Михаил Старчиков

Амурский плацдарм Ерофея Хабарова

Во сибирской во украине,

Во Даурской стороне,

В Даурской стороне,

А на славной на Амуре-реке…

Из казачьей песни

© Старчиков М. Ю., 2017

© ООО «Яуза-пресс», 2017

Пролог

ДАУРИЯ,

сентябрь 1650 года

Широк и глубок Амур-батюшка, и иногда кажется, что нет ему ни конца ни края! В незапамятные времена местные жители назвали его Большой рекой, или «амар», и это была истинная правда!

Тысячи вёрст несёт даурский богатырь свои полные воды от слияния рек Шилки и Аргуни до самого берега Охотского моря. Девственный и густой лес на его берегах порой доходит до крутых обрывов над самой водой. Обрадованный редким присутствием человека, дикий зверь частенько выходит посмотреть с головокружительной высоты на плавно струящуюся далеко внизу серо-зелёную гладь.

Вот и сейчас мощный бабр[1], спокойно переминаясь с лапы на лапу, словно огромная кошка, не отводил взгляда от завораживающей его воображение удивительной картины. Жаркое лето закончилось совсем недавно, и листва вокруг не успела запестреть яркими красками.

В чистейшем воздухе ещё не ощущалось холодное дыхание осени, постепенно вступающей в свои права. Внезапно тигр принюхался, и густая шерсть на его загривке угрожающе вздыбилась.

Негромко зарычав, хозяин тайги предпочёл уступить место странным незнакомцам. Ещё несколько минут, и на ковёр из опавшей хвои, примятой лапами лесного исполина, уверенно ступили крепкие мужчины в разномастной одежде.

Их было человек пятнадцать; на боку у каждого болталась сабля, за спиной у многих висели щиты и луки с колчанами стрел. Некоторые «гости» крепко сжимали видавшие виды пищали; у иных за поясом виднелись грозного вида пистоли. Несмотря на жару, все они были в кольчугах, сняв лишь ставшие непосильной ношей стальные шеломы. Отгоняя ладонями назойливый гнус, первопроходцы настороженно смотрели по сторонам, внимая каждому звуку.

– Ишь, Ванятка, кажись, лютый здесь был! – сказал один из них, поднимая с земли клок тигриной шерсти. – Глянь, какой матёрый, аж жуть берёт!

– Да, Стёпа, не иначе так! – ответил тот, отбрасывая волосы со лба. – Обильна зверьём диким землица эта! Тунгусы и дауры мешками отсюда на торги шкурки соболиные привозят! А ещё сказывают, что рыбу в Амуре руками можно ловить!

Поправляя сбившийся в сторону пояс с персидской саблей в дорогих ножнах, к разговору присоединился третий собеседник. По всей видимости, он был старшим среди этой ватаги. Остальные спутники с уважением расступились, пропуская вперёд своего предводителя.

– Надоть, казаки, столбить здесь место! – уверенно сказал он. – Нонешний воевода нам за это в долгу не останется! Да и Рассея-матушка твёрдо ступит в край богатый, что местные инородцы Даурией кличут! Вот так-то, братцы!

Собрав весь небольшой отряд на краю обрыва, атаман сдвинул на затылок отделанную соболем шапку.

– Будем острог ставить! – продолжил он, сурово сдвинув брови. – Быть тут русским навеки, помяните моё слово! Это вам я, Ерофей Хабаров, говорю!

Почтительно выждав, пока он закончит, один из казаков сделал шаг вперёд. Это был Онуфрий Степанов, старший среди служилых людей по артиллерийскому делу.

– Дозволь слово молвить, атаман! – сказал он, хитро прищурив правый глаз. – Имеется у меня задумка насчёт острога!

– Говори, Онуфрий! – кивнул головой Хабаров. – Не раз твой совет нам впору приходился!

– Есть здесь неподалёку хорошее место! – продолжил Степанов, указывая широкой ладонью на север. – Дауры его Яксой кличут! Обосновался там местный князёк по имени Албаза! Но чай нам он свои хоромы уступит, коли хорошо попросим! А не уступит, так сами возьмём! Верно, братцы?

Дружный хор казацких голосов был ему ответом, и вскоре лесная чаща снова сомкнулась за нарушителями вечного покоя этих диких мест. Им вслед долго смотрел тигр-великан, снова беспрепятственно примостившийся на обрыве над великой рекой.

Часть I

Глава I. Алексей Михайлович

За стенами Кремля ярко алела заря, предвещая наступление буднего дня. Как испокон веков он начинался в Москве бесконечной и суетной беготнёй, в которую с каждым часом всё сильнее вплеталась разноголосица многотысячного человеческого хора.

«Господи, прости грехи мои тяжкие! – перекрестил пятернёй невольный зевок Алексей Михайлович, царь и Великий князь всея Руси. – Спаси и сохрани смиренного раба твоего, Господи! Убереги меня и державу от бед и несчастий!»

Выглянув из окна опочивальни, государь увидел уже совсем не тот город, который достался ему в наследство от отца. Михаил Фёдорович был первым в династии Романовых и не раз рассказывал любимому сыну об унижении российском во времена Смуты.

«Не быть подобному никогда боле! – решил тогда царственный мальчуган, сидя на отцовских коленях. – Править буду так, чтобы все мною гордились и любили!»

Хотя Алексея Михайловича и прозвали в народе Тишайшим, однако любили далеко не все… Да настоящий российский правитель и не может быть всем по душе и сердцу…

Ныне в столице всюду чувствовалось неспокойное дыхание Запада, в очередной раз пытавшегося взять верх над всегда пугавшей его витиеватой византийщиной «Третьего Рима».

«Всё больше у нас заморских гостей! – подумал великий князь, подставляя для одевания своё холёное тело. – Манят их богатства наши, леса да меха, лён и пенька, моржовая кость да ворвань, мёд и воск… И не счесть всего!»

Едва успев выйти из опочивальни, Алексей Михайлович почти столкнулся с высоким мужчиной, склонившимся перед ним в почтительном поклоне. Это был Фёдор Михайлович Ртищев, недавно получивший чин постельничего. Он происходил из славного дворянского рода, всегда верой и правдой служившего державе.

Но не знатностью фамилии полюбился Фёдор Михайлович молодому государю, а острым умом своим, беззаветной честностью и личной преданностью. Посему постельничий постепенно стал не только дворцовым приближённым своего монарха, но его лучшим другом и единомышленником.

– На денежный двор сегодня поедем! – многозначительно сказал Алексей Михайлович. – Увидишь нонче, как из ефимок российскую деньгу бьют!

Хотя он ещё недолго занимался делами державными, однако задумал весьма прибыльную для государства денежную реформу. По замыслу государя, из разрубленного вчетверо европейского иоахимсталера, фактически равного половине рубля, чеканили четыре полуполтины.

Выйдя из царских палат в сопровождении свиты государевой, Алексей Михайлович и Ртищев сели в роскошную колымагу. Четвёрка горячих красавцев жеребцов, запряжённых в неё, нетерпеливо били копытами, зло фыркали и поводили глазами.

– Поехали, что ли! – приказал кучеру Тишайший, откидываясь на мягкие подушки. – Чай на денежном дворе мастера нас уже заждались!

Ещё мгновение – и роскошный экипаж ветром понёсся по московским улицам. Впереди и позади него следовали верхами разодетые в шелка и бархат дворяне из царской свиты. С громким гиканьем и криками они разгоняли плётками зевак, оказавшихся на пути следования царского кортежа.

Во времена правления Алексея Романова стольный град рос и богател, приобретая всё новые торговые связи во всех концах света. Огромная страна, чуть более полувека назад преодолевшая страшную смуту, хорошела прямо на глазах, на зависть окружавших её «доброжелателей» всех мастей из дальних и сопредельных государств.

– А лавок-то всё боле! – с гордостью заметил царь, крутя на пальце дорогой перстень. – Слышь, Фёдор Михайлович, народец-то всё богатеет и богатеет!

– Не народец, а купцы-толстосумы! – возразил боярин, качая головой. – Купил подешевле, продал подороже – вот и вся недолга! Ради барыша родную мать продадут!

Хотя со времён Иоанна Грозного российский орёл на государственном гербе имел две головы, смотреть ему в равной мере на Восток и Запад было всё же несподручно. В головах боярских по этому поводу царили полный разброд и шатания.

– Пора нам европейские привычки перенимать! – говорили одни. – Заглянешь в Немецкую слободу, и диву даёшься! Живут там одни торговцы да лавочники нации немецкой и голландской! Однако у них не в пример чище и краше, чем в иных княжеских вотчинах!

Однако это было только одно из мнений, витавших в верхах древней столицы.

– Мы – наследники великой Византии! – говорили другие бояре, почёсывая давно не мытые бороды. – Негоже нам жить по обычаям нечестивых иноземцев, лица бреющих да табак диавольский курящих! Не нужны нам их обычаи бесстыжие и нравы окаянные! Будущее российское следует искать не в западных пределах, а «встречь Солнцу», где земель без края и богатств не счесть!

Не поддерживая пока ни одну из сторон, Алексей Михайлович колебался в своём монаршем выборе. Он не раз беседовал по этому поводу со своим постельничим, чрезвычайно интересуясь мнением Ртищева по поводу дальнейшего пути Московского государства.

– Хорошие новости с дальних границ! – поспешил доложить ему молодой придворный. – Сказывают, казацкий атаман Ерофей Хабаров со своей ватагой дошёл до великой реки, что Амуром кличут! Края там обильны пушниной и лесом! Основал сей казак на месте языческого поселения острог, назвав его Албазино!

Внимательно слушавший его государь некоторое время не проронил ни слова, смотря в окно колымаги на проносящиеся мимо золотые купола многочисленных церквей.

– Двигаться державе нашей на Восток! – как бы проводя для себя невидимую черту, вдруг сказал Тишайший. – Там наше будущее, сердцем чую! Нам ли заимствовать у немцев или ляхов обычаи их поганые да платье короткое! У русских свой богоизбранный путь, по нему и будем идти, никуда не сворачивая!

Вскоре экипаж остановился перед белокаменными палатами, в которых располагался Московский денежный двор. У входа царственного гостя встретил дьяк Андрей Котов, голова «святого святых» русского монетного дела.

– Милости просим, Алексей Михайлович! – сказал он, согнувшись в поклоне. – Всё покажем, как оно есть, не сумлевайся! Ужо увидишь собственным оком, как ефимки на рубли и полтины перебиваем!

С улыбкой смотря на хитрого дьяка, государь дал тому знак встать с колен.

– Хватит пыль да грязь собирать! – сказал Тишайший, подмигивая Котову. – Лучше поскорей покажи-ка нам, как твоими мастерами дело делается!

Быстро вскочив на ноги, дьяк засеменил впереди гостей, широко распахивая одни двери за другими. Через некоторое время они оказались в помещении, напоминавшем огромную кузню.

На глазах Алексея Михайловича и его постельничего один из подмастерьев положил перед минцмейстером большой серебряный иоахимсталер. Пользуясь специальным приспособлением, тот арифметически точно разрубил его на четыре части. Затем на них специальным штемпелем было выбито изображение всадника, а на оборотной стороне надпись: «Божиею милостию великий государь, царь и великий князь Алексей Михайлович всея Великия и Малыя Росии».

– А в чём фокус заключается, государь? – немедленно поинтересовался Ртищев, с интересом оглядываясь вокруг. – Чем для державы битьё это полезно?

– Вот он тебе лучше ответит! – хитро улыбнулся Тишайший, кивнув головой в сторону Котова. – Этот прохиндей лучше нашего понимает, в чём эта самая польза заключается!

Прекрасно слыша их разговор, дьяк немедленно достал из кармана своего сшитого на европейский манер камзола две монеты. Это был российский рубль царя Михаила, отца нынешнего монарха, и отчеканенный в Силезии талер.

– Взвесь-ка их, Феодор Михайлович! – протянул он их постельничему. – Чуешь разницу?

Взяв в разные руки оба серебряных кружка, Ртищев явственно почувствовал, что российский рубль не в пример тяжелее и массивнее.

– Во как! – глубокомысленно заметил Котов, забирая деньги. – За старый рубль люд простой сто копеек серебряных даёт! А наш новый ефимок с надчеканом весит всего семьдесят копеек! Так и полуполтина новая для державы много денег бережёт!

Взяв с горна ещё тёплую «четвертушку», Алексей Михайлович с удовольствием погладил пальцем чёткий штемпель.

– А мастер-то у тебя молодец! – сказал он голове двора, бросая монетку в карман. – Чьих кровей будет али иноземец какой?

– Русский я, государь! – улыбнулся Романову минцмейстер, показывая белоснежные зубы. – Из Рязани я родом, и меня Серафимом кличут! Сын я стрелецкого десятника Трифона Негожего, а монетное дело подмастерьем в столице у немца Фридриха Кокгазена изучал!

– И что, он секретами своими с тобою делился?

– Ни в коем разе, государь! Одначе у меня у самого голова на плечах, а не кочан капусты! Все его хитрости да тонкости я вскорости распознал и запомнил, и учиться у него мне стало нечему! Вот тогда я и пошёл на денежный двор, благо что жалованья мне вдвое меньше, чем немчуре, положено!

Похлопав минцмейстера по плечу, Тишайший не спеша направился к выходу.

– Жалую Серафиму десять целковых! – сказал он, обернувшись на полпути. – Поболе б таких на Руси-матушке, и не знали бы мы ни горя, ни убогости нынешней!

Глава II. Черкашенин Брягильского повету

До поздней ночи горела лучина в избе Никифора Романовича Черниговского, казачьего пятидесятника Илимского острога. Однако на сей раз вовсе не праздные заботы собрали вместе почти всю его большую семью.

На лавках у прямоугольного стола сидели трое сыновей, Фёдор, Василий и Анисий, немного поодаль – дочь Варвара и жена Меланья. Сам Никифор, не поднимая глаз, слушал рассказ зятя, попа Фомы Кириллова.

– И ентот воевода, Лаврентий Обухов, большой грех совершил! – едва выдавил из себя священник. – Когда прошлым годом был у нас в избе проездом, положил глаз на Пелагею, жёнку мою и дочь твою старшую. Месяц тому отослал меня по делу, а сам в моё отсутствие заявился к нам в гости и снасильничал её. Не приехала Пелагеюшка со мною, потому как срамно ей вам на глаза появляться!

– Свидетели были? – спросил Черниговский, сжав кулаки. – Может, видел кто али слышал, как он силою блудным грехом с нею занимался?

– Не было никого! Я в отъезде находился, а старушка Алевтина, что у нас живёт, по грибы в тот день пошла!

Стукнув что есть силы по столу, пятидесятник разжал правую руку и стал слизывать кровь с рассечённых пальцев.

– Ничего не докажешь! – наконец сказал он, зло сузив глаза. – Обухов скажет, что не было этого, и всё тут! И никакая челобитная не поможет! Я, конечно, человек служилый, и моё слово вес имеет! Однако он – столбовой дворянин, к тому же илимский воевода!

Вскочив с места, его старший сын Василий с силой рванул на себе рубаху, разодрав ворот.

– И что же нам теперь, молчать? – крикнул он, гневно раздувая крылья носа. – Терпеть и молчать, как и всему простому люду Усть-Киренской волости? А может, самим своих жён да девок на потеху этому Навуходоносору привести?

Подняв голову, Никифор одним только взглядом словно пригвоздил к лавке своего горячего отпрыска.

– Знаю, всё знаю! – сказал он. – Многие мне говорят, что Обухов – большой гуляка и охальник! Одначе с места его сбросить может только серьёзное дело, к коему он отношение иметь будет! Государевым это дело должно быть, никак не меньше!

Понизив голос, пятидесятник придвинул к себе сильно чадящую лучину, отбрасывавшую страшные тени вокруг.

– Есть у меня одна задумка! – сказал он, обводя всех орлиным взглядом. – Завтра ярмарка начинается! Люд на неё съедется со всей волости с товарами да полтинами! Дауры привезут пушнину торговать и ясак в казну сдавать! Посему нужны нам глаза и уши в свите воеводской!

Ничего не понимая, собравшиеся в хате переглянулись между собой, не перебивая старшего в роду.

– Ты к Обухову пойдёшь! – показал Черниговский пальцем на среднего сына Фёдора. – Велено мне в его охрану двух казаков выделить, вот ты одним из них и станешь!

– Это ещё зачем? – недоумевающе спросил тот. – Он же смертный враг нам, а я его охранять стану!

– Дуралей ты, Федька! – недобро усмехнулся пятидесятник. – Роста набрал, а умом особо не вышел! Пошёл ни в мать, ни в отца, а в проезжего молодца!

Всеобщий хохот сопровождал слова Никифора, вогнав в краску незадачливого отпрыска.

– Да ладно тебе, батя! – обиженно засопел он. – Ты дело говори, а не шутки шути!

– Станешь моими глазами и ушами! – серьёзно ответил ему Черниговский. – Гутарят люди, что воровит нынешний воевода, ой как воровит. Говорят, что большую часть пушнины, что в ясак идёт, он себе забирает! Или скупает её у местных за бесценок! А казну обворовывать – это вам не девок на завалинках портить, за это дело по головке не погладят!

Налив из стоявшего на окне жбана квас в глиняную кружку, хозяин избы опорожнил её в мгновение ока.

– Так что смотри и слушай! – сказал он. – Смотри, слушай и запоминай всё! А что забудешь – записывай, бумага всё стерпит! Вот где он у нас будет, сволочь! К ногтю его возьмём, помяни моё слово!

Ещё долго после того, как все разошлись по своим углам, не мог заснуть Никифор Черниговский, «черкашенин Брягильского повету». Именно так назывался этот казак на польской службе, когда попал в русский плен тридцать лет тому назад.

