. Даже больше скажу: преподавательская. А руководить истребительной частью в реальных боях, по моему мнению, надо товарищу Рычагову. Тем более, опыт у него уже накопился, как вы знаете. Что до Осипенко, то резоны были следующими…

И снова никто не прервал коринженера.

Но завершился доклад несколько неожиданным образом.

— В заключение хочу высказать просьбу вам, Лаврентий Павлович.

Дав слушателям слегка переварить удивление, Странник продолжил:

— Я очень и очень опасаюсь работы неприятельских разведок против этой учебной части. Имею в виду опасность не столько диверсий, сколько утечки информации. Возможность для этого будет. Судите сами, товарищи, — тут на стол легла карта, — вот это аэродром, вот полоса, а вот здесь населенный пункт. Может быть, они не увидят авиатехнику, но они обязательно услышат характерный звук работы двигателей — а он весьма необычный. Пойдут разговоры, это неизбежно. Так вот, предлагаю меры следующего характера. Первое, что пришло в голову: специальное подразделение, приданное учебному полку, которое будет заниматься отслеживанием эфира. Наши противники могут прислать людей. Но в такой глухомани единственным способом оперативной связи может быть радио. Если шпион захочет передать что-либо, то иных способов у него не будет. Подразделение контроля за эфиром должно располагаться рядом с полком, чтобы быстро отреагировать на работу чужого передатчика. Имею в виду не только отслеживание содержания, но и пеленгацию. Чисто контрразведывательная работа. Второе: взвод войск НКВД, специально заточенный на то, чтобы брать чрезмерно любопытных. В его составе обязательно должны быть кинологи с собаками. Вот примерное штатное расписание; если мной допущены ошибки, исправляйте их без колебаний. Вам виднее, поскольку ваши люди понимают в этом деле побольше моего.

Берия одобрительно кивнул.

— Второе, что впрямую относится к вашему наркомату, товарищ Берия — близость (относительная, конечно) исправительно-трудовых лагерей. По моим данным, ближайшие находятся здесь и здесь.

Тут нарком нахмурился, но потом, видимо, вспомнил, что Странник мог найти эти данные в будущем.

— Сами по себе они не представляют угрозы, но вот если случится удачный побег… Насколько мне известно, у враждебных разведок есть контакты среди уголовников. От этого контингента может уйти нежелательная информация. Средство противодействия то же: взвод быстрого реагирования. И, конечно, оперативная информация о побеге.

После очень краткого молчания Берия ответил:

— Ваши соображения выглядят резонными, но имею встречное требование. Бойцы НКВД, входящие в этот взвод быстрого реагирования, — термин явно понравился наркому, — должны уметь управлять теми транспортными средствами, которые будут в их распоряжении. То есть на вас ляжет задача соответствующего обучения.

Ответом была улыбка и слова:

— Товарищ нарком, обучать их водить авиатехнику не возьмусь. Дело слишком долгое. А вот автомобили высокой проходимости — это да. Средства связи. Также специальное стрелковое оружие.

— Что вы под этим имеете в виду?

— Новейшие снайперские винтовки, автоматы, пулеметы винтовочного калибра и крупнокалиберные. Не говорю, что это все пригодится, но МОЖЕТ. Пускай изучат; знания лишними не бывают.

Берия выразил живейшее согласие. Сталин также слегка кивнул, но тут же продолжил расспрос:

— Из тех материалов, что вы нам передали ранее, следует, что первого сентября этого года начнется мировая война. Чем вы можете помочь Красной Армии?

— Почти ничем, товарищ Сталин, если не считать улучшения средств связи. Кстати, по моим расчетам, Фрязинский завод должен был освоить производство нового поколения радиоламп и раций класса "Север". Но дело не в этом. Я опасался и опасаюсь насторожить наших противников, к которым отношу прежде всего Германию и Великобританию. Они не должны полагать Советский Союз слишком сильным противником. Иначе окажется возможной ситуация, при которой практически вся Европа объединится против нас. В материалах, что я передал, такая возможность рассмотрена. Еще одной причиной моего предполагаемого невмешательства является занятость — предстоящая, конечно — учебным процессом.

И тут прозвучал вопрос, который Рославлев посчитал за главный:

— Вы рассчитываете, товарищ Странник, полностью завершить обучение к декабрю этого года?

Это был тот самый случай, когда ложь была абсолютно немыслимой.

— Нет, товарищи. По ТЕМ меркам на полноценное обучение совершенно недостаточно времени. Но у нас с вами нет иного выхода. Целью операции будет не сверхуспешное ведение боевых действий, а создание впечатления, что эти действия были сверхуспешными. А по окончании финской кампании обучение можно и нужно продолжить. Разумеется, в него должны быть вовлечены и другие подразделения.

Берия ушел от темы в совершенно неожиданную сторону.

— У меня есть вопрос по атомным делам. Краткое описание проекта вы, товарищ Александров, уже передали. Но, возможно, имеется более подробный план?

— Так точно, имеется. Мне понадобится день, чтобы его распечатать, — конечно же, это было преувеличением. На то, чтобы отыскать нужный документ, вряд ли было нужно более четверти часа, час ушел бы на редактирование, и еще пятнадцать минут — на распечатывание как таковое. — Если не возражаете, я его перешлю с курьером.

— Конечно, не возражаю, но изложите прямо сейчас в деталях те пункты, которые видятся наиболее важными.

Рославлев знал, что Сталин предпочитал слушать доклады, зачитываемые не по бумаге, и это был тот самый случай, когда основные тезисы уже имелись в памяти.

— В данном случае вижу две основные задачи. Первая из них: создать свою атомную промышленность и, понятно, атомное оружие. Вторая задача: не дать это сделать потенциальным противникам. В качестве таковых проглядываются две державы: США и Германия. Вторую я включил, ибо, если Германия не развяжет войну против Советского Союза, то у нее наряду с имеющимися политическими и военными соображениями появится экономическая возможность сделать это оружие. Для предотвращения этого нам необходимо приобрести всю доступную урановую руду. Хотя сильно это Германию не затормозит: на территории Чехословакии месторождение урана имеется. Также метод противодействия должен включать в себя работу с кадрами. Из Германии усилиями Гитлера побегут евреи с превосходными мозгами. Собственно, они уже это делают. Их надо перехватить. Меры надо принимать и по американским специалистам, но на сегодняшний день выходцы из Европы сильнее. Да, и не забыть про средства доставки. В материалах, которые я уже передал, имеется досье на Вернера фон Брауна. Он уже занимается опытами с ракетами. Может быть, его удастся завербовать… скажем, соблазнив идеей полета в космос. Например, в разговоре надо указать, что по-настоящему серьезное оружие из жидкостных ракет не получить. Слишком долго длится заправка, а ракета в заправленном состоянии не может долго находиться на боевом дежурстве. Это проверено. А вот для космических ракет — дело другое. Фон Браун — не просто великий ученый и инженер, он еще и романтик… а также честолюбец. Правда, в части вербовки я не авторитет. Что до советских ракетчиков, то список я уже передал. Возвращаясь к атомному оружию: могу помочь в доставании материалов. Дайте хоть миллиграмм любого изотопа урана или плутония — и вы получите его столько, сколько нужно. Технической документации не так много, как хотелось бы, но и это подспорье. Координаты месторождений урана и тория уже переданы. И вот еще что. Это я уже говорил, но повторю. Настаиваю на жесточайших, прямо драконовских мерах безопасности при работе с радиоактивными материалами. Товарищ Берия, предупреждаю: эти ученые-физики все, как один, безбашенные, — слово вызвало мимолетные улыбки у Сталина и Берии, — так что пусть охрана отгоняет их от опасных участков хоть под дулом пистолета.

Сталин опять стал прохаживаться по кабинету. Рославлев предполагал, что это не средство психологического давления (было и такое мнение среди мемуаристов), а скорее метод обдумывания. Струйки табачного дыма неравномерно поднимались к потолку.

— Есть мнение, — заговорил, наконец, вождь, — что кандидатуры, названные вами для руководителей авиаподразделений, могут справиться с поставленными задачами. Вопрос вызывает лишь товарищ Чкалов. Какую должность вы для него предполагаете?

В последний момент Рославлев чуть изменил запланированный ответ:

— Я бы назвал эту должность "главный пилот-инструктор". В мое время почти те же обязанности возлагались на человека с должностью "шеф-пилот".

— Однако, как я понимаю, он пока что единственный пилот-инструктор, — с мягкой укоризной отвечал Сталин.

— Да, это так, но со временем, когда летчики накопят опыт полетов на новейших машинах, он и будет главным инструктором, а подчиненных подберем из числа лучших истребителей.

— То есть будущий главный инструктор будет ориентирован только на истребители?

— Да. К сожалению, товарищу Чкалову не разорваться. С бомбардировщиками и штурмовиками будем разбираться отдельно. А у Валерия Павловича, как предполагаю, на них просто не останется времени.

— Есть другие вопросы по кадрам, товарищ Странник. Как вы планируете…

Рославлев принимал Чкалова и Осипенко чуть ли не с подчеркнутой официальностью. Им пришлось прийти в наркомат (пропуска, понятно, были выписаны заранее), с некоторым трудом отыскать нужный кабинет, в котором и ждал их коринженер.

— Товарищи, времени у нас мало. Поэтому перехожу сразу к делу. Здесь должны были быть четыре командира. Но товарищи Голованов и Рычагов, уже отозванные в Москву, просто не успели попасть на данное совещание. Полина Денисовна, начну с вас. Ваша кандидатура на должность командира эскадрильи штурмовиков утверждена. В ее составе: три звена по четыре машины, то есть это не менее двенадцати командиров экипажей, столько же штурманов. Стрелков в счет не беру. Возлагаю на вас, Полина Денисовна, подбор кадров для летного состава. Вот ваши полномочия, — на столешницу хлопнулась тоненькая стопка бумаг. — Обращаю внимание: подчинены вы будете комполка подполковнику Черняховскому и больше никому, какого бы звания тот ни был. Соответствующий приказ — здесь. Возвращаясь к кадрам: ввиду того, что служить придется на новейшей и секретнейшей технике, требования к личному составу особые. В частности, кандидатуры будут проходить дополнительную проверку в НВКД. Первые полгода — только учеба, ничего кроме. Полина Денисовна, крайний срок по подбору подчиненных — первое июля. Сможете быстрее — вам же лучше будет, больше останется времени на учебу. И еще месяц просят для проверки наши органы внутренних дел. Знаю, что хотите сказать: пойди, мол, туда — не знаю, куда, делай то — не знаю что. Нарочно не даю никаких подробностей. Все вопросы — по прибытии на место.

Осипенко с видимым усилием проглотила то, что у нее вертелось на языке, и с самым деловым видом принялась изучать бумаги. А коринженер продолжал:

— Теперь твой черед, Валерий Павлович…

Обращение на "ты" Чкалов посчитал хорошим признаком.

— …твое задание будет особенным. Тебе предстоит поднимать в воздух ТЕ САМЫЕ машины и учить других. Всего там будет две эскадрильи истребителей по четыре пары в каждой. Подбирать людей будет Рычагов. Повторяю: тебе предстоит понять эти самолеты и сделать так, чтобы прочие поняли. Поначалу я приму участие в разборах полетов — имею некоторый опыт, Рычагов знает. Сразу отвечу на вопрос: бомберы тоже из ТЕХ САМЫХ, но у тебя, вероятно, просто не хватит времени на них. Во всяком случае, я на это наперстка не поставлю…

При этих словах Чкалов не смог скрыть улыбки, а Осипенко недоуменно поглядела на мужчин.

— …но если каким-то чудом успеешь, я буду первым, кто станет ходатайствовать о представлении к награде. Заруби в памяти двумя топорами сразу: тебе не просто обучать летчиков, тебе еще и готовить инструкторов на смену себе. Ограничения по срокам те же, что и у Полины Денисовны. Разница: тебе надо будет приехать пораньше прочих. Первичное освоение новых машин ты можешь и в одиночку провернуть. Будет лучше, если новоприбывшие увидят в тебе человека с каким-никаким, но опытом в обращении с ТОЙ САМОЙ техникой.

Великий летчик все же проявил известную строптивость характера и ввернул мнение:

— Сергей Васильевич, больно жестко по времени получается. Четыре месяца переподготовки на совсем другие машины — как бы не маловато.

Добродушное лицо Александрова отвердело, как будто было отлито из бетона.

— Я дал слово товарищу Сталину: достичь к первому декабря максимальной степени подготовки, которая только возможна. Если он сочтет нужным дать дополнительное время — это наше везение. Но на него я не рассчитываю.

Больше ничего не было сказано, за исключением коротких и полностью сухих инструкций, касающихся тонкостей заданий.

Уже на улице Полина Осипенко не удержалась и спросила:

— Валерий Павлович, а что там он упоминал насчет наперстка?

Напряжение от разговора прорвалось у Чкалова неудержимым хохотом. Отсмеявшись, он вслух удивился невежеству летчицы, полагая, что все, кто связан с авиацией, уже в курсе замечательного события с наперстком, и поведал в лицах о пари, которое недавно проиграл.

Легко догадаться, что никаких более серьезных тем разговоры не коснулись.

Глава 22

На удивление, там, где размещалась бывшая военная часть, большинство строений и сооружений оказалось в порядке. Для начала Рославлев оценил пригодность для проживания тех зданий, которые были для этого предназначены — не однозвездочный отель, но жить можно. Потом аэродром: взлетная полоса лишь одна. Ну, не Шереметьево-2! Но тоже сгодится, а особенно длина: примерно три километра. По здешним понятиям гигантская, хотя в свое время АНТ-25 потребовал еще большего. Уж кто-кто, а Чкалов должен был об этом помнить: сам ведь с такой взлетал. Ангары — тоже хороши, намеченное влезет. Конечно, не все десять бомберов Ту-95 и не все вертолеты (Странник запланировал три парных звена ударных Ми-28, столько же Ка-52 и четыре транспортных Ми-26), но с помощью матрикации нужное количество можно получить, а без нее вообще не обойтись.

С электроэнергией дело обстояло куда менее радостно. Ее было неоткуда брать: мощности отдаленной подстанции не хватало на все задуманное. Зато уже была на месте бригада армейских электриков — аж целых четыре штуки — все сержанты, исключая ее командира в звании воентехника 1-го ранга.

Именно последнего вновь прибывший коринженер вызвал к себе в кабинет на следующее утро.

— Вот наряд на работы. Четыре дизель-генератора установлены в пристройке к ангарам. Топливо уже в баках. По мере надобности будем доливать, запас есть. Вот схема силовой разводки; привод, крепеж и розетки выдам. Получите инструкцию к дизель-генераторам, — с этими словами на стол легла то ли тонкая книжица, то ли толстая брошюра. — Возьмите ваших подчиненных, пойдем на склад, там получите провод, а также осветительные приборы.

Воентехник собрал подчиненных и двинулся на склад. Поскольку эта четверка раньше туда не заходила, то, понятно, их ничуть не удивило наличие заграничных катушек с проводом, розеток из необычного белого материала (вроде фарфор, но мягкий). Светильники, правда, были советскими на вид.

Зато пришлось удивиться наличию четырех дизель-генераторов, поскольку те появились словно из ниоткуда. Но поднимать брови было решительно некогда.

— Распишитесь в получении инструмента. Каждый вечер по окончании работы будете сдавать его в каптерку.

Инструмент оказался заграничным: ярко окрашенным. Страну-изготовителя никто угадать не смог, ибо сержанты иностранными языками не владели вообще, а воентехник лишь читал по-немецки, а потому надпись "Made in Chinа" осталась для него таинственной. Удобство работы тоже оценили, но после активной работы с отвертками оказалось, что сталь не из твердых: на жалах появились небольшие замятины.

Электрики проявили себя отменно: все работы были завершены в два дня. Правда, формально они были сданы в конце второго дня, а фактически все сделали за меньшее время, но большое начальство из каких-то соображений сделало вид, что не заметило этого расхождения.

И уже после этого в расположении (точнее сказать, в отдельном здании при аэродроме) нарисовалась группа московских специалистов — пять человек. Все они были возмутительно молоды — моложе двадцати пяти — за исключением одного старца, которому было, извините, все сорок два. К нему обращались с непритворным уважением и только по имени-отчеству. Двое из молодежной четверки были инженерами-слаботочниками по диплому, фактически же обладали некоторым опытом в экспериментальных системах управления огнем, еще один целых три года имел дело с контрольно-измерительными приборами на электростанции, а четвертый проходил практику в институте, как раз занимающимся авиабомбами. Последний и познакомил товарищей с пятым членом бригады, с которым раньше пересекался по работе.

Утро на следующий день после прибытия нельзя было назвать томным.

— Товарищи, меня зовут Сергей Васильевич Александров, — обратился к ним коринженер весьма почтенного возраста, то есть значительно старше Михал Петровича. — Нам все предстоит создать авиабомбу нового типа. Курящие есть? Все курите? Тогда разрешаю это делать лишь за пределами здания. Глядите.

Эффектным жестом большой начальник сорвал полотнище с предмета, покоившегося на козлах. Перед глазами бригады предстало нечто серебристого цвета и обтекаемой формы. Опытный сапер мысленно оценил то, что лежало перед ними, как "двухсотку", но вслух ничего не сказал.

— Похоже на ракету, — с решительностью брякнул самый младший по возрасту в группе инженер Липадкин, которого товарищи звали исключительно Липа.

— Управляемая, поскольку с поворотными рулями, — авторитетно изрек другой специалист по прозвищу Лучик (его фамилия была Светлов). — А вот сопла нет.

— Интересно, это зачем? — полюбопытствовал третий по прозвищу Валет (он еще со студенческих времен носил усы) и ткнул пальцем в нечто, весьма смахивающее на объектив.

Коринженер не стал дожидаться реплик от остальных членов бригады и решительно начал разбирать бомбу, начиная с носового обтекателя.

— Вы правильно угадали, Дмитрий Иванович, перед вами управляемая бомба. Это объектив, через него получаем изображение, на которое изделие и наводится. Но эта бомба содержит взрывчатку, а то, что мы будем конструировать, будет без нее. Цель бомбардировки нашим будущим изделием — и ему подобными — будет доставка некоего предмета в заданное время в заданное место. А потому, Михаил Петрович, вам предстоит полностью удалить взрывчатку из этой бомбы. Точнее, то, что от нее осталось, эту работу уже проделали, так что на вашу долю, полагаю, придется лишь контроль. А мы будем думать, что сделать со всем остальным. Пока работа будет выполняться, вы, товарищи, ознакомьтесь с предлагаемой конструкцией.

Любознательная четверка тут же окружила листы с чертежами и с текстом. Мгновенно завязался обмен репликами:

— …так это, выходит, парашют…

— На какой высоте раскрытие?

— Тут сказано "с возможностью регулировки", однако…

— …и ничего хитрого, приспособить высотомер…

— …а вот, ребята, тут сказано еще "с самоуничтожителем"…

— Лев, ты же не думаешь, что надо менять эти контуры…

— Сергей Васильевич, а нам бы почертить…

— Вон там, на полке, бумага и карандаши.

— …если попробовать переставить местами — то есть отнести в самый хвост…

Когда от безжалостно пользуемых карандашей пошел дым, Рославлев счел нужным вмешаться:

— Товарищи, должен предупредить вот о чем: у нас имеется мощная копировальная техника, так что об этом пусть голова не болит. Все чертежи, которые вы состряпаете и захотите иметь в нескольких экземплярах, относите в комнату сто два, там их скопируют. В сопроводительной записке не забудьте указать, сколько копий нужно. Потом: старайтесь максимально использовать уже известные технические решения хотя бы потому, что их сильные и слабые стороны вы уже знаете, да и изготовление будет попроще. Например, осветительные авиабомбы: они спускаются на парашютах, как вы помните…

Последовали яростные кивки специалиста по бомбам.

— …что до самоуничтожителя, то надо помнить вот что: взрывчатка весьма нежелательна. Изделие планируется сбросить туда, где обязательно будут гражданские лица. Так что термитная шашка возможна, а еще вот что.

На ладони коринженера показалась коробочка размером чуть более пачки папирос.

На лицах молодых людей отразилось недопонимание.

— Это аккумулятор, сорокавосьмивольтовый. Емкость сами видите, тут цифры есть. Мы попробуем уничтожать вот эти схемы подключением аккумулятора вот к этим контактам. Если этого не хватит — просто замкнуть клеммы. Результат вас удивит… разумеется, тех, кто при этом встанет подальше. Те, кто сдуру вздумают подойти, навеки потеряют способность удивляться. Ну, а если и этой батареи окажется мало, тогда тротил. Работаем!

Когда начальник удалился, послышался голос, обратившийся, видимо, к космосу:

— У деда своеобразное чувство юмора. Лично мне было не очень смешно.

— Интересный аккумулятор, вот что скажу. Не свинцовый, точно, — последовала реплика.

Надо отдать молодежи должное: как-то само собой организовалось разделение труда: Лучик набрасывал эскизы, Липа ловко двигал ползунок логарифмической линейки, Лев выдавал идеи, а Валет записывал, и он же дирижировал мыслями товарищей. К обеду наметился серьезный прогресс.

— Перерыв, ребята, — возгласил появившийся в комнате коринженер.

И тут произошло нечто неслыханное. Лев Турубинер — кстати, единственный, кого в группе звали просто по имени, без прозвища — обратился к вошедшему:

— Нам желательно знать, какого рода будет содержимое бомбы.

И тут же, осознавая собственную дерзость, торопливо добавил:

— Не ради любопытства, просто чтобы понимать, какие нагрузки допустимы и всякое такое.

Хитрый приборист угадал правильно: коринженер ответил не выговором за явное нарушение режима секретности, а взвешенными фразами:

— Содержимое бомбы представляет собой посылку, которая не должна разрушиться при ударе о землю, эквивалентному приземлению с парашютом. Сила удара: как при падении с высоты три метра. Вес вы знаете. В середину посылки будет помещен конверт с письмом. Как сами понимаете, это… почтовое отправление также не должно пострадать, — при этих словах на губах старика появилась улыбка, не вызвавшая ни у кого из присутствующих желания улыбнуться в ответ. — Больше ничего сказать не могу.