– Не хочу боле под ляшскими знамёнами воевать! – искренно сказал он русскому воеводе, вытирая кровь с пораненного лба. – Хочу служить вашему государю с черкасы![2]

Просьбу молодого казака уважили; его приняли на ратную службу, определив на восточные границы. В том же году он встретил в Енисейске свою судьбу, краше которой никогда не видел. Её звали Меланья, и вскоре Никифор, приняв православие, обвенчался с приглянувшейся зазнобой под звон колоколов.

Она родила ему троих сыновей и двух дочерей, и не было счастливее этого казака человека на всём белом свете. Служить ему пришлось в суровых местах, но Черниговский никогда не боялся трудностей.

«Пущай не вышел в дети боярские! – думал он, ворочаясь с боку на бок. – Однако же пятидесятником стал, имею семью, жалованье, дом, скотину! Что ещё нужно простому человеку для счастья!»

Если говорить начистоту, та давняя обида жгла Никифору сердце, как раскалённая головня. Лет десять назад, когда его вместе с сыном Фёдором и другими служилыми людьми направили в Москву с казной соболиной, написал он челобитную начальству.

«Так, мол, и так! – помнил пятидесятник наизусть каждую букву своего нехитрого послания. – Велите, государи, меня, холопа своего, в вашу государеву службу поверстать против моей братьи, поляков, во что я, холоп ваш, годен!»

Наделённый изворотливым умом, он надеялся, что его, как и других перешедших на царскую службу поляков, со временем сделают сыном боярским.

В Москве енисейский казак свёл знакомство со стрелецким десятником Ярком Твороговым, квартируясь у него в доме.

– Чаю я для сынов своих службы царской! – доверительно рассказал он новому знакомому. – Может, дойдёт моя челобитная до тех, кто мою судьбу решить может!

Однако или затерялась никифоровская бумага, или специально не дали ей ходу… Да что там зря говорить, сколько уже с той дальней поры воды утекло!

Узнав о неожиданной беде своей старшей дочери, горячий нравом пятидесятник сразу же схватился за саблю. Однако он сумел сдержаться и решил действовать иначе.

«Идти открыто против царского воеводы, – подумал Черниговский, сжав зубы, – это всё равно что сразу голову в петлю засунуть! Нет, всякому овощу своё время! Придёт ещё и мой черёд покуражиться над этим самодуром залётным!»

От своего знакомого из приказной канцелярии он знал, что Обухов походил из Владимирской губернии. Лаврентий был пятым сыном мелкопоместного дворянчика, и лишь благодаря связям его жены всеми правдами и неправдами сумел стать воеводой.

«Ох, не его это дело! – подумал пятидесятник. – Когда сам воевода открыто насильничает да ясак гребёт обеими руками, не доведёт это до добра!»

За окном вдруг заливисто запел соловей, и его чудесные трели на некоторое время развеяли все ночные тревоги из сердца Никифора. Неловко повернувшись, он случайно разбудил свою дражайшую половину.

– Чаво ты маешься? – спросила та со сна, прильнув к его плечу горячей щекой. – И мне покою не даёшь! Что же с нами теперь будет, свет ты мой ясный?

– Спи, Меланья! – ответил пятидесятник, погладив её по голове. – Али сама не знаешь – чему быть, того не миновать!

Перекрестившись на темнеющие в углу образа, он закрыл глаза и попытался забыться хотя бы на время. Где-то за стрехой, как будто в успокоение им, завёл свою вечную песню сверчок, словно не замечавший окружавших его со всех сторон людских несчастий и горестей.

Глава III. На Волге-матушке

Если и есть на свете река, которая может передать всю широту и необузданность русской натуры, то она зовётся Волга. Каких только имён не давали в древности этой красавице! Древние греки почитали её как Оар или Аракс, арабы – Атель или Итиль, индоевропейцы – Ранху или Рангу, скифы и римляне – Ра или Рав.

Никто не знает, из какой тьмы времён появилось на свет божий её нынешнее название… Может быть, оно произошло от саамского Волоньга, вполне вероятно – от марийского Волгыдо, булгарского Булга или славянского Vьlga… Да разве имеет это значение, когда ныне величественная водная артерия стала символом души русского народа, вобравшего в себя тысячелетнюю мудрость предков и многочисленных соседей!

Однако ни о чём подобном не задумывался среднего роста мужчина лет сорока в польском жупане, задумчиво бросавший камешки в глубокие волжские воды.

– Слышь, Стенька, что делать-то будем? – спросил у него казак в драном кафтане с серьгой в ухе. – Ты атаман, тебе и решать!

– Так, говоришь, мой брат убит? – спросил мужчина в жупане. – Как это случилось, Якушка? Да не томи, сказывай всё как есть!

Его собеседник, покусывая длинный ус, неторопливо присел на бревно, выброшенное на волжский берег.

– Пошли мы, стало быть, походом на ляхов! – начал он. – Главным у войска царского был князь Юрий Долгорукий, чтоб ему пропасть! А нашим вожаком был твой брательник, Ванька Разин!

Неожиданно закашлявшись, Якушка болезненно сморщился и сплюнул в воду.

– Дело было под Киевом! – продолжил он. – Осень уже наступила, стало холодать. Жратва в войсках закончилась, жалованья четыре месяца не давали… Кругом всё разорено, казаки стали голодать и на цингу хворать. Собрал нас Иван и сказал, что царю мы хорошо послужили, пора и честь знать! Мол, Киева нам до зимы не взять, а потому расходитесь, братцы, по домам!

– И дальше? – дрогнувшим голосом спросил Степан. – Сказывай, что было дальше?

– Дальше донесли этому змию Долгорукому про слова брата твоего! Тот повелел Ивана схватить и без лишних церемоний на следующее утро вздёрнуть в самом центре лагеря! Пусть, мол, напоминает всем о моей милости княжьей для воев беглых! А с ним рядом ещё семерых наших подвесил за шеи для доброй компании!

Ничего не сказав, Разин лишь побледнел до синевы и заиграл желваками на скулах.

– На бар ополчимся! – решительно сказал он, повернувшись к Якушке. – Нет у меня боле терпения их мерзости сносить! Таперича вся казацкая Волга, а потом и вся Расея за нами пойдёт! Совсем закабалили народ царь-батюшка, воеводы его лихие да бояры-кровопийцы!

На берегу атамана уже ожидал казацкий круг, заранее собранный по приказу старшины.

«Не менее семи сотен пришло! – с удовольствием подумал Степан, расправляя плечи. – Молодцы, казаки, как говорили, так и сделали! Есть с кем в поход отправляться!»

Проходя в центр круга, атаман крепко пожимал протянутые ему руки и хлопал по плечам своих побратимов. Многих из них он знал с самой юности, другие пришли искать свободы совсем недавно, раз и навсегда перечеркнув всю свою прежнюю жизнь.

– Ну что, братцы! – зычно сказал Степан, окружённый со всех сторон плотным кольцом «рыцарей степей». – Переполнилась до краёв чаша нашего терпения, и нет уже мочи сидеть дальше сложа руки! Сегодня же пойдём в поход за златом и славой!

– На кого пойдём? – спросил кто-то в круге. – Может, на басурман-нехристей или ляхов окаянных?

– А на всех и пойдём! – ответил ему Разин, срывая шапку с головы. – Тот нам враг, что свободы русских людей лишить вздумал! Иной наш боярин или князь, что крест православный носит, на самом деле и есть главный кровопивца! Взять хотя бы того самого Юрия Долгорукого, что казаков ни за что вешает!

После этих слов он нашёл взглядом Якушку Телицына, выразительно сведя к переносице брови.

– Так это, братцы! – подтвердил тот, став рядом с атаманом. – Я сам в том походе был и видел, как этот добрый князюшка приказывал наших побратимов позорною смертию казнити! Тех самых, с кем он ляхов воевал и что днём раньше жизни свои за царёво дело клали!

Дружный рёв голосов был ему ответом, многие казаки похватали пистоли да мушкеты и принялись палить в небо. Выждав несколько минут, Степан Разин поднял вверх обе руки, призывая казаков успокоиться.

– Значит, решено, братья! – подвёл он черту сегодняшнему сходу. – Идём на бар кровавых, нехристей и басурман! Идём по Волге, зимуем в Яике, а оттуда – прямым ходом в Каспий, бить персиян клятых!

– А где съестные припасы, порох да свинец найдём? – снова спросил кто-то из толпы. – Чай на этот поход богатые казаки нам взаймы ни копейки не дадут!

Широко улыбнувшись, как будто он давно ждал этого вопроса, лихой атаман засунул свою отороченную соболем шапку за шитый золотом пояс.

– Про то не заботьтесь! – ответил он. – Люд воронежский нам обещал всё необходимое для похода передать! А ещё со Слободской украйны посланцев ждём! Да и яицкие казаки нас в гости давно кличут, с хлебом-солью обещают встретить! Так что, Бог не выдаст, свинья не съест!

Глава IV. Поручик русской службы

Дождь лил стеной, постепенно превращая и без того ужасную дорогу под Смоленском в непроходимое болото. По её колее медленно двигался небольшой возок с крытым верхом, в котором находился всего один пассажир. Ещё немного, и конь, отчаянно косивший глазом на полыхавшие над его головой молнии, обреченно заржал и вовсе остановился.

– Завязли мы, барин! – обратился кучер к своему седоку. – Подсобить бы вам, что ли! Иначе не вывезет родимая, вишь какая грязища кругом!

Чертыхаясь по-немецки, из возка вылез молодой человек лет двадцати семи в одежде прусского офицера. Спрыгнув в жидкое месиво из грязи и воды, он случайно обрызгал свой и без того видавший виды камзол.

– Доннерветтер! – в сердцах плюнул немец себе под ноги. – Это чьорт знаеть что! Я, поручик Альфред Иоганн фон Бейтон, потомок знатного рода, вытягивать карета из грязь!

На самом деле, о знатности рода нашего героя никто не вспоминал последние сто лет. Именно тогда закончилось благополучие прусских дворян Бейтонов, владевших небольшим замком в Померании. Окончательно разорившись, прадед Альфреда продал своё имение соседу, оставив лишь маленький домик для своей семьи.

С этого момента ни он, ни его потомки даже не могли мечтать о сколько-нибудь завидной доле. Все предки Бейтона по мужской линии связали свою жизнь с военной службой, чем он немало гордился. Однако война не приносила им достатка, а лишь обрывала раньше времени самое дорогое, чем они владели, – их собственные жизни.

Не стал исключением из этого правила и Рутгер фон Бейтон, отец молодого поручика. Уходя на Тридцатилетнюю войну[3]под знамёна датского короля Кристиана IV, он крепко обнял на прощание свою молодую жену Сесилию.

– Береги его! – погладил её Рутгер по заметно округлившемуся животу. – Наш ребёнок родится в моё отсутствие, и я уверен, что это будет непременно мальчик! Возможно, мне будет суждено вернуться из этого похода, и я увижу его!

Однако отец Альфреда больше никогда не переступил порог своего родного дома. Провоевав почти семь лет, он пал смертью храбрых при осаде войсками Священной Римской империи города Вольгаста в родном герцогстве.

– Это его жалованье за три года! – передал рыдавшей Сесилии кошелёк с золотыми дукатами однополчанин убитого мужа. – Он был настоящим львом, рыцарем без страха и упрёка! Во время атаки немцев ядро разорвало тело Рутгера на части, и мы так и не смогли найти его голову! Но всё остальное мы предали земле, так что можете не беспокоиться! Единственное, что я сберёг для его сына, так это кавалерийский палаш моего храброго друга!

Время шло, а кровавая и бессмысленная война всё продолжала собирать свою ужасную жатву на европейских полях. Ещё немного – и сам Альфред успел бы принять участие в её битвах! В год подписания Вестфальского мира ему исполнилось десять лет, и мальчик был полон воинского пыла. Частенько он снимал со стены отцовский клинок, вынимал из ножен и принимался фехтовать со старым дворецким Гансом.

– Сейчас я тебе покажу! – кричал мальчуган, яростно нападая на несчастного старика. – Ты у меня получишь, немецкий прихвостень!

Говоря так, Альфред забывал, что он и сам гораздо более немец, чем датчанин. Однако мальчик с детства был верен датской короне, которой всю жизнь служил его отец.

Шанс подтвердить свою преданность выпал молодому барону, когда он только достиг совершеннолетия.

– Настала пора действовать! – в один прекрасный день заявил своим подданным датский король Фредерик III. – Шведы по уши увязли в войне с Польшей и Россией, и мы должны вернуть себе наши исконные территории!

Однако этот прекрасный во всех иных отношениях монарх оказался не только плохим политиком, но и отвратительным военачальником. Имея первоначальный перевес над противником, он упустил стратегическую инициативу. И это было почти неизбежным, ведь ему противостоял решительный шведский король Карл X Густав!

Спустя год десятитысячная шведская армия, решительным броском преодолев воды замёрзшей Балтики, во главе со своим коронованным полководцем оказалась под стенами Копенгагена.

«Это просто уму непостижимо! – думал Альфред, отражая на городских стенах один за другим вражеские приступы. – Как можно было допустить, чтобы шведы оказались у нашей столицы! Нет, за такого бесталанного короля я не собираюсь проливать свою кровь!»

Будучи верным своему слову, после окончания этой войны фон Бейтон поспешил уйти с датской службы. Он поступил так несмотря на то, что за проявленную храбрость получил погоны поручика и удача вроде бы улыбнулась новоиспечённому офицеру.

– Куда ты отправишься? – долго не отпускала его мать, схватив за обшлаг новенького мундира. – Я знаю, ты хочешь бросить меня на старости лет одну-одинёшеньку!

Успокоив мать как смог, Альфред поспешил покинуть свой отчий дом. Тогда он ещё не знал, что покидает его навсегда. Однако у него была своя судьба, и он не хотел променять её ради уюта и покоя родительского гнезда. С собой юноша взял несколько заработанных в датской армии золотых да служивший ему верой и правдой отцовский палаш.

«Будь что будет! – думал он, не оборачиваясь на плач матери. – Я ведь решил избрать для себя карьеру военного! А храброму, как говорят в народе, любая земля – родина!»

В то время одной из самых сильных стран Европы в военном отношении была Франция. Там у Альфреда жил дядя, который пообещал устроить его дальнейшую судьбу. Спустя некоторое время после прибытия молодого Бейтона началась франко-испанская война за Фландрию, в которой юноша поспешил принять участие.

Сражаясь под знамёнами удачливого маршала Тюренна, он с ликованием встретил капитуляцию испанских гарнизонов в Дуэ и Лилле. Отвага недавнего датчанина была замечена командованием, и он получил звание капитана.

Однако вскоре Альфред был тяжело ранен в голову при осаде крепости Алста в Восточной Фландрии. Провалявшись полгода в беспамятстве, молодой офицер был преспокойно уволен из армии за ненадобностью.

Его дальнейшую судьбу предопределило всего одно послание, внезапно полученное от Якоба ван дер Мейдена, бывшего сослуживца. Оно пришло из далёкой России, загадочной страны, о которой молодой капитан имел самое смутное представление.

«Здравствуй, Альфред! – писал Мейден, обрызгав бумагу капельками плохих чернил. – Вот уже год я живу в северном государстве, о существовании которого ещё недавно даже не догадывался. Однажды в Копенгагене ко мне обратился русский посол Барятинский. Он сказал, что его отечеству требуются хорошие пушкари, коим я являюсь. Сейчас я доволен всем и приглашаю тебя присоединиться ко мне. Я на хорошем счету у начальства и сумею составить тебе протекцию!»

Недолго думая, впечатлительный Бейтон принял главное решение в своей жизни. Спустя три месяца он уже стоял на борту корабля, навсегда увозившего его с погрязших в распрях и бесконечных войнах берегов Старого Света.

«Пусть Россия станет моей второй родиной! – с восторгом думал он, подставляя разгорячённое лицо мельчайшим брызгам морской воды. – Почему-то я верю, что именно там взойдёт моя счастливая звезда!»

Глава V. Император Сюанье

Сегодняшнее утро было особенным для молодого императора Поднебесной. Он благополучно вступил на китайский престол семь лет назад под девизом «Канси», что означало «Процветающее и лучезарное». Тогда ни сам Сюанье, ни сановники из его ближайшего окружения даже не догадывались, что это правление для империи действительно будет подобно «золотому веку».

– Теперь вы можете свободно править! – сказал его дядя, князь Сонготу, лицемерно потупив глаза. – Узурпатор князь Обой убит, и ваши права полностью восстановлены!

Несмотря на то что хозяину «трона дракона» лишь недавно исполнилось пятнадцать лет, он сразу же почувствовал фальшь в словах родственника. Впрочем, этот молодой человек был достойным сыном своего отца, императора Фулиня, и потому сделал вид, что ничего не заметил. Ведь ему неспроста при рождении дали имя Сюанье, что означало «синяя молния».

– Спасибо вам, дядя! – сказал правитель Поднебесной, стараясь выглядеть искренним. – Однако я ещё слишком молод, чтобы самостоятельно принимать все важные решения! Поэтому я буду иногда советоваться с вами! Если, конечно, вы решите взвалить на себя тяжкий груз государственных забот!

Хотя Сонготу мечтал услышать именно эти слова, он выждал театральную паузу, словно ему требовалось принять трудное решение.

– Я уже чувствую груз прожитых лет! – наконец произнёс он, склонившись в почтительном поклоне. – Но забота о процветании империи и наших подданных – лучшее, что может пожелать для себя достойный! Поэтому я принимаю ваше предложение, мой император! Отныне все ваши заботы – мои заботы!

Но это было ещё не всё, что хотел получить хитрый придворный от правящего монарха.

– У меня ещё одно дело! – вкрадчивым голосом произнёс он, сузив глаза. – Я говорю о Сяо Чэн, моей родственнице!