Через два дня в аэропорту приземлился транспортный самолет, на котором прибыл Чкалов и сопровождение в лице нескольких крайне неразговорчивых сотрудников госбезопасности разного ранга. Боец, встречавший пассажиров, принадлежал к тому же ведомству, из чего Чкалов сделал вывод: все предупреждения о секретности суть истинная правда.

Летчика провели в комнату, где сидел старый знакомый коринженер Александров.

После взаимных теплых приветствий прозвучало:

— Валерий Палыч, ты обед, небось, пропустил? Вот я так и вычислил. Столовая до ужина ничего тебе не предложит, ну да ты не журись, я устрою еду. Но прежде покажу тебе кое-что. Сейчас сам увидишь.

"Кое-что" оказалось в ангаре. Реакция Чкалова на зрелище оказалась предвидимой. Подобные слова в газете "Правда" никогда не публиковали, за исключением вводных: "Ох ты…"

У прославленного летчика были причины для эмоций. Не то, чтобы самолет был гигантским — пожалуй, АНТ-25 имел больший размах крыльев, да и фюзеляж подлиннее — скорее он поражал формой. Хищник — вот что первое приходило на ум.

— Вооружение! — это скорее звучало приказом, чем вопросом, но Чкалову в тот момент было не до соблюдения субординации.

— Три пушки Нудельмана, тридцать меме, еще четыре управляемых ракеты с самонаведением.

— Дай бумаги, Сергей Василич.

Александров проявил неслыханную проницательность и угадал с запрошенным предметом. На свет божий появились технические характеристики.

В процессе чтения Чкалов сначала широко улыбался. Но очень скоро лицо его посмурнело.

Последовал диалог:

— ?

— Не все так хорошо. Ты глянь на посадочную скорость, на максимальную тоже. Прикинь радиус виража. За такое короткое время ребята технику полностью не освоят. И уж точно не пилотаж. Хочу сказать, не набьют навыки так, чтобы хорошо драться.

— Ты прав на все сто, Валерь Палыч. Именно так я и подумал. Но для этих машин тактика будет принципиально иной. Пилотаж даже не особо нужен. Разница в скоростях диктует такие тактические схемы…

Еще одна стопка листов легла на стол. Летчик углубился в дальнейшее чтение. Собеседник тихо встал из-за стола, ушел в соседнюю комнату и очень быстро вернулся с коричневым подносом, на котором красовалась тарелка борща, второе и чашка чая, курящаяся паром. Ломтики лимона лежали на отдельном блюдечке, которое в результате оглушительно пахло лимоном.

— Как старший по званию и по возрасту приказываю немедля сожрать все принесенное. Выполняйте!

Чкалов поднял глаза:

— Ну ты прям зверь, Сергей Василич.

— Неча кобениться, Валерьпалч, давай наворачивай. Спиртного не предлагаю, у нас еще работа этим вечером.

Обед был уничтожен по-военному: быстро и полностью.

— А теперь ознакомься с планами. Вот чему ты будешь сам учиться. А уж потом учить других. И учти, дружище: тренажер не даст абсолютно полного ощущения, как на реальном истребителе. Похоже, да не то же. Так что потом зазубришь все правила безопасности. Итак…

Разговор продлился до позднего вечера, однако на ужине Сергей Васильевич твердо настоял. Про себя Чкалов решил, что в столовой кормят заметно хуже, чем у гостеприимного хозяина, и сделал резонный вывод: ко всем своим талантам этот человек еще и отличный повар. Такая оценка была, понятное дело, неточной, чтобы не сказать сильнее. Блюда матрицировались, а не готовились на кухне.

Но Чкалов не утерпел и выказал любопытство уже после ужина:

— Сергей Васильевич, пусть я не смогу облетывать бомберы и штурмовики, но уж поглядеть-то на них дашь?

Александров задумался, потом зачем-то глянул на часы и, наконец, согласился:

— Будь по-твоему, Валерий Павлович, но только через полчаса. Ты покамест зайди к себе, я подойду, и вместе двинем.

Лицезрение бомбера нанесло сильнейший удар по душевному равновесию знаменитого летчика. АНТ-25 точно не выдерживал никакого сравнения с этой машиной. Главное было даже не в длине фюзеляжа или размахе крыльев, а количество двигателей на том же "Максиме Горьком" было побольше. Просто Чкалов бессознательно прикинул объем и вес полезной нагрузки, оценил стреловидность крыльев и восьмилопастные винты.

В вопросах летчик был краток:

— Скорость?

— Крейсерская семьсот, максимальная — девятьсот.

— Потолок?

— Одиннадцать пятьсот. Это с полной нагрузкой.

Намек был более чем прозрачен. Чкалов не потрудился уточннить потолок при более благоприятных условиях. Вместо этого он вздохнул:

— Да-а-а… Прав ты был, Сергей Василич, куда как непростая техника.

— Куда как непростая. Тут роль штурмана огромна, он даже поважнее пилота будет.

— А хоть одним глазком глянуть на кабину можно?

— Можно, сейчас лесенку пододвину.

То, что было обозвано "лесенкой", оказалось сложной металлической конструкцией на колесиках. От избытка любознательности летчик прямо белкой взлетел в кабину.

Осмотр много времени не занял. Чкалов лишний раз убедился, что Александров полностью прав: никак нельзя при заданных вождем сроках освоить на более-менее сносном уровне сразу две принципиально разные машины. Именно этот вывод летчик- испытатель с неприкрытым огорчением высказал вслух.

В ответ прозвучало:

— Ну что ж, Валерий Павлович, с послезавтрашнего дня садишься на тренажер.

— А завтра? — удивился Чкалов.

— А завтра будешь изучать документацию.

— Ты хочешь сказать, что ее можно проштудировать за день???

— Я хочу сказать, что самые-самые основы можно изучить за день. А весь курс займет как бы не пару месяцев. Правда, при этом придется поработать и на тренажере, и в воздухе.

Через пару дней произошли сразу два события.

Первое заключалось в том, что управляемую бомбу (в документах ей было присвоено название БУ-1) собрали в первом приближении. Во всяком случае, был готов отсек с парашютом и с выбрасывателем, рассчитанным на высоту раскрытия триста метров, а также отсек для груза, в качестве которого притащили невесть откуда взятую чугунную болванку. В качестве самоуничтожителя для начала решили использовать двухсотграммовую толовую шашку. Высота, на которой детонатор должен был сработать, разумеется, также могла регулироваться. Вариант был предложен подрывником, который аргументировал так:

— На батарейке всегда еще успеем сделать, надо для начала поглядеть, как оно пойдет привычным способом, а уж там…

Группа получила сдержанную похвалу:

— Вы проделали хорошую работу. Осталось сделать намного больше, чем вы думаете, — возможно, это была шутка, но никто не улыбнулся. — С этого момента в рабочей обстановке общаемся по имени-отчеству. Изделие, которое вы состряпали, будет скопировано в другом месте. Пока что потребуется девять копий. Это будет моей заботой. Когда получим все десять штук, их надо будет промаркировать — лучше просто цифрами. Также понадобится выставить регулировки на вот какой набор высот…

Лев получил листок с цифрами и немедленно стал его пристально разглядывать.

— …и все изделия будут испытываться. Сбрасывать будем на цель с самолета.

На правах старшего по возрасту Михаил Петрович осмелился на неуверенное возражение:

— Сергей Васильевич, так ведь шашка разнесет блок управления, значит, в мелкие осколки.

— Вот это и будет одним из элементов проверки: насколько мелкими они получатся. Большие денежные потери, вы хотите сказать? Да, это так, но на них мы пойдем. Блок с полезной нагрузкой и с парашютом должен сохраниться, как понимаете. Второй элемент: работа системы наведения. Тут вижу трудность: сначала будем сбрасывать с высоты восемь тысяч, а потом с одиннадцати. Сейчас даю время на отдых. Я же пока займусь копиями. С завтрашнего утра будем регулировать. Также продумайте систему самоуничтожителя с батареей.

Рославлев дал подчиненным не совсем точную информацию. Сам он отправился не матрицировать бомбу, а организовать установку цели прямо на бетоне взлетно-посадочной полосы — конечно, так, чтобы не мешать авиаторам, то есть в самом ее начале и близко к боковому краю. Целью предполагалось сделать некое подобие фанерной трибуны, окрашенной в красный цвет.

Уже в конце рабочего дня в пустом углу ангара появилось десять управляемых бомб.

Вторым важным событием дня был прилет Александра Евгеньевича Голованова и Полины Денисовны Осипенко. Показ техники возложили на Чкалова.

Не стоит удивляться, что начал Валерий Павлович не с бомбардировщика и не с вертолетов (к тому времени он их уже видел), а с истребителя. Этот ход имел под собой некоторое оправдание: "Должны же они знать ту технику, которая будет их же прикрывать". Именно это было заявлено новоприбывшим авиаторам, хотя, строго говоря, не вполне соответствовало истине. Разумеется, ни о каком истребительном прикрытии по всему маршруту бомбардировщика и речи идти не могло: дальность полета Ту-95 на одной заправке куда как превышала радиус действия истребителя. Что касается вертолетов, то и тут Чкалов (возможно, неосознанно) допустил погрешность: при их максимальной скорости около трехсот километров в час сопровождение реактивными сверхскоростными истребителями становилось не очень-то простой задачей.

Потрясение майора Осипенко оказалось намного большим, чем Голованова — тот все же был гражданским летчиком. Она оценила и вооружение, и скорость могучего истребителя. Голосом, в котором не слышалось и намека на надежду, Полина протянула:

— Хотела бы я на таком полетать…

Ответ Чкалова был непривычно мягок:

— Поленька, сама должна понимать: без разрешения никак, а чтобы его получить, учиться нужно, а для учебы потребно время, а его и так-то люто не хватает.

Осипенко отреагировала жалобным вздохом.

Троица двинулась дальше в сторону громадного самолета. Чкалов опять обрел бодрость:

— Вот вам бомбер. Лексан Евгеньич, прими документацию. То есть, хочу сказать, краткое описание.

Голованов схватил тощую брошюрку с такой силой, как будто та только и стремилась, что улететь при первой возможности. Забыв положить описание в карман, он вспорхнул в кабину. Осипенко последовала за ним, хотя чуть медленнее. Чкалов даже не особенно торопился: он-то все это видел.

Наиболее сильное впечатление на будущего командира экипажа бомбардировщика оказало место штурмана. Чкалов это заметил:

— Ну что, мильёнщик[21], понял, каково довести до цели этого дракона?

Вопрос был риторическим. Уж кто-кто, а Голованов с его опытом знал лучше любого другого, насколько важна работа штурмана для дальних полетов, особенно на большой высоте и при плохой видимости. И так думало большинство его гражданских коллег, пусть даже пилоты опережали штурманов в части славы и окладов.

— А теперь штурмовая авиация! — возгласил Чкалов, направляясь в сторону… непонятно чего, но явно боевого назначения.

— Так это автожиры! — воскликнула Полина. Ошибка была простительной: в тот момент майор глядела на аппараты в неудобном ракурсе. Это были Ми-28 и Ми-26 (от Ка-52 Странник по размышлении отказался).

— Вертолеты! — гордость в голосе экскурсовода была такой же, как если бы он лично их сконструировал и изготовил. — Горизонтальных винтов нет. Управляются наклоном ротора вместе с несущим винтом.

— Выходит, такой может лететь в любом направлении: хоть боком, хоть задом наперед, — сделала логичный вывод Осипенко.

— Ясное дело, только что расход горючки повысится. Обтекаемость, сама понимаешь.

— И висеть на месте может.

— Это тоже. Вон тот, транспортный, он для десантирования — самое то, поскольку висеть может, и парашютов не надобно. А этот ударный. Те цилиндрические контейнеры видишь? Там эрэсы, залп такой же, как от артиллерийского дивизиона. И четыре управляемых ракеты, это чтоб от истребителей отбиться. Класс: "воздух-воздух", — щегольнул глубокой проработкой документации Чкалов. — И тридцатимиллиметровая пушка в довесок. Между прочим, по танковой броне работать может. Ну, по тонкой, которая на крыше. А легкие танки и в лоб возьмет.

После ужина обсуждение техники продолжилось. Бутылка с закуской присутствовали на столе, но представляли собой скорее дань традиции, чем средство увеселения присутствовавших.

— А горючее какое для них? — спросил Голованов, который в глубине души все еще оставался летчиком из ГВФ.

— Не бензин, — уверенно ответил знаток сверхсовременной техники. — Называется ТС-1. Александров предупредил: с бензином смешивать настрого запрещено. То, что получится, любой движок запортит враз. Вчера сам видел: на хранилище эту надпись накрасили, да горючку наливали.

— Небось, наши машины жрут, как не в себя, — уверенно заявила Осипенко. Данных по расходу у нее не было, зато имелись цифры по мощности движков.

— Уж будь покойна, еще как прожористы. Правда, и реактивной техники тут не так уж много.

— Немного, говоришь? Вот это очень даже понимаю. Дорогие эти новые машины, тут и к гадалке не ходи, — понимающе хмыкнул Голованов.

Вопреки обыкновению, в голосе у Чкалова звучала неуверенность:

— Тут так, что не совсем обычный случай… Вся эта авиация — осназ, сами знаете. Но работать будем с наземным осназом. Голову на плаху: получат они новейшее вооружение, и дорогое, понятно. Так вот, слышал я от Александрова: суммарные затраты на все про все, включая авиацию, составили примерно, как шестьсот тонн золота.

— Даже представить себе такие деньги не могу, — честно созналась Осипенко.

Глава 23

Заседание Политбюро получилось не вполне обычным. На нем присутствовали приглашенные: нарком внутренних дел Берия и комдив Жуков.

Первым вклад в экстраординарность атмосферы внес Молотов. Он совсем недавно (в мае) стал наркоминделом, но понимал, что докладывает об очень важных вещах. В этом он не ошибся.

— …таким образом, товарищи, есть все основания полагать, что английская и французская делегация просто тянут время на переговорах и не уполномочены подписывать сколько-нибудь обязывающие соглашения. С другой стороны, по дипломатическим каналам с германской стороны производится зондаж относительно не только обширного торгового договора, но и пакта о ненападении. На подписание соответствующих документов из Германии в Москву готов приехать весьма высокопоставленный чин. Возможно, их министр иностранных дел Риббентроп. Предварительные предложения по торговле следующие…

Сам Сталин уже давно оценил складывающуюся ситуацию. Это и немудрено: пока что отклонений от истории, которая была описана Странником, не наблюдалось. Исключением были события на Дальнем Востоке: решающее продвижение советских свойск состоялось намного раньше, чем ТОГДА. Да и потери РККА оказались значимо меньшими.

— Давайте заслушаем отчет товарища Жукова по боям на Халхин-Голе.

Комдив был краток. Оценили силы противника… противодействие японцам было оказано в виде… авиация оказалась значительно сильнее, чем… танковые сражения выявили преимущество… общие потери на сегодняшний день составили…

— Надо ли понимать, товарищ Жуков, что вы целиком удовлетворены действиями подчиненных вам войск?

Накануне перед заседанием Политбюро Жуков получил то, что знакомый ему коринженер назвал "аналитической запиской". Секретной, понятно дело. В ней содержались некоторые советы. Поскольку они были скорее политического, чем военного свойства, Жуков решил им последовать. Тем более, заключались они не в том, что докладывать, а в том, как докладывать.

— Нет, товарищи, не считаю наши действия полностью удовлетворительными. Потери могли быть и меньше. Так, наши танки жгли, разбивая бутылки с бензином о моторные жалюзи, причем танкисты даже не видели вражеских пехотинцев. Некоторое улучшение положения дел принесло изменение тактики, предложенное полковником Яковлевым, и все же уровень потерь полагаю слишком высоким. Также значительные потери в танках и в экипажах наблюдались от действий противотанковой артиллерии. Считаю, что настала пора отказаться от противопульной брони танков в пользу противоснарядного бронирования. Совершенно недостаточно транспортных средств. Также…

— Следует ли понимать, товарищ Жуков, что Красная Армия не готова к войне?

Вопрос был крайне опасным, однако ответ мог оказаться и того опаснее. Но Жуков проявил осторожность:

— Красная Армия готова воевать и победить. Но если война будет завтра, то потери в ней окажутся очень большими. Нам предстоит сделать многое, чтобы их уменьшить.

— Это хорошо, товарищ Жуков, что у вас нет шапкозакидательских настроений, — резюмировал Сталин. — Кто желает высказаться по докладу Наркоминдела?

Вторым человеком, оценившим ситуацию быстро, был Ворошилов. Все же военное прошлое сказалось, а потому Климент Ефремович поднял руку, дождался разрешительного кивка председательствующего и уверенно заявил:

— Что касается германских инициатив, то Гитлер затеял большую войну и не хочет получить два фронта, как тогда. По словам товарища Жукова, мы готовы воевать и победить. В таком случае пусть империалисты истощают друг друга, а мы получим мирную передышку, в течение которой подготовимся к войне наилучшим образом. Я не верю, чтобы Гитлер полностью отбросил мысль о войне на востоке, и похожие планы вынашивают наверняка Англия с Францией.

Сказано было хоть и коряво, но вполне понятно. Сталин чуть усмехнулся про себя. Клим высказал именно ту мысль, к которой его подводили.

Вторым необычным ходом была поднятая рука Микояна. Он не был военспецом, это знали все, но уж в торговле толк понимал.

— Мы вас слушаем, Анастас Иванович.

Такое обращение не осталось без внимания. Оно было сочтено за знак благожелательного внимания.

— Коль скоро речь идет о расширении торговли, то у нас появится возможность купить то, в чем СССР истинно нуждается. Например, оборудование для пищевой промышленности. Советский народ заслуживает хорошего питания.

При этих словах свежевыбранный член Политбюро от Украины Никита Сергеевич Хрущев энергично закивал. Себя он полагал сведущим в сельском хозяйстве. Между тем Микоян продолжал:

— Вот еще пример: я слышал, что мы отстаем в качестве оптических приборов. А уж фирму "Карл Цейс" все знают. Почему бы не закупить у немцев цех или даже целое предприятие? Разумеется, могут найтись и другие потребности. И закупки, полагаю, могут пойти не за золото, а за сырье.

— Думаю, некоторые разъяснения по этому вопросу нам может дать товарищ Берия. Прошу.

Могущественный нарком был предельно деловит.

— Что касается золота, то у нас положение с ним лучше, чем планировалось. Геологи обнаружили весьма перспективное месторождение в Узбекистане. Золотоносный слой богат и, главное, находится сравнительно близко от поверхности. Уже страна получила триста пятьдесят тонн золота сверх плана, а год далеко не окончен. Также выявлено перспективное месторождение алмазов недалеко от города Архангельска. С развитием добычи мы получим возможность изготавливать алмазные инструменты, которые ранее приобретали за валюту. Сверх того, наша разведка получила подробные данные как о тех видах военной техники, которые сейчас находятся на вооружении у Германии, так и о перспективных разработках. Что касается авиации, то в СССР в серийном производстве уже находятся истребители И-180, которые превышают по возможностям любые германские образцы. Запланировано дальнейшее развитие истребительной авиации, но, к сожалению, пока что производство новейших самолетов обходится очень дорого. То же относится к штурмовой авиации, а равно к бомбардировочной. Особо отмечу, что внедрение специальных методов переобучения летного состава в рамках одного истребительного полка позволило как резко снизить аварийность, так и повысить боевые умения летчиков, что доказывает опыт боев под Халхин-Голом. И это было достигнуто без перехода на новейшие модели. Что до танков, то полученные из германских источников сведения однозначно доказывают…

Все слушатели до единого не были зелеными новичками в политике. Вот почему аудитория с некоторым напряжением ожидала слова "однако". Ожидания оправдались.

— …информация, полученная из совершенно надежного источника, указывает, что отставание наблюдается в части взаимодействия отдельных частей и подразделений. У Германии оно отлажено и работает, как часы. На учениях у них артподготовка производится по тщательно разведанным целям в нужное время, после чего следует атака силами как пехоты, так и бронетехники. То же относится и к авиации. Этого нельзя сказать о РККА. Частично подобное положение объяснимо насыщенностью всех германских частей и подразделений надежной радиосвязью — а это то, чего нам не хватает. Но также имеет место расхлябанность отдельных командиров, в том числе высшего звена, также отсутствие должной требовательности и, наконец, безграмотность в современных методах войны. Сравнение по результатам снабжения войск также оказывается не в нашу пользу. Вы, товарищи, можете ознакомиться с результатами проверки, инициированной нашим наркоматом и проведенной подчиненными товарища Тимошенко. А вот данные разведки…

Некоторое время в помещении царила глухая тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц.

— Что вы предлагаете для исправления описанного вами положения дел, товарищ Берия?

Ответ с очевидностью был готов, поскольку на раздумия нарком внутренних дел не взял и доли секунды:

— Недостаточная готовность отдельных частей и подразделений преодолима путем распространения самого передового опыта. Предлагается создать отдельную воинскую часть осназа НКВД. Скажем, это будет полк со средствами усиления. Ему будут предоставлены новейшее вооружение, а также время на его освоение и обучение личного состава. По предварительным оценкам, до декабря этого года обучение будет завершено. Когда эта часть докажет свою эффективность в бою, можно будет подумать о перевооружении и переобучении других войсковых частей РККА.

— Не "когда", а "если", — проскрежетал Ворошилов. Идея создания воинской части (прекрасно вооруженной и обученной) вне рамок РККА ему до последней степени не понравилась.

Почему-то Берия не обратил внимания на слова уважаемого члена Политбюро, к тому же признанного специалиста в военных делах. Вместо этого он воодушевленно продолжал:

— Что до компетентности высшего командного состава, то тут моим наркоматом уже приняты меры. В частности, дела осужденных военачальников пересматриваются, и если выявляется их невиновность, то им возвращают честное имя и звание. Также проводятся проверки по военной линии, то есть оценивается фактическая боеготовность. Эта работа уже начата, как я говорил, наркоматом обороны и будет продолжена.

Тут попросил слова Жданов. Он был из Ленинграда, и морская тематика могла быть ему сравнительно близка, хотя сам он моряком не являлся.

— Вы описали положение в РККА, товарищ Берия. Не поделитесь ли сведениями о состоянии дел в РККФ?

Видимо, этот вопрос также предвиделся.