– Да, я совсем забыл об этом! – с жаром сказал Сюанье. – Моё намерение заключить с ней брак не только не исчезло, но ещё более окрепло!

На этот раз юноша действительно не лгал своему «благодетелю». Увидев однажды на дворцовой церемонии родственницу Сонготу, он влюбился в неё с первого взгляда. Красивая и умная девушка была старше правителя Поднебесной на два года, но, похоже, отвечала ему полной взаимностью.

– При рождении ей дали имя «Сохраняющая любовь»! – продолжил Сонготу. – Можете не сомневаться, Сяо Чэн подарит море наслаждения мужу и господину! Жаль, что у меня самого нет дочери, чтобы предложить её вам!

Князь действительно готов был многое предложить своему племяннику. Теперь он наконец обретал всё: доступ к государственной казне, безграничную власть и возможность беспрепятственно реализовать самые смелые мечты.

«Я, и только я, буду истинным императором! – думал он, изображая лицемерную улыбку. – Простак Сюанье станет лишь жалкой марионеткой в моих руках! Уже сейчас он предпочитает охоту на тигров всем иным своим обязанностям!»

Правитель Поднебесной и впрямь с малых лет проводил очень много времени в лесах и полях, преследуя с любимыми собаками диких зверей и птиц. Однако Сонготу даже не догадывался об истинной причине такого поведения своего воспитанника. Дело в том, что для него это была единственная возможность остаться наедине со своими мыслями.

«Сейчас мне нужна твёрдая опора при дворе! – снова и снова решал Сюанье, как ему стоит поступить дальше. – Ведь большинство моих придворных – лютые волки, которые прячут клыки под маской внешнего приличия! Если я вдруг объявлю им, что решил следовать самостоятельным курсом, то просто могу не дожить до следующего утра!»

Для таких мыслей у него имелись достаточно веские основания. До сих пор он не знал, от чего именно безвременно скончался его отец. Фулинь очень страдал перед смертью, и никто точно не знал причин внезапно поразившей его болезни.

– Его отравили! – тихонько сказал однажды наследному принцу Мэй Хи, их старый врач. – Я уверен в этом, мой мальчик! Твой отец ни на что не жаловался, и вдруг в один прекрасный день стал терять все жизненные силы! Увы, мне неизвестны противоядия от всех изобретённых людьми смертельных снадобий! Я постараюсь облегчить его страдания, но не смогу спасти императора!

В этот момент Сюанье показалось, что ковёр на стене напротив шевельнулся. Быстро подбежав к нему, он отдёрнул его, но не увидел за тканью ничего, кроме уходящего вдаль бесконечного коридора.

На следующий день наследнику китайского престола вдруг принесли печальную весть. Как и следовало предполагать, её сообщил князь Обой, изобразив на лице притворную печаль.

– Ваш придворный врач скончался! – сказал он. – К сожалению, Мэй Хи был уже слишком стар! Хотя, должен признаться, он очень много знал! Я имею в виду, в медицине!

Сюанье прекрасно понял, что именно хотел сказать ему могущественный вельможа. В его словах принц почувствовал неприкрытую угрозу и опасность, которая угрожала лично ему.

Спустя три дня после этого разговора старый император умер, и на престол империи взошёл его любимый сын. Фулинь не пришёл в сознание и потому ничего не успел сказать своему наследнику.

«Я постараюсь не повторить твою судьбу, отец! – сказал Сюанье, не разжимая губ. – И я обязательно отомщу за тебя, если сумею узнать имена убийц!»

Прошло время, и он расправился с Обоем с помощью своего дяди, князя Сонготу. Перед юным Сыном Неба и по праву принадлежащим ему троном оказался новый узурпатор, не желавший ни с кем делиться властью.

Сюанье снова нужно было соблюдать предельную осторожность, тщательно скрывая свои сокровенные мысли даже от самых близких людей. Потому для всех он превратился в праздного гуляку и страстного любителя охоты.

Владетель Поднебесной не стал отказываться от брака с родственницей Сонготу. Впрочем, юная девушка действительно была очень хороша собой и кротка нравом.

Могущественный князь даже не подозревал, что каждый раз, убивая очередного тигра, его племянник представляет перед собой постепенно ставшего ненавистным ему дядю.

– Я рискну злоупотребить вашим терпением! – вкрадчиво произнёс Сонготу. – Мне хотелось бы услышать мнение императора по поводу наших западных соседей!

– Что вы имеете в виду? – живо обернулся молодой император, с трудом скрывая интерес. – Наверное, дикие джунгарские племена опять беспокоят нас набегами?

Словно взглянув на племянника другими глазами, князь внезапно почувствовал происшедшую с ним перемену.

– Нет, ваше величество! – сказал Сонготу. – Я говорю о народе, который называет себя «русские»! Это белые люди, приходящие к нашим западным границам! Они строят свои крепости на землях, которые по праву должны принадлежать нам! Их всё больше и больше у реки Чёрного дракона![4]

Пожав плечами, Сюанье снова присел на богато изукрашенное тончайшей резьбой кресло.

– Так сбросьте в её воды этих «белых обезьян»! – сказал он, внезапно улыбнувшись. – Ведь они же не умеют плавать, как рыбы!

– Не всё так просто! Эти русские очень хорошие воины и умеют драться с отчаянием обречённых! Мне кажется, что пора показать им нашу силу!

Раздражённо сцепив в замок кисти рук, молодой император вдруг перестал смеяться.

– Меня больше беспокоят события внутри страны! – сказал он, не сводя горящих глаз с лица дяди. – Если не ошибаюсь, князья-данники У Саньгуй, Шан Кэси и Гэн Цзинчжун готовят армии для большой войны! Вот и разберитесь, как нам стоит поступать дальше! Вы ведь мой главный советник, если я не ошибаюсь?

Глава VI. Нерчинский воевода

Этот мартовский день был на редкость непогожим даже для этих суровых краёв. Не прекращавшийся с раннего утра снегопад вдруг перешёл в сильный дождь, лавиной низвергающийся с небес. Хотя пора больших морозов уже миновала, было зябко и отвратительно сыро.

В полдень нерчинские дозорные увидели, что далеко на горизонте показалась чёрная точка, постепенно увеличивающаяся в размерах.

«Похоже, в острог кто-то едет! – подумал матёрый казак, стоявший на главной башне. – А может, местные куда направились или нам ясак везут!»

Спустя час к деревянной стене небольшой крепостцы уже подъезжала кавалькада саней, запряжённых измотанными лошадьми.

– Глянь-ка, Ванька, – крикнул дюжий десятник караульному. – Кого там нелёгкая принесла?

Высунувшись из надвратной башни, стрелец с трудом разглядел сквозь полосу дождя пять подвод. На двух из них сидели люди; оставшиеся были заполнены разномастным добром. Внезапно, словно по мановению волшебной палочки, непогода прекратилась, и сквозь проём в облаках выглянул луч солнца.

– Эй, там, на башне! – гаркнул крепкого вида мужчина в форменном кафтане, сидевший на первых санях. – Вот как вы, мерзавцы, своего нового воеводу встречаете!

Не поверив сначала своим ушам, десятник на всякий случай вскочил с места и, быстро взбежав наверх, оттолкнул от бойницы замешкавшегося караульного.

– Это какого такого воеводу? – спросил он, запустив пятерню в густую бороду. – Я ведь тебя, добрый человек, в первый раз вижу! А у нас в крепости ясак за целый год собрали, первого встречного прав не имею пускать! Воровских людей сейчас немало по округе шастает! Али у тебя об воеводстве твоём бумага есть какая, чтобы мне её показать!

Спрыгнув с саней прямо в холодную жижу под ногами, человек в форменном кафтане в гневе подошёл к крепостным воротам.

– Вот моя бумага! – сказал он, подняв свиток с висевшей на нём печатью. – Я Ларион Борисович Толбузин, тобольский сын боярский, приказной человек Даурской земли! Прибыл на смену прежнего воеводы, принявшего смерть лютую!

Внимательно присмотревшись к неожиданному гостю опытным взглядом, десятник уже хотел дать команду открывать ворота. Однако тут он разглядел на второй подводе двух хорошо одетых мужчин, державших в руках пищали.

– А кто это с тобой, Ларион Борисыч? – остановил он стрельца, уже почти снявшего дубовый брус затвора. – В бумаге-то, стало быть, лишь про тебя самого сказывается!

– Сынки это мои, ирод! – плюнул боярский сын под ноги. – Лёшка да Федька, да ещё жена моя Пелагея и Аксинья, её дворовая девка! Может, тебе ещё про моих собак сказывать?

Дав окончательную команду пускать нового воеводу, десятник поспешил выйти ему навстречу.

– Не, про собак не надобно! – изобразил он полупоклон, рассматривая толбузинский документ. – Тока у нас дючеры да гольды озоруют со страшной силой! Да и самозванцев всяких не счесть, ужо и вешать их устали! Так что, ваша милость, не серчайте!

Не глядя на разозлившего его десятника, боярский сын поспешил зайти в острог. За ним потянулись сани, разбрызгивая в стороны смешанную с водой густую грязь. Внутри крепости затявкали собаки, с недоверием встречавшие чужаков на своей территории.

– Веди, что ли, в воеводскую избу! – сказал, как ударил, Толбузин. – Там и погутарим, чаво дальше делать!

Воеводская изба только носила такое громкое название, поскольку оказалась обычным домом, срубленным из местной сосны. Внутри неё вопреки ожиданиям было довольно чисто и светло.

Перекрестившись на образа, Толбузин присел на лавку за столом в центре большой комнаты. Напротив него примостился десятник, выжидающе не произнося ни слова.

– Теперь сказывай! – посмотрел на него в упор воевода, сняв отороченную чернобуркой шапку. – Как смерть свою принял Алексей Пашков, приказной человек земли Даурской?

– Стало быть, обычно принял! Любил покойничек, царствие ему небесное, с медведем на охоте силой померяться! Вот и в энтот раз подняли мы шатуна, ну и сцепились они!

– Кто – они? – удивлённо спросил новый воевода. – Алексей Фёдорыч, стало быть, один на один на медведя ходил?

– Так оно и есть! С рогатиной на зверя выходил, да ещё ножичек булатный в сапоге держал! Дюжий у нас был воевода, дюжий да отчаянный! Однак на этот раз рогатина хрясть – и обломилась! Тут ему мишка полголовы и снёс! Я даже глазом моргнуть не успел…

– Ладно, дальше можешь не продолжать! – прервал десятника Толбузин. – Похоронили хоть Пашкова, как подобает?

– Вы уж нас совсем забижаете! – даже моргнул десятник, смахнув невольную слезу. – Всё, как полагается, стало быть, по христианскому обряду! Горяч был воевода, но справедлив! Нету у нас к нему никак обид, одна добрая память! Жил он бобылём, потому как ни семьи, ни детей, ни жёнки не имел!

Увидев на столе стопку нераспечатанных писем, боярский сын стал вскрывать их, быстро пробегая глазами содержание.

– Как звать-то тебя? – вдруг спросил он у десятника, неожиданно посветлев лицом. – Вижу, к делу ты с чаянием подходишь, за то моя хвала!

– Гавриилом меня кличут! – сразу повеселел тот, смахнув пот со лба. – Гавриил Лебёдкин, вот стало быть как! Как воевода преставился, так и я вместо него управлялся! А за то, что не признал вас, не серчайте, служба такая!

Взяв в руки поимённый список гарнизонов Нерчинского, Иргенского и Теленбинского острогов, воевода в раздражении покачал головой.

– Это что, всё так? – спросил он. – На все остроги людей всего восемь десятков?

– Так и есть, Ларион Фёдорыч! И те восемь десятков, аки я сам, голы и босы, несут службу державную шесть лет без жалованья государева!

Внимательно осмотрев десятника с головы до ног, Толбузин внезапно расхохотался и топнул ногой. Дело в том, что Лебёдкин был одет в добротный кафтан с меховой опушкой, носил крепкие сапоги, лицо имел круглое и явно не пух от голода.

– Таки голы и босы! – с трудом успокоился воевода, хлопнув по плечу своего собеседника. – Ох, и ловок ты, Гаврила, слезу из начальства выжимать! По тебе вижу – не больно-то вы бедствуете, служилые!

– Оно так! – виновато потупил тот глазки. – Ведь тайга кругом, вот и приходится когда поохотиться, когда ягод да грибов насобирать! Да и рыбы в реках кругом столько, что хоть шапкой лови! Так и перебиваемся с хлеба на воду!

Встав на ноги, Толбузин обошёл всю комнату, заметив и кованый сундук в углу, и массивную дверь с широким засовом, и крышку тайного хода у себя под ногами.

– Ход сей куда ведёт? – спросил он, понизив голос. – Тока не говори, что не знаешь!

– Знаю, батюшка! – не стал лукавить Лебёдкин. – Ведёт он за стены острожные, к сходу речному! На самый крайний случай, чтоб было куда бежать воеводе в годину лихую!

Подойдя к узкому оконцу, Толбузин с наслаждением втянул ноздрями холодный воздух.

– Ясак, говоришь, собрали? – спросил он, не оборачиваясь. – Пора уже отправлять, сам знаешь!

– Как не собрали! Вона он, в комнатёнке рядом уложен! Можете сами посмотреть, мы в грязь лицом не ударим!

Распахнув потайную дверь, воевода вошёл внутрь помещения, доверху уложенного звериными шкурками. Тут было чем порадоваться взору человека, знающего толк в лесных богатствах. Разномастные собольи пластины и шкурки, меха красных и чёрно-бурых лисиц, многие сорока соболей…

– С этим вы справились! – сказал Толбузин, немного оттаяв. – Есть ли у нас ещё дела срочные?

– Есть, воевода! Сидит у меня в арестантской гиляк пойманный! Прибежал он в наши края к родне аж из-под самого Кумарского острога! Допросить бы его надобно!

– Давай, допросим! – кивнул головой боярский сын. – Пускай гиляка приведут, толмача нужного! Да сыновей ко мне позови, пусть к делам приказным привыкают! Скоро им пора будет самим нести службу царскую!

Выйдя в сени, десятник быстро распорядился доставить пленного для расспросов. Вслед за ним в избу вошли толбузинские сыновья, Алексей и Феодор. Перекрестившись под иконами, они сняли шапки и почтительно присели на лавку в углу.

– Вот и язычник наш! – весело крякнул Лебёдкин, заводя перепуганного гиляка. – Таперича сказывай то, что мне давеча гутарил! Не то вздёрнем на стене, и не видать тебе родной тайги!

Дожидаясь, пока толмач из местных переведёт слова десятника, сыновья воеводы с интересом смотрели на него. Едва поняв вопрос, гиляк упал на колени и быстро что-то залопотал по-своему, не поднимая глаз на начальство.

– Стало быть, он пришёл от самой Уссури, с Кумар! – сказал переводчик, зыркая по сторонам. – Там главным воевода Онуфрий Степанов, это я сам без него знаю! Так вот, бунтуют там нынче гиляки да дючеры! По их примеру ачаны и натки зубы стали показывать! Тяжко там нашим служилым людям приходится без сторонней помощи! Покедова держатся, а что дале будет, никому сие неведомо!

Немного поразмыслив, Толбузин дал знак увести перебежчика. Нахмурив брови, он долго не произносил ни слова.

– Нужно нам весточку передать тому Степанову! – наконец сказал воевода, подняв взгляд на сыновей. – Только вот не знаю, кого послать для этого дела тяжёлого!

– Дозволь мне, отец! – сорвался с места его младший сын Алексей. – Я дючерский язык знаю да и с гиляками потолковать могу! Кому, как не мне, это задание справить!

– Быть по сему! – пожал ему руку Толбузин. – Пойдёшь в Кумарский острог и передашь Степанову моё письмо! А на словах скажи, что нужно нам сообща действовать! Вместе и удар держать проще, и неприятеля лютого бить! Дам тебе в сопровождение четырех стрельцов, больше не могу! Бог тебе в помощь, сынок!

Глава VII. Амазонка

Аглая Баринова оказалась на даурских просторах, когда ей исполнилось десять.

– Беглые мы теперь! – сказала девчушке её мать Евдокия, наскоро собирая узелки в дорогу. – Никто нас теперь не защитит, кроме Господа да отца твоего, Ферапонта Данилыча!

Началось всё с того, что князь Барятинский, большой охотник до красивых баб, заприметил красавицу Евдокию на поле во время покоса. На следующее же утро дворня привела её в барские покои, предварительно помыв, причесав и переодев в красивое платье.

– Тебе радоваться надо! – наставляла испуганную женщину бывалая сводня, натасканная для особых утех. – Князь тебя, дурочку сельскую, заприметил и на красоту твою небывалую глаз положил! Теперича ни в поле работать, ни гумно убирать, ни за скотиной ходить не придётся! Радуй своего господина, и все дела!

Однако и у Евдокии, и её мужа Ферапонта было своё мнение по поводу «барской милости». Когда-то давно один помещик заприметил во время купания мать Евдокии, тоже писаную красавицу. От его добра да ласк через год забрюхатила она, и тот быстро продал девушку своему соседу.

«Не повторю я маменькину судьбу! – решила девушка, узнав однажды её историю. – Ни за что не повторю!»

Её муженёк характером был крут и решителен, потому долго не мешкал. Этим же вечером Ферапонт выкрал жену из барской усадьбы и увёз домой.

– Уходить нам надо! – сказал он ей, целуя любимой белы рученьки. – Иначе ждёт нас расправа лютая!

– А куда же уходить? – заплакала Евдокия. – Ведь станем беглые, и поймают нас со временем! Да ещё Аглаюшка мала слишком!

Вместо ответа Ферапонт снял со стены икону, бережно завернув её в чистую холстину.