— СССР находится еще в процессе становления собственного флота. Ни по количеству вымпелов, ни по техническому уровню мы пока что не можем тягаться с ни с одной из сильнейших капиталистических стран — имею в виду Великобританию, Францию и Германию. И ликвидировать эту разницу быстро мы не можем. Ради объективности стоит отметить, что с дисциплиной во флоте обстоит намного лучше, чем в армии. Также достойно упоминания, что весь флот Германии ориентирован на противостояние Великобритании. Но если по степени обученности германские моряки, как минимум, не уступают британским, то в количественном отношении Германия пока что находится сильно позади Великобритании, хотя по темпам развития ее опережает. В сумме же наши аналитики полагают, что если опасность вооруженного столкновения с Германией существует, то главную роль в нем будут играть сухопутные силы и авиация, а не флот. То же относится и к Великобритании. Что же касается вопроса, поднятого товарищем Ворошиловым, то некоторый опыт успешного обучения летчиков и танкистов новой технике и тактике у нас уже есть — имею в виду бои на Халхин-Голе — и твердо уверен, что бойцы и командиры создаваемой опытной части не обманут ожидания.

— Вы планируете развертывание этого вашего полка в дивизию осназа?

Вопрос был невинным лишь с виду, и Берия это прекрасно понял. Но ответ был заготовлен заранее:

— Вовсе нет. Запланировано лишь опробование на полковом уровне нового вооружения и особых методов обучения.

— Какое вооружение вы имели в виду?

И этот вопрос предвиделся.

— По имеющимся у меня данным, сейчас в разработке находятся танки А-20 и А-32. По мнению военных экспертов, последний представляет собой перспективную модель среднего танка, но решение о ее запуске в серию будет принято лишь после всестороних испытаний, в том числе в бою. То же относится и к тяжелому танку КВ. Весьма вероятно, осназ в ближайшем будущем освоит применение этих моделей танковой техники. Также будет опробовано новое стрелковое оружие: пистолет-пулемет Судаева (опытная партия уже выпущена), пистолет-пулемет от других конструкторов, который только находится в стадии конструирования, но скоро выйдет опытная партия. Сверх того, планируется опробовать автоматический гранатомет АГС-17, а равно новые образцы тяжелых минометов полкового уровня, — Берия подразумевал системы залпового огня, но, имея прямое указание Сталина, не стал раскрывать существенные подробности.

После непродолжительной дискуссии решение было принято: тому договору, которому предстояло получить название "пакт Молотова-Риббентропа" — быть.

Особый полк осназа в темпе пополнялся личным составом.

Почему-то первыми были авиаторы, точнее бомбардировщики (будущие). Рославлев мельком подумал, что тут наверняка сыграла ведомственная солидарность. Летному составу легче и скорее было добраться до места.

Надо отдать Голованову должное. Он имел возможность собрать целое созвездие блистательных гражданских пилотов — имена Водопьянова, Мазурука, Ляпидевского чего-то стоят — и сделал это, рассудив, что в свете поставленной основной задачи гораздо ценнее будут летчики и штурманы, имеющие опыт полетов на дальние расстояния. Правда, Главсевморпуть наотрез отказался откомандировать знаменитого штурмана Аккуратова, но отказ был оформлен по всем правилам дипломатии и бюрократии. Дескать, означенный штурман в данный момент выполняет сложный полет, а так как в Арктике связь сами знаете, какая, то и вызвать его не имеется ни малейшей возможности — ни в воздухе, ни по приземлении. Тем более, что по выполнении текущего задания он (Аккуратов) тут же приступает к следующему, тоже в далеких краях под северным сиянием. И все прочее в таком же духе.

Что и говорить: громада Ту-95 произвела сильное впечатление. Оно ничуть не ослабело, когда летный состав собрали в учебном зале, где коринженер (кое-кто уже был с ним знаком) Александров сделал сообщение. В нем среди всего прочего до слушателей доводилось, что отработка конструкции некоей очень секретной бомбы будет сначала производиться со знакомого большинству летчиков ТБ-7, причем пробные бомбометания будут производиться с высоты 8000 метров.

Закончилось сообщение следующими словами:

— …и только по доведении конструкции бомбы до требуемого уровня будет произведено пробное бомбометание с высоты 11000. А до тех пор все вы, товарищи, будете осваивать полеты на Ту-95 по заданным маршрутам, отклоняться от которых строжайше запрещено. Нам не нужны разговоры о невиданных самолетах, а силуэт у девяносто пятого очень уж узнаваем. График полетов на ТБ-7 составите сами, товарищ Голованов. На нем летать придется по очереди, поскольку задачу освоения новой машины с вашего летного состава никто не снимет. Но для начала штурманам придется осваивать новейшие прицелы для бомбометания. Летчикам придется знакомиться лишь с основными принципами этих приборов.

Вечером того же дня Рославлев вызвал на разговор Полознева.

— Николай Федорович, вот случай, когда твоя помощь необходима. Здесь пакет для наркома. Можно передать через Серова, но желательно как можно быстрее. А вот тут… — начальник ткнул пальцем на два не особо больших металлических ящика, два мотка хорошего провода и две загогулины, вроде как из толстой проволоки, но явно не из металла, — …как бы тебе сказать… железо, которое нужно доставить в Берлин, в наше посольство. Диппочтой, понятное дело. Инструкции — в том же пакете.

— Диппочтой не получится, наверное, — отвечал капитан госбезопасности, — вот эти штуковины — они же ни в один чемодан просто не войдут.

— Не вижу проблем. Сверху изоляция, сами они из меди, их можно согнуть, а потом выпрямить, только аккуратно. В бумагах все описано.

— Сроки?

Сергей Васильевич помрачнел.

— До тридцать первого августа все нужное должно быть в нашем посольстве. Но если удастся раньше, то хорошо.

Назавтра Полознев уже отбыл на ТБ-3 в Москву, рассчитывая там быть к вечеру. А в середине дня прибыли те, которым предстояло осваивать истребители — правда, не все. И первым на бетон выскочил комдив Рычагов. Вторым — комкор Смушкевич.

Группу встречал на взлетно-посадочной полосе лично Чкалов. Прибывшие сочли это знаком особого внимания.

Хотя первым делом гостеприимный хозяин предложил отобедать, но гости со всей непреклонностью отказались от приглашения. Мотивировку такого решения высказал вслух сам Рычагов:

— Сначала хотим увидеть машины.

Они увидели эту технику. У летчиков нашлись подходящие к случаю выражения, но они не стоят опубликования, поскольку читатели и сами их знают. Засим слово взял Чкалов.

Вопреки обыкновению, Валерий Павлович отнюдь не выказывал благодушия в отношении МиГ-19. Скорее наоборот:

— Вот рассказывал мне Старый про такое развлечение у американцев, в штате Техас. Сажают наездника на спину быку. Тот, понятно, скачет, брыкается. Кто больше секунд просидит на спине, тот и выиграл. Так вот, эта зверюга похожа на того самого быка, но хуже. Если уж сравнивать с быком, так тот мало, что дикий, еще бешеный, злобный, плохо управляемый и умный в добавок. Хотя на тренажере меня погоняли, а все не то. На взлете такая перегрузка… теперь я точно знаю, что чувствует виноград, когда из него вино делают. На взлете! Пикировать мне прямо запретили. Хотя одевают в специальный костюм, он помогает лучше переносить… то есть хочу сказать, сознание не потеряешь. Ну так при полной ясности ума в кисель и превратишься. Сначала погоняют вас на тренажерах, а там уж я покажу да расскажу.

И уже после ужина к Смушкевичу и Рычагову заявился сержант госбезопасности и строго по уставу доложил, что, мол, товарищ коринженер Александров требует к нему прибыть прямо сейчас.

Александров предложил обращаться друг к другу по имени-отчеству, а затем приступил к сути.

— Вы уже видели те истребители, на которые вам придется переучиваться. Имейте в виду: их технические характеристики диктуют совершенно новую для вас тактику. Отставьте в сторону мысли о пилотаже: вы не сможете освоить на должном уровне МиГ-19 за оставшееся время. Если вкратце, то от вас потребуется: налететь, дать залп, выйти из боя. Забудьте о "собачьей свалке": разница в скоростях между этой машиной и потенциальным противником слишком велика. И эту мысль вы должны усвоить накрепко сами и вбить в голову вашим подчиненным. Вот тактические схемы, изучите на досуге. Далее: ни один самолет не должен достаться противнику даже в виде обломков. Слишком много там новизны. Поэтому при малейшем подозрении на какую-либо техническую неисправность выходите из боя и тяните в сторону своего аэродрома. На грунт сажать запрещаю — угробитесь сами и технику погубите. Над своей территорией разрешаю катапультироваться. Именно так, вы не ослышались: выпрыгнуть из этой машины не получится. Обломки потом подберут, это уже не ваша забота. И еще одно. Это уже касается лично вас, Яков Владимирович.

Смушкевич не изменился в лице, но в глазах появилась некоторая повышенная цепкость.

А хозяин кабинета неторопливо продолжал:

— Я очень высоко ценю вас как летчика-истребителя. На сегодняшний день вы наверняка входите в пятерку лучших. Боевой опыт обширный. Но у вас имеется один неустранимый недостаток…

Не давая собеседнику времени на обдумывание перечня возможных недостатков, Александров продолжал:

— …возраст, Яков Владимирович.

Это взорвало Смушкевича:

— К вашему сведению, товарищ коринженер, я девятьсот второго года рождения, а Чкалов младше меня всего на два года.

— Я читал ваше личное дело. Но участие Чкалова в боевых операциях с самого начала не предполагалось. У него будут другие задания. Если вы и будете отстранены от боевых вылетов, то сделаю это не я, а врачебная комиссия. Прошу поверить мне на слово: требования врачи предъявят жесточайшие. Причина: огромные физические нагрузки, которые не всякий организм выдержит. Отсюда не следует, что вас отстранят и от командования. Наоборот, полагаю именно вас более чем достойной кандидатурой на должность командира авиакорпуса, а то и повыше. Вашей задачей будет не сбивать самолеты противника и не бомбить, а обеспечить условия для этого. Вы должны будете передумать противостоящего вам генерала — или кто он там будет. Перехитрить. Обдурить. Обыграть. Вполне возможен другой вариант: вы будете подниматься в воздух на таком же истребителе, но не вступать в бой, а координировать и направлять действия ваших людей. Управлять боем, а не вести бой. Ну, а штурмовую авиацию вам не освоить в отведенное время, тут и думать нечего. Хотите подтверждения — спросите Чкалова.

Пока все это говорилось, Рычагов тускнел на глазах. Видимо, он представил для себя подобную роль и тяготился ей заранее. Конечно, Старый это заметил, сделал выводы и облек их в словесную форму:

— Павел Васильевич, Яков Владимирович, вам обоим предстоит научиться летать на новых истребителях и, что еще важнее, отработать новую тактику. Уверен, что вы справитесь прекрасным образом — разве что вмешается какая-то мерзкая случайность. Но стране предстоит война, а на ней всякое случается. Не могу исключить поворота событий, когда понадобятся все резервы, до последнего самолета и летчика. Вот тогда и вам придется сесть за штурвал истребителя, имеющего полный боекомплект. Но до этого вы оба будете скорее нагружать мозги, чем пальцы на гашетках. Все понятно? Тогда приказываю отдыхать, а завтра начнем работать.

И закружилось. И завертелось. И навалилось.

Рославлев пропустил момент заключения пакта о ненападении с Германией и даже не обратил внимания, что наступило первое сентября, и началась очередная Мировая война. Красная Армия через две недели вторглась в Польшу, но и это событие Странник не заметил. Правда, на то имелось оправдание: по договоренности со Сталиным, никакого вмешательства со стороны пришельца в действия РККА в этом конфликте не предполагалось. Так что никаких изменений по сравнению с прежним вариантом Странник не предполагал.

Но весь личный состав читал газеты. И в курилке разговоры обострились.

— …да чего там говорить, Польша — противник несерьезный. Их же размели в пыль. Сколько там на это понадобилось?

— А что, ты веришь, что Гитлер на Польше и остановится? Ага, держи карман…

— Ну, пока у нас мир…

— …не совсем же дурак фюрер, у него и так война с Англией и Францией, туда ж — вешать на себя второй фронт с востока…

— …вот слежу за продвижением западного фронта, так не то, что на километры — и на метр нет…

— А я смотрю на цифры потерь — так ведь и о них совсем ничего…

— Странная война, пра-слово. Как читаю: вроде бы они стоят друг напротив друга, да в бинокли поглядывают…

— О, вот кстати: достигнута договоренность, что "Цейс" аж целый оптический заводище нам поставляет.

— Ну, надеюсь, не только очки для книгочеев будут делать.

Курилка заржала.

Но как-то дела приобрели некоторую упорядоченность. С утра: работа с топливом. Осипенко была права: его уходило более чем много, хотя (спасибо Серову и другим чинам из ГУГБ) некоторая помощь приходила. На только что введенном в эксплуатацию нефтеперегонном заводе в Капотне освоили производство авиационного керосина. Правда, его вырабатывали отчаянно мало, но все же… Там же в дополнение к проекту смонтировали полупромышленную установку каталитического крекинга с целью увеличения выхода высокооктанового бензина. Но его-то как раз требовалось не очень много. Зато дизтоплива… Черняховский не жалел ни техники, ни экипажей.

Пехота тоже училась. Правда, Рославлев решил не форсировать производство автоматов Калашникова в Коврове (оружие нуждалось в солидной технологической проработке перед началом серийного выпуска), а вместо них в полк поступили винтовки Симонова, которые советская промышленность уже освоила. Все же это было автоматическое оружие, пусть и хуже "калаша". То же относилось и к пистолетам-пулеметам и автоматическим гранатометам. Но с пулеметами в Красной Армии дело обстояло куда хуже, а потому РПК и ПКМ попали в полк и деятельно изучались личным составом. Само собой, образцы автомата и пулеметов отослали в Ковров, где они подверглись тщательному изучению. Но тут можно было даже ослабить внимание. Зато та самая умная бомба попила немало крови разработчиков.

Первым, самым быстрым и, несомненно, самым легким этапом была установка соответствующей аппаратуры — нет, не в Ту-95, а всего лишь в ТБ-7. К некоторому удивлению разработчиков (они же монтажники) на экране перед креслом штурмана появилось изображение того, что находилось в пределах "зрения" объектива, врезанного в фюзеляж в носовой части. Особенное уважение вызвала четкость картинки и цвет. Чуть большие трудности появились, когда испытания перенесли в воздух. Но и тогда картинка была вполне сносной, хотя чуть заметно дрожала, несмотря на "оптическую стабилизацию" — так ее обозвал Старый.

Целых три самолетовылета ушло на то, чтобы штурман научился "удерживать картинку" вплоть на нажатия кнопки "Сброс". На четвертом самолетовылете кнопка была нажата. Из осторожности никакого самоуничтожителя не предусмотрели.

Парашют раскрылся нужным образом на заданной высоте. И это оказалось единственным успехом.

Блок с устройством управления и не подумал отделиться от основного груза. Хуже того: и цель осталась далеко в стороне.

— М-м-мазила!!! — дал оценку бомбометанию командир экипажа.

В день первого испытания бомбы на эту должность назначили старшего лейтенанта Сергея Михайловича Люлина. Задача и так была ему не по душе (из-за нее на день был отложен вылет на Ту-95), а тут еще промах, да какой! Бомба упала вместо начала взлетно-посадочной полосы в точно противоположный ее край, к тому же не взорвалась. Уже потом начальство довело до сведения всего экипажа, что штурман вовсе не виноват: причиной позорного результата явился отказ механизма прицеливания бомбы, а также отсутствие контакта в цепи подрыва пиропатронов.

Лишь девятая бомба условно поразила цель (имелось в виду попадание в радиусе десяти метров). Правды ради стоит добавить, что битву с пиропатронами выиграли сравнительно легко. Куда хуже дела сложились с самоуничтожителем.

— Михаил Петрович, вы сколько тротила заложили? — вежливо поинтересовался коринженер. — Нам ведь не крейсер подорвать нужно. О разлете осколков корпуса я вовсе молчу. Повторяю, там же гражданские были.

— Так что, уменьшить, что ли? Там было всего семь шашек по двести грамм.

Фраза оказала странное воздействие на заказчика, он же куратор.

— А это идея, — молвил он раздумчиво, — и даже неплохая идея. Подождите, я сейчас вернусь.

Александров и в самом деле вернулся очень быстро. На ладони у него был комок неопределенного серо-желтоватого цвета.

— Это пластическая взрывчатка, сокращенно называется пластид. Мягкая, пальцами любую форму придать можно. Мощность ее превышает тротил примерно в полтора раза, учтите это при расчетах массы взрывчатки. А теперь смотрите: вот главная плата управления. Если из пластида сначала скатать колбаску, а потом ее…

Глава 24

В Министерство иностранных дел Германии поступил запрос. Дипломат из СССР пожелал снять квартиру. Само собой, на время съема это помещение приобретало права экстерриториальности. Дело не такое уж необычное; ввиду потепления в советско-германских отношениях оно вообще могло пройти без сучка и задоринки, если бы не одно обстоятельство. Таковое было женщиной; звали ее фрау Мишакова, и была она замужем за вышеозначенным дипломатом. Именно она подбирала квартиру.

При одном только взгляде на эту даму служащий министерства вздохнул (мысленно, конечно). Обладая немалым практическим опытом в общении с самыми разными людьми, герр Леопольд Кёллер сразу понял: клиентка являет собой законченную стерву. И не ошибся: процедура подбора квартиры стала затягиваться совершенно неподобающим образом. Проверка первого варианта квартиры заняла у вышеозначенной фрау три часа семнадцать минут, не считая затрат времени на транспорт. И все это лишь для того, чтобы получить отрицательный ответ, высказанный пренебрежительно-высокомерным тоном. От отказа, произнесенного к тому же с сильным русским акцентом, первое впечатление, полученное служащим от клиентки, не только не ослабло, но, наоборот, усилилось.

Герр Кёллер сделал для себя еще один вывод: процесс подборки квартиры может растянуться хорошо, если на три дня, а с учетом воскресенья — на все четыре.

На участке, выбранном в качестве полигона для штурманов бомбардировщиков, происходили не вполне обычные вещи. На порядочном удалении от места постоянной дислокации (километров десять) силами инженерного подразделения воздвигли две металлических вышки. На глаз они выглядели двадцатипятиметровыми. Еще две вышки, поменьше размером (высота их не составляла и пятнадцати метров), установили также в стороне, но поближе: между ними не было и пяти километров, а сами они находились на расстоянии прямой видимости от взлетно-посадочной полосы.

Штурманский состав по очереди поднимался в воздух на ТБ-7, который удалялся на порядочное расстояние (никак не меньше сотни километров), после чего начиналось шаманство над приборами.

Параллельно действиям шли комментарии вроде:

— …привязка по первому и второму, есть контакт, изменить курс, азимут двести двадцать… так держать…

— …оставляю короткие, перехожу на сверхкороткие, сигнал устойчивый, курс…

— …уточняю, курс двести двадцать один, к перестроению товсь…

— …поправка к курсу два градуса к северу, дистанция…

— …внимание… сброс!!!

Любовь к объективности требует заметить: никакого сброса не было хотя бы уж потому, что бомбовой нагрузки самолет не нес. Но даже с учетом этого очевидно ошибочного слова, все остальные ясности не добавляли. Непосвященный вряд ли бы смог перевести на человеческий язык половину сказанного, а действий штурмана не понял бы вовсе. К этому следует добавить: непосвященных на борту почти что не имелось. Командир бомбардировщика был полностью в курсе, а бортмеханик не входил и не мог входить в число посвященных, ибо всего вышецитированного диалога не слышал (двусторонюю связь ему на время учений отключали, он мог только сообщить что-то командиру).

Нельзя сказать, чтобы пилоты были в восторге от задания с обучением штурмана. Скорее оно вызывало у них скрежет зубовный, но… все они были дисциплинированными командирами, а также понимали необходимость этих учений. Коринженер все же разъяснил им суть основной боевой задачи: бомбить объекты предстояло в скверных погодных условиях. А если бы вопреки прогнозу погода оказалась бы ясной, то боевая операция подлежала переносу по времени.

На самом деле требование имело чисто педагогическую основу. Рославлев точно знал и погоду на тот день, и расписание цели, и иные параметры. Сдвиг по времени был не просто нежелателен: он грозил сорвать всю операцию.

Второстепенные объекты были в некотором смысле легче в работе. Во-первых, у них была порядочная длина — от ста двадцати до тысячи метров. Во-вторых, присутствие женщин и детей полагалось крайне маловероятным на самом длинном объекте, а на более коротком их вовсе быть не могло. Но у этих двух были и минусы. Отсутствовала система точного наведения. Точнее сказать, она полностью отсутствовала для второго объекта, а для третьего лишь с некоторой вероятностью, Правда, коринженер клялся на общем собрании, что уж по цели длиной более сотни метров умная бомба не промахнется, но в ответ на это заявление весь летный состав подумал практически идентично: "Всякое бывает".

Объективно говоря, готовность истребительного авиакрыла была наивысшей, то есть лучше, чем у штурмовиков и бомбардировщиков. Положа руку на сердце, Смушкевич и Рычагов не могли винить в этом летный персонал. При всей сложности МиГов летать на них все же было попроще, если, конечно, не заниматься особо сложным пилотажем. Но как раз это было строжайше запрещено под страхом полного отстранения от полетов. Атмосферу сгущали также высказывания Рычагов на разборах полетов:

— Это вы не были в обучении у товарища Александрова. Если он только выберет для этого время — тогда узнаете… нынешние занятия курортом покажутся.

"Курсанты", разумеется, не спорили, хотя в мыслях не соглашались с этими словами. Обучение ни по каким признакам на курорт не походило. Матчасть учили, правда, не особо строго, на что было получено разъяснение в следующих словах: "Вам надо только знать, что неисправно и можно ли с этим дотянуть до своих; исправить своими силами вы все равно ничего не сможете". Зато пробные воздушные бои, да не с кем-нибудь, а со своим же братом-истребителем, только что те летали на обычных машинах (большей частью на "ишачках"), да еще с полной регистрацией всего происходящего на хитрых кинокамерах, необычайно миниатюрных, но дающих отменное изображение, с возможностью остановки показа, перемотки… это да. Причем на разборе полетов к записи подключались хитрые расчетные устройства, которые безжалостно показывали предполагаемые трассы снарядов или возможность захвата цели ракетой. Натурально, все ошибки выявлялись, как на планшете с бумажными схемами боя.

— Это что, — приговаривал в таких случаях товарищ комдив, — видели бы вы, как мои полеты Александров разбирал. Пух и перья летели!

Штурмовики (в неофициальной обстановке коринженер именовал их "вертолетчицы") продвигались в обучении медленнее. Почему-то на их занятиях Александров присутствововал чаще, чем на всех прочих. Соответственно, и пояснения вкупе с критикой им доставались в большем объеме.

— Даже не думайте, что вам придется штурмовать линии окопов. Забудьте. Это работа для артиллерии… и минометов тоже. Лейтенант Литвяк, вот на записи видно: ваш вертолет завис неподвижно. Зарубите на спинном мозгу: висеть на месте на ударной машине нельзя: тут же зенитки проснутся. Ко всем относится! Вот для вас подходящая задачка: подкрасться незаметненько к домику на берегу реки, да снести его внезапным ударом так, чтобы щепочки от него три дня искали и не нашли. А в домике этом оч-ч-ч-чень важные персоны, такой объект уничтожить — все равно, что батальон полностью накрыть. Или того почище: артбатарея пусть даже дивизионного калибра. О корпусном и не говорю. Думаете, она не в состоянии крови нашим попортить? А при ней зенитки. Должны они там быть, не могут не быть, потому что я сам бы не пожалел зенитного прикрытия. Но ведь не достанешь ее, если не знать, где замаскированные пушки. А вы, девчатушки, увидите сверху, где к ней подвозят снаряды, да куда полевые кухни ездят. И дадите, чуть высунувшись из-за пригорка, небольшой залп эрэсами — так чтобы на зенитки хватило — а потом уж от всей души по пушкам. Так-то вот. Да еще транспортные операции. Сходу могу сказать: наверняка потребуется доставка десантников, боеприпасов для них, а то и тяжелого вооружения. Ну и раненых вывезти. Окружения — они на войне бывают…

Вертолетчицы слушали, кивали, шушукались между собой — и учились с упорством паровоза, берущего тяжелый подъем.

Бронетехника, само собой, тоже получала долю внимания. Вопреки уставу, бойцы отрабатывали езду на броне и прыжки с танка или бронетранспортера на ходу. Коринженер в самых сильных и частично матерных выражениях настоял, чтобы тренировки проводились сначала на крайне небольшой скорости, которую увеличивали постепенно. Разбор действий танков и бронетранспортеров также частично шел при его участии.

— Лейтенант Пыльнов, объясните всем нам, чего ради вы встали неподвижно, да еще где: на высотке! Вы там торчали, как башня Кремля — видны за десяток километров. Да еще вылезли по плечи из башенного люка. Вы думали, вражеский снайпер от вида такой мишени расплачется от умиления? Или ваш танк сочтут недостойным выстрела из противотанковой пушечки, которая разует машину? А может быть, вам не терпелось получить бутылку горючей смеси на корму? Между прочим, вы продвинулись настолько вперед, что мотострелки не успели прикрыть ваш танк. Ведь говорили на тактических занятиях: использовать складки местности. Они-то вас прикроют, а вот ваша тупая башка — прикрытие не из важных…

Отдельно шли полеты на "леталках" — так остряки прозвали крошечные, весом считанные килограммы, аппаратики, которые по перемещались по сигналам с земли и передавали изображение. По непонятной причине коринженер почти не участвовал в отработке их действий. Правда, эти крохи не тянули на роль штурмовиков, истребителей и, тем более, бомберов. Только разведка. Они выявляли замаскированные доты, и доходило даже до того, что ночью могли видеть человека или автомобиль с теплым двигателем. Коринженер только провел вводное занятие, дальше операторы учились самостоятельно. Ну, почти самостоятельно: злобные штабные подкидывали хитрые вводные, изощряясь в подлости и низости. Особенно же зверствовали они в заданиях на поиск снайперов — явно по наводке того же Александрова.

Относительно танков, артиллерии и мотопехоты коринженер имел отдельный разговор с Черняховским.

— Иван Данилович, мне учить твоих работать со ствольной артиллерией — только позориться. Не думаешь ли ты, что самоходчики, танкисты и даже минометчики не справятся с железом? И я так не думаю. Единственное, чему надо обучать — и то это забота командиров батарей, да ротных — грамотно корректировать огонь по данным от корректировщиков. Беспилотники видел? Вот они тоже могут посодействовать. Узким местом будет связь… Ты чего в осадок выпал? Не ослышался, она, родимая. И не полагайся на проводную. Твоим ребятам еще предстоит столкнуться с вражескими диверсантами, а у противника они на высоком уровне. Так что озадачь командира разведроты контрдиверсионными действиями. Тем более, им придется с этим столкнуться. Разведчиков и наблюдателей обеспечу тепловизорами. Это наглазники, которые позволяют углядеть источники тепла. А так как диверсант любит ночную темень, то и приборы ночного видения тоже поставлю. Сразу скажу: не абсолютное оружие, но помочь сможет здорово.

— Сергей Васильевич, ты хотя б намекнул, на какой местности, да в какое время года нам предстоит… это самое.

Коринженер словно застыл в раздумье, потом решился.

— Север. Зима. Холод страшенный. Имей в виду, Иван Данилович, температура упадет в этом году до рекордно низкой. К сожалению, тут не ожидаю ошибки от моих богов погоды.

Подполковник мгновенно сделал вывод, но промолчал. Александров продолжал:

— Вот это руководство для разведчиков относительно минного дела. Уж будь уверен, будущие противники превосходно умеют ставить минные ловушки. Мастера! Да что я говорю — гроссмейстеры! Так что твоим учиться и учиться, тут Ленин прав на все сто. Но остался еще один вид вооружения, который тебе нужно опробовать. Реактивно-залповая система огня "Ураган". Она две машины включает в себя: боевую и транспортно-заряжающую. Работает ракетными снарядами. В каждом по сто килограммов взрывчатки, точно, как для двенадцатидюймовых линкорных орудий. По весу минутного залпа любой линкор нервно курит в сторонке. Подробности по ТТХ включены в эти инструкции. Твоя задача: подготовить экипажи на четыре машины. Работа на месяц. Больше, извини, дать не могу. И еще две недели на боевое слаживание. "Ураганы" рассчитаны на прорывание глубоко эшелонированной обороны на глубину до тридцати пяти километров, ширина прорыва… — тут Александров совсем немного запнулся, — я рассчитывал на километр, но если твой штаб внесет поправки, то не возражаю. В боеприпасах недостатка не будет, уж это обещаю. Тут главное — чтоб по своим не попало, придется отработать спешное убегание из окопов и блиндажей вблизи и, главное, впереди установок.

В последней фразе Рославлев немного исказил правду. На самом деле он опасался паники среди своих бойцов. Очень уж устрашающим должно было оказаться действие. Но преждевременная демонстрация действия этого оружия тоже представилась неосмотрительной. Утечки и протечки, знаете ли, случаются.

Примерно с полмесяца вообще ничего значимого не происходило. Ну не считать же громадным событием тот факт, что тяжелые бомбардировщики уверенно ориентировались при любой погоде и даже на пробу слетали до Диксона и обратно. Опять же, расчеты ракетных минометов научились довольно быстро подводить боевые машины к заранее заданной позиции стрельбы, производить залп и тут же менять позицию на другую. Для личного состава этой батареи сам Черняховский придумал слово "ракетчики", хотя демонстрация этой армейско-филологической находки вызвала кислую физиономию коринженера. Впрочем, тот не стал протестовать ввиду полной новизны этого рода войск.

И доработка умной бомбы тоже могла показаться чуть ли не обыденным делом. То есть это устройство изначально было умным, а теперь поумнело до верхнего предела. Пробные бомбометания и с ТБ-7, и с Ту-95 дали хорошие результаты. Ну, не в пятачок положили, это верно, но в пределах пятнадцати метров — совсем недурно. Еще одну учебную цель (ее изобразили серыми полотнищами) тоже шпокнули, как надо. Правда, бомбы были чуть разными. К второй и третьей что-то такое пришпандорили; оно при раскрытии парашюта начинало извергать ярчайше-оранжевый дым.

И тут посыпалось. Для начала Голованов был вызван пред начальственные очи Александрова.

— К тебе дело по специальности, Александр Евгеньевич. Ставлю задачу. Глянь-ка на карту… вот точка, до которой надо будет добраться. Здесь она же, но в другом масштабе. С послезавтра и в течение трех дней в тех краях ожидается нелетная погода с мелким дождичком… — это словосочетание вызвало широкую ухмылку на лице летчика, взлетавшего и садившегося на бетон, — так что тебя не заметят. Задача: пройти над точкой и глянуть на картинку на радаре и на инфракрасном прицеле. Это стадион, чтоб ты знал. А на нем будут гражданские в большом количестве, поскольку лететь будешь в воскресенье; предстоит футбольный матч на кубок Германии. С наведением должны успеть. Вторая машина должна пройти над вот этой точкой. На нее будет наведение на на коротких. Пошаришь на инфракрасном.

Эти слова означали, что точность выхода на цель составит километры, и в последний момент захват цели будет производиться с помощью инфракрасных лучей.

Голованов не страдал замедленностью мышления: выводы он сделал почти мгновенно. Выходит, первая истинная цель однозначно будет присутствовать на стадионе. Летчик видел кадры кинохроники, на них Гитлер выступал как раз там. И командир бомбардировщика решил, что все понял. Вторая цель находилась в городе Вильгельмсхафен. Голованов знал, что именно там базируются корабли Кригсмарине. Пусть не все, но часть уж точно. Тут, похоже, также имелась полная ясность.

А коринженер продолжал:

— Вот здесь стоит линкор у причала…

Голованов чуть было не улыбнулся: настолько хорошим было совпадение вводной с его собственным анализом.

— …в любое место на палубе положи гостинец, результат будет хорошим. Теперь третья цель…

На стол легла уже другая карта.

— …вот лесной массив между озерами Гроссдёльнер и Вуккерзее. Этот комплекс зданий принадлежит… ну, неважно… короче, подарочек требуется положить на эту лужайку. Ориентироваться придется по радару.

— Какая лужайка, здесь целое поле, — возразил командир бомбардировщика. — Длина, если верить карте… больше километра. Вот.

— Тем меньше у бомбера причин промахнуться в боевых условиях. Неважно, в какое именно место на этой зелени попадет гостинец, все равно местные внимание обратят. Но это потом, а в воскресенье там хозяина не будет. И не надо. Твоя задача: разведка и более ничего. К сожалению, сильной засветки на радаре этот комплекс не даст, крыши черепичные, но надеюсь на сообразительность твоих штурманов.

Голованов, имея обширный опыт общения с вышестоящими, искусно изобразил нехватку ума, рассчитывая выудить дополнительные данные:

— Сергей Васильевич, а почему "штурманов"? По нагрузке одна машина с еще каким запасом увезет все умные бомбы. А на этот раз и вовсе без нагрузки, чистая разведка, так ведь?

Ответом был понимающий взгляд — по крайней мере, летчик так подумал.

— Тут дело такое, Александр Евгеньевич. Ты наверняка подумал, что первая цель самая важная из трех. Мимо денег, дорогой товарищ. Все три одинаково важны. Разница между ними лишь та, что первый гостинец надо доставить не просто к точной дате и к точному времени, но еще и в точное место.

При этих словах летчик окончательно уверился в своей догадке, но комментарии придержал.

Александров продолжал:

— Второй и третий подарочки должны попасть к адресатам, если подходить формально, до конца светового дня. Но мы ж с тобой не формалисты? Так вот, первая же бомба поставит на уши всю противовоздушную оборону Германии…

Выражение было новым для Голованова, но в целом понятным. Правда, командир эскадрильи бомбардировщиков и раньше знал, что товарищ коринженер любит выражаться заковыристо.

— …так что ради облегчения труда тебе и твоим штурманам придется рассчитать время пролета так, чтобы тревогу просто не успели поднять. Вывод сам сделаешь или помочь?

Правду молвить, задачка была лейтенантского уровня, а то и ниже. И командир бомберов тут же продемонстрировал, что должность занимает по праву. Ответ был кратким и точным:

— Три машины, по одной на цель, назначить заранее три экипажа, каждый разведывает свою. И для всех наметить отдельный маршрут разведки, чтоб уменьшить вероятность обнаружения. Это минимальный вариант. Но если с запасом, то четвертого надо бы погнать. Еще того лучше: каждому экипажу разведать по две цели. Не в один день, конечно. Даже если кто вдруг… мало ли что… короче, задачи выполним.

Александров улыбнулся одними глазами.

— Эх, Александр Евгеньевич, был бы ты моим курсантом… Как раз сейчас на "отлично" ответил. Но оценку поставить не могу. Не везет тебе! Ладно, шутки побоку. Давай, собирай экипажи и сразу ставь задачи штурманам.

Боец Арам Варпетян честно тянул службу в стрелковой дивизии. И совершенно неожиданно (как это обычно и бывает) его вызвали в особый отдел. Попадание в кабинет начальника принесло и вторую неожиданность в лице явного армянина при майорских шпалах.

— Боец Варпетян по вашему приказанию прибыл!!!

— Спокойно, Варпетян, не на плацу, не надо голосить, — голос капитана Есипова звучал невозмутимо, без малейшей угрозы. — В вашем личном деле записано, что вы хорошо владеете русским языком.

Это был не вопрос, а утверждение, но Арам понял высказывание как вопрос и не ошибся.

— Учился в русской школе, по русскому языку только пятерки, товарищ капитан.

— А по армянскому?

— Также пятерки, товарищ капитан.

— Товарищ майор, проверьте.

Проверка тут же началась и проходила она сначала на армянском языке. Неизвестный майор задавал вопросы большей частью на военную тему; многие слова Арам ничтоже сумняшеся заимствовал из русского, поскольку правильного эквивалента на армянском языке просто не знал. А потом экзаменатор не преминул задать сколько-то вопросов и по-русски.

Наконец допрос (или опрос?) закончился. Особист и майор обменялись взглядами.

— Боец Варпетян, вы переводитесь в подразделение майора Айвазяна. Вам предстоит стать военным переводчиком.

Это было настолько неожиданно, что на какое-то мгновение Арам утратил обычно присущую ему быстроту мышления:

— Товарищ майор, разрешите доложить!

— Докладывайте.

— В школе я также изучал французский, но русский и армянский знаю гораздо лучше.

Это был тончайший, ну почти невидимый намек на то, что по французскому языку школьник Варпетян тянул на троечку (в лучшем случае).

— Ни французский, ни английский, ни немецкий языки вам пока не понадобятся, Варпетян. Только армянский и русский. Идите и оформляйте перевод. Вот направление.

Умный боец вышел из особого отдела, но не прошел и пяти шагов, как у него созрела догадка. Только в одном случае могла возникнуть потребность в военном переводчике — нет, наверняка в переводчиках! — со знанием армянского и русского языков. Предстояла война СССР с Турцией.

Наверняка вышеназванный боец был не просто умным, а очень умным, ибо не поделился озарением ни с кем, хотя в душе гордился своими блестящими аналитическими умениями. Его гордость, возможно, несколько потускнела бы, узнай он, что его соплеменники в различных частях РККА, переведенные в то же самое подразделение, все, как один, пришли к тому же самому выводу.

Любой пилот бомбардировщика просто обязан грамотно заходить на цель. Работа у него такая.

Именно так поступил Илья Мазурук.

Заход был произведен не то, чтоб мастерски, но вполне на уровне:

— Сергей Васильевич, коль не секрет, то почему у наших бомберов номер модели такой большой?

Рославлев подумал, что наверняка Голованов в курсе этой попытки подкопа; даже наверняка выбор именно хитрого белоруса в качестве переговорщика продиктован некими хитрыми же соображениями, но не стал углубляться в мысленный анализ.

— Илья Павлович, вы, должно быть, заметили, что оборудование "тушек", а также движки, фюзеляж, набор — все это несколько нестандартное? Заметили? Все эти самолеты сделаны в секретном КБ с использованием наработок Туполева, это так — кроме движков, понятно — но сделаны из дорогущих деталей, материалов и узлов. Во сколько именно это обошлось нашей стране — даже говорить не стану, не то вы заболеете от огорчения. И все родственные модели получили увеличенные номера. Обратите внимание: производство мелкосерийное. Не исключаю, что когда машины пойдут в серию, то и модели переименуют. Но сейчас номера идут в беспорядке. Вот вам свежий пример. Я задумывал было организовать для вас Ту-22. Это более современная модель по сравнению с девяносто пятой. Но идею пришлось отвергнуть: очень уж капризная, ее осваивать долгонько, хотя по скорости лучше ваших нынешних. К истребителям то же самое относится. Исключения: вертолеты. КБ разрабатывает модели с последовательно увеличивающимися номерами, но предыдущие не пошли в серию. Движков не хватает. А увеличить их выпуск — дело даже не года, а гораздо больше. И стоимость у них, повторяю… ладно, не будем о грустном. Короче: вас ведь интересовало происхождение техники, так? Поверьте мне на слово: тут секрет на секрете едет и тайной погоняет. Могу лишь заверить, что все машины советского производства. И еще… — Александров какое-то мгновение пребывал в нерешительности, — …в конструировании техники участвовали КБ, о которых вы не знаете. Очень рекомендую и в дальнейшем оставаться в неведении.

— Сколько нам еще учиться?

Александров сделал честнейшее лицо.

— Чем хотите могу поклясться: и сам не знаю. Не от меня это зависит, а от высшего руководства. Какие оно задачи поставит — под такие и будете вострить умения и навыки. Пока что передо мной задача, которую вам разъяснят позже. Но Александр Евгеньевич уже получил вводную… нет, не на боевые действия, а на учебные полеты.

Летчик все понял правильно. Если Голованов получил такой приказ — значит, можно вычислить боевую задачу. Но результаты этих расчетов лучше держать при себе.

Лицо Мазурука в течение всего разговора оставалось все тем же добродушно-простоватым. Никто в мире не смог бы догадаться, насколько он поверил в слова коринженера.

Глава 25

Может ли стерва стать любезной? Может!!! Если ей что-то очень нужно.

К этому выводу пришел мелкий чиновник германского Министерства иностранных дел герр Кёллер, хотя он и не был знаком с фольклором про армянское радио.

Фрау Мишакова выбрала квартиру, но захотела дополнение к ней.

— Моему мужу по должности положено смотреть передачи германского телевидения, — ворковала дама все с тем же гнусным русским акцентом. — Мы уже купили приемник, но к нему, как мне сказали, нужна антенна. Не могли бы вы посодействовать в установке?

Ответ был столь же учтив, сколь и профессионален:

— Разумеется, сударыня, это возможно. Назначьте день, и я озабочусь присылкой мастера с антенной и проводом для вашего телевизора.

Но истинно русскую натуру было не так-то легко подавить, что и отразилось в ответе:

— А сколько это будет стоить?

Немец подумал, что это наверняка раз в десять меньше, чем сумма, отданная за телевизор, но потом решил, что и сам приемник, и установка наверняка будут оплачены не из кармана четы Мишаковых. И все же герр Кёллер решил поосторожничать:

— Если пожелаете, то могу приехать к вам на новую квартиру и привезти счет с оценкой как материалов, так и работы. Десять часов утра вас устроит?

Сговорились на половине одиннадцатого.

В назначенный срок немец появился на квартире и предъявил счет. Тут же фрау Мишакова дала ясно понять, что в части скаредности русское правительство с легкостью обставит любую швабскую домохозяйку[22]:

— Нет, кабель и антенна слишком дороги. Мы используем свои.

— Но тогда наши работники не могут гарантировать качество… — попытался защищаться чиновник.

Стерва оскорбительно улыбнулась:

— Наши детали ничуть не хуже немецких.

— Как вам будет угодно.

Мишакова оказалась права: антенна работала не хуже немецкой, а изображение на экранчике, имевшем аж целых двадцать девять сантиметров по диагонали, оказалось в пределах нормы. Правда, почему-то изоляция на некоторых участках провода оказалась слегка зачищена шкуркой.

Но сразу после того, как монтажник завершил работу, начальник герра Леопольда Кёллера известил другого чиновника о пожелании русских дипломатов. А тот по должности был связан с гестапо. Германскую контрразведку не особо волновало то, что русские будут принимать на эту антенну. Над зданием посольства возвышались антенны куда более хитроумные. Но вот насчет передач…

Слежку наладили тщательно, что и говорить. Начальник службы контрразведки "Восток" штурмбанфюрер СС Вальтер Кубицки не верил, что передачи с этой антенны не ведутся. Специалисты, разумеется, организовали качественную прослушку квартиры. Аппаратура могла бы услышать даже работу на ключе. И ничего. Никаких результатов ни на слух, ни в одном радиодиапазоне.

Стоит заметить, что антенна не стояла на крыше без дела. Телевизор в квартире Мишаковых работал регулярно. И муж, и жена вполне недурно понимали по-немецки.

Впрочем, спецслужбы любой страны знают, что величайшим достоинством контрразведчика является терпение и настойчивость. Именно эти качества проявляли наблюдатели от гестапо. Они верили в успех. А что через эти антенны никто и ничего не передает… что ж, видимо, передачи еще только предстоят.

На очередной раздаче задания присутствовала вся группа, но Александров обратился к старшему по возрасту:

— Михаил Петрович, вы достигли большого успеха в создании механизма самоуничтожения.

Наличие воинского звания у сапера подсказало правильный ответ коринженеру:

— Служу Советскому Союзу!

— Но я хочу также сравнить остатки наводящего механизма, уничтоженного вашим взрывным устройством, и то, что останется после других… средств.

— Каких? — в голосе у Михаил Петровича слышалась неподдельная заинтересованность.

— Глядите. Можно поставить хотя бы сюда полностью заряженную батарею — вот такую — а тут, сбоку, подключить замыкающее устройство, срабатывающее одновременно с раскрытием парашюта. Как вариант: магниевая лента, опоясывающая по контуру плату управления, к ней эти контакты. Но все это придется основательно проверить. На это можно спокойно выделить тройку дней.

Оптимизм в голосе подрывника сверкал, как горящая магниевая лента:

— И проверим! Даже тройки не понадобится.