– Десятый год уже ей пошёл! – сказал он, погладив по голове дочурку. – Нет у нас иного выхода, не оставит тебя в покое барин-охальник! Собирай вещички, и немедленно отправляемся в дорогу дальнюю!

Не желая снова нести ярмо рабское, пошли они как можно дальше на восток.

– Там земли без счёту! – сказал Ферапонт, навсегда закрывая дверь родного дома. – Туда бегут люди за лучшей долей, чтобы вольными казаками стать! Руки у нас есть, голова на плечах имеется, так что не пропадём!

Почти год добирались беглецы до земель вольных на востоке, где нет ни князей, ни бар, ни даже воевод. Для начала прибились они к отряду казачьему, и Ферапонт с лёгкостью освоил дело воинское. Научился он из лука бить без промаха, из пищали стрелять да саблей врага рубить.

Время шло, и незаметно пролетело восемь лет, как бежали они с родной земли.

– Совсем ты у меня заневестилась! – сказала однажды Евдокия, посмотрев на свою восемнадцатилетнюю дочурку. – Писаная красавица, как и я в молодости! Вот только где тебе в этих диких краях муженька-то найти! Не зря в народе говорят, что с красоты воду не пить!

– Ой, мама, перестань! – засмущалась девушка. – Скажешь ещё – красавица! А муж мне вовсе и не нужен, мне с вами гораздо лучше! Ведь кругом – одни дючелы да тунгусы, нехристи окаянные! Век бы их не видать, безбожников проклятых!

Вдосталь наискавшись лучших краёв, они решили поселиться на глухой заимке, в междуречье Биры и Биджана. Смекалистый к мастеровому делу Ферапонт срубил большую избу, собрав её по старинке без единого гвоздя. В их небольшом хозяйстве было два коня, прибившихся к ним невесть откуда.

– Небось убили их ездоков-то прежних! – сказала Евдокия, разглядев на кожаных сёдлах тёмно-бурые пятна. – Царствие им небесное, а нам лошадки большим подспорьем станут!

Раздобыв пшеницы, поселенцы засеяли ею небольшой участок земли, отняв его у таёжного моря. Вскоре у них уже были мука и свежий хлеб, который мастерски выпекала Евкдокия.

Ферапонт весь год охотился на дикого зверя, щедро снабжая своих женщин вкусным мясом и богатыми мехами. Отцу вовсю помогала Аглая, которую он научил необычайно метко стрелять из лука.

– Ты глянь, жёнка, что творит! – принёс он однажды домой белку, застреленную дочерью. – Прямо в глаз бьёт, с первого выстрелу! Я б так захотел – и не смог, потому как особый талант у неё!

Однажды Ферапонт вместе с дочерью отправился на дальнюю ярмарку, которая дважды в году проходила у стен Кумарского острога. Они ехали четыре дня, с трудом отбиваясь от туч назойливого гнуса, норовившего забраться в рот, забивавшего глаза и уши.

Взглянув однажды утром на отца, Аглая с трудом смогла удержаться от смеха.

– Ой, батя, что мошкара с тобой сделала! – прыснула она, зажимая руками рот. – Один глаз заплыл, лицо всё красное, словно побил тебя кто ночью!

– А сама-то что, лучше? – отмахнулся он, подмигивая дочери. – Теперь на ярмарке на тебя никто даже одним глазком не посмотрит!

Однако Ферапонт лукавил, поскольку даже море гнуса не смогло бы ничего сделать с красотой его единственной дочери.

Как только они оказались среди моря всяческих товаров, разложенных под стенами острога, у Аглаи разбежались глаза. Она бросалась то к кучам ожерелий из бисера, то брала в руки тяжёлые серебряные браслеты, то примеряла на пальцы перстеньки с цветными камешками.

– Меха, кому меха! – стал зазывать Ферапонт покупателей к своему товару. – Соболь и горностай, норка и лиса! Набегай, разбирай, недорого продам – почти даром отдам!

Неожиданно Аглая почувствовала, как чья-то сильная рука осторожно сзади взяла её за запястье. Желая освободиться, она резко дёрнула руку и обернулась всем телом. Перед ней, нахально усмехаясь, стоял высокий мужчина в иноземной одежде.

– Я есть мушкетёр и кавалер! – сказал он ей, сняв широкополую шляпу и галантно поклонившись. – Меня звать Ганс Йоахим Виттергейм! А вы есть прекрасный амазонка!

– Кто-кто? – смущённо переспросила девушка. – Что это ещё за амазонка такая?

– Это есть вы! – показал мушкетёр на её кожаные брюки и висевшие за спиной лук с колчаном стрел. – Прекрасный и сильный девушка, который может постоять за себя! Я служить в остроге и приглашать вас в гости! Не забывайте – я есть Ганс Виттергейм!

Ещё раз поклонившись, немец обжёг Аглаю взглядом голубых, как небо, глаз, и растворился в гудящей и разноязыкой толпе. Пожав плечами, она поспешила к отцу, подсчитывающему выручку от удачно проданных мехов.

– Ты вовремя, дочка! – сказал он, подмигивая девушке. – Вот тебе полтина, купи что хошь! А я пока мамане твоей подарочек подберу!

Выбрав себе серебряное колечко с бирюзой и гранатовые бусы, Аглая с любопытством осмотрелась по сторонам. Вокруг неё кипела пёстрая и разнородная толпа, покупая и продавая самые разные товары.

Это были гольды и дючеры, дауры и солоны, русские и асты… Отвыкшая от такой большой массы людей, девушка как будто потеряла дар речи, лишь недоумённо оглядываясь по сторонам со смущённой улыбкой.

– Ладно, доча, пора и честь знать! – привёл её в себя голос отца, собиравшего вещи. – Нам ещё домой ехать и ехать, так что отправимся засветло!

Обратный путь занял примерно столько же времени, сколько и дорога на ярмарку. Однако на этот раз Аглая часто не могла заснуть, вспоминая увиденное у стен Кумарского острога. Перед её глазами в бесконечной круговерти мелькали почему-то врезавшиеся в память лица туземных князьков и лихих казаков, галантного мушкетёра со странным именем Ганс, а также улыбающийся отец с серебром в кожаном кошельке…

Вот уже отец с дочерью выехали к речке Бире, быстро нёсшей свои хрустально чистые воды к руслу широкого Биджана. Ещё немного, и они увидят крышу родного дома…

– Ой, что это, батя? – первой заметила Аглая столб дыма над крышей своей избы. – Неужто пожар у нас случился?

Ничего не сказав, Ферапонт лишь пришпорил своего жеребца, вырвавшись вперёд. Чувствуя, как ветви деревьев хлещут её по лицу, отважная наездница понеслась вслед за ним. Вот уже они оставили за спиной лесную чащу, на свою беду оказавшись дома слишком рано и одновременно слишком поздно.

Было слишком поздно, чтобы спасти убитую дючерами Евдокию, и слишком рано, чтобы успеть спастись самим. Увидев любимую жену, лежавшую на траве с окровавленной головой, Ферапонт рванул саблю из ножен, и ринулся на десяток налётчиков.

Стоя вокруг избы, те не ожидали столь лихого наезда, и потому он успел зарубить трёх разбойников. Однако остальные взялись за луки, и вскоре отец Аглаи стал напоминать утыканного иглами ежа. Выронив оружие, он бездыханным сполз по крупу своего коня на землю.

– Получайте, аспиды! – крикнула девушка, выхватывая из-за спины лук и стрелы. – Это вам за маму, а это – за отца!

Её меткими выстрелами были повержены уже двое врагов, когда кто-то вдруг сильно ударил амазонку сзади по голове. Падая навзничь, Аглая ещё успела мутнеющими глазами увидеть высокого воина на чёрном жеребце, что есть силы огревшего её тупой стороной сабли.

– Не убивай девчонку, Лавкай! – кто-то громко крикнул по-дючерски, отдавая приказание. – Она слишком хороша собой, чтобы стать с твоей помощью кормом для ворон!

Глава VIII. Крадущийся тигр

Лантань, сын Убая, начинал свою военную карьеру при дворе императора Фулиня в качестве простого телохранителя. Тогда ему едва исполнилось четырнадцать, и этого скромного юношу ещё не знал никто из вельмож.

Теперь ему было тридцать, и за храбрость, а также хитрый ум и природную осторожность Лантаня прозвали «Крадущимся тигром». Его тело было в рубцах и шрамах, которые молодой воин получил в многочисленных боях и военных кампаниях.

Когда старый император умер и на престол взошёл его сын Сюанье, звезда удачи ярко воссияла на жизненном пути «Крадущегося тигра».

– Я назначаю тебя шивэй шоулином! – сказал ему новый правитель Поднебесной, взявший девиз «Канси». – Тебя очень ценил мой отец, и ты теперь будешь начальником императорских телохранителей! Отныне твой меч и твоя жизнь принадлежат мне!

В ответ Лантань, упав на колени, почтительно склонил голову и поцеловал полу одежды своего повелителя. Сюанье был очень молод, гораздо моложе командира своей стражи, но от его слов веяло холодом величия.

«Этот мальчик в императорской одежде пойдёт далеко! – подумал Лантань, не выдавая своих истинных мыслей. – Я же пойду вместе с ним! Тогда отблеск славы Канси непременно коснётся и меня, простого смертного!»

Первым военным предприятием, в котором он принял участие при этом императоре, стал поход в Хугуан против мятежника Мао Лу-шаня. В то время сын Убая уже получил звание «хуцзюнь цаньлина», командира полка гвардейского знамённого отряда.

– Он действительно не боится смерти! – так отзывался о нём в Пекине командир карательной армии Тухай. – Когда я был окружён неприятелем, Лантань со своими людьми спас мне жизнь! На моих глазах этот отважный воин зарубил семерых врагов! Под ним дважды убили коня, а его доспехи были пробиты многочисленными пулями и стрелами!

По прибытии в столицу Лантань получил множество наград и личную благодарность императора. На подаренном ему свитке высочайшею рукою были написаны крупно два иероглифа, означающие «верный государю и почтительный к родителям». Однако самой большой наградой храброму воину стала красавица Цзи Тянь, которую он привёз из этого славного похода.

– Она же дочь мятежника! – сказал ему тогда доверительно мандарин Сонготу, фаворит императора. – Немедленно отдали её от себя, а лучше всего прикажи убить! Ты рискуешь лишиться самого дорогого в мире – милости нашего повелителя!

– Если ты желаешь её смерти, убей и меня! – протянул Лантань коварному князю свой меч. – Она стала моим сердцем, но человеку не дано вырвать его и остаться в живых!

Поражённый этим поступком царедворец молча вернул оружие военачальнику. Однако он доложил о состоявшемся разговоре Сюанье, втайне надеясь на скорую расправу с несговорчивым воином.

– Он просто молодец! – неожиданно похвалил император твёрдость Лантаня. – И почему дочь должна отвечать за проступок своего отца? Достаточно уже того, что этот негодяй лишился головы! Лучше скажи, эта Цзи Тянь действительно так хороша, как рассказывают?

– Да, мой господин! – вынужден был на время признать своё поражение Сонготу. – Она прекрасна, как полная луна, её лицо ослепительно, как солнце!

Однако он затаил зло на Лантаня, скрывая его до поры до времени. Князь умел ждать и был в душе уверен, что это время рано или поздно наступит.

– Но почему ты не привёз мне голову Мао Лу-шаня? – задал Сюанье храброму генералу всего один вопрос. – Я верю, что он пал от твоей руки, но она украсила бы в Пекине самый высокий столб для казнённых преступников!

– Лу-шань был тяжело ранен и скрылся в своём дворце! – ответил тот, немного замявшись. – Мы сожгли его, и он стал для мятежника погребальным костром!

Лантань вскоре женился на своей пленнице, окончательно попав в плен её женских чар. Его чувства понял бы любой мужчина, потому что юной Цзи Тянь не было равных по красоте во всей китайской столице.

Кроме прекрасной внешности, небеса одарили эту женщину умением фехтовать, ездить верхом, острым умом и способностями ко многим наукам. Так Лантань неожиданно нашёл себе не только любимую жену и искусную любовницу, но и лучшего друга на всю жизнь.

– Только возвращайся живым! – молила она богов, когда её муж уходил на очередную войну. – Мне больше ничего не нужно, только бы он непременно вернулся живым!

Спустя два года после их свадьбы молодая женщина забеременела и в положенный срок должна была принести ребёнка. Она и Лантань с нетерпением ждали этого счастливого момента, чтобы вместе встретить первый крик их первенца.

Однако за неделю до планируемых родов военачальника в очередной раз внезапно вызвал император.

– Правитель города Баньчэня жалуется нам на набеги разбойников! – сказал он Лантаню, склонившего колени перед троном Канси. – Их имена Фэй Туй и Чжан Сы, как мне доложили. Месяц назад они захватили сборщика императорских налогов Ли Мэна и разграбили все собранные им деньги. Привези этих мятежников живыми в клетке, чтобы я мог выставить их напоказ, словно диких зверей. А если не получится, мне будет достаточно их голов!

Подняв голову, храбрый воин увидел лицо Сонготу, искажённое в злобной усмешке. Лантань сразу же понял, кто посоветовал молодому монарху направить его в этот поход именно сейчас. Ни один мускул не дрогнул на его лице в этот момент, но хитрый князь стал теперь для него смертельным врагом.

– Я сделаю это, о светлейший! – сказал Лантань, прикоснувшись губами к халату императора. – Кто, как не я, готов выполнить любое задание вашей светлости!

– Мне говорили, что твоя жена должна скоро родить! – неожиданно заметил Сюанье. – Как же мне одарить её и будущего ребёнка, если ты не вернёшься живым из этого трудного и дальнего похода?

Не показав даже тени недовольства или смятения после этих слов, воин быстро встал и поклонился.

– Я не буду ничего просить! – сказал он. – Я уверен, что ваше величество не оставит своей милостью семью того, кто навечно вверил ему свою жизнь и судьбу!

Глава IX. Соловки

Над соловецкой обителью величественно раздавался колокольный звон, наполняя сердца православных людей верой и искренней радостью. Среди тех, кто с упованием внимал ему, был и Исайка Воронин, недавний стрелецкий десятник.

«Господи, помилуй мя, грешного, – подумал он, перекрестившись двуперстно, по старому обычаю. – Спаси и сохрани!»

Родом Исайка был из захудалых дворянчиков, никогда не знавших собственной земли. Как и многие крестьяне, он родился в обычной чёрной избе, и не всегда на обеденном столе его родительского гнезда было что-либо, кроме каши да чёрствого хлеба.

В шестнадцать лет Воронин был записан в стрельцы и начал нести службу царскую. Как раз тогда началась очередная война со шведами да ляхами, в которой он и получил первое боевое крещение. При взятии крепости Динабруг в Ливонии сын боярский подхватил из рук убитого товарища полковое знамя и первый водрузил его на крепостную стену.

– Кто это есть таков? – спросил сам Алексей Михайлович, указывая на крохотную фигурку на бастионе с гордо реющим стягом. – Кто б ни был, наградить целковым и повысить по службе!

Так Исайка в свои неполные семнадцать получил первую награду от самого царя-батюшки, а также досрочный чин десятника. Через пять лет он был уже бывалым солдатом, которого уважали и ценили даже заморские офицеры.

Храбрый парень служил в стрелецких частях армии князя Ивана Хованского, выступившей в Литовский поход. Поначалу дела у них складывались весьма успешно, и сам коронный гетман Ян Сапега в одном из сражений едва не попал в плен к русским.

Тогда и началась чёрная полоса в жизни молодого воина. Повздорил он со своим сотником Данилой Горшковым, большим вором и мздоимцем. Два месяца тот не выплачивал стрельцам жалованье, полученное у полкового казначея. Сотник поступал так и раньше, бесстыдно прикарманивая деньги подчинённых, убитых в боях.

– Ты почто нам жалованье царское не выдаёшь? – при всех спросил у Горшкова десятник, привыкший резать в глаза правду-матку. – Вишь, обносились как, и есть нет чего. Али растратил уже денежку и ждёшь, пока мы костьми на войне поляжем?

– Много на себя берёшь, щенок! – прошипел ему в ответ Данила, схватившись за саблю. – А про то, что людей служивых на бунт подбиваешь, я доложу по команде! Висеть тебе на дыбе, помяни моё слово!

Их спор разрешило сражение под белорусским селом Полонкой в сотне вёрст от польской столицы. В разгар кровавой сечи, когда чаша победных весов уже склонялась на сторону русского воинства, с флангов их атаковали превосходящие силы ляхов.

На стрельцов во весь опор понеслась тяжёлая кавалерия, за нею следовали коронные гусары-гвардейцы со зловеще шелестящими крыльями за спинами.

– Беги, кто может! – дёрнулся из строя Горшков, ища на поясе мошну с ворованными деньгами. – Иначе, братцы, истопчут и изрубят нас аспиды окаянные!

Недолго думая, Исайка выхватил из-за пояса свой пистоль и застрелил на месте труса.

– Ставь пищали! – скомандовал он своим однополчанам. – Не дрейфь! Огонь по моей команде!

Дождавшись, пока поляки приблизились на дистанцию выстрела, Воронин махнул рукой. Прицельный залп выбил из сёдел почти всю первую шеренгу атаковавших их гусар, ранив или покалечив коней многих из уцелевших.

Схватив пики, стрельцы стали колоть придавленных лошадиными крупами врагов. Устрашённые решительным отпором, ляхи отхлынули назад, предоставив дело своей артиллерии.

– Придётся отходить, братцы! – крикнул Исайка, когда польские ядра стали превращать в кровавое месиво целые ряды стрельцов. – Иначе всех нас здесь бесславно положат!