— Заодно надо прикинуть вот что: насколько велика опасность для гражданских от… кхм… процесса самоликвидации.

— Это тоже выясним!

Следующие два дня кабинет коринженера насквозь вонял. И еще как! Трудолюбивые молодые специалисты добровестнейшим образом подбирали все осколки, огрызки и кусочки. Все это пахло в лучшем случае сгоревшим гексогеном от пластида, в худшем превалировал запах полностью спаленной электроники.

К большому огорчению слегка помешанного на взрывах Михаила Петровича, вариант с пластиковой взрывчаткой был в конечном счете отвергнут.

— По вашим же данным осколки нашли в радиусе пятидесяти метров, — ласково журчал сверхдотошный коринженер. — С учетом неизбежной погрешности при бомбометании риск для гражданских становится совершенно неприемлемым. Хотя не спорю, уничтожение узла управления полное, даже слишком. Вы ведь даже мелкие осколки от объектива не все отыскали, верно?

Про себя Рославлев думал, что наихудшим результатом от подобного подарочка было бы ранение или смерть самого Гитлера. Вот тогда бы война с Германией становилась бы неизбежной.

— Вариант же с магнием мне показался наилучшим. Температура тут чуть не три тысячи, да еще батарея, точнее, ее составляющие. Вот, товарищи, сравните: это плата в родном виде. А это то, что от нее осталось.

Последний предмет являл собой бесформенный комок черно-коричневого цвета.

В воздух по неизбывной студенческой привычке взметнулась рука:

— А можно посмотреть?

— Даже нужно, Лев. И вам, и вашим товарищам. Если найдете то, что можно опознать… хоть как-то, то дайте мне знать.

Упорство и азарт молодых инженеров были вознаграждены. Они отыскали мельчайшие кусочки какой-то керамики.

— Думаю, это было сопротивлением, — без большой уверенности констатировал Турубинер.

— И я того же мнения. Как насчет того, чтобы восстановить устройство?

— Издеваетесь, Сергей Васильевич? — грустно вопросил Лучик.

Татьяна Мишакова доверяла своим наручным часикам больше, чем любым другим в квартире. Причиной тому было их немецкое происхождение. Эта достойная дама не подозревала, что немецкими в этих часах были лишь марка Thiel и корпус. Механизм делался в Швейцарии. Как бы то ни было, а при приближении часовой стрелки к трем часам дня ловкие женские пальцы быстро присоединили антенный провод к небольшой металлической коробочке, до той поры мирно покоившейся в ящике письменного стола. В другое гнездо на той же коробочке был воткнут провод питания. С уверенностью, которая дается лишь надлежащей практикой, товарищ Мишакова последовательно нажала несколько кнопок, расположенных в верхней части коробки.

Сигналы, периодически выдаваемые в эфир в миллиметровом диапазоне, не содержали шифров. Длительность их исчислялась миллисекундами. Точно такие же подавались с той антенны, которая находилась на крыше советского посольства, находившегося совсем не рядом. Так и было задумано; именно по этой причине фрау Мишакова проявила перед чиновником из германиского министерства столь изобретательную разборчивость при выборе квартиры.

И надо же случиться совпадению: именно в районе трех часов бомбардировщик Ту-95 направлялся с северо-востока на югозапад на высоте 11000 м, причем на линии полета находился Берлин. Как прогноз и утверждал, небо было затянуто не особо толстой, но все же облачностью. А в четверть четвертого голос штурмана прорезался в шлемофоне командира (им был сам Голованов):

— Есть сверхкороткие! Поправка к курсу: азимут сто семьдесят пять. Ожидаемое время прохождения над точкой три тридцать две по местному. Командир, надо снизить скорость.

Голованов повиновался без единого звука. А штурман продолжал свои комментарии:

— Включаю инфракрасный… при данной скорости подойдем к трем тридцати пяти…

А еще через пяток минут штурман выдал последовательность:

— Большое пятно прямо по курсу!

— Это стадион!

— Захват!

Ответ командира был краток:

— Вижу цель.

Эти слова были сильным преувеличением. Человеческие глаза ничего видеть сквозь облако не могли, но чудесная советская техника позволила пронзить туманную мглу.

— Сброс!

Легко догадаться, что никакого сброса не последовало. Вместо этого прозвучала ожидаемая команда:

— Зафиксировать момент сброса.

На этот раз была очередь штурмана слушаться команды. Точное время условного сброса было абсолютно необходимо при разборе полетов. Два других бомбардировщика должны были проделать то же действие над своими целями в точно тот же момент времени.

Обратный курс пролегал на норд-ост. Никакие немецкие средства слежения не могли заметить самолет, который прибавил на всякий случай скорость до почти девятисот километров в час и, немного снизившись, нырнул в облака. Эти условия видимости должны были сохраняться вплоть до долготы Минска.

Командир Ту-95, пролетавшего над Вильгельмсхафеном (это был Михаил Водопьянов), втихомолку гордился собой, своим штурманом, а того пуще: превосходной работой советской разведки. Все обстояло в точном соответствии с описанием: сносно заметный длинный причал и громада боевого корабля, застывшего рядом. На экране инфракрасного уловителя четко виднелось светлое пятно от самого линкора (какой еще корабль мог иметь подобные размеры?), а особенно от его дымовой трубы. Правда, экипаж чуть-чуть промахнулся по времени, поспешив на девять минут, но на инструктаже ясно говорилось, что даже десятиминутное расхождение не сорвет задание. Этот бомбардировщик уходил на свою территорию по другому маршруту: над Немецким морем[23], Данией и Балтикой.

Уже находясь над Ленинградской областью, Водопьянов позволил себе снизиться аж до восьми с половиной тысячи метров ради лучшего ориентирования. Впрочем, радиокомпас в любом случае надежно вывел бы штурмана на свой аэродром.

Чуть иначе дело сложилось у Ляпидевского. Наведение по коротковолновым сигналам немецких радиостанций оказалось не столь точным. В результате более получаса ушло на поиск нужных озер (их ловили также в инфракрасных лучах, поскольку теплая немецкая осень не давала возможности земле остыть до температуры, соответствующей температуре воды). Как следствие сброс произошел аж на целых тридцать семь минут позже расчетного времени.

Разбор полетов устроил лично командир эскадрильи. Недостатки были перечислены, способы их преодоления намечены. В результате состоялось собрание штурманов, где долго, горячо, частично матерно, порою с переходом на личности отрабатывался наилучший способ навигации до искомого комплекса в горном лесу.

— Что стряслось?

Этот вопрос прямо слетел с языка товарища коринженера при виде начальника особого отдела полка капитана Куценко. Лицо особиста было мрачным, как дуло танковой пушки, нацеленной в упор.

— Дезертирство. Трое бойцов.

— С оружием?

— Три винтовки, по полтораста патронов на морду. Сейчас уточняют насчет гранат.

Глаза у товарища Александрова сузились.

— До призыва были знакомы друг с другом?

— Вроде как, но проверять надо…

— Откуда призваны?

— Из Саранска. Да чего вы спрашиваете, товарищ коринженер? Дело не по вашей части.

— Возможно, и не по моей. Но пока хочу понять, куда эти чижики могли рвануть. И один ход уже вижу: в сторону ближайшей деревни. В городе Саранске, сколько помню, преступность очень даже существует. Могли нахвататься блатной романтики. Трех автоматических винтовок вполне хватит навести шороха. Разведчиков за ними отправили?

— Толку-то! Дождь прошел как раз ночью, от следов ничего не осталось. Опять же, ротный подумал на самоволку…

— В самоволку с винтарями не ходят, да и далеко тут до ближайшего населенного пункта. Тридцать километров, если не ошибаюсь.

— Ну да… — во взгляде особиста проглянулось уважение. — Так вы думаете, в Егоровку?

— Ничего больше в голову не лезет. Вот что, товарищ капитан, надо бы немедленно поставить в известность Черняховского…

— Уже доложил.

— Добро. От него понадобится отделение на бронетранспортере. Грузовик был бы, может, и побыстрее, но против винтовок броня куда лучше. На дело брать разведчиков. Связь обязательна. И вот что: в Егоровке они могут усилиться. Задурят головы молодым — заодно оружием прибарахлятся. В таких глухих деревнях у каждого второго мосинка, самое меньшее, а у каждого первого двустволка. Неровен час, создадут отряд… дальше сам сообразишь, что будет. Тут уж операцией прочесывания пахнет.

Все это Куценко соображал. Также он понимал, что первый спрос будет именно с него: недосмотрел, недослушал, недопредвидел… Поэтому планы перехвата были горячо одобрены.

Рославлев не стал лезть в глубины сыска. Он лишь добавил авторитета в получении всех необходимых ресурсов от начальства — людских в первую очередь.

Бдительный часовой тем же днем задержал деревенского мальчишку при попытке проникновения на охраняемую территорию. Первичный допрос нарушителя, произведенный начкаром (пока не прибыли люди из особого отдела) выявил, что пацан как раз из Егоровки, ищет самого главного начальника, поскольку давеча с утра в деревню заявились трое чужаков с ружьями и потребовали у первого же встречного (а им оказался как раз отец паренька) денег, самогона и закуску к таковому. Когда же обитатель деревни спросил: "Чаво?", то пришельцы сочли вопрос противодействием и вразумили непонятливого прикладом.

— Тятька сразу и свалился, — угрюмо повествовал паренек, — плечо ему, вишь, побили сильно, теперь двинуть им не может, да еще снасильничали Аленку, теткиматренину дочку, а потом бутылку початую у тятьки нашли, да ее подпили, а кричали, что здесь они сейчас сила, и других с собою зазывали. А Нинка Шумовая им большую бутылину принесла, с полведра, так они теперь ее сейчас пьянствуют сильно.

От волнения Куценко перешел на родной язык:

— Зовсим з глузду зъихалы. Чи воны не розумиют, шо буде?

Неполный взвод разведчиков полетел на вертолете — ради скорости. Из осторожности командир группы приказал садиться не прямо на дороге и даже не в пределах деревни, а в стороне, километра за полтора. Операция захвата прошла без потерь убитыми и даже ранеными — если не считать фонарей под глазами (четыре штуки), которые схлопотали незадачливые дезертиры. Успех, правда, был частично объяснен нетрезвым состоянием задержанных. Так, по крайней мере, было записано в протоколе, хотя сам Куценко конфиденциально пояснил Александрову:

— Пьяны были все трое до полного изумления чувств.

Разумеется, задержанных по приходе во вменяемое состояние допросили в особом отделе. Почему-то при этом пожелал присутствовать товарищ коринженер.

Причины, заставившие дезертировать, красочно обрисовал старший по званию (ефрейтор) этой троицы Степан Маслак:

— Дожили с этой муштровкой, минуты не продохнуть, живем, как в городском цирке, все кувыркаемся да через заборы скачем, и по бабам не походишь. Ночью-то валишься в койку, а как с утра "Рота, подъем!" — так сил никаких нету, и руки-ноги болят, и спина…

Александров слушал весьма внимательно, ни единого вопроса не задал, но у присутствовавших появилась мысль, что товарищ коринженер навязался на допрос отнюдь не ради праздного интереса.

Уже поздним вечером к Черняховскому напросился Александров. Комполка расщедрился на хороший чай и вкусные булочки с изюмом, которые, по словам хозяина, выпекали в небольшом количестве для гостей на полковой пекарне.

— Гостей ожидай скоро, Иван Данилович. Жуков к тебе первым делом пожалует, ознакомиться чтоб с твоими орлами.

— И пусть себе приезжает. Вроде мои ничего себе, на уровне, по танковой и артиллерийской части в особенности.

— Да если бы только он. За ним и другие почти наверное будут. И с куда большим званием.

Черняховский попытался догадаться, кто бы это мог быть. Догадка получилась не из приятных. А коринженер, в свою очередь, по лицу Черняховского догадался о его выводах.

— Но это не так срочно, да ты и без меня тут справишься. Я к тебе, Иван Данилович, относительно того дела с дезертирами.

— А чего тут думать? Трибунал их ждет. Дезертирство при отягчающих. Правда, военюриста у нас нет, не положено полку, так мне Куценко объяснил.

— Не о них речь. Трибунал даст должное. А дело-то во мне. Моя частично вина.

Подполковник удивился совершенно искренне:

— Сергей Васильевич, ты тут при чем?

— А при том, что мог предусмотреть… короче, смотри, что я предлагаю сделать…

Зашуршала бумага. Читал комполка долго и с большим вниманием.

— По сути правильно, по форме никуда не годится. Но устроить можно. А насчет кино: как ты собрался это проделать? Новых картин не завозили.

Коринженер чуть ли не демонстративно откусил с четверть булочки, без всякой спешки похвалил выпечку, отпил чаю, после чего ответил по существу:

— Насчет новых картин берусь организовать, только не всем сразу. Человек этак по сто за раз на сеанс. Что до моей писанины — это ТЫ по сути прав, Иван Данилович. Для того я этот проект и притащил, чтоб ты черкал да правил. И вот еще что: дам я тебе микрофон, чтоб лучше слышно тебя было. Все ж полк, а не отделение. Уж будь уверен, слышно будет. Так что ты предлагаешь изменить? Покажи. Мне, знаешь, тоже учиться бы не худо.

Черняховский подумал с некоторым уважением, что товарищ Александров не стесняется признаться, что чего-то не знает, да еще пожелал усваивать новое. А ведь ему за шестьдесят! Вслух же он сказал:

— Смотри, Сергей Василич, эти слова просто выкинуть, а тут и тут надо вставочку сделать…

Выступление перед строем, по мнению Рославлева, получилось. Комполка громовым голосом (спасибо усилителю и динамикам) объявил, что первичное обучение закончено, что теперь им предстоит лишь оттачивать полученные умения, что отныне их полк стал настоящим полком осназа.

— Повторяю, вы — осназ! Запомните: никто, кроме нас! Повторить последние слова!

Строй дружно рявкнул:

— Никто, кроме нас!

— Не слышу!

— Никто, кроме нас!!

— Не слышу!!

— НИКТО, КРОМЕ НАС!!!

— Уже лучше. По случаю окончания первого этапа назначаю день отдыха всем, кроме дежурных. Кино будет. И вот что запомните.

Пауза налилась свинцовой многозначительностью.

— Вся техника, на которой вы обучались, и которую нам достал коринженер Александров, обошлась советскому государству очень дорого, — по строю пронесся понимающий гул. — И предназначена она для войны. Нам всем предстоят боевые действия. Где и когда — не скажу. Секрет, сами должны понимать. Зато скажу другое. Вы уже сейчас можете очень многое, а сможете, я уверен, еще больше. Тем меньше для вас будет случаев попасть под пули и осколки. Товарищ Александров как-то мне признался о самом его большом желании. Это чтобы мы предстоящие бои прошли без единой потери. Честно скажу: в такую возможность не верю, но если вдруг нам удастся, я по гроб жизни его водкой буду поить.

Люди сдержанно засмеялись.

— Объявление о кино будет. Р-р-разойдись!

Обсуждение сказанного было негромким и почти кулуарным. Бойцы большей частью спрашивали друг друга: "Куда ж это нас направят?" и "А какое кино будет?"

Командиры вплоть до капитанов говорили другое:

— Ты позавчерашнюю газету читал?

— Переговоры. С Финляндией. Предложения, которые те отвергли. Ты это имел в виду?

— Ну.

— Карту бы.

— Возьми пачку "Беломора". На ней уже хорошо видно.

— Ну да, Карельский перешеек. А где именно?

— Ну ты сказанул! Где нарежут участок, туда и встанем. Вопрос лишь: а точно ли с финнами схлестнемся?

Старшие командиры вели разговоры иного сорта:

— Я ничего не могу придумать, кроме Финляндии. Ну сам суди: Япония получила в торец со всей рабочей силой, я сводки читал. Так что они не в счет. Польши вообще нет. Англия с Францией далеко. Германия — так вроде мы с немцами в дружбе. Вон, оптический завод нам поставили, в Чебоксарах который. И про станки немецкие читал в "Известиях". Только Финляндия и остается.

— Все похоже, да ноябрь в дверь стучится. Надо бы позаботиться о зимнем обмундировании, притом усиленном. И зимнее топливо, опять же, и смазка…

— А вот тут без проблем. Уже ГСМ для холодной погоды начали поступать, потому как зима не только у финнов, у нас тож зубы показывает. Мне доложили.

Кино понравилось всем. Во-первых, оно давало возможность отдохнуть. В-вторых, там играли не актеры, а нарисованные звери. В-третьих, занятное. История была про мальчишку, попавшего в волчью семью. И там был бой, даже не один. Не понравился зрителям лишь небольшой размер экрана.

Никто и не подумал, что мультик создан в далеком будущем, да и аппаратура для проекции на экран оттуда же. А все кадры с годами производства Рославлев вырезал из видеофайла.

Глава 26

На ловца зверь не всегда бежит. Отнюдь! Ну вот попробуйте. Возьмите двустволку подходящего калибра и станьте в засаду на мамонта. А? Что, не прибежал? То-то же!

Но в данном случае все обстояло в точном соответствии с пословицей. Жуков позвонил по ВЧ как раз в тот момент, когда Черняховский собрался созвониться с будущим командармом.

Через четыре дня после этого разговора Иван Данилович "показал товар лицом" — так это действие назвал Александров. А наутро после показа обоим военачальникам была продемонстрирована карта предполагаемого ТВД.

Отдать должное таланту и опыту Жукова: он мгновенно уловил возможности, предоставляемые показаной техникой. И посыпались вопросы и ответы:

— Так, значит, на глубину тридцать пять километров?

— Да, но для реактивных минометов существует и минимальная дистанция…

— Подполковник, а если на твой осназ нарезать линию ответственность в пять километров, справишься в наступлении?

— Товарищ комкор, если глянуть на карту, то здесь…

— Сколько у тебя артиллерийских стволов? А если посчитать с эрэсами?

— …у меня воздушная разведка работает хорошо; сначала по противодействующей артиллерии, чтоб ее подавить, а потом…

— Тут штаб должен рассчитать…

— На самом деле, Георгий Константинович, глубина обороны на этом участке составит девяносто пять километров, это с учетом полосы снабжения…

— Откуда сведения?

— У нашей разведки работа такая: все знать.

— На подобную задачу должно быть сколько боекомплектов на ствол, твою же ж…

— О боеприпасах не беспокойтесь, товарищи, будет столько, сколько надо. Лишь бы стволы не прогорели, но эрэсы тут сделают почти всю работу. И вот еще данные по парку самолетов…

— И твои летуны справятся с очисткой неба?

— Уже ваши, а не мои. На всех истребителях в сумме боекомплект одних только ракет сравним со всей авианаличностью Финляндии, и целиться эти ребята умеют. Авиапушки даже не считаю.

— А вообще у противника сколько самолетов?

— По данным разведки — сто пятьдесят. Но, товарищи, прошу учесть: Англия с Францией собираются поставить Финляндии примерно сто сорок самолетов. И другие виды вооружения тоже.

— Так как же, если они воюют с Германией? Какой дурак будет раздавать вооружение?

— А там дураков и нет. Война у них ведется, но без боевых действий. Сидят себе войска в обороне, в футбол играют, кино смотрят, французское винцо попивают, при возможности связисточкам юбки задирают. Но тратить снаряды да патроны — ни-ни-ни! Запрещено строжайше после вот какого случая. Один французский офицер чуть под расстрел не попал — от избытка мозгов вздумал по немцам огонь открыть. Те, мол, прогуливались прямо перед французскими окопами.

Жуков и Черняховский грохнули.

Предполагалось, что после этого визита в часть приедут с инспекцией высокопоставленные военные. Но все случилось не так.

На следующее утро у дверей кабинета Александрова нарисовался фельдкурьер. Он был краток:

— Распишитесь здесь и здесь.

В пакете содержалось предписание немедленно отбыть в Москву. Товарищ Сталин назначил встречу на следующий день. То есть придется лететь, а не ехать, сделал вывод Рославлев.

В кабинете вождя помимо хозяина сидели также нарком внутренних дел (его присутствие Рославлев предвидел) и нарком обороны Ворошилов. Наличие последнего являло собой весьма неприятную неожиданность. Не очень понятным стало отсутствие Жукова. Стенографистка также наличествовала, само собой.

Улыбка Сталина была, пожалуй, доброжелательной.

— Присаживайтесь, товарищ Александров. Мы изучили ваши предложения. Пока события развиваются в соответствии с вашими прогнозами и оценками. На дипломатическом фронте наши цели достигнуты не были. Отчасти тому причиной активное противодействие Англии и Франции, причем Германия занимает в этом конфликте нейтральную позицию. Как вы и предвидели, Гитлер порекомендовал финскому правительству пойти на перераспределение территорий, то есть согласиться на предложения СССР. Некоторые плоды дало рекомендованное вами усиление пограничной службы, — при этих словах Берия на короткий миг осветился самодовольством, — на сегодняшний день отмечены только четыре проникновения на советскую территорию финских диверсионных групп. Все нападения отбиты без потерь с нашей стороны.

Фраза была ключевой. В другом мире таких вылазок было пять, причем потери оказались немалыми. Рославлев обменялся взглядами с наркомом внутренних дел.

— Мы пришли к выводу, что войны с Финляндией избежать не удастся. Согласно вашему прогнозу, зима окажется чрезвычайно холодной. Вы делаете вывод, что понадобится громадный объем зимнего обмундирования — на триста тысяч человек, круглым счетом, а также дополнительные средства обогрева.

— Так и есть.

И тут Ворошилов не утерпел:

— Наша Красная Армия раздавит Финляндию в две недели! И не нужно никакое особенное обмундирование. Хватит и полушубков для командного состава.

Он хотел еще что-то добавить, но вмешался сам Сталин:

— У вас есть возражения, товарищ Александров?

— Скорее вопрос к товарищу наркому обороны. Сколько нужно человеку в буденновке, шинели и сапогах, чтобы вусмерть простудиться при минус сорока градусах? А заодно скажите, сколько нужно ему же, чтоб замерзнуть насмерть?

— Откуда вы знаете, какая будет температура?

Вопрос был грубой ошибкой; подобные возможности Рославлев не упускал.

— Товарищ нарком, допустите на секунду, что мороз все же случится. И прикиньте, насколько уменьшится боеспособность части по причине убыли больными и обмороженными. В том числе убыль личного состава может произойти вследствие ампутации пальцев, это обычнейшая вещь при обморожениях. О расходах на лечение даже не говорю. Что до точности наших оценок, то на этот вопрос, надеюсь, ответит сам товарищ Сталин. Это он вам скажет, сколько раз я и моя группа ошибались в прогнозах.

Климент Ефремович не отличался сверхострым умом, но чутье у него было развито до высочайшей степени. Сейчас оно криком крикнуло, что Хозяин на стороне этого наглого коринженера. Пока что.

А тот продолжал:

— Зимнее обмундирование и иные предметы для противодействия холоду — это пустяк. Берусь доставить по своим каналам, и за недорого. Боеприпасы, ГСМ и прочие расходные материалы я тоже обеспечу. А вот что не пустяк. Кадры. Если полк осназа обеспечен хорошо обученным личным составом и подготовленным командованием, то в отношении прочих частей я не в курсе. Разумеется, назначать тех, кто будет командовать армиями, также вне моей компетенции.

— Этот вопрос мы уже обсудили. Общее командование возложим на комкора Жукова. Штаб возглавит комбриг Василевский. Командование армией, в которую войдет полк осназа, возложим на комбрига Рокоссовского…

Выходит, его реабилитировали! Этого Рославлев не знал. Правда, именно эта фамилия была в списке, предоставленном Сталину. Список включал в себя самых лучших военачальников. И повышение звания Жукова тоже было новостью.

— …имена остальных командующих вы узнаете вот из этого приказа. Ознакомьтесь.

Листок шмыгнул по столу в сторону Странника.

— Вопросы? Предложения?

— Предложение имеется. Предлагаю издать приказ по наркомату, согласно которому выздоровевшие будут направляться из лечебных учреждений только в те части в которых они служили раньше.

Ворошилов поднял голову:

— Товарищ коринженер, бойцы и командиры Красной Армии обязаны служить там, где им прикажут! Военнослужащий обязан бодро переносить все тяготы, когда боевая или служебная обстановка того потребуют. Устав забыли?

— Совершенно верно, товарищ нарком: служить там, где им прикажут. На плановую ротацию личного состава никто не покушался. Но ранение не планируется заранее для отдельного бойца. Так вот, по выписке из госпиталя пусть приказывают служить в своих частях. Согласно исследованиям специалистов, боевая эффективность военнослужащих при этом повышается на тридцать процентов. А обойдется это в чуть больший труд для писарей. Невелика цена за то, чтобы Красная Армия воевала как можно лучше, не так ли? И уж верно нам всем не надо, чтобы она воевала ХУЖЕ. А перестановки кадров придется, как полагаю, отложить: война на носу.

Слова были произнесены с неприятной интонацией. Ворошилов проглотил возражения.

— Решение этого вопроса, как мне кажется, не потребует больших затрат, — заметил Сталин чуть ли не с примирительной интонацией. — Товарищ Ворошилов, ваше мнение?

— Соответствующий приказ будет подготовлен в течение трех дней.

— У вас все, товарищ Александров?

— Есть добавления. Думаю, вы, товарищи, уже подумали о распространении опыта осназа на другие части и подразделения. Дело это, безусловно нужное. Предлагаю, однако, уточнение: этот опыт надлежит передавать в плановом порядке, с обучением и практикой, но лишь после окончания военных действий. Согласитесь, что подкрепление умений осназа добавлениями из практики боевых действий никак не может быть лишним. Также есть у меня кое-какие просьбы к товарищу наркому внутренних дел, они не соприкасаются впрямую с делами наркомата обороны.

Это был прозрачный намек на то, что Климент Ефремович тут лишний. Но хозяин кабинета решил по-своему:

— Мы все вас внимательно слушаем.

— Осмелюсь предположить, что мне назначат место работы в Ленинграде. Из этого города организовать снабжение проще всего. Но для некоторых грузов — список я вам предоставлю, товарищ Берия — потребуется усиленная охрана.

— Мои люди ее обеспечат, — твердо отвечал Лаврентий Павлович.

— Также меня волнует возможность утечки информации по вооружению и оснащению. В первую очередь я бы отметил авиацию, включая сюда боеприпасы и ГСМ, а также минометные системы, приборы наблюдения и связи. Хотелось бы и наши тактические приемы держать в тайне, но это, по-видимому, невозможно. Но ожидаю, что будут приняты меры в части маскировки. Полагаюсь на ваш опыт, товарищ нарком.

— Мы сделаем и это.

И снова влез Ворошилов, на этот раз с дельными словами:

— Товарищ коринженер, из ваших слов следует, что полк осназа получит некоторые виды вооружения, отсутствующие у других частей. Понятно, что техника дорогая, и СССР пока что не может вооружить всех. Но уж если перевооружение будет, то военному руководству надо ознакомиться с этой самой техникой.

Странник включил высший пилотаж дипломатии:

— Вы полностью правы, товарищ нарком, в том, что военное руководство страны должно ознакомиться с этой техникой. Насчет же причин, заставивших задержать перевооружение, вы не вполне точны. Да, техника дорогая, тут слов нет. Но есть и другой фактор: степень обученности личного состава. Кстати, это касается и командиров старшего звена. Вы могли подумать, что обучить людей можно — и снова оказались бы правы. Но тут вступает в силу третий фактор: время. Вот его-то нам отчаянно не хватало раньше и не хватает сейчас. Возвращаясь к ознакомлению с техникой: надо думать, вы имели в виду не просто поглазеть на большие пушки и мощные танки, но и увидеть возможности. С этим вижу временные трудности. Дело в том, что полк осназа планируется перебазировать ближе к театру военных действий. Мне неизвестно, когда и куда. Мое дело: обеспечить осназ материально. Экономика и снабжение.

На этот раз Сталин повернул руль:

— Все, Клим, дальше пойдут денежные вопросы.

Ворошилов вежливо распрощался, встал и вышел.

— Остались некоторые проблемы, требующие обсуждения. Они касаются тех писем, которые вы намерены отправить столь необычным способом…

Сталин сделал паузу. Рославлев подумал, что некоторые вещи нужно объяснить прямо сейчас.

— Сам способ отправки писем подразумевает демонстрацию технических возможностей СССР. На сегодняшний день радары прикрывают только объекты флота, да и то не полностью. А визуально наши бомбардировщики обнаружить невозможно. Почту мы отправим в те дни, когда по прогнозу будет небольшая облачность. Кстати, это лишний щелчок по носу люфтваффе: точное сбрасывание бомб в условиях, когда цели не видно.

— Вы хотите сказать, что выбор дня обусловлен метеоусловиями?

Странник еще раз про себя отметил высокую проницательность Сталина.

— Ими тоже, но еще Гитлер должен быть на том самом стадионе, на который мы нацелились. И он там будет.

Тут вставил слово Берия:

— При виде спускающейся на парашюте бомбы охрана уведет фюрера в безопасное место.

— Если там не сплошь дураки, то да. Ну и что? Гитлер увидит парашют. Ему доложат, что бомба была вполне себе невинной. Кстати, помимо письма я запланировал также послать ему вместе с этой бомбой незабудки. Любимые цветы Адольфа.

— На какую его реакцию вы рассчитываете?

Вопрос был едва ли не самым главным.

— Первое, чего ожидаю: реакция подтверждения. Дескать, правы были источники, уверявшие, что русские резко рванули вперед в вооружениях. Следовательно, воевать с Советским Союзом, как минимум, чрезвычайно рискованно. Но на этот вариант полностью уповать нельзя. Вся военная разведывательная информация проходит через абвер. Как вы уже знаете, Канарис работает на англичан. В наше время считается доказанным, что он преуменьшал военные возможности СССР, рассчитывая, что Гитлер пойдет на Восток, а не через Ла-Манш. Откровенное вранье, конечно, опасно для самого Канариса, но ведь один и тот же материал можно подать по-разному. Например: да, у русских есть пара-другая превосходных самолетов. Да, у них есть танки с выдающимися характеристиками. Но всего этого очень мало. Один полк погоды не сделает. Существует другая возможность для нас. В том же письме дать понять о двойной игре Канариса, хотя я как раз против такого хода, слишком уж похоже на хитрую подставку. Но есть третий вариант развития событий, он основан на психологии. Гитлер как в двадцатые усвоил кое-что из писанины Розенберга, так на этом и остановился. Застрял на убеждении, что русские, дескать, недочеловеки, сами ничего путного придумать не могут, только что скопировать. Тогда наш контраргумент будет: нигде в мире ничего и близкого по характеристикам нет. Выходит, наврал не только Канарис — в лучшем случае, напутал — но и Розенберг. Сейчас идет подготовка к военному вторжению во Францию. Немецкий генералитет активно высказывается против этой авантюры, но пока что не саботирует решения фюрера в открытую. Хотя Адольф уже ругательски ругал германских военачальников за непонимание возможности быстро справиться с Францией, а Людвига Бека отправил в отставку как раз за противодействие своим военным планам. Правда, отставка была почетной… Но уже сейчас Гитлер не доверяет генералитету полностью. А тут другая ситуация. Подвел не генерал или адмирал: ложные сведения выдал ближайший идеологический соратник. Вот на чем можно сыграть. Гитлер может отменить свой стратегический план и переориентировать натиск с Востока на Запад. А нам того и надо. Письма Рёдеру и Герингу должны послужить той же цели: посеять неуверенность в силах.

Во время этой речи Сталин встал из-за стола, прикурил папиросу и принялся расхаживать взад и вперед по кабинету. Не изменяя темпа ходьбы, он бросил:

— Вы не допускаете, что Гитлер больше доверится своему чутью, чем фактам? По вашим данным, нападение на Францию попало в план скорее на основании предвидения, чем объективных данных. Нападение на Советский Союз может быть спланировано также на основании прогнозирования, не имеющего под собой материальной основы.

Вопрос был не из легких, хотя и предвиделся.

— Исключить такую возможность не имею права. В этом случае у СССР все же имеется возможность затормозить вермахт на линии старой границы. Также предлагаю бомбардировки управляемыми бомбами ключевых объектов. Это плотины, энергообъекты, здания рейхстага, рейхсканцелярии, и прочие — ну, список могу предоставить. Особо отмечаю: характеристики истребителей МиГ-19 позволяют им сопровождать бомбардировщики на всем маршруте. Но также в письмах Герингу и Рёдеру стоит намекнуть о военной катастрофе в случае конфликта с СССР. Заговоров против фюрера в том варианте истории было много.

— Вы в своих расчетах не подумали о возможности добровольной отставки Гитлера?

Каков поворот мысли! Странник не нашел в себе никакой иной реакции кроме слов: "Вот ведь матерый человечище!" Это было сказано про себя, понятно.

— Я обязан представить нашу реакцию и на этот вариант, товарищ Сталин. Однако примите во внимание высочайшую социальную ответственность Гитлера. Да, вы не ослышались, товарищи, он принимает на себя ответственность за всю Германию и весь немецкий народ, но все это за счет других народов… Так вот, для Гитлера-политика полагаю подобное решение маловероятным. Но если вдруг… тогда, к сожалению, возрастает возможность возникновения союза Великобритании и Германии. С возможным присоединением Франции, если ей к тому моменту не накидают по шеям. Но образование подобного союза потребует опять же времени. Особенно для Франции, там традиционно сильна польская диаспора, а в то, что немецкое руководство пойдет на воссоздание польского государства, я не верю ни на копейку. Также следует принять во внимание позицию Черчилля как премьера: он неоднократно в самых сильных выражениях ратовал за войну с Германией, но при этом подчеркивал: пока Гитлер у власти, договориться с немцами нельзя. И последнее: без Гитлера с его стальной волей военное руководства Германии проявит куда большую осторожность. И уж точно не кинется, очертя голову, снова лезть воевать с Россией, как в четырнадцатом. Уж наверняка они сочтут необходимым разведать как следует наши возможности. Это опять выигрыш времени для СССР. Подводя итог: в любом случае полагаю лучшим выходом как можно более полное уменьшение нашего риска. Конечно, если мы вообще ничего не станем делать помимо укрепления обороноспособности чисто военными методами — то и тогда военное противостояние с Германией будет менее кровавым.

Сталин продолжал неспешно мерить шагами кабинет. Казалось, он ушел глубоко в раздумия и вряд ли вообще замечает обстановку вокруг. И вдруг он поднял голову. Немигающий взор уперся в лицо Странника.

— Создается впечатление, что вы, товарищ Александров, немного забегаете вперед. Финская кампания не только не кончилась — даже не началась, а вы уже рассчитываете использовать ее итоги.

К такому варианту Рославлев был готов.

— Я рассчитывал, что окончательное решение не за мной, а за политическим и партийным руководством. Кроме того, весь этот план был, в частности, предназначен для облегчения вашей работы. Согласитесь, товарищи: чтобы критиковать, надо иметь, что критиковать. И разрабатывать хороший план куда проще, если есть другой, недостатки которого заведомо известны. Также примите во внимание фактор времени. Подготовка к операции "Почтовик"… Подчеркиваю, не "Почтальон"; название я подобрал, дабы ввести в заблуждение противника при утечке информации, хотя вы можете предложить другое. Так вот, эта подготовка требует времени. При наихудшем раскладе нам понадобятся стратегические бомбардировщики — а у нас будут уже обученные экипажи. Это очень много.

— Вот именно, при наихудшем, — холодно парировал Сталин. — как раз его и надо предусмотреть. Допустим, конфликт с участием Великобританией состоится. На сегодня нам нечего ей противопоставить на море.

— На сегодня — да, нечего. Но и на этот счет есть кое-какие возможности. Использовать опыт Советского Союза. Если кратко: асимметричный ответ на угрозу.

Удивить удалось. Оба собеседника слушали чрезвычайно внимательно. Но Рославев мельком подумал, что Сталин, вероятно, догадался, что имелся в виду опыт Советского Союза в ином мире.

— Мы не можем противопоставить английским линкорам советские. Дело не только в том, что их у нас нет. У нас также нет флота в их поддержку — а это крейсера и эсминцы в достаточном количестве. Без нее линкоры быстро становятся жертвами авиации и подводных лодок. Но на английский флот контрмеры найдутся. Вот.

На столе хозяина кабинета возникло иновременное устройство с клавиатурой. На экране появилась картинка.

— Это подводная лодка, проект 636, класс "Варшавянка". Американцы ее называют "Черная дыра" за полную бесшумность на экономическом ходу. По этой характеристике, а также по длительности пребывания в подводном положении соперниц на данный момент не имеет. Торпедная атака не требует всплытия под перископ, то есть может остаться вообще незамеченной вплоть до минуты, когда будет уже поздно. Дизельная, а не атомная, поскольку последняя крайне сложна в освоении. Может использоваться как охотник за линкорами и авианосцами, но по причине незаметности также в разведывательных целях.

— Вы подробно рассказали о достоинствах этого типа подводных лодок. Хотелось бы знать о недостатках.

— Вы правы, товарищ Сталин, таковые имеются. Первый и главный: требуется подготовленный экипаж. Виноват, я хотел сказать "экипажи", коль скоро речь пойдет о флотилии лодок. А людей готовить долго. Думаю, что восемь месяцев — это жесточайший минимум даже для тех, кто уже имеет опыт подплава. Проблема даже не в самой лодке, а в ее приборном оснащении. Его придется осваивать с нуля. Второй недостаток — невозможность воспроизведения самой лодки, ее торпедного вооружения и приборов силами советской промышленности прямо сейчас. На это понадобятся годы. Но на период конфликта с Великобританией (если таковой состоится, конечно) запас создать можно. Третий недостаток преодолимый. Понадобятся меры секретности применительно к этой флотилии. Думаю, что ваш наркомат, товарищ Берия, способен справиться с этой проблемой, но обрисовать ее я был обязан.

Нарком внутренних дел понимающе опустил веки.

— Прошу задавать вопросы, товарищи.

Берия поднял голову, отчего стеклышки его пенсне сверкнули.

— У меня вопрос относительно атомных подводных лодок. Чем они лучше и чем хуже той, которую вы назвали "Варшавянка"?

Смысл вопроса был понятен: именно нарком внутренних дел должен был курировать весь атомный проект.

— Чем хуже? Ну, конечно, дороже, это ясно. Опаснее — все же атомный реактор на борту. При его аварийном разрушении целый участок моря будет отравлен. О рыбной ловле там можно забыть напрочь. Подводные лодки такого типа чуть шумнее по сравнению с "Черной дырой" — правда, значительно тише существующих. Требуется атомное топливо, а соответствующие элементы дороги в изготовлении и еще дороже в утилизации. Я могу его доставить, как и исходный материал для атомных бомб, но разработка своих элементов потребует времени. Если коротко: для производства атомных подводных лодок нужна атомная промышленность, которой пока что нет. Преимущества: полная автономность на год, без необходимости пополнения запасов топлива. Нужны лишь еда, боеприпасы и отдых экипажу. Атомарины, как правило, больше размером, поэтому на них в качестве вооружения можно установить ракеты, в том числе с атомными боеголовками. Иначе говоря, такая подлодка является сама по себе стратегическим оружием. Но большое водоизмещение обращается в недостаток, если речь идет о плавании в мелководных акваториях.

— А у вас в запасе такая подлодка есть?

— Нет, только кое-какая документация. Честно скажу: поопасался ее класть на склад, могла оказаться не по силам. Очень уж велика: двадцать тысяч тонн, округленно. Но даже будь у меня такая — не посоветовал бы стремиться к получению матриката. Срок обучения личного состава — три года. Самое меньшее! А за три года стояния у причала утечка информации не просто возможна, а неизбежна. Кстати, на подводную тему имеется литература. Вам, товарищ Сталин, я ее предоставил. "Морской волк" называется.

При последних словах Берия проявил явную заинтересованность. Видимо, это произведение до него не дошло.

— Есть мнение, что пора делать выводы, товарищи, — Стали прекратил хождение по кабинету. — Пока что нет причин для существенного изменения наших планов в части войны с Финляндией. Вы правы, товарищ Странник: ваше пребывание на передовой не видится необходимым, а снабжение можно вести из Ленинграда. Мы отложим решение о тех письмах, которые здесь обсуждались, вплоть до прояснения ситуации в этой войне. Вы свободны, Сергей Васильевич.

Решение было принято. Но уже за пределами кабинета вождя Рославлев решил, что результат достигнут, хотя и не полностью. И вроде бы расстались со Сталиным на положительной ноте. А еще он вспомнил о том козыре, который до поры был припрятан в рукаве от всех, даже от Сталина. Не туз, не король — десятка, не более. Но бывает, что и десятка играет.

А еще в Москве осталось личное дело, требующее завершения.

Глава 27

Его ученая степень соответствовала советскому доктору технических наук. Однако по уровню знаний и опыта этого специалиста можно было смело уподобить член-корреспонденту АН.

Вернер фон Браун приехал в Берлин; формально говоря, это была командировка для переговоров о поставках оборудования для ракетного полигона в Пенемюнде, но втайне инженер-ракетчик рассчитывал на аудиенцию у фюрера. Попытка не удалась: Гитлер не принял того, кто так и не выдал ракетное оружие со сколько-нибудь приемлемой точностью попадания.

В тот день берлинская погода была преотвратной, дефилировать по набережной Шпрее брезговали самые рьяные любители пеших прогулок. Ничего удивительного не было в том, что инженер, которому до поезда оставалось еще восемь часов с лишком, зашел в небольшой гаштет, а по-русски сказать, трактирчик, и заказал там… нет, не пиво, как вы могли бы подумать, а чашку крепкого натурального кофе (в то время качественный напиток еще можно было купить) и одно пирожное по-венски.

И тут возле столика появился вроде как ниоткуда незнакомец, на вид чуть постарше самого Вернера, по физиономии напоминающий саксонца. Чуть смущенная улыбка выдавала безнадежного провинициала. Легкий саксонский акцент лишь подтвердил первое впечатление.

— Вы позволите?

— Не возражаю.

Незнакомец осведомился о качестве кофе, получил подтверждение, что "вполне приличный", и сделал свой заказ, отличавшийся лишь тем, что к напитку предпочел яблочный штрудель.

Завязался непринужденный разговор. Некоторое время собеседники перемывали кости омерзительной погоде, но потом от незнакомца последовало:

— Разрешите представиться: Макс Кройцер.

— Вернер фон Браун.

Круглое лицо нежданного собеседника от удивления слегка вытянулось.

— Позвольте, вы тот самый фон Браун?

— Не уверен, что я тот самый, — в ответе отчетливо прозвучала ирония.

— Ну как же! Вы ведь знакомы с Вальтером Риделем? Я его знавал еще по университету; он, правда, был старше меня. Так вот, мы виделись с ним недавно, он вас расхвалил. И между прочим особо отметил, что вы самый молодой доктор наук за всю историю Германии.

Лицо фон Брауна чуть порозовело. Наверное, потому, что в трактире было вполне тепло.

А саксонец продолжал:

— Тогда Вальтер, по его словам, занимался ракетными двигателями на жидком топливе. И тут мы с ним разошлись во мнениях. Кстати, вы меня можете называть просто Макс.

— Возвращаю любезность: зовите меня Вернер… В чем именно вы не согласны с моим другом Вальтером? — вполне заинтересованно спросил господин доктор.

— В том, что подобные ракеты могут стать боевым оружием. Сама их природа тому препятствует.

Фраза была произнесена с явным знанием дела, и Браун это почувствовал. Безусловно, подобная точка зрения была ему крайне неприятна. Впрочем, он вежливо осведомился:

— Какие у вас основания так полагать?

— Самые очевидные, любезный Вернер. Ракета на жидком топливе нуждается в горючем и окислителе. Ну, горючее может быть, например, керосином, спиртом… да полно углеводородов, которые подходят и по теплотворной способности, и по цене. А вот окислитель должен быть наимощнейшим из всех существующих, ну и недорогим, понятно. Жидкий кислород — первое, что в голову приходит. А у него три недостатка: повышенная пожароопасность, взрывоопасность и плохая сохраняемость. Я человек не военный, но и то не могу представить себе ракету, стоящую на боевом дежурстве, которую нужно регулярно заправлять окислителем. Уж не говорю о цене, но ведь сама эта операция отнюдь не безопасна. А если по стартовой позиции нанесет удар авиация противника? Нет, и не убеждайте меня: жидкостные ракеты не могут стать эффективным оружием. Но совсем иное дело — космическая ракета на жидком топливе. Для таких дата полета известна заранее. Вот за чем будущее! Именно такие понесут на земную орбиту сначала приборы, а потом и человека. Да, и человека!