Они отступили организованно, под развевающимися знамёнами, вынося с собой раненых и воинскую кассу. Как только стрельцы соединились с частями Хованского, десятник вскрыл денежный ящик и раздал жалованье своим товарищам.

Проведя в тяжёлых думах всю ночь, наутро Воронин дезертировал из своего полка. Он прекрасно понимал, что за убийство начальника во время боевых действий, а также самовольное вскрытие кассы его не погладят по головке.

«В Соловецкую обитель подамся! – решил десятник, сбрасывая военное платье. – Там, сказывают, святые отцы беглых властям не выдают! Да и поднадоела мне жизнь военная, хочу немного в покое пожить! Понравится, так вообще монахом стану!»

Наскоро натянув припасённую заранее литовскую одежонку, он ещё до рассвета покинул боевые порядки русской армии. У Исайки было очень мало шансов добраться до Соловков живым и невредимым, однако он всё-таки решил рискнуть. Недавний стрелец ещё не знал, что отправляется из огня да в полымя…

В монастыре Воронина приняли хорошо, не расспрашивая толком о причинах бегства.

– Видать, надоела тебе мирская жизнь, – сказал ему здешний настоятель архимандрит Никанор. – Поживи у нас сколь хочешь! Тока тута каждый из нас трудится, аки пчела, бездельников и тунеядцов не жалуем!

– Работы я не боюсь! Чай не сложнее будет, чем служба стрелецкая, да и животом своим рисковать не нужно!

Однако тут Исайка попал, что называется, пальцем в небо. С тех пор как монахи соловецкие отказались принимать новые служебные книги, решив сохранить древние богослужебные чины, ополчилась на них рать государева.

Монастырь Соловецкий был настоящей крепостью при сотне орудий, в нём было собрано немало съестных припасов. Его толстенные стены, глубокий ров и десяток крепких башен с узкими бойницами невольно вселяли уважение в сердце даже самого закоренелого грешника…

К тому же большинство из вновь прибывших в обитель мирских людишек, да и многие из монастырской братии были к военному делу привычными. Потому при случае нашлось бы в Соловках кому из оружий стрелять да пищали с саблями в руках держать.

Случай наступил, когда к стенам обители подступил по царскому приказу стряпчий Игнатий Волохов с двумя сотнями стрельцов.

– Открывайте ворота, монахи! – зычно крикнул он, гарцуя на горячем коне. – Не то силой возьмём, и тогда никому не поздоровится!

В ответ ему с высоты раздался дружный хохот караульных, денно и нощно нёсших службу на крепостных укреплениях.

– Чтой-то людишек у тебя маловато! – издевательски заметил один из них, сплюнув прямо под ноги стряпчему. – Гляди-кось, придётся по два на каждую нашу пушку!

Ни с чем убрался из Кемской волости и Волохов, и сменивший его воевода Иевлев… Вполне возможно, что они вовсе и не хотели получить поганую «славу» завоевания монашеской обители.

Однако их сменил новый воевода, который никогда не отличался богобоязненным нравом. Это был лютый сердцем дворянский сын Иван Мещеринов, которому сам царь приказал «воровство и мятеж» на Соловках истребить любым образом.

– Сдавайтесь, пока не поздно! – прислал он свой ультиматум настоятелю Никанору. – Если возьму монастырь штурмом, пощады не ждите! Старообрядчество церковным собором анафеме предано, потому я дело богоугодное творю!

– Творишь ты беззаконие! – ответил ему архимандрит. – У нас вера истинная, а ещё люди отважные, высокие стены, голландские пушки, к ним ядра и порох!

Недолго думая, Мещеринов бросил своих солдат на штурм, который закончился большой кровью. Вместе с другими мирянами и монахами на соловецких бастионах бесстрашно сражался и Исайка Воронин, назначенный настоятелем сотником.

«Думал ли я, что со своими придётся насмерть биться! – с горечью смотрел он в ров, в котором плавали мёртвые тела убитых стрельцов. – Это ли та благодать, к которой я стремился! Нет мне покоя даже в монашеской обители!»

Глава X. Даурское серебро

Ещё полсотни лет назад гилякам и гольдам, даурам и тунгусам, дючерам и солонам жилось на своих землях вольготно и радостно. Они охотились на пушного зверя, ловили рыбу в бесчисленных реках, добывали в бескрайних лесах оленей и косуль…

Всего вокруг в их краях было без счёта, и всем хватало на пропитание. Лишнее мясо и рыбу лесные люди высушивали и затем перемалывали в специальную муку. Она могла храниться очень долго и служить источником пищи в слишком холодную зиму.

Иногда какой-нибудь чересчур возвысившийся местный князёк шёл войной на соседа, однако это было не слишком часто. Лишь тогда горели в огнях пожаров лесные дома, погибали люди и сиротели малые дети.

«Теперь всё изменилось! – с горечью думал Аранж, охотник из племени тунгусов. – С запада нас теснят высокие люди с белым цветом кожи и большими глазами, с востока – люди с жёлтым цветом кожи и разрезом глаз, как у нас самих!»

Всем этим чужеземцам нужна была пушнина, самая большая драгоценность Даурии. Ещё они хотели захватить земли, на которых селили свои семьи и сооружали большие крепости.

– У нас никогда не было таких! – сказал Аранжу его младший брат Мани, указывая на свежесрубленную стену нового острога. – Большие заборы строят не для защиты от нас, это точно! Помяни моё слово, рано или поздно захватчики с востока и запада скрестят клинки своих сабель! И тогда очень плохо придётся нам, простым людям!

– Это ещё почему? – поинтересовался Аранж, не всегда понимавший брата с полуслова.

– Нам придётся выбирать, на чью сторону встать! А если мы сами не захотим выбирать, то нас заставят это сделать!

Их стойбище находилось на берегу большой реки, которую люди его племени звали Ергэне, или Ангара. Однажды Мани увидел, как по её быстрым водам в их сторону плывут большие лодки. Ветер развевал на них огромные куски материи, прикреплённые к длинным палкам.

«Вот это да! – подумал храбрый охотник. – Надо полагать, они могут идти без вёсел!»

Когда лодки пристали к берегу, с них сошли два десятка воинов в железных рубахах и шапках. Их странная одежда так ярко блестела на солнце, что слепила тунгусам глаза.

Это были высокие мужчины с белой кожей и большими глазами, которые с интересом осматривались по сторонам. С ними был тунгус по имени Топук из соседнего племени, который и привёл сюда нежданных гостей.

– К вам прибыли охотники Белого царя! – перевёл он людям, собравшимся на берегу, слова пришельцев. – Они пришли объявить, что ныне эти земли находятся под российской властью и покровительством! Теперь вы будете жить под высокой государевой рукой!

Ничего не поняв из этих слов, Мани и Аранжа лишь недоумённо взглянули друг на друга.

– А что это значит? – спросил самый старый мужчина из их рода. – Что это значит для нас, тунгусов?

Когда его слова толмач донёс до самого главного белого человека, тот громко рассмеялся. Похлопав по плечу седобородого старика, задавшего вопрос, он что-то стал объяснять, размахивая руками.

– Воевода говорит, что теперь вы будете платить ясак! – перевели тунгусам его слова. – Один раз в год к вам будут приезжать специальные люди, которым нужно будет отдавать шкурки соболей, бобров, лисиц и куниц!

– И сколько же нужно шкурок? – на всякий случай поинтересовался Аранж.

– По три шкурки с каждого человека! И это совсем немного, ведь за зиму хороший охотник порой добывает два десятка соболей! А за это вам будут давать хорошие подарки от Белого царя!

По команде старшего пришельцы разложили прямо на берегу чистую холстину. На неё они насыпали много бисера, положили посуду из блестящего металла, рыболовные крючки, железные наконечники для стрел, блестящие иглы и отрезы разных тканей.

– Это вам государевы подарки! – перевёл толмач. – А вы теперь должны собрать нам ясак!

Немного посовещавшись, старейшины племени решили не злить хорошо вооружённых незнакомцев. Тем более что в этом году охотники племени добыли очень много звериных шкурок. Поэтому спустя полчаса воины Белого царя уже деловито переносили в свой струг аккуратно связанные тюки пушнины.

– Будем надеяться, что у нас больше не будет таких гостей! – сказал Мани брату, указывая на таявшие вдалеке очертания русского корабля. – Ой, не к добру всё это!

Он оказался прав в том, что подобные визиты не несли лесным людям ничего хорошего. Однако этим же летом в их стойбище по Ангаре на двух больших лодках приехали люди с жёлтым цветом кожи.

– Мы есть посланники великий император Канси! – объявил на ломаном тунгусском один из «гостей». – Эти земли теперь входят в состав великой империи Цин! Мы будет вас защищать от русский «белый обезьян»! За это вы платить нам дань!

Качая головой от раздражения, Аранж с трудом заставил себя дослушать до конца слова имперских посланников.

«Как всегда, мой брат оказался абсолютно прав! – думал он. – Теперь мы будем платить дань и русским, и китайцам! Если мы не заплатим кому-нибудь, то они начнут забирать заложников или вообще сожгут наше селение!»

Сунув сборщикам налогов десяток шкурок, он поспешил отвести Мани в сторону.

– Хорошо, что они ещё не знают о нашей находке! – негромко сказал он, поблёскивая глазами. – Ты понял, о чём я говорю?

Аранж имел в виду блестящие камни с жёлтыми точками, которые братья прошлой осенью обнаружили в лощине у горы с названием Култук. Однажды на ярмарке он показал один из этих камней бывалому купцу, которому обычно сбывал соболиные шкурки.

– Ты где это взял, нехристь? – спросил тот с круглыми глазами, схватив тунгуса за рукав. – Это же серебро, настоящая серебряная руда, да ещё с золотишком!

Разведя в ответ руками, что, мол, он не знает ни слова по-русски, Аранж понял лишь то, что эти камни для людей с запада являются большой ценностью.

Когда он рассказал об этом Мани, тот полез в карман своей куртки из шкуры рыси.

– Они делают из этих камней вот это! – показал он брату плоский кружок серебристого цвета с изображением всадника с копьём на одной стороне. – На такие кружки у белых людей можно поменять всё что угодно – и еду, и коня, и оленя, и даже хорошее оружие!

Братья не рассказали о своей находке никому в стойбище, не желая навлечь на себя гнев богов или зависть соплеменников. На всякий случай они лишь сохранили несколько блестящих камней, спрятав их в своих походных сумках.

Глава XI. Государев приказной человек

Вернувшись из стольного града Москвы, Онуфрий Степанов ещё долго находился под впечатлением своего дальнего путешествия. Шутка ли, с самим царём встречался и долго обстоятельно разговаривал! А ведь кто он такой, обычный байстрюк…

Обычный, да не очень… Мать Онуфрия была простая дворовая девка по имени Ефросинья, и он её никогда ни видел. А отцом, говорят, был кто-то из московских бояр по имени Степан. Так маленький Онуфрий и стал Степановым…

«Твой батюшка знатного роду! – сказывала мальчику кормилица Пелагея, укладывая на ночь. – Вот вырастешь, может, в люди выйдешь…»

Однако Онуфрий характером был не покладист, ершист и своеволен до крайности. Потому удрал он в пятнадцать лет из дома в Москве и прибился к казачьей ватаге.

В тот момент Степанову уже стало известно, кем был его именитый батюшка. Перед смертью кормилица, не в силах более носить в себе тайну, всё рассказала своему воспитаннику.

«Отец твой – московский боярин Степан Ртищев! – сказала Пелагея, едва дыша. – Любил он твою мать, страшно любил. Но не суждено им было вместе остаться, потому как разного поля ягоды!»

Судьба бросала Степанова по всей России-матушке и в конце концов направила на самые вольные земли на востоке. С «охочими людьми» атамана Хабарова уже опытный пушкарь Онуфрий открывал и завоёвывал для Рассеи обширный и богатый край.

Под знамёнами Хабарова казаки взяли с боем даурский городок Якс, сделав его своей резиденцией. Новый острог назвали Албазином, по имени сбежавшего местного правителя.

«Это место для обороны дюже доброе! – отметил про себя Степанов. – С двух сторон она речными обрывами прикрыта, там ни одна нечисть до стен крепостцы не доберётся!»

Следующей под их натиском пала хорошо укреплённая столица даурского князя Гуйгудара, расположенная на реке Зее.

«И настреляли дауры из городка к нам на поле стрел, как нива стоит посеяна! – написал Хабаров своему начальству. – И те свирепые дауры не могли устоять против государевой грозы и нашего бою!»

Действуя кнутом и пряником с полудикими племенами, на надёжных дощаниках[5]отряд бесстрашного атамана медленно продвигался вверх по Амуру. Дойдя до безымянного селения за высоким утёсом, Хабаров решил здесь зазимовать.

– Городок тут поставим! – объявил он «охочим людям». – Вишь, с одной стороны овраг нас защищает, с другой – речной обрыв!

Срубив крепкие стены, казаки огородили свой походный лагерь по периметру. Как вскоре оказалось, они старались не напрасно.

– Дауры и дючеры меж собой сговорились! – доложили Хабарову разведчики. – К ним дикие гольды примкнули да богдойцы своих воев около ста прислали. Командует ими генерал Си Фу! Со дня на день напасть могут, так что быть нам нужно на страже!

Спустя два дня враг атаковал на рассвете, когда сон бывает особенно сладок. Однако выставленное казаками охранение вовремя подняло тревогу.

– Ставьте пушку напротив ворот! – скомандовал лихой атаман. – Как собьют их, ударим картечью!

Ворвавшегося в пролом неприятеля встретил огневой залп, который смёл первую волну нападавших.

– В атаку! – обнажил свою саблю Хабаров, искривив рот в яростном крике. – Покажем нехристям кузькину мать!

Вместе со всеми Онуфрий выпрыгнул из-за укрытия, сжимая в одной руке кинжал, а в другой – боевой топор. Он был ловок драться в рукопашной, когда бойцы сходились лицом к лицу.

Вот он одним ударом раскроил череп здоровенному маньчжуру и тут же вспорол клинком живот оказавшемуся рядом дючерскому воину. Ещё разворот, несколько минут схватки – и ещё два трепещущих в конвульсиях тела осталось у него за спиной.

Схватка на рассвете была короткой, но яростной и кровопролитной. Когда первые лучи солнца осветили стены острога, враг уже бежал, бросив лошадей, обоз и воинские припасы.

Только теперь Степанов опомнился, вытер кровь с лица и выпустил из рук оружие. Оглянувшись кругом, он увидел множество мёртвых тел, и чувство одержанной победы в очередной раз опьянило его.

– А ты молодцом! – стукнул его по плечу Хабаров. – Я, братец, даже приблизиться к тебе опасался! Много мы богдойских собак побили, ох, много!

Слава об их победе прогремела на всё Приамурье, но у славы всегда есть завистники…

– Ерофей себе победу нашу приписал! – стали поговаривать тайком некоторые из людей охочих. – Ему – похвала царская, а нам – стрела даурская между глаз!

Особенно невзлюбили атамана два друга – тобольский сын боярский и драгунский капитан Степан Поляков, а также казачий десятник Костка Иванов.

– Порешили уйти мы от Хабарова! – сообщили они Онуфрию, желая сманить его на свою сторону. – Не будет с ним более толку никакого! Всё под себя подбирает, а чем мы его хуже? И ты иди с нами, если не трусишь!

– Я-то не трушу! – нисколько не колебался Степанов. – Однако супротив атамана своего не пойду, дело это воровское и злодейское! Вас я не выдам, но боле ко мне не подходите!

Через неделю две дощанки с сотней казаков тайно покинули место стоянки и отправились вниз по Амуру.

– Что делать будем, братцы? – сурово сдвинул брови Хабаров на казачьем круге. – Дале пойдём али накажем бунтовщиков?

– Нельзя оставлять за спиной люд гулящий! – бросил шапку оземь Онуфрий. – Они запросто порушат то, что мы с великими трудами возводили!

Он прекрасно знал мятежников, и его опасения полностью подтвердились. Возвращаясь вниз по Амуру, казаки увидели несколько разорённых и дотла сожжённых селений.

– Во, как они несут службу государеву! – сетовал Хабаров. – Теперь не ясак, а стрелы да копья понесут нам дючеры и гольды!

Найдя беглецов в сотне вёрст ниже по течению, он приказал пороть их батогами, а зачинщиков заковал в кандалы. Десять дезертиров умерли, не выдержав нещадного битья палками.

«Больно круто загнул Ерофей! – подумал Степанов, смотря на мёртвые тела своих недавних товарищей. – Поляков дюже грамотен, чтоб кляузы писать! Как пить дать, пошлёт начальству донос на атамана!»

Он ещё не знал, что из Москвы уже ехал боярский сын Дмитрий Зиновьев, везя казакам жалованье и наградной медальон их вожаку… Донос мятежников застал его в пути, и по прибытии в Даурию служилый человек немедленно начал следствие.

– Говорят, ты часть ясака утаивал! – сказал он на допросе, пристально глядя на Хабарова. – А ещё с нехристями в сговор вступал, против государевой службы направленный!

– Дурное говорят! – отвечал тот, не моргнув глазом. – Напраслину возводят Стёпка Поляков да Костка Иванов, что мятеж подняли! Я весь ясак передавал, до единой шкурки! А с князьями даурскими да дючерскими толковал, чтобы они мирно власть российского царя приняли! Иначе они к богдойцам переметнутся, и не быть тогда добру!

Так и не придя ни к чему определённому, Зиновьев на всякий случай заковал даурского атамана в кандалы и повёз в столицу.

– И ты со мной поедешь! – приказал он Степанову, не скрывавшему своего удивления. – Доложишь высокому начальству, как вы несли службу государеву!

Бывалый казак ехал в столицу, как на Голгофу. Он прекрасно понимал, что с лёгкостью может разделить там судьбу опального атамана. Однако всё произошло совсем не так, как ему думалось.