Макс очень разволновался. Он раскраснелся, а ложкой размахивал с такой силой, что лишь чудом та не вырвалась и не улетела через весь зал.

И тут Вернер фон Браун припомнил показ ракетной техники фюреру, который был произведен на полигоне. Вождь не проявил ни малейшей заинтересованности в развитии ракетной техники. О повышении ассигнований никто не решился даже заикнуться. Эти воспоминания и подвигли ракетчика на ответ, который, вообще говоря, предназначался Гитлеру:

— Дорогой Макс, вы настоящий энтузиаст полетов в космос. Однако вынужден вас огорчить. Вы с очевидностью недооцениваете боевой потенциал жидкостных ракет.

— Со всем уважением, дорогой Вернер, не могу с вами согласиться. Здесь вопрос стоит не в правильности моей оценки, а в объективных законах физики и химии. Именно они не позволят сделать ракету на жидком топливе, которая могла бы годами ждать команды на запуск — то есть боевую. Таких окислителей просто нет. Да, сейчас вы и ваши коллеги вынуждены тратить время, усилия и талант на попытки создания боевых ракет. Но космические ракеты — совсем другое дело. Они могут запускать искусственные спутники земли — и не только с чисто исследовательскими целями. На высоте сорок тысяч километров такой висит на одном месте относительно земной поверхности. Теперь представьте, что он передает телевизионное изображение того, что видит на земле. Это означает контроль состояния облачности на огромной территории. То есть прогноз погоды. Между прочим, как раз сейчас Германия создает то, что у нее было украдено в Версале: океанский флот. Чем больше метеоданных, тем лучше прогноз. И для Кригсмарине это важно.

Слова насчет Версальского мира попали в цель. Вернер фон Браун был патриотом.

— Второе, что приходит в голову: ретрансляция телевизионных передач. Строить сеть радиотрансляторов на всю территорию Рейха — представляете, в какие деньги это выльется? А висящий на высокой орбите искусственный спутник будет передавать телесигналы куда надо. В развитии телевидения Рейх занимает не самое последнее место, верно? И просто связь на сверхкоротких волнах. Между прочим, она не подвержена дурному влиянию ионосферы. Наконец, перспектива освоение новых территорий. Ведь с такими ракетами человек выйдет в космос уже сам. Луна. Марс. Венера. И существует страна, для которой продвижение в космос жизненно необходимо.

Фон Браун тут же подумал о Соединенных Штатах. Огромная территория и промышленный потенциал… Похоже, этот заход сделан из-за Атлантического океана.

Тон голоса ракетчика изменился: теперь в нем звенел альпийский лед:

— Другими словами, вы меня вербуете, господин Кройцер?

— Отнюдь, — радостно улыбнулся в ответ саксонец. — Я не прошу вас выдавать военные тайны или секреты политики, которыми вы, к слову молвить, не владеете. Ваш покорный слуга — всего лишь охотник за мозгами. И учтите, Вернер, вот что. Германии предстоит серьезная война, а не то, что творится на Западном фронте сейчас. Вам, надеюсь, это ясно. В таких условиях на проект, от которого нельзя ожидать немедленной отдачи — военной, имею в виду — фюрер серьезных средств не выделит. Контракт — вот что вы можете заполучить, оставаясь при этом честным гражданином Германии.

Инженер задумался. Потом в его глазах появился хитрый блеск.

— Мне нужно подумать. Вы дадите две недели на это?

— Ну, разумеется! — в голосе господина Кройцера энтузиазм звучал громче, чем "форте" Берлинского симфонического оркестра. — Как насчет встречи здесь же, в то же время?

— Да, это возможно.

Но события пошли чуть вкось. Фон Браун даже не успел выехать на полигон, когда наркоминдел СССР дал запрос через торгпредство о возможности привлечения ведущих специалистов-ракетчиков Германии на работы по контракту. Список кандидатур прилагался. Разработке подлежали ракеты научного назначения, способные доставлять на низкую орбиту груз массой до десяти тонн.

Дело было настолько необычным, что попало на стол к Гитлеру. Тот счел нужным привлечь экспертов, но лишь тех, которые не были связаны с конструкторским бюро Вальтера Дорнбергера — а именно он был непосредственным начальником фон Брауна.

Эксперты, отдать им должное, проявили наивысшую добросовестность. Они ответили на все вопросы фюрера.

Главным из них был: а возможно ли такое вообще? Ответ гласил: да, возможно, но работа громадная, а потому крайне дорогая. Такое устройство должно проектироваться, конечно, жидкостным (этот подход давал наилучшую экономию по весу), имея вес на старте не менее сорока тонн (скорее больше). Габариты изделия были источником жестоких споров. Но все эксперты сошлись во мнении, что высота должна составить не менее двадцати пяти метров.

В ответе на вопрос о возможности военного применения такого устройства эксперты разошлись во мнениях. Часть из них утверждала, что военного назначения у подобной ракеты нет и быть не может: слишком тяжела. Гигантский вес требовал запускать ее лишь с одного места: подготовленного ракетодрома. А отсюда следовала уязвимость на старте. Второй явный недостаток состоял в том, что подобное изделие должно быть более чем дорогим. Все чисто военные задачи, которые могли решаться с его помощью, допускали использование более дешевых средств. Более осторожные эксперты предположили, что очевидного боевого значения ракета пока что не имеет, хотя в будущем таковое, возможно, найдется. При этом один из команды заметил, что можно представить себе картографирование с орбиты, если только удастся решить проблему передачи на Землю снимков высокого качества.

Третий заданный фюрером вопрос был сравнительно прост: каковы могут быть сроки разработки? Ни один из экспертов не выдал цифру менее семи лет. Эта оценка подтверждалась содержанием запроса русских: они предлагали заключение контрактов на три года с возможностью продления до семи лет.

Напрашивался четвертый вопрос: а какова возможность, что русские используют часть наработок немецких ракетчиков и создадут боевые ракеты? Но ответ на него уже имелся. Несмотря на высочайшую квалификацию германской команды, занимавшейся этим направлением, им пока что не удалось создать ничего, что стоило бы гигантских денег, которые уже ушли, и еще большей суммы, которую лишь предстояло истратить.

Вождь немецкой нации полагал самого себя превосходным специалистом по подбору кадров. Вот почему он подумал: если русские рассчитывают на семилетнюю программу, то тем самым предполагают, что ничто им помешать не может. В этом они могут оказаться неправы. Еще какие могут появиться помехи. Но если предполагается именно такая ориентация проекта… да, тогда следует предложить им энтузиастов именно космической техники. Есть у Дорнбергера такие? Конечно. Тот же выскочка фон Браун. Или молодой инженер Грёттруп — только что закончил университет и попал в команду, а уже вслух сожалеет о том, что фюрер не дает денег на космические ракеты. Пусть едут, но без семей. Оговорить в контракте ежегодные отпуска. Лучше, конечно, каждые шесть месяцев.

В результате Вернеру фон Брауну и еще нескольким его соратникам было сделано предложение, от которого никто из них не отказался.

— Кто там? — спросил женский голос из-за запертой двери.

— Посылка для Михаила Афанасьевича и Елены Сергеевны от инженера, — ответил хорошо запомнивший приказ сержант госбезопасности.

Булгакова (а это была именно она) почувствовала ледяной холодок, прошедший по спине, но справилась с голосом.

— Входите.

Это прозвучало спокойно. Во всяком случае, Михаил Иванов не услышал никаких признаков волнения.

Тут же к входной двери подошел и сам Булгаков. Пожалуй, он был заметно бледнее жены.

Первое, что бросилось в глаза супругам: бумажный пакет изрядного размера в левой руке сотрудника органов. Впрочем, посылка не выглядела тяжелой. Правой рукой тот козырнул.

— Получите.

Из большого пакета появился другой, поменьше.

— Это лекарства.

Михаил Афанасьевич явно хотел что-то спросить, но получил незаметный удар локтем в бок от любящей жены.

— А вот это инструкции к ним.

Елена Сергеевна чуть удивилась немалому количеству бумаг в желтой картонной папке, но решила, что объяснение этому содержится в них самих. Вряд ли имело смысл расспрашивать об этом посыльного.

Ее муж удивился куда больше. Во-первых, само словосочетание "инструкция к лекарству" прямо резало слух. Как профессиональный врач Булгаков привык к тому, что правила приема назначает тот, кто выписал рецепт. На этот счет никаких особых бумаг пациенту в те времена не давали.

— И еще приказано передать на словах. Он не сможет вас навестить в ближайшее время. Занят будет, — последняя фраза, по мнению Михаила Афанасьевича, прозвучала деланно-небрежно. — Потому желает здоровья, чтоб подольше сохранять, значит, а также просит содержать бумаги в полном порядке. Сказал, что вы знаете, какие. На этом все. Мне пора.

Посетитель еще раз козырнул и вышел.

Надо отметить, что сержант Иванов спускался по лестнице в превосходном настроении. Он доставил пакет. Он сказал те слова, что было приказано сказать. Ну, почти те.

Несколько иначе чувствовали себя обитатели квартиры.

Почему-то жена первым делом кинулась разбирать пакет с лекарствами. Движения ее были нервными, хотя причин для волнения не существовало. Все содержимое было необыкновенно аккуратно уложено в пачки, каждую из которых отправитель окольцевал тонкими резиночками. Скорее существовала причина для удивления: часть надписей была сделана на иностранных языках, среди которых Елена Сергеевна узнала немецкий и французский.

Михаил Афанасьевич бросился читать то, что посланец назвал "инструкциями". Тут пришлось по-настоящему удивиться.

Текст на всех до единой бумажках был необыкновенно крупным. Жаловаться на это не стоило: зрение у Булгакова уже начало садиться. Но он мгновенно понял, что на пишущей машинке такое сделать невозможно. Ну не существовало машинок с таким шрифтом! К тому же в тексте были причудливо перемешаны слова на русском и других языках. А типографский набор Булгаков мысленно отверг: его писательское чутье твердо говорило, что напечатанное просто переписано с каких-то иных документов. Причем даже внимательный просмотр не позволил выявить какие-либо даты. Единственными зацепками были фразы в конце каждой инструкции, гласившие нечто вроде: "Данное лекарство годно до января 1941 года."

Но еще больше удивило содержание бумаг. Подробнейшим образом были расписаны не только состав, но и симптоматика и другие, чисто медицинские показания к применению, побочные явления, несовместимость. На памяти доктора Булгакова такое никем не практиковалось. И уж совсем ни в какие ворота не лезли названия лекарств. Таких просто не существовало. Не было их. Нигде.

Михаил Афанасьевич отошел от стола, уселся на диван, закрыл глаза и потер ладонями виски. От размышлений его отвлек голос жены:

— Пожалуй, стоит их переложить в отдельную коробку, и бумаги эти туда же.

По абсолютно непонятной причине эта вполне обыденная фраза дала сильнейший толчок мыслям. Взгляд светлых глаз стал точно таким, с каким Елена Сергеевна уже давно была знакома: пронзительным и понимающим.

— Я догадался. Пересмотрел все эти лекарства и догадался. Ни одного знакомого! Не единого! Даже ничего похожего на то, что я знал. А ведь совсем недавно проверял для собственного случая "Nachschlagewerk für Medikamente"[24], самое свежее издание, тридцать шестого года. Понимаешь? Эти лекарства — таких нет и быть не может. То есть… — тут Михаил Афанасьевич нервно глотнул и, наконец, высказал то, что никак не лезло на язык, — все они не от мира сего. Значит, и он тоже. И отсюда же то, что он знает о романе. Ведь читал!

В комнате нависло густое молчание. Но не тяжкое, случающееся на похоронах и поминках, а молчания напряженного размышления.

Первой заговорила жена:

— Да, он не от мира сего. Но об этом нельзя написать. И об этом нельзя говорить.

— Тогда… тогда надо последовать просьбе. Привести наши БУМАГИ в порядок.

— Да, конечно. Завтра и займемся. — Тут последовал неожиданный поворот женской логики. — От сердца надеюсь, что лекарства тебе помогут.

— А я от сердца надеюсь, что ему не попадет за эту помощь. Теперь я понимаю, как ты была тогда права. Он наверняка пошел против воли того, кто его послал.

Оказалось, что ехать в Ленинград все же чуть преждевременно. Рославлев напросился на прием к своему непосредственному начальнику Серову. Речь шла о возможных проблемах с транспортом.

— Иван Александрович, дело ведь не только в самих грузовиках. Нам на них понадобятся документы, также номера, а самое главное — шоферы. Вижу еще проблему в том, что…

Серов пообещал разрулить, испросив лишь четыре дня сроку. Сговорились, что бумаги вышлют прямо в Ленинград; водителей наберут там же из автобатов.

В тот же день по ВЧ позвонил Жуков и озабоченным голосом попросил о встрече в Ленинграде. О месте (в штабе округа) и времени сговорились тут же.

При встрече Рославлев отметил, что Жуков скорее деловит, чем встревожен.

— Сергей Васильевич, как ты у нас снабженец, так ставлю тебе задачу. Мой штаб тут просчитал снабжение операции. Вот и спрашиваю, можешь ли ты обеспечить. Нам понадобятся боеприпасы согласно списку, также продукты…

— Стоп, Георгий Константинович. Не так все быстро. Сами по себе грузы будут, так ведь их еще надобно доставить к месту назначения. Василевский и его люди делали оценки в расчете на обычные грузовики. Мы можем выдать кое-что лучше. С Серовым я договорился, он обеспечит документы на тяжелые бронированные грузовики и водителей. Я беру на себя сами грузовики. Между прочим, они везут груз по шести тонн.

— Сергей Васильевич, на кой бронированные?

К сказанному Жуков добавил матерную конструкцию, означавшую сомнение в необходимости применения бронированной техники для грузоперевозок.

— Отвечаю: сильно опасаюсь финских диверсантов и снайперов. В колонне с обычными грузовиками те в два счета повыбьют шоферов, а их и так не хватает.

— Твои грузовики, что ль, из мосинки не прошибешь? А если в стекла кабины?

— Стекла тоже бронированные. Сразу отвечу на следующий вопрос: шины, понятно, пулю не держат, но они с подкачкой на ходу. И сверх того, надо будет назначить бронетехнику в каждую колонну в качестве огневой поддержки. Бронетранспортеры, ты их видел. Те, которые с пулеметом Владимирова. И вот что сверх того. Могу тебе подсказать возможности взаимодействия авиации осназа с пехотой, танками и артиллерией. Так что, покажешь карту?

Жуков чуть поколебался, но все же выдал запрошенное.

— Ох ты, едрит твою индейку! — отреагировал коринженер. — Из меня тактик аховый, но даже я понимаю…

План предусматривал прорыв не на оперативную глубину — куда там, намного дальше.

Последовало деловое обсуждение:

— …понадобится мосты захватить, тут и тут…

— …грузовые вертолеты с десантом, полуроту за раз увезут, а еще могут средства усиления…

— И танки???

— Ну нет, но вот бронетранспортер за раз утащат, а уж боеприпасов…

— …как всегда, удержать будет потруднее, придется приказать вертолетчицам, они организуют снабжение этих плацдармов…

— …не забудь про авиацию. Самолетики у финнов так себе, но их будет немало…

— …это для штаба, пусть умники Василевского прикинут возможность одновременного удара по…

Оба собеседника немного подустали, и коринженер решил сменить род деятельности:

— Уф! Георгий Константинович, чаю хочешь?

— И чего покрепче не повредило бы.

— Такое без меня. По медицине не позволительно. А чай сейчас достану.

— У тебя тут в буфете знакомства?

— Мне мой портфель знаком. Вот, — и из портфеля появились термос, картонные стаканчики, пакетик с кусковым сахаром и порядочный пакет с сушками.

— Сергей Василич, ты любишь с маком? А ванильных, часом, нет?

— Для тебя найду. Правда, мне они не особо полезны, больно сладкие…

— А по мне, так очень даже. Давай.

По завершении перекуса Александров со всей решительностью заявил:

— Что до подробного заказа на транспортные средства, ты можешь прислать порученца с охраной. Все выдам. Но есть еще вопросик, касающийся лично тебя.

Жуков слегка напрягся:

— Что там еще?

— Точнее сказать, дело касается тебя и командиров уровня дивизии и выше. И Черняховского тоже. Ты ведь сюда на "эмке" приехал, так? А я вам всем предлагаю бронированные автомобили для поездок вблизи передовой.

— Броневики?

— Не совсем. Скорее транспортные, чем боевые машины. Куда удобнее обычных броневиков. Вот, — и на стол легла шикарная цветная фотография, — называется "Тигр". Держит пулю из любого стрелкового оружия, даже бронебойные ему нипочем. Большая проходимость, поскольку все четыре ведущие. Пулемет, который сверху, управляется из кабины, тут даже высовываться не надо. Вместимость десять человек, так что охрана поместится без труда. Скорость до ста сорока километров в час — по хорошей дороге, как понимаешь.

— Гоночный броневик! — от души расхохотался комкор.

— Шутки шутками, а иной раз нужно. Опять же, склоны эта машинка берет такие, что никакой грузовик не сравнится. Партия из тридцати пяти штук будет доставлена вот сюда, — карандаш ткнул в точку на карте, — ну, а там свои шоферы разберут. И потом… тут решать тебе, но я бы в полосе до пятнадцати километров от передовой ездил бы с дополнительной охраной. Бронетранспортер с отделением бойцов. Ей же, лишняя огневая мощь не повредит. И на всякий случай самоходная зенитка. Да ты их видел.

— Благодарствую за совет. Учту, — солидно отвечал Жуков.

— Ну, и… — казалось, что коринженер в нерешительности, — Черняховский уже знает; думаю, что и тебе товарищ Сталин сказал, но если нет… короче, эта война особенная. Похожа на Халхин-Гол вот в чем: победить надо малой кровью. Чтобы потом никакая заграничная рассукина скотина не посмела проблеять, что вот, мол, маленькую, но гордую Финляндию тупая и огромная Россия — СССР то есть — завалила трупами своих солдат. Порка должна быть политически выдержанной!

На эти слова Жуков не улыбнулся.

Глава 28

Надобно заметить, что Арам Варпетян был весьма доволен службой. Правда, до получения назначения учеба шла жестокая. Запоминать пришлось очень много и русских и армянских слов. Майор Айвазян категорически воспрещал использовать в армянском переводе любые слова, хоть отдаленно напоминающие русские, поэтому ничего подобного "дивизии", "полку", "артиллерии" или, скажем, "самолетам" не произносилось.

Еще довольно много времени ушло, как ни странно, на отработку умения работать с рацией. В частности, придирчивый майор добивался и добился полного автоматизма отключения микрофона равно при переводе на русский и при заслушивании русского сообщения, предназначенного к передаче. Впрочем, большей частью сообщения были письменными.

Зато эта учебы способствовала карьерному росту. И еще какому! Из выпускников никто не имел звания меньше отделенного командира! Арам Варпетян также получил два треугольника. Из красноармейца в младшие командиры за неполных два месяца! Вся семья в далеком Ереване гордилась столь блистательным успехом.

На солнце, правда, наблюдались пятна; были они немногочисленными и маленькими по размеру, но все же… Никто, нигде, ни при каких условиях не говорил о предстоящей войне с Турцией. Это еще можно было понять. Словосочетание "военная тайна" усилиями майора Айвазяна и старшего лейтенанта Степаняна было вбито в будущих переводчиков на уровень спинного мозга. Но ведь и намеков никаких не делалось. Мало того: и в газетах ничего на эту тему не говорилось! Напрасно Варпетян выискивал хоть что-то на эту тему. Турция как будто вообще исчезла с карты мира. Зато много писали о Финляндии. Арам очень сомневался, что в этой стране найдется хотя бы один человек, умеющий говорить по-армянски. Этим сомнением он поделился с товарищами по учебке. Те не оспаривали высказанную точку зрения. Исключением оказался только один из будущих шифровальщиков. Его звали Михаил Соболев; он вопреки фамилии превосходно владел и русским (при русском отце это неудивительно), и армянским (мать-армянка, что вы хотите?), а также немецким языком, что объяснению не поддавалось — так вот, этот высокообразованный курсант утверждал, что в Финляндии МОГУТ найтись знатоки, способные понимать язык древнего Айастана, но таких вряд ли сыщется больше пяти, да и то сомнительно. И. разумеется, такое количество совершенно недостаточно, чтобы оперативно переводить все сообщения на армянском. Косвенное подтверждение этим тезисам появилось при выпуске из учебки, когда Соболеву — единственному из курсантов — присвоили звание старшины за отличия в учебе, и все однокашники дружно признали, что повышение соответствовало заслугам. В результате курилка пришла к заключению, что вышеописанные аналитические выводы лучшего выпускника вполне могли оказаться правильными.

Полковник Баграмян был человеком новым в штабе сто тридцать третьей двизии. Поэтому встреча и была неожиданной. Отчасти тому способствовало стремительное появление начштаба в расположении.

Не стоит удивляться, что армянская речь. используемая радистом, произвела на Ивана Христофоровича сильное впечатление. Показалось особенно удивительным полное отсутствие в тексте сообщения каких-либо подобий русских слов. Все же полковник терпеливо дождался слов "Ахордагрутйан вэрдже"[25] и лишь после этого пристально глянул на явного соплеменника и потребовал по-русски:

— Назовитесь!

Радист вскочил и вытянулся в стойке "смирно":

— Командир отделения Варпетян!

Баграмян сразу же отметил чистый русский язык.

— Должность?

— Шифровальщик штаба дивизии!

Полковник сразу же догадался, что подобные навыки не могут появиться сами по себе, и продолжил:

— Где учились?

— В особой учебной роте под командованием майора Айвазяна.

Эта фамилия ничего не говорила, слишком распространенной она была. Но тут Баграмян вспомнил услышанные краем уха обрывки разговоров про учебку с армянским радио. Замысел неведомого хитроумного командира стал вполне понятен.

Шифровальщика стоило похвалить:

— Хорошо работаете.

— Служу Советскому Союзу!

— Продолжайте, Варпетян.

И черноглазый обладатель длинного носа — короче самый что ни на есть армянин по внешности — в должности шифровальщика повернулся к рации в ожидании очередного сеанса связи.