В Приказе тайных дел донос «гулящих людей» Полякова и Иванова сочли делом вздорным, и с Хабарова полностью сняли все обвинения. За день до отъезда домой Степанова внезапно вызвали к «государеву инквизитору».

– Садись, Онуфрий Степанович! – указал Зиновьев гостю на лавку напротив себя, протягивая какую-то бумагу. – Ведаю я, чей ты сын, потому с собой в Москву взял. Светлая память батюшке твоему, хорошо я его знал. Получаешь ты новое назначение от самого царя. Грамоте обучен, сам и читай!

Дрогнувшими от волнения руками казак взял документ, ровные строчки которого вдруг запрыгали у него перед глазами.

«Сим назначается Онуфрий Степанов, – прочитал он, – государевым приказным человеком новой Даурской земли…»

Аккуратно свернув грамоту, бастард положил её на стол перед государственным инспектором.

– Это что же, я таперича вместо Ерофея Палыча? – взволнованно спросил он, взъерошив густые волосы. – А как же он, атаман мой?

– Всё будет хорошо у твоего атамана! – раздражённо заметил Зиновьев. – Нет чтобы поблагодарить за хлопоты, всё в благородство играешь… Снят с Хабарова навет! Возведён он государем Алексеем Михайловичем в дети боярские за прежние заслуги и направлен управляющим Усть-Кутским уездом!

Отвесив поклон своему благодетелю, Степанов снова присел на заскрипевшую под ним лавку.

– А теперь слушай мой завет! – на прощание сказал ему инспектор. – Войной местных не разорять и не грабить, не крестить их против силы! Ясак собирать с ласкою и приветом, а не жесточью! Смотри, Онуфрий, перед самим царём ответ держать будешь, если что не так!

Глава XII. Столичный бунт

В последнее время в Москве было шумно и неспокойно. Ходили слухи об измене ляхам бояр и служивых людей, о новом повторении Великой Смуты.

Волнения начались после того, как всё вокруг было наводнено новенькими полтинниками, алтынниками, грошевиками и копейками из обычной меди. Однако все они были такой же величины и формы, как серебряные деньги, отличаясь лишь цветом.

– Это что же такое? – удивлённо спрашивал стрелец, получив жалованье «новоделами». – Куда же я с ними пойду?

– А куда хошь! – глубокомысленно отвечал ему полковой казначей. – Ты пойми, дурья башка, они таперича столько же стоят, сколько и звонкое серебро!

Поначалу так оно и было, потому медные монеты принимались и ходили наравне со своими товарками из драгоценного металла. Однако потом «красных» денег по непонятной причине становилось всё больше и больше…

– А ну-ка, разберись! – дал царь поручение Даниле Полянскому, дьяку Приказа тайных дел. – Откуда это у нас меди боле, чем её монетные дворы бьют!

Начался сыск, и вскрылось большое количество деяний воровских и злодейских. Оказалось, что многие мастера денежных дворов всеми правдами и неправдами за немалую мзду передавали лихим людям подлинные чеканы.

Не удержался от соблазна невиданно разбогатеть и Серафим Негожий, московский минцмейстер. Посватался он недавно к Марье, дочери купца Лыкова.

– На чужой каравай рта не разевай! – вытолкал его взашей краснорожий купчина. – Когда будет у тебя дом в предместье, да в нём куча добра всякого, тогда и приходи! А коли ты честный, то с этого воды не испить!

Машка-зазноба так засела в сердце у мастера, что он совсем голову потерял. С горя Серафим запил, выбрасывая на ветер всё своё и без того небольшое жалованье. Как раз в этот момент и подкатил к нему Митька-лиходей, что раньше фальшивую деньгу бил.

– Продай мне испорченный чекан! – предложил он, поблёскивая глазами. – Я за него тебе триста рублей серебром дам! Человеком станешь, все бабы твои будут!

Бес попутал влюблённого минцмейстера, и он ударил по рукам с Митькой. Вечером следующего дня, опасливо озираясь по сторонам, он передал прохиндею что-то тяжёлое, завернутое в чистую холстину. Заглянув под неё, тот бросил на стол перед Серафимом увесистый кошель.

– Смотри у меня! – погрозил Митька кулаком мастеру. – Если что – я тебя не видел, а ты меня не видел!

Через неделю на московский денежный двор пожаловали нежданные гости. Их привёл с собой подьячий Митрошка Короб, невесть где разнюхавший о недавней сделке минцмейстера.

– Ну-ка, несите все чеканы! – приказал он, грозно шевеля вислыми усами. – Обревизую я вас, и если хотя бы одного не найду, не сносить всем головы!

Однако проданный чекан был ломаный и по бумагам числился как в полную негодность приведённый путём разбития на наковальне.

– А кто его куски плавил? – тут же поинтересовался подьячий. – Хочу я поговорить с этим человеком!

Только взглянув в глаза Негожего, он как будто прочитал все его мысли.

– Ты чекан и продал! – сказал он, тыча толстым пальцем в грудь мастера. – Если так, то признавайся!

– Не продавал я чекан! – ответствовал Серафим предательски дрогнувшим голосом. – Разбил я его – и всё тут!

– Раз так – то так! – ухмыльнулся Короб. – Но смотри, давеча поймали мы Митьку-фальшивомонетчика. Пока он молчит, но у нас и немой со временем начинает разговаривать! Коли надумаешь что – лучше сам всё расскажи! Теперь ты тоже под следствием, так что из Москвы ни шагу!

После его ухода Негожий чувствовал себя так, как будто ему в глотку уже залили расплавленный свинец.

«Бежать мне надо, пока не поздно! – решил он про себя. – Митька, видать, долго молчать не будет!»

Однако жизнь распорядилась судьбой минцмейстера совсем по-другому, и так быстро, что он и опомниться не успел.

В воскресный день пошёл он на Красную площадь, чтобы немного развеять среди людей своё дурное настроение. На свою беду или счастье, он оказался среди толпы, внимавшей что-то старательно зачитывающему громкому голосу.

– Что там деется? – спросил Серафим у соседа, тыча его локтем. – Об чём читают-то?

– Письмо там нашли! – с охотой сообщил ему тот, сплюнув под ноги. – Пишут, что бояре Милославские, Илларион да Иван, а также Ртищев и Стрешнёв к королю польскому переметнуться вздумали! Сказывают, это они медные деньги придумали, а царь-то не знает всего этого!

Толпа грозно шумела, подобно огромному морю, всё прибывала и прибывала. Вскоре мастер почувствовал, что зажат со всех сторон и уже не сможет выбраться из людского потока.

– К царю пойдём! – стали раздаваться вокруг нестройные возгласы. – К царю, пускай накажет изменщиков! Доколе медные деньги будут ходить! Уже за них ничего не купишь!

Как стекающий с высоких гор селевой поток, человеческое море устремилось вперёд. Его вожаки уже знали, что Алексей Михайлович находится в Коломенском, где отмечает с семьёй и приближёнными именины родной сестры Анны.

«Вот это влип! – подумал Негожий, идя вперёд против своей воли. – Вот это пошёл развеяться! Ведь бунт же это, настоящий бунт, иначе не скажешь!»

– Выдать изменщиков! – кричали в толпе, потрясая кулаками. – Мы сами им суд учиним, скорый и беспощадный! От этих кровососов простому люду никакой жизни нет!

Когда дошли до дворца в Коломенском, выяснилось, что царь на обедне в церкви.

– Какая там обедня! – заорали вокруг буяны, разогретые водкой. – Пущай с народом поговорит!

К удивлению Серафима, двери церкви вдруг распахнулись, и в гущу толпы вышел сам Алексей Михайлович. На его лице мастер не увидел даже тени страха или сомнения, царь держал себя достойно и уверенно.

– Что привело вас, люди добрые? – громко спросил он, окружённый чернью. – Я государь ваш и готов ответ держать за слуг своих! Однако нет их сейчас со мной! Дослушав обедню, я поеду в Москву и немедленно разберусь, замыслили ли они что-нибудь лихое!

Сначала толпу успокоили эти смелые речи, и люди хотели уже возвращаться обратно. Но тут прибыла новая волна мятежников, Алексея Михайловича стали нагло толкать, кто-то даже пытался оторвать сверкающие золотом пуговицы его кафтана.

Сделав несколько шагов назад, царь быстро скрылся от своих подданных за массивными дверями церкви. Их немедленно закрыли изнутри, и никто из толпы не успел последовать за ним.

Почти сразу же сзади раздался топот копыт и лихое гиканье, заставившее многих обернуться. Люди увидели, что на них во весь опор несётся лава дворянской конницы, блистая на солнце вынутыми из ножен саблями.

– Что же это деется? – заплакал кто-то сзади. – На безоружных рейтар да детей боярских бросать?

Толпа побежала прочь, безжалостно давя упавших или оступившихся. Однако впереди была Москва-река, и многие стали прыгать в неё и тонуть, пытаясь перебраться на другой берег.

Заметив на берегу большую лодку, Негожий и какой-то парень в стрелецкой одежде перевернули её и спрятались под днищем крепкого судёнышка. Вскоре вокруг них стали раздаваться предсмертные стоны и хрипы умирающих людей. Когда всё стихло, они осторожно выглянули наружу.

Мастер с ужасом увидел, что берега реки вокруг покрыты человеческими трупами. Кто-то ещё был жив и громко звал на помощь, тщетно пытаясь выбраться из-под груды мёртвых тел.

– Глянь, тут ещё двое! – подбежал к ним молодой дворянчик с окровавленным палашом. – Вяжи их, ребята, пока эти бунтовщики в бега не подались!

Глава XIII. Киренгская ярмарка

Ох, и велика река Лена, много больших и малых рек делают её шумной и полноводной! Правый приток водной артерии носит название Киренга, что в переводе с эвенкийского означает Орлиное гнездо. Славна пушниной и богата рыбою да диким зверем Усть-Киренская волость!

Только один раз в год, в летнее время, собирается в устье Киренги большая ярмарка. Чего только не встретишь на ней – от собольих шкурок до московских пряников! Везёт сюда торговый люд разнообразный товар, чтобы продать подороже и купить подешевле!

Но не за покупками пришёл сегодня на ярмарку Никифор Черниговский, казачий пятидесятник Илимского острога. Ждал он появления воеводы Лаврентия Обухова, чтобы собственными глазами проследить за его бесчинствами.

– Едет вражина по Лене вниз, не торопится! – доложили пятидесятнику верные люди. – В каждой деревеньке останавливается, порет мужиков да насилует девок, что покрасивше будут!

Вот, наконец, дощаник хмельного воеводы коснулся носом пристани, и он уверенно шагнул на берег. Растворившись в толпе, Черниговский дал знак своим сыновьям Василию и Анисию, чтоб следили за каждым шагом ненавистного гостя. Третьим его глазом был сын Федька, входивший в воеводскую охрану.

– Ну-ка, что тут у вас! – по-хозяйски разворачивал Обухов на ярмарке один тюк с пушниной за другим. – Даю за всё гривенный, и чтоб без торгу мне!

– Одначе здеся на пять рублёв будет! – попробовал заикнуться один из торговцев. – Как же, господин хороший…

Недолго думая, Лаврентий выхватил из-за голенища сапога нагайку и стал со злобой сечь на глазах у всех несговорчивого смутьяна.

– Какой я тебе господин! – кричал он с налившимся кровью лицом, брызгая слюной. – Я воевода твой, собачий сын! Вы все подо мной ходите, холопи окаянные!

После такого представления никто более не посмел заикнуться Обухову о настоящей цене на великолепные меха, привезённые из тайги. Скупив за жалкие копейки треть из них, он повелел нести тюки с пушниной к себе на дощаник.

– Ты что, ополоумел, воевода? – вдруг заступил ему дорогу невысокий парень в льняной рубахе с вышивкой. – Не для того ты державою поставлен, чтобы беззакония творить! Это тебе я, целовальник Петрушка Осколков, говорю!

Онемев на мгновение от подобной наглости, Обухов снова выхватил плётку. Однако его противник вырвал её из рук полупьяного дворянина и сломал о колено.

– Да я тебя! – сделал шаг назад воевода, прячась за спины своей охраны. – Да ты у меня навоз жрать будешь! В железо злодея, да в острог повезём! А там давеча разберёмся, кто он есть будет на самом деле!

Избив наглеца для порядка, подручные Лаврентия заломили ему руки за спину и поволокли к ближайшей кузне. Оттуда, уже закованного в железо, его повели на воеводский дощаник.

Там несчастного и увидел Фёдор Черниговский, казак из охраны Обухова. Выскочив на берег, он помчался сломя голову искать отца.

– Батяня! – с трудом перевёл он дыхание, найдя пятидесятника. – Там, это, зятя нашего Петрушку схватили! Воевода хочет его с собой забрать в Илимский острог и калёным железом пытать! Ну и ирод же этот Обухов! Тридцать сороков соболей награбил, дощаник едва на воде держится!

Побледнев лицом, Черниговский с силой сжал и разжал кулаки, принимая важное для себя решение.

– Тогда так! – выдавил он, раздувая ноздри. – Ты пока ничего не делай, жди братьев с подмогою! Поблизу Кривой Луки, что возле острова, они вас ждать будут! Ты им помоги воеводу захватить и на Чечуйский волок доставить вместе с воровским образом купленной пушниной! А теперь ступай, гляди, хватятся тебя!

Кивнув головой, Федька со всех ног побежал обратно на корабль воеводы. Немного спустя тот уже отправился вверх по Лене, тяжело гружённый товарами с ярмарки. Однако немного раньше, опережая Обухова, в том же направлении отплыл другой дощаник.

На его борт взошли полтора десятка хорошо вооружённых казаков, среди которых были Онисий и Василий Черниговские.

– Ну, держись, охальник! – погрозил Василий напоследок кулаком невидимому врагу. – Скоро тебе ответ держать, ужо я тебе кишки-то повыпущу!

– Ты что, брат? – даже опешил Онисий, сглотнув слюну. – Ведь батька велел воеводу лишь припугнуть, но не чинить с ним никакой расправы!

Ничего не сказав в ответ, Василий лишь отвернулся в сторону, словно пряча от брата бешеные глаза, затуманенные близостью скорого кровопролития. Дощаник с лёгкостью рассекал речные волны, оставляя за собой быстро исчезавший пенный след.

Глава XIV. Троянский конь

Степан Разин поступил так, как было им задумано в самом начале похода. Пойдя вверх по Волге мимо Царицына, он напал на богатый купеческий караван в урочище Каравайные горы. В нём по речным водам шли обильно гружённые дорогим товаром суда, охраняемые стрелецким конвоем.

– Окстись! – кричал атаману здоровенный купец, тряся жирными кулаками. – На что посягаешь, бесовское отродье! На товары царские и патриаршие, за что быть тебе на дыбе!

Сбросив его одним толчком в воду, Разин решительно шагнул на богато изукрашенный струг.

– Берите, что надо! – крикнул он донцам, шедшим рядом. – Было царское, стало наше! Стрельцов, кто противиться будет али не пойдёт с нами, топите в Волге-матушке!

Проходя мимо Царицына и Астрахани, казаки грозили с кораблей стоявшим на стенах караульным и оголяли в знак насмешки и презрения срамные места. У них ещё не было достаточно сил, чтобы штурмовать эти крепости; однако и воеводы не отважились послать за ними достойную погоню.

– На Каспий идём! – сказал атаман своим старым товарищам, Якушке Телицыну и Андрею Михайлову. – Есть там где разгуляться, потешиться силе молодецкой! Ноне возьмём Яицкий городок и там зимовать останемся!

– Это как возьмём? – недоверчиво покачал головой Михайлов. – У него стены высокие, а за ними стрельцов не счесть! Да и воевода тамошний, Иван Яцын, мужик башковитый и дюже опытный! Все у острога поляжем, а не возьмём!

– Возьмём-возьмём! – усмехнулся Разин, заиграв глазами. – Клянусь моей матерью-турчанкой, что возьмём! Есть у меня про то одна задумка, но пока молчок!

Не доходя немного до Яицкого города, атаман спрятал большую часть своего флота в излучине одноимённой реки.

К крепости он направился всего на одном струге в сопровождении самых верных и бесстрашных сотоварищей. После того как пристали они к берегу, Разин и его спутники спрятали в тайнике всё оружие, оставив лишь по ножу в голенище.

Подойдя к крепостным воротам со смиренным взором, Степан постучал в них простым посохом. За ним шли, понурив головы, остальные его спутники.

– Чего надобно? – отозвался сверху караульный. – Идите своей дорогой, покедова не пальнул из пищали!

– Идём мы на персов! – сказал донской атаман, подняв голову. – Хотим перед походом в церкви вашей помолиться! Безоружные мы, потому никакого вреда не причиним! Так о том воеводе и доложите, мол, христиане хотят помолиться о спасении душ своих!

Пожав плечами, караульный доложил по команде, немало удивляясь такой странной просьбе. Однако Разину уже доложили лазутчики, что Яцын человек дюже богобоязненный и непременно не откажет православным.

Всё вышло именно так, как и рассчитывал смекалистый и коварный казачий вожак. Спустя некоторое время ворота заскрипели, и их створки медленно отворились.

– Заходите, люди добрые! – сказал высокий стрелец, впустивший недобрых гостей. – Церква наша вон тама, идите прямо, никуда не сворачивайте!

Это были последние слова, которые он произнёс в земной жизни. Как только он повернулся спиной к Разину, тот немедленно всадил ему под лопатку свой булатный нож. В это время другие казаки быстро добивали захваченную врасплох стражу на стенах.

Ещё немного, и в ворота стал вбегать вооружённый «охочий люд», ждавший своего часа в засаде неподалёку от острога.

– Ату их, братцы! – весело скалился атаман, показывая вперёд окровавленной саблей. – Кто из стрельцов с нами пойдёт, тех не бить и не забижать!

Ошеломлённые внезапностью и дерзостью нападения, большая часть стрельцов даже не сопротивлялись гулящим людям. Схватка была лютой и короткой; все острожные стены были залиты кровью и завалены трупами. В плен попал и воевода Яцын, который, на свою беду, не в то время решил помыться в бане.

– Ну что, Ваня, попарился? – спросил у него Разин, когда голого стрелецкого начальника приволокли к нему за бороду. – Решай теперь, со мной пойдёшь али на тот свет прямиком попадёшь!

В ответ Яцын, с ненавистью посмотрев на казака, плюнул в него кровавой слюной из разбитого рта.

– Добро! – сказал Разин, спокойно вытирая плевок с лица. – Ты сам за себя всё решил!

Когда непокорного стрелецкого голову поставили у специально вырытой ямы, атаман собственноручно одним сильным ударом снёс ему голову.

– С нами вы али супротив? – обратился он к пленным стрельцам, поигрывая сабелькой. – Я неволить не стану, кто не захочет вольным стать, отпущу по домам! Кто в поход на басурман желает идти, выходите, остальные – идите на все четыре стороны, ворота открыты!

После этих слов Телицын и Михайлов, переглянувшись между собой, недобро сузили глаза. Они-то прекрасно знали своего атамана, и догадывались, как он поступит со стрельцами, не пожелавшими пополнить ряды «степной вольницы».

Немного посовещавшись, из толпы «слуг государевых» шагнуло вперёд с сотню человек. Остальные, обманутые словами Разина, решили покинуть острог восвояси.

– Иди вдогонку! – подмигнул атаман Михайлову, когда стрельцы вышли за ворота. – С собой возьми человек пятьдесят! Когда царёвы собаки отойдут к камышам, порубить их всех, без сожаления! Враги они нам, а с неприятелем я никогда не цацкался!

Глава XV. Московия

Время в варварской стране летело очень быстро, и Альфред фон Бейтон даже не заметил, как провёл вдали от родных мест целых пять лет. На чужбине он великолепно научился говорить по-русски и даже полюбил кухню и обычаи этого необычного народа.

Да что там кухню и обычаи – за внешней непрезентабельностью и простотой недавний датский офицер сумел разглядеть и по достоинству оценить саму душу обитателей далёкой Московии.

«Они живут настоящей жизнью! – часто пытался он разобраться, чем покорил его сердце этот край сильных людей. – Они по-настоящему верят в Бога, любят и ненавидят! Это очень странно, но теперь я вовсе не хочу возвращаться домой!»

Демон войны щадил Бейтона, и за всё время затянувшейся войны с поляками он был лишь один раз легко ранен. Приняв первое боевое крещение в русской армии в кровопролитном сражении под Смоленском, молодой поручик участвовал затем в битвах под Быховом и Ригой, Слуцком и Мстиславлем… В одном из боёв лихой польский гусар оставил ему сабельную отметину под левым глазом, придавшую Альфреду особенно мужественный вид.

– Умелый и дюже сноровистый вояка! – отзывались о нём командиры. – Напрасно под пулями не скачет и солдат своих за смертью для бахвальства пустого не посылает!

Именно поэтому, когда царь Алексей Михайлович пожелал организовать «полки нового строя» на востоке своей державы, в числе прочих выбор командиров пал именно на Альфреда.

– Хватит тебе со смертию играть! – тепло напутствовал его полковник Василий Шереметев. – Если желаешь в России жить, обзаведись семьёю, найди себе жёнку верную, прими веру православную и служи не за честь, а за совесть! Нынче же поедешь в Томск, где будешь обучать новобранцев премудростям европейского строя!

Крепко пожав на прощание руку командиру и другу, датчанин быстро собрал нехитрый багаж. После ночной попойки с сослуживцами, он и его товарищи Якоб Мейден, Питер Шпеер и Отто фон Менкин на перекладных немедленно направились в дальнюю дорогу.

Им предстояло проехать через всю Московию, которая ещё во многом оставалась для иностранцев «терра инкогнита». Уже привыкнув к виду покосившихся избёнок, множеству церквей, всеобщей нищете одних и невиданной роскоши других, Бейтон искал и находил у русских совершенно иное.

«Они гораздо ближе к небу, чем мы! – вдруг познал он однажды удивительно простую истину. – Для нас, европейцев, важнее всего земные блага! Для них же Господь оставил сокровищницу духа, которую ни словом сказать, ни пером описать!»

Со временем поручик и сам стал всё более и более походить манерами и одеждой на жителей этой огромной страны. Постепенно превратился в лохмотья его парадный мундир, и он без сожаления выбросил его жалкие остатки.

Альфред стал носить русскую одежду, которую он собственноручно купил в одной из местных лавок. Единственно, чему никогда не изменял датчанин, так это отцовскому палашу, служившему ему верой и правдой во всех передрягах.

– Я поражаюсь силе русского духа! – однажды искренно признался он в приятельской компании. – У нас часто говорили о каких-то восточных походах. Какие там походы, господа! Каждый, кто осмелится посягнуть на эту страну, навсегда останется замёрзшим трупом в её величественных снегах!

– Да ты романтик! – покровительственно потрепал его по плечу Ван Мейден. – Как по мне, то нечего слишком уж присматриваться к этим свиньям! Все они здесь грязные мужики – и вельможные князья, и их рабы-холопы!

В этот момент Альфред почувствовал, как между ним и его бывшим другом словно пролегла невидимая пропасть. Ничего не ответив циничному голландцу, он неловко улыбнулся, сбросил его руку с плеча и поспешил отойти в сторону.

По мере того как небольшой отряд всё дальше удалялся от центральных областей страны, в поведении и даже выражении лиц встречавшихся иностранцам людей происходили разительные перемены. Они становились более открытыми, независимыми и даже иногда откровенно пьяными своей нежданной свободой.

– Оно конечно! – поясняли им мужики, нанятые управляться с офицерскими лошадьми. – Бежит-то народ на край земли, где бар меньше да земли более! Гутарят, там каждый сам себе хозяин, и за прежние грехи никто не спрашивает!

Ещё во время войны с ляхами Альфреду пришлись по душе гордые и свободолюбивые люди, которые называли себя казаками.

– Кто это такие? – однажды спросил он своих русских друзей-офицеров. – Это что, такой особенный народ?

– Нет, это тоже русские! – смеясь, отвечали ему те. – Просто им не сидится на одном месте, и больше всего в жизни любят они войну и бранное поле! Много среди них беглых холопов, но сыска особого никто не учиняет! Потому как нужны казаки державе, с обычаями своими старинными и рукою твёрдой!

Бейтон решил тогда, что обязательно попытается поступить на казачью службу, как только к этому представится возможность. Он ещё не знал тогда, что его желание непременно сбудется…

Они направлялись в Томск, один из недавно возникших городов-крепостей на восточных границах Московии. Иностранных офицеров там с нетерпением ожидал местный воевода, Иван Васильевич Бутурлин.

– Городок-то у нас новёхонький! – с удовольствием рассказывал ему хозяин одного постоялого двора. – Срубили-то его годков пятьдесят тому назад, на пустом месте срубили! Дед мой среди прочих его тоже строил, царствие ему небесное! Сказывал, что выбрали для него знатной высоты пригорок, где всход всех других круче!

Они подъехали к новому месту своей службы в яркий солнечный день и увидели вдалеке, на берегу реки Томи, высокие бревенчатые стены, четырёхугольные сторожевые башни и парящие в небе неизменные купола церквей.

– Вот он, Томск-батюшка! – перекрестился ямщик, сидящий на облучке. – Как погляжу на него, так сердце радуется!

– А откуда взялись люди в этой глуши? – поинтересовался Ван Мейден, оторвавшись от своей неизменной трубки. – Я иметь в виду не дикарей, а русский люд, твой соотечественник!

– Так по-разному, батюшка! – живо ответил ямщик, правя к надвратной башне острога. – Кто своею волею и охотою пришёл, то служилые, как и вы сами, кто с торгом или даже гулящим человеком здеся появился!

По всей видимости, в городе уже давно ждали их появления, потому что ворота в него распахнулись немедленно. Наряд на башне с любопытством всматривался вниз, дивясь странной одежде вновь прибывших. В особенности их поразила мейденская шляпа с высокой тульёй и страусиным пером.

– Тьфу, басурмане проклятые! – сплюнул вслед гостям отворявший им здоровенный казак. – Чему они нас, людей бывалых и многоопытных, научить смогут!

Глава XVI. Князь Сонготу

Незадолго до своей смерти император Фулинь назначил четверых князей, которые должны были править страной до совершеннолетия его сына Сюанье.

– Ими станут Сони, Эбилунь, Сукзаха и Обой! – объявил он прилюдно, скрывая гримасу боли. – Их голоса будут равными, а все важные решения в жизни страны будут приниматься совместно!

В толпе придворных, почтительно выслушавших последний наказ властителя Поднебесной, стоял Сонготу, один из младших братьев императора. С его губ сорвалась презрительная улыбка, когда он услышал имя «Обой».

«Вот кто теперь будет править Китаем! – подумал Сонготу, не поднимая глаз. – А остальные трое быстро уйдут в небытие! Но когда-нибудь придёт и мой час!»

Однако среди четырёх маньчжурских вельмож, почтительно склонившихся у трона, не было единства ни в делах, ни в мыслях. Князь Сони был слишком стар, чтобы бороться с соправителями и сразу же отошёл от дел.

Обой и Эбилунь, объединив свои усилия в борьбе за единоличную власть, вскоре обвинили Сукзаху в государственной измене и тайно казнили. Почуяв безнаказанность, Обой стал первым среди равных и безраздельно правил огромной империей.

– Пусть страх и ужас будут моими главными союзниками! – говорил Обой, безжалостно убивая своих противников одного за другим. – Я вложу свой меч в ножны только тогда, когда в живых не останется ни единого из моих врагов!

Однако время шло, и молодой наследник престола взрослел и набирался сил. Как потомок воинственных маньчжуров, он великолепно владел копьём и мечом, а также превзошёл всех придворных в стрельбе из лука. Кроме этого, учёные монахи дали Сюанье блестящее образование, сделав из него настоящего шэньши[6].

Однажды Сонготу, выбрав подходящий момент, нашёл принца в дворцовой библиотеке, где юноша занимался каллиграфией.

– «И панцири их золотые в долинах сверкали на солнце, – прочитал князь вслух, незаметно подойдя к Сюанье. – И всадники, всё сокрушая, скакали и ночи, и дни». Кажется, это строки непревзойдённого Цай Яня?

Живо обернувшись к наглецу, посмевшему нарушить его уединение, Сюанье грозно свернул глазами. Однако, увидев перед собой своего дядю, он внезапно сменил гнев на милость.

– Совершенно верно! – сказал принц, указывая Сонготу на место рядом с собой. – Редко встречаешь при дворе человека, разбирающегося в старинной поэзии!

Несмотря на родство, они были слишком разными людьми, чтобы сблизиться по-настоящему. Однако Сюанье и Сонготу нуждались друг в друге и негласно заключили тайный союз.

– Я помогу вам свалить Обоя! – пообещал однажды Сонготу, понизив голос. – Он узурпатор трона, и руки у этого негодяя по локоть в крови!

– А что вы захотите взамен? – тут же спросил Сюанье. – Может быть, занять его место?

Однако тут в покои наследника престола постучали, и их разговор оборвался.

Сонготу не забыл своего обещания, и выполнил его, как только ему представился случай.

– Обой всегда очень осторожен! – сказал он молодому Сыну Неба. – У нас есть только один вариант расправиться с этим хитрецом! Мы должны обвинить его в публичной непочтительности к монаршей особе!

Покачав головой, Сюанье лишь громко расхохотался, недоверчиво посмотрев на дядю:

– Да он знает дворцовый этикет как свои пять пальцев! Он ни за что не позволит себе нарушить хотя бы какое-либо из предписанных правил!

В ответ Сонготу лишь с деланым почтением поклонился, скрывая коварную усмешку:

– Предоставьте это мне, ваше величество! Всё произойдёт завтра же, во время официальной церемонии чаепития в тронном зале!

На следующее утро молодой император заметно нервничал, в душе злясь на себя за несдержанность. Заняв своё место на троне, он тут же нашёл глазами среди сидевших за специальными столиками придворных дядю и князя Обоя.

Вскоре в зале, словно лёгкие мотыльки, запорхали красивые девушки, разносившие кружки с чаем на специальных подносах. Вдруг могущественный князь, взяв предложенный ему сосуд, с громким криком выронил его на пол.

Тряся рукой изо всех сил, он случайно толкнул своего соседа, от неожиданности опрокинувшего столик.

– Какая бестактность и неуважение к императору! – в возмущении закричал Сонготу, обращаясь к начальнику дворцовой стражи. – Немедленно арестуйте обоих нарушителей порядка и препроводите в тюрьму!

Заранее ждавшие этого приказа подкупленные гвардейцы быстро схватили под руки Обоя и уволокли его в специально подготовленную камеру. Утром там нашли его бездыханный труп, подвешенный на торчавшем из потолка крюке для светильника.

– Князь не перенёс выпавшего ему позора! – объявил утром Сонготу «печальную весть» всем придворным. – Что поделать, этот старый воин был слишком горд, чтобы ждать справедливого суда!

Несмотря на формальное устранение для Сюанье последней преграды к престолу, в его положении мало что изменилось. Дядя молодого императора очень быстро стал фактическим правителем огромного государства.

Первый министр и глава императорского секретариата, а после рождения у императора сына Иньчжи – Великий воспитатель наследника престола… Сложно перечислить все титулы и должности, который стал сочетать в одном лице князь Сонготу, этот внешне невзрачный и даже скромный человек.

В отличие от Обоя, шедшего напролом к своей желанной цели, новый фаворит императора был во многом гибче, хитрее и дальновиднее. Будучи в курсе плетущихся против него интриг, в один прекрасный день Сонготу явился к Сыну Неба в простой одежде и со слезами на глазах.

В руках он держал какой-то свиток, который с поклоном передал Сюанье. Ничего не понимающие придворные стали переглядываться между собой, недоумённо пожимая плечами.

– Что это? – удивлённо спросил император, разворачивая грамоту. – Поясните мне, господин первый министр!

– Я нижайше прошу вас об отставке! – негромко, но очень чётко и решительно произнёс тот, обводя орлиными глазами своих недоброжелателей. – Груз государственных забот, который я взвалил себе на плечи, оказался слишком тяжёл для простого смертного. Пусть его поднимет тот, кто решится это сделать!

В зале повисла полнейшая тишина, и долгое время никто не решался произнести ни единого слова. Паузу нарушил сам Сюанье, который на глазах у всех вдруг встал с трона, подошёл к первому министру и положил ему руки на плечи.

– Я не принимаю вашей отставки! – сказал он тоном, не терпящим возражений. – Никто из присутствующих в этом зале не сможет сделать для страны большего, чем делаете вы! Только вы способны справиться с опасностями, нависшими над нами!

Сонготу выбрал очень подходящий момент для розыгрыша умело поставленной им пьесы. С запада на границы империи надвигались воины «Белого царя», грозившие захватить просторы Маньчжурии в верховьях Сунгари. Для ныне правящей в Китае династии это был своего рода «спасительный остров», священная земля предков, куда они всегда могли отступить в случае военной неудачи.

На юге Китая назревал мятеж трёх могущественных князей-данников – глав автономных княжеств У Саньгуе, Шан Кэси и Гэн Цзинчжуна. Их совместные силы многократно превосходили поставленную «под ружьё» цинскую армию.

– Впереди великие испытания! – сказал Сонготу императору, когда они остались наедине. – Нам предстоит борьба не на жизнь, а на смерть с сильными врагами! В ней мы или победим, или погибнем, и тогда потомки никогда не вспомнят нас добрым словом!

Глава XVII. Пленница

Алёшка Толбузин, младший сын нерчинского воеводы, за свою недолгую жизнь успел объехать почти половину государства Российского… Его отец, кровей боярских приказной человек, служил державе не за честь, а за совесть.

Род Толбузиных в числе прочих славных фамилий издревле был опорой московскому трону. Великомудрый Симеон Толобузин, именитый Алёшкин предок, ещё при царе Иване III отправился послом в далёкую Венецию.

– Поедешь, Симеон, к дожу Троно! – напутствовал его лично государь, доверяя дело важное. – Задумал я в Кремле собор великий возвести, назвав его Успенским! Строили его наши мастера Кривцов да Мышкин, строили, одначе рухнул он после труса[7]великого! Говорят, известь не клеевита да камень не твёрд, да что мне с этого! Поручаю тебе мастера пытати церковного, фрязина учёного, чтоб построил собор, краше которого нету в наших пределах!

Пока Толбузин добирался до Венеции, её прежнего правителя сменил дож Марчелла. Наслышанный об огромной стране далеко на востоке, он весьма благосклонно отнёсся к визиту русского посла.

– Я помогу найти вам лучшего архитектора! – заявил он, важно надувая щёки. – Я даже сразу могу назвать его имя – Ридольфо Аристотель Фьорованти из Болоньи! Его хорошо знают не только в Венеции, но и во Флоренции, Мантуе, Неаполе и даже Риме!

Сначала старый мастер наотрез отказался ехать в далёкую страну, славившуюся варварскими нравами. Однако затем, когда Толбузин потряс перед носом болонца кошелем с золотыми дукатами, тот сразу заметно подобрел.

– Хорошо, я берусь строить ваш собор! – хрястнул он кулаком по столу, выпив с послом на двоих пяток бутылок доброго вина. – Будь что будет, таких денег мне не заработать на родине даже за несколько жизней!