Жуков не пожелал играть по правилам.

В полосе ответственности бригады осназа концентрация артиллерии не была какой-то очень уж особенной. Уж точно там было не двухсот стволов на километр фронта[26]. Впрочем, эта максима была пока что никому не известна, в том числе Георгию Константиновичу. Не удосужился никто из военачальников выразить свои глубокие мысли таким образом. Причина убыли в орудиях была простой: часть осназовских самоходок Жуков перебросил на двадцать километров восточнее. И как раз в зоне ответственности сто сорок четвертой дивизии накопились те самые две с лишком сотни стволов — с учетом, разумеется, полковушек и дивизионных орудий. Там же сосредоточился инженерный батальон.

Там, где намечался прорыв силами бригады Черняховского, в капонирах затаились установки с эрэсами. Вроде бы этот глагол не очень подходил для двадцатитонных восьмиколесных машин — а к каждой полагалось еще по три погрузочно-заряжающих грузовика того же веса — и все же они именно затаились. Маскировку готовили со всем тщанием, особенно после разжалования командира саперного взвода до младшего лейтенанта за небрежность работы его подчиненных. Но сверх того эти даже на вид грозные зверюги располагались отнюдь не на передовой, а на дистанции восемь с половиной километров от линии государственной границы. По расчетам штаба этой огневой мощи должно было хватить на полное подавление всякого сопротивления в полосе глубиной до тридцати километров, но комкор не пожелал наслаждаться оптимизмом. По этой причине он не отдал соседям ни единого танка или бронетранспортера.

Помня предупреждения Александрова, Черняховский усилил караульную службу не только количественно, но и качественно. Для этого пошли в ход наголовники, позволяющие видеть тепло человеческого тела. Результат сказался: разведгруппа из пяти человек была обнаружена еще на сопредельной территории, а после нарушения ею государственной границы была перехвачена. Слишком ретивый командир бронетранспортера приказал открыть по обнаруженной группе огонь из крупнокалиберного пулемета.

По окончании боестолкновения особый отдел высказал свое эмоциональное неудовольствием тем фактом, что никого из разведгруппы не взяли живым:

— Твою… и… сквозь… через… ты что, не понимаешь… языки нужны! А ты… недо… и в какую… полезло… и чтоб в следующий раз только из обычного пулемета…

Командир бронетехники отбрехивался тем, что нарушители наотрез отказались сложить оружие и, наоборот, пустили его в ход. В доказательство он представил почти целехонький — исцарапанный приклад не в счет — финский автомат с еще теплым стволом и неполным диском.

Лейтенант особого отдела хоть и был матершинником, но инструкции не забыл.

— Ладно. Автомат этот я изымаю.

И. явно не желая подозрений в стяжательстве, добавил:

— Пойдет в разведроту. Там это оружие изучат. Знания, они лишними не бывают.

Уже по уходе придиры-особиста старшина, орудовавший крупняком, за перекуром неофициально заметил другим экипажам:

— Грозная штуковина этот КПВТ. Какие там, к разэтакой матери, языки! То есть язык достался, и даже с головой, да только голову в шапке всего лишь и нашли, а еще сапоги с ногами внутри. Все, что посередине, в мелкие брызги. Остальных разве лопатами собирать, да в ведрах хоронить. А из ПКМа можно бы дать по ногам, тогда был шанс довезти до санбата.

— Так это ты перестарался, Феклистов, — рассудительно заметил командир другой бронированной машины. — Это надо суметь: всю живую силу подвымел, и все три винтовки как под кувалдой побывали. В следующий раз… того… побережней с патронами.

Командир старшины Феклистова тут же бросился на защиту подчиненного:

— Наоборот, все правильно сделал. Это ж была диверсионная группа, верно? Ну и накрыли их густо — а там рация была, между прочим! — так что никто и мяукнуть не успел.

— Вот на их аппаратуру я бы поглядел, — мечтательно заметил радист.

— Какое там "поглядел", от рации коробка с дырищей осталась, да и ту в особый отдел сдали. Сам видел, во какая, — и свидетель продемонстировал кулак.

Видимо, солдатский телеграф работал исправно. Это доказала последовавшая реплика:

— А вот тут ребята говорили, что у соседей тож побывали ихние диверсанты, так ушли все и линию связи трижды портили, то есть в трех местах перерезали. Даже кого-то там из связистов подстрелили.

— А у нашенских тихо. Пока еще одна группа не появится, понятно. Ведь не успокоятся, верно говорю.

— Значит, еще пятеркой меньше у белофиннов станет, — веско ответил политрук. Разумеется, никто возражать не стал.

По договоренности с Жуковым, снабжение полка осназа полностью легло на Александрова. Результаты оказались положительными лишь частично.

Да, боеприпасы поступали в заданных количествах, то есть ровно столько, сколько могли увезти тяжелые грузовики. Да, горюче-смазочных материалов запасли столько, что командующий танковой ротой Михаил Лукин, имевший опыт боев на Халхин-Голе, оптимистически заметил в присутствии комполка, что их, дескать, на месяц боев хватит и еще останется.

Черняховский ответил тяжелым взглядом и отповедью:

— Если вы, товарищ майор, имели в виду только вашу роту, то для нее хватит на месяц, да. А если посчитать также самоходки, бронетрнаспортеры и вспомогательную бронетехнику, то и на неделю мало будет.

Лукин был кем угодно, но не трусом, даже в обращении с начальством:

— Товарищ полковник, пункт снабжения ГСМ для моих танков расположен отдельно, так что имелись в виду лишь они.

Командир осназа не счел нужным продолжать спор, тем более, что накопление запасов отнюдь не закончилось.

Отрицательный, хотя и предвиденный результат сказался в том, что совершенно необычная техника была замечена многими.

Наиболее стандартной реакцией на зрелище было:

— Ух ты! Ну и танки! А это почему без башни? Вот как, самоходное орудие? Броня у него какая? Такое лишь с самолета и взять. Та, четырехствольная — она зенитка, должно быть? И тоже бронированная? Вот это да-а-а…

Обычно заканчивались эти разговоры также стандартным:

— Нам бы таких побольше.

Стандартным ответом на подобные восклицания и вопросы было:

— Ага, побольше. А сколько такая бронетехника стоит, представляешь? А снаряды? Так ведь они тоже особые, с хитрой начинкой. Не слыхал? Ну и не надо, болтать об этом не след.

На уровне красноармейцев случались и другие разговоры:

— Вон у осназовцев автоматические винтовки, и гранаты хитровыделанные, и одеты с толком, маскхалаты опять же. И пулеметы в каждом отделении. А почему у нас такого нет?

На подобные выпады, движимые завистью, обычно давал ответы младший командный состав:

— Винтовки автоматические, говоришь? А дай-ка твою трехлинейку. Ты, Коренев, когда ее в последний раз чистил да смазывал? Не слышу ответа! Так вот, осназовская винтовка требует ежедневной чистки и смазки, только тогда не подведет. Тебе же лень и раз в неделю ухаживать за оружием, по стволу вижу. Ну и откажет в нужный момент винтовочка-автомат, вот оно как. Что до пулеметов: они-то еще посложнее винтаря будут. Разбирать-собирать их умеешь? Ну хотя бы "максимку"? Не пробовал? Ну так я еще спрошу: твои руки откуда растут? Да неужто? Я-то подумал совсем на другое место. Когда людям мозги и руки раздавали, ты, видать, и в очередь не встал. Зато аж все локти отбил, пробиваясь туда, где лень выдавали. И ведь пробился!

Намного меньше вопросов было у старшего командного состава, поскольку командиры всех полков были собраны Жуковым на лекцию. В ней до сведения слушателей доводилось, что да, есть полк осназа в составе… а при нем средства усиления. В состав полка входят… в том числе танки… бронетранспортеры гусеничные… колесные… самоходные артустановки… а также установки для запуска эрэсов. Технико-тактические данные всего перечисленного попросили не зависывать. Также в оперативном подчинении имеется авиационное соединение, в которое входят истребители… и штурмовая авиация… Возможности их следующие…

Технико-тактические данные всего перечисленного попросили не зависывать. Правду сказать, не так много было чего записывать, ибо докладчик проявил завидную умеренность в выдаче информации. Например, скорость истребителей он охарактеризовал как "больше, чем у любой другой машины любой другой державы". На штурмовиках, по его словам, было установлено вооружение, позволяющее "накрыть одним залпом шестиорудийную батарею".

На резоннейший вопрос относительно бомбардировщиков последовал дипломатический ответ:

— Да, имеются также бомбардировщики, но их применение может быть разрешено лишь высшим командованием.

Большинство слушателей решило, что эти бомберы пойдут в дело лишь по приказу наркома обороны. Меньшинство подумало, что на такое должен дать согласие сам товарищ Сталин. И никто не решился задать уточняющий вопрос.

Тогдашняя военная доктрина предусматривала в качестве основного тактического приема решительное наступление. То же говорили на политзанятиях всех уровней. Из доклада достаточно умные слушатели сделали для себя вывод: этот осназ — могущественный инструмент для прорыва обороны противника, а другим тогда останется лишь поддерживать наступление, что, разумеется, намного легче. Но лишь самые грамотные (или самые дальновидные) из полковых командиров подумали, что опыт осназа и соответствующую технику им, весьма возможно, предстоит изучать.

Обсуждаемая авиатехника, а равно авиаторы вкупе со всеми наземными службами подлежали передислокации на аэродром, находившийся сравнительно недалеко. Тот был причиной некоторого беспокойства как для Финляндии (всего двадцать километров от границы), так и для Швеции, Эстонии и других государств, расположенных недостаточно далеко от свежепостроенных (и полугода не было!) бетонных взлетно-посадочных полос. Правда, сфотографировать сооружение никому не удалось, но вычислить назначение исходных составляющих для бетона, доставляемых в массовых количествах, мог бы и самый завалящий аналитик. А так как при хорошей погоде ни один из существующих боевых самолетов в бетонной полосе не нуждался, то был сделан разумный вывод: то, что строится, должно быть готово к применению в любую распутицу. Иначе говоря, тут намечалось расположение всепогодной авиачасти дальнего действия. То есть бомбардировщиков.

Как раз в этом умные головы в генштабах перечисленных стран были неправы. Именно бомберы так и не покинули свое уютное гнездышко в Кировской области. Причину Голованов объяснил подчиненным в нескольких предложениях:

— Без особой причины нам соответствующего приказа не отдадут. Пока что такой причины нет. И больше скажу: не назначена дата, когда нам предстоит лететь на то самое дело, к которому вы тренировались…

С последней фразой командир бомбардировочной эскадрильи чуть покривил душой: от Александрова он прекрасно знал, что годится отнюдь не каждый день. Да что там: количество таких приемлемых дней он вполне мог пересчитать по пальцам двух рук с запасом.

— …но товарищ коринженер предупредил, что не исключает возможность использования наших машин и самонаводящихся бомб по другим объектам. Впрочем, он же отметил, что пока такой необходимости не видит. Также добавлено было: решение о возможности удара принимает сам товарищ Сталин. И только он ставит задачу работы с тем или иным объектом. Все понятно?

Вопрос был риторическим. Даже самые тщательные поиски не обнаружили бы остолопов среди подчиненных Голованова.

Иные разговоры и настроения царили среди истребителей. Летчики большей частью предавались радужным мечтам:

— Да мы их!

— С нашей-то скоростью!

— И с ракетным вооружением!

Надо отметить, что подобная точка зрения усиленно подогревалась политруками. Дескать, финские авиаторы будут воевать за свое буржуазное правительство исключительно из-под палки… а наша советская техника самая передовая в мире… наши летчики вооружены передовой марксистко-ленинской теорией… Правды ради скажем: не все политработники разделяли эти бодрые мысли. Старшим по званию среди таких исключений был комиссар Калачев, которого Рычагов помнил еще по Халхин-Голу. Он не выдавал перед слушателями лекцию — скорее вовлекал их в диалог:

— В бою больше шансов победить у того, кто противника перемудрит и перехитрит, и планы такие нужно составлять еще до боя. Ну-ка, как бы вы действовали против этаких МиГов на поршневых машинах? У реактивных преимущество в скорости, понятно. Найдите меры противодействия!

Всегда в аудитории находилась пара-тройка наиболее думающих летчиков, и те немедленно выкладывали оценки и предложения:

— На вертикали и думать нечего, МиГи сделают их, как стоячих…

— Ловить из засады! Затихариться в облачности, а потом по наводке с земли кэ-э-эк налететь сзади-сверху!

— Не очень-то налетишь, у реактивного в горизонтали скорость ну несравнимая…

— И все же в засаде толк может быть. Вот поставить заградительный огонь из всех стволов…

— Да не одной машины, а нескольких…

— Бреющий полет, вот средство…

— Ага, средство сбежать. Тебя не о том спрашивают, а о противодействии…

— Ребята, давайте начнем с самого начала. Кто помнит, какие у финнов истребители?

— Тут и помнить нечего. Все напечатано, — дотошный летчик перелистнул страницы брошюрки. — Ага. "Бристоль-Бленхейм" — это раз…

— Так то бомбардировщик!

— А здесь написано, что и ночной истребитель, — знаток потряс брошюркой. — Ну, по-любому: два пулемета калибра 7,7 мм.

— А еще?

— "Фоккер". Уж тот чистый истребитель, четыре пулемета. Правда, того же калибра примерно.

— Это все?

— Тут написано еще "Бристоль бульдог".

— Вот уж сокровище: биплан, с неубирающимся шасси, два пулемета…

— А если на горизонтали пробовать ловить? Маневр у финнов точно получше будет.

— Пока развернешься, "мигарь" уйдет.

— Скорее так: убрать газ, плестись на двухстах. Разница скоростей такая, что реактивный проскочит и фиг прицелится.

— Ну промажет он, пронесется мимо со свистом. А толку-то? Поршневой тоже не успеет в прицел взять.

— И не надо. Заградительную очередь поперек курса.

— Товарищ комиссар, а нельзя ль нам получить хоть пару "ишаков"? Чтоб отрабатывать тактику, значит.

Калачев отвечал уклончиво:

— Идея хороша, я поддержу ее перед Рычаговым. Но не он принимает окончательное решение.

Про себя он подумал, что эта идея, вероятно, не имеет шансов на воплощение. Он представлял себе дату начала наступления. На отработку тактики времени, скорее всего, не хватит. И комиссар подбил итоги дискуссии:

— То, что вы, товарищи не нашли способов нападения на наши самолеты, неозначает, что их нет. Не считайте, что финны все сплошь дураки. Противник будет думать и, возможно, что-то придумает.

Совсем другие разговоры циркулировали среди вертолетчиц.

— Вот чувствую, девочки, придется нам большей частью заниматься извозом на транспортных машинах, — говорила подчиненным Полина Осипенко. Подобная осторожность в выражениях повышала степень доверительности разговора. До известной степени, как легко понять.

— Это почему так?

— А потому, что рассказали мне, как работают наши установки для ракетного обстрела, да сколько там эрэсов. Вот чем хотите клянусь: после залпа никого и ничего не останется. Имею в виду, на этой площадке ударным машинам атаковать будет нечего. Наша бронетехника пойдет в прорыв. А впереди мосты, да не один. Если по грузоподъемности они подходят, то их захватят десантники. Считайте: два транспортника — полная рота. Да боеприпасы — еще один. Да средства усиления, скажем, еще два. А разгрузка — дело, может, и быстрое, так ведь ребятам надо… как это у них… обустроить позиции, вот. И тут понадобится прикрытие. Два "крокодила", меньше никак.

— Полин, а откуда вообще это название пошло? — поинтересовалась Лида Литвяк. С этим зверем она была знакома только по картинкам в учебнике географии.

— Сергей Васильевич так обозвал. Но я сама видела в зоопарке этих крокодилов, которые африканские. Ух, и тварюга! Пасть вытянутая, — эти слова сопровождались соответствующим жестом, — а зубов в ней! Не пересчитать, и все острые. Бронированный он, кстати.

— Крокодил???

— Ну да. Спина в такой мелкий квадратик… ну как осназовские танки.

Слова произвели должное впечатление. Танки все видели (они проезжали мимо аэродрома), и плитки на броне были замечены. Вертотлетчицы сделали, в общем, правильный вывод: то, что расположено на броне, должно ее усиливать, и это относилось как к гусеничной технике, так и к африканским зверям.

— А еще если кого из десантников ранят, то вывозить опять же мы будем.

Не было сказано "убьют". Это слово как будто было вычеркнуто из лексикона — и не только у вертолетчиц.

Разговор продолжился в чуть неожиданном ключе. Спросили из дальнего угла:

— А средь наших соколов хоть один неженатый имеется?

На этот вопрос Осипенко нашла ответ совсем не сразу.

— А ведь верно ты подметила, Рита: все, как один, женатики. Но… есть все же возможность. Тут слышала я ненароком про такого: капитан Маргелов зовут. У него в подчинении батальон лыжников. Так вот: сам комкор Жуков при мне сказал, что у этого самого капитана прекрасные задатки десантника. А в том батальоне… — эффектная пауза, — …все эти лыжники — ребята лихие, как на подбор. Вот что хотите — а там холостые имеются. Полагаю, что их-то мы и будем возить.

В помещении послышалось приглушенное хихиканье. Полина чуть снисходительным тоном — она-то уже второй раз была замужем — продолжила:

— Помяните мое слово: еще эти ребята к нам будут бегать с передовой. Они к нам, а не наоборот! И то молвить: что хорошему лыжнику двадцать километров отмахать? Тьфу да ничего! Особенно ежели на бронетехнике.

На этот раз хихиканье обратилось хохотом.

Но по уходе в свою комнату развеселое настроение Полины Осипенко враз обратилось в противоположное. Ей снова вспомнился тот необычно яркий сон.

В нем они сидели в спарке с Толей Серовым, но то был не тренажер, а настоящий вылет на настоящем И-16. Отработка слепого полета. Она, майор Осипенко, действовала правильно. Но потом Серов сдвинул темный колпак в свою сторону и на вираже сорвался в штопор: точно так же, как случилось на тренажере. И опять пришла мгновенная растерянность, а потом, когда она стала рвать штурвал на себя, выводя машину из пике, ей, как и тогда на тренажере, не хватило пары десятков метров. И пилот-инструктор не помог. В этот самый момент Осипенко проснулась с колотящимся сердцем, уже поняв разумом, что все обошлось; всего лишь сон, ночной кошмар и ничего больше. Только очень уж детальным он был. И еще одна странность: Осипенко обычно почти не запоминала сны, но это заклинился в памяти намертво и до мельчайшей детали.

И почему-то сразу же в памяти всплыла картинка: лицо седого коринженера. В тот момент, когда оба вылезали из тренажера, он на них смотрел каким-то непонятным взглядом. Полина отнюдь не сразу подобрала описание. Чуть ли не минуту спустя нужная мысль появилась: это был взгляд учителя, превосходно знающего возможности ученика и потому заранее ожидающего от него неверный ответ.

Но откуда Александров мог знать, что Осипенко и Серов так позорно провалят эту, в общем, несложную контрольную? Ответа не было.

Тут майор Осипенко тряхнула своей короткой прической. Рассуждать об этом сне было совершенно некогда. Приказ наступать мог прийти со дня на день. А дела еще не все были переделаны.

Вместо эпилога

На этом мы заканчиваем первую книгу. Но не прощаемся! Еще многое впереди. Разумеется, текст будем править. Возможно даже изменение названия. Но надеемся, что от этого наша работа не станет хуже.

До встречи на экране компьютера или планшета!

Примечания

1

сравнение заимствовано из книги Джеймса Крюса "Тим Талер или Проданный смех".

2

У нас нет вечных врагов и у нас нет постоянных союзников. Наши интересы вечны и постоянны, и в соответствии с этими интересами мы обязаны действовать. (англ.)

3

термин, широко ходивший в тогдашней прессе. Сухопутные военные действия между Францией и Германией практически не велись, сражения шли на море и (совсем немного) в воздухе.

4

жаргонное название особо мощных дотов на "линии Маннергейма". Название получили от того, что каждый обходился финской казне в миллион марок.;

5

финское прозвище советских пушек Б-4 калибра 203 мм. Это было единственное орудие, прямое попадание снаряда которого гарантированно наносило серьезные повреждения доту-"миллионнику".

6

Рославлев ошибается, оценки Самиздата имеют диапазон от нуля до десяти

7

Шекспир, "Генрих IV", акт 3, перевод Бируковой; парафраз реплики Хотспера.

8

авиационный пулемет винтовочного калибра, 1930 г. Для своего времени отличался необыкновенной скорострельностью (до 1880 выстрелов минуту).

9

малокалиберный пистолет "Тульский Коровина". В то время был широко распространен как личное оружие для гражданских высокопоставленных лиц.

10

до свидания, дорогой Армен (армянск.)

11

имелось в виду изречение: "Удивить — значит победить."

12

здесь и далее речь Чкалова передана в сильно отредактированном виде.

13

автомат Калашникова складной укороченный.

14

батальон аэродромного обслуживания.

15

великий роман Булгакова в одной из своих первых редакций имел название "Копыто инженера".

16

именно такое название дал своему изделию Таубин.

17

тяжелый, дорогой и ненадежный автоматический гранатомет АГ-2 предпочли ротному миномету калибра 50 мм конструкции Шавырина.

18

жаргонное наименование конуса-ветроуказателя.

19

на тот момент Александр Дмитриевич Локтионов занимал должность Главкома ВВС.

20

жаргонное наименование истребителей И-15 и их аналогов.

21

правильно: "миллионник". Это жаргонное прозвище тех лет для гражданских летчиков, налетавших миллион километров. В РИ Голованов стал первым из них.

22

среди немцев бытует мнение, что именно эта категория населения Германии больше прочих склонна к экономии.

23

в российской, а позднее в советской топонимике Северное море звалось именно так вплоть до 1945 г.

24

"Справочник по медикаментам" (нем.)

25

конец сообщения (армянск.)

26

Имеется в виду изречение: "При двухстах орудиях на километр фронта о противнике не спрашивают и не докладывают, а только доносят, до какого рубежа дошли наши наступающие части." Приписывается маршалу Москаленко.

Content

Алексей Переяславцев, Михаил Иванов
БОЕВОЙ ОРКЕСТР

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Вместо эпилога

Примечания