Служили Толбузины Отчизне и много после, участвуя во всех ратных баталиях Смутного времени…

В бережно хранимой грамоте Михаила Фёдоровича, первого из царского рода Романовых, значилось, что за заслуги в трудах ратных даруется Фёдору Толбузину поместье Люблино близ города Твери…

Родившись в столице, Алексей вместе с братом Фёдором уехал с отцом в дальние пределы, в город Тобольск. Затем их ожидали не менее суровые Якутск и Томск… Поскольку на одном месте задерживались недолго, у Лёшки да Федьки не было друзей, кроме детей князьков местных полудиких племён.

Желая обеспечить безопасность и сбор ясака, их частенько брали в аманаты[8]русские воеводы. У Алексея оказались очень хорошие способности к языкам, и вскоре он свободно говорил на даурском и дючерском, владел наречиями солонов и астов…

– Гляди, Лёшка, толмачом тебя сделаю! – часто шутил отец, взъерошивая его густые волосы. – Никто, окромя тебя, местных так хорошо не понимает!

Один из юных аманатов по имени Лавкай, уезжая к родным, подарил своему русскому другу крошечного щенка.

– Это помесь собаки с волком! – сказал он, протягивая сплетённую из древесной коры корзинку. – Я назвал его Давгур, и он будет тебе верным другом на всю жизнь!

Всё произошло именно так, как сказал Лавкай из племени дючеров. Щенок вырос, превратившись в огромного пса с ярко-голубыми глазами и густой шерстью. По размерам он превосходил среднего волка, однако был гораздо умнее и ловчее.

Давгур признавал слово единственного человека в мире – своего хозяина Алексея Толбузина. С ним молодой охотник бесстрашно уходил в лесные чащи, будучи уверенным в надёжной защите. Однажды отважный пёс даже загрыз росомаху, одного из самых сильных и свирепых хищников здешних мест.

– Отправляю тебя далече! – сказал отец после того, как Алёша вызвался идти в Кумарский острог. – Вот тебе моё воеводское письмо для Онуфрия Степанова. А на словах передай – мы таперича должны друг за друга горой стоять. На него нападут – я стрельцов пришлю, на меня враг пойдёт – он мне ратниками поможет!

В сопровождение своего посланника Илларион Толбузин выделил четырёх «охочих людей», хорошо вооружив их.

– Извини, больше никого дать не могу! – сказал он, крепко обнимая младшего сына напоследок. – Да ещё Давгур с тобой пойдёт, а он один троих бойцов стоит!

Алексей прекрасно понимал, что в нынешние времена даже четыре воина были непозволительной роскошью.

«Вона, на три острога две сотни людей едва наберётся! – думал он, собираясь в путь. – Если б не я вызвался, отец бы вовсе сопровождающих не дал!»

Впрочем, и он сам, и «охочие люди» с ним представляли весьма немалую силу. Толбузин-младший метко стрелял из лука и пищали, метал копьё в цель не хуже дючеров, да и на саблях бился весьма умело.

Под стать послу была и его небольшая «свита»: умелые охотники братья Фрол да Федот Головлёвы, бывалый казак Максим Заяц и стрелец-силач Гриша Оглоблин. Этот малый коня поднимал на широченных плечах, сам тяжеленные орудия толкал, а в бою был страшен, как чёрт лютый.

Выйдя из острога засветло, они конными начали своё опасное путешествие. Стоя на высокой башне, Илларион Толбузин перекрестил своего сына, весело помахавшего ему рукой на прощание.

Долгое время послы продвигались вперёд без каких-либо опасных приключений. В лесах водилось множество разнообразной дичи, реки были полны рыбой; в пути нерчинцы не испытывали недостатков ни в еде, ни в свежей воде.

«Должно быть, помогает нам ангел-хранитель! – думал иногда Алексей, лёжа ночью у костра. – Ни человек, ни зверь не озорует, в нонешние времена это большая редкость!»

Однако вскоре их покою и благодушному настроению пришёл конец. Это случилось, когда небольшой отряд оказался в междуречье Биры и Биджана.

Фрол Головлёв первым заметил небольшой дымок, висевший над тайгой.

– Поеду, посмотрю! – крикнул он Толбузину, пришпоривая коня. – Чтой-то не по душе мне эти дымы! А вы подождите сигнала моего, постойте на месте!

Спешившись, послы стали настороженно оглядываться по сторонам, приготовив на всякий случай оружие к бою. Однако их натренированный слух не уловил вокруг ни единого постороннего звука, кроме пения птиц да шума ветра в вершинах кряжистых сосен. Услышав издалека стук конских копыт, все с нетерпением стали ожидать возвращения своего товарища.

– Пепелище там! – сообщил Фрол, переводя дыхание. – Изба была, нашенская изба! Сожгли её совсем недавно, пары часов не прошло! Два трупа рядом, мужик и баба! Красивая баба, прямо жалко!

Стегнув нагайками коней, нежинцы понеслись вслед за своим товарищем. Вслед за ними, что есть силы, бежал верный Давгур, высунув язык из огромной пасти.

Доскакав к лесной заимке, они остановили разгорячённых жеребцов. Дым вился кольцами над остатками чужой жизни, прекращённой чьей-то жестокой рукой.

Спрыгнув с коня, Федот Головлёв склонился над многочисленными следами людей и лошадей, истоптавших всё вокруг обугленного остова дома. Он слыл лучшим следопытом в остроге, умевшим читать по следам, как монах по книгам.

– Дючеры это были! – сказал он, легко касаясь дёрна узловатыми пальцами. – А может, даурское отродье! Шестеро всадников, с пятью сменными конями! Кони убитыми гружены, похоже, мертвяков своих домой везут. Девку они тут пленницей захватили, вот, глядите!

Разглядев в траве гранатовые бусы, Федот поднял их, показывая своему вожаку. В этот момент нитка нехитрого украшения лопнула, и бусины полетели вниз, как алые капли пролитой крови.

– Не успели они далеко уйти! – сузил рысьи глаза Максим Заяц. – К тому же у одного дючера пленница! Стало быть, нагоним мы разбойников, коли захотим! А Давгур их след почует, выведет на этих аспидов!

После этих слов в душе у Алексея словно лопнула туго натянутая, тонкая нить, и он дал волю своим чувствам.

– По коням! – скомандовал он, приняв решение. – Негоже нам своих без помощи оставлять, да и лиходеев наказать надобно!

Глава XVIII. Иуда

Вот уже седьмой год длилось Соловецкое затворничество, воочию напоминая русскому царю самим своим существованием о величии духа человеческого.

– Не покоримся иродам! – потрясал кулаками перед братией настоятель Никанор. – Не откроем ворота Ивану Мещеринову, змию лютому, и пришедшим с ним латинянам!

Однако воевода, командовавший осадой монастыря, поначалу вовсе не хотел снискать славу истязателя монахов. Впрочем, он также ни в коем случае не желал попасть в опалу царскую. В последнее столетие род Мещериновых и так досыта хлебнул монаршей немилости.

Дед Ивана Алексеевича, как и многие иные дети боярские, во время Смуты прибился к войскам польского короля Сигизмунда… Принося затем присягу на верность первому Романову, он со страху за прежние грехи прилюдно перепутал его титул…

– Нам, Ивашка, таперича нельзя ошибиться! – часто говорил отец будущему усмирителю Соловков. – Ни в коем разе нельзя! Иначе зашлют нас куда глаза глядят и забудут навеки!

Именно поэтому Иван Мещеринов всю свою жизнь служил державе, аки цепной пёс. И про себя, конечно, не забывал… Вернее, про мошну свою бездонную, теша алчность бескрайнюю. Ведь как в народе говорится: «Наказал Бог народ, прислал воевод!»

Несколько лет назад жёсткую руку воеводы и любовь к скорой расправе в Козьмодемьянском уезде испытали на себе после очередного восстания марийцы и чуваши.

– Вешайте всех, кто царской воле был непокорен! – приказал он казнить сдавшихся на Божью милость участников мятежа. – А что оружие сложили, так это их прежних деяний воровских не искупляет!

Возможно, именно за беспринципность и подчинение любым приказам Алексей Михайлович определил жестокого воеводу командовать осадой Соловков.

При всех своих грехах смертных, Иван Алексеевич был верующим человеком. Потому не сразу он в душе решился всерьёз воевать со слугами Божьими безо всякой пощады.

«Может, оно всё само собой рассосётся! – думал воевода поначалу. – Примирятся монахи с царём, да и откупятся сполна за всё своевольничанье! Чай, казна-то монастырская немалая!»

Постояв под стенами монастыря более года, воевода не особо усердствовал в «радетельном промысле» над мятежниками. Прослышав про то, царь всея Руси не замедлил послать ему весточку.

Развернув дрожащими руками грамоту из первопрестольного града, Мещеринов прочитал: «От царя и великого князя Алексея Михайловича, всея Великия и Малыя и Белыя Росии самодержца, на Соловецкой остров, воеводе нашему Ивану Алексеевичю Мещеринову…»

Буквы разбегались у него перед глазами, и воевода вынужден был присесть за стол.

«И буде ты учнеш над мятежниками чинить нерадетелной промысл, – прочитал стрелецкий начальник далее, – и тебе за то быть от нас великого государя в смертной казни без всякия пощады».

После этого письма все точки над «i» были расставлены; Мещеринов понял, что или он любой ценой выполнит отданный приказ и возьмёт монастырь, или сложит свою голову на плахе…

А дальше всё закрутилось и завертелось по всем правилам военной науки. Воевода был человеком, в ратном деле весьма опытным; кроме того, с ним пришло немало иноземных офицеров «нового строя». Среди них боярский сын особенно доверял шведу Штефану Келену, бывшему майору королевской службы.

– Это есть ошень укреплённый крепость! – говорил тот, щегольски подкручивая уголки усов. – Но мы будем осаждать его по всем правилам фортификацион!

По его настоянию Мещеринов приказал сделать напротив Белой, Архангельской, Корожной и Квасоваренной монастырских башен высокие насыпи. Укрываясь за ними, стрельцы и солдаты стали вести прицельный огонь по защитникам непокорной твердыни.

После того как были спущены воды Святого озера, в обители пересохли многие колодцы, а также перестала работать мельница. Всю местность, прилегающую к Соловкам, постепенно превратили в выжженную пустыню.

– Жалко, что по стенам стрелять бесполезно! – сетовал стрелецкий начальник, прекрасно зная их толщину. – Сказывают, из каменных глыб они сложены, и не берут их ни ядра, ни железо!

– Зачем стрелять стены? – усмехнулся майор-швед, покуривая свою неизменную трубочку. – Я предлагать делать подкоп, и взрывать их снизу вместе с башнями!

Вскоре тайные лазы пошли от лагеря осаждающих к Белой и Никольской башням. Иноки выявили их совершенно случайно: один из монастырских псов почуял неладное и принялся выть и лаять.

Среди братии нашлись людишки в осадах крепостей сведущие, они, подведя свои траншеи, взорвали в них бочку пороха. Стрелецкие подкопы были завалены вместе с иностранными инженерами, готовившими обитателям Соловков геенну огненную.

Между тем закончилось лето, пролетела осень, а никаких существенных успехов в осаде мятежного монастыря так и не было достигнуто.

Последний штурм соловецких бастионов, недавно предпринятый царским воинством, закончился полным крахом. Ещё долго под стенами монастыря у Сельдяной башни, превратившись в ледяные статуи, лежали мёртвые тела павших в ту ночь отважного ротмистра Потапова и тридцати шести стрельцов…

Воевода Мещеринов, выведенный из себя постоянными неудачами, собрал в палатке на совет всех офицеров.

– О чём мне докладывать государю? – спросил он в полной тишине, судорожно сглотнув слюну. – Мне нечего ему сообщить, кроме того что мы по-прежнему бесславно толчёмся у монастырских стен! Однако впереди нас ждёт холодная зима, а с нею голод и болезни! Впрочем, если мне суждено пойти на плаху, то отправлюсь туда не один, это я обещаю!

После этих слов установилась полная тишина, все опустили лица и отвели взгляды, не желая попасть под тяжёлую руку своего командира. Только майор Келен, нагло щуря кошачьи глаза, демонстративно попыхивал трубкой. Выждав эффектную паузу, он решительно сделал шаг вперёд:

– Герр воевода! У меня есть хороший план, как мы мочь проникнуть в крепость! Сейчас я приведу человек, который знать тайный ход! – Выскользнув, как уж, из палатки, Келен вернулся через несколько минут, таща за собой перепуганного мужчину в одежде чернеца. – Говори его светлость то, что сказал мне! – тыкнул его швед пальцем в плечо. – Только есть покороче, монах!

Испуганно шмыгнув носом, мужичонка с любопытством осмотрел окруживших его офицеров.

– Меня это, Феоктистом кличут! – выдавил он, заискивающе улыбнувшись. – Давеча прошёл я, нищий богомолец, из монастыря через городовую стену… Через дыру в домике-сушиле близ башни, что Белой называют, можно туда обратно пролезть, воевода, вот те крест… Я проведу стрельцов туды, если нужно, проведу самолично…

Глава XIX. Миротворец

Генерал Лантань не был похож на иных военачальников маньчжурской империи. В отличие от них он ездил в походах только верхом и никогда не передвигался на носилках или в повозке. Лантань спал не в шатре, а на голой земле, как простой воин, подложив под голову седло и укрывшись походным плащом.

Кроме того, он никогда не бросался зря жизнями своих солдат, а в смертельной атаке сам шёл впереди них.

«Наш генерал! – называли его они, с благоговением разводя руками. – Мы с ним чувствуем себя как единое целое!»

Сейчас Лантань мерно покачивался в седле, закрыв глаза и опустив поводья. Его вышколенный многочисленными тренировками конь, поводя ушами, грациозно шёл впереди колонны, боясь неверным движением нарушить сон своего седока.

Генералу снова привиделась сцена прощания с красавицей женой Цзи Тянь.

– Я чувствую, что мы больше не увидимся! – со слезами сказала она, провожая мужа в поход. – Небо отпустило нам так мало времени, чтобы побыть вместе!

– Перестань, любимая! – заставил себя улыбнуться генерал, взяв её за руки. – Я уверен, что мы ещё долгие годы будем наслаждаться друг другом! К тому же у нас скоро появится…

– Девочка, это будет девочка! – погладила себя Цзи Тянь по заметно округлившемуся животу. – Если ты не возражаешь, я назову её Бао Жэй!

В этот момент генерал вздрогнул и проснулся, потому что к нему бешенным аллюром подскакал встревоженный всадник. Это был Пэнчунь, один из его офицеров.

– Генерал, мятежников видели у деревни Цзянъинь! – доложил он, приложив руку к сердцу. – Их лагерь расположен неподалёку в лесу, на вершине безымянной горы! Разрешите мне немедленно напасть на них!

Окончательно распрощавшись с остатками сна, Лантань отрицательно покачал головой:

– Это сделаю я сам! Распорядись, чтобы полсотни всадников спешились, и были готовы к атаке!

Генерал неспроста решил лично командовать атакой на так называемых «разбойников». Дело в том, что их действия для него были странны и непонятны.

Лантаню рассказали, что вожаки мятежников Фэй Туй и Чжан Сы происходили из зажиточных крестьян. Принимая во внимание обычную осторожность людей этой породы, должно было произойти нечто необычное, что заставило их взяться за оружие.

– Они преследуют лишь сборщиков налогов! – сообщили генералу шпионы. – Причём отбирают у них почему-то только половину денег, после чего раздают их крестьянам! Ни один из сборщиков налогов не был убит мятежниками!

Всё это очень удивило и даже насторожило маньчжурского полководца. Он с лёгкостью проливал кровь врагов в бою, однако не собирался прослыть убийцей мирных крестьян.

Надев с помощью оруженосца свои доспехи, Лантань во главе небольшого отряда солдат направился к лагерю восставших. Их вёл один из местных крестьян, с опаской посматривающий на вооружённых до зубов незнакомцев.

Внезапно генерал услышал чьи-то приглушённые крики, как будто кто-то душил неподалёку человека. Сделав ещё несколько шагов среди густого леса, он увидел юношу, почти мальчика, попавшего в установленную охотниками ловушку для косуль.

Приказав жестом своим людям освободить несчастного, Лантань присел рядом на ствол поваленного бурей дерева.

– Кто ты? – спросил он у подростка, когда тот перевёл дыхание. – Кто твои родители и как ты оказался в этом лесу?

– Я Сюй, сын Чжана Сы! – храбро ответил тот, растирая затёкшую руку. – Мой отец находится в походном лагере недалеко отсюда!

– Почему ты так спокойно говоришь об этом? – удивился генерал. – Или ты не догадываешься, с кем имеешь дело?

Гордо подняв голову, тот спокойно взглянул в глаза императорскому военачальнику.

– Вас, наверное, зовут Лантань? – с надеждой спросил юноша. – Ведь так? Впереди этого полководца бежит слава о том, что он справедливый и честный человек! Я самовольно покинул отца, чтобы увидеться с ним!

По-прежнему ничего не понимая, маньчжур снял свой шлем и положил на землю.

– Ты действительно имеешь дело с Лантанем! – подтвердил он. – А теперь говори, что ты хотел сообщить мне!

Внезапно упав на колени, Сюй поцеловал носки сапог китайского военачальника.

– Я хочу рассказать, почему мой отец встал на путь мятежа! – с жаром сказал он. – Я ещё очень молод, чтобы лгать и изворачиваться, и вы должны мне поверить!

Оставаясь на коленях, он молитвенно сложил руки на груди, словно боясь расплескать чашу своей последней надежды.

– Сборщик налогов обманывал Сына Неба! Чтобы стать ещё богаче, он объявил, что император Сюанье вдвое увеличивает сборы в казну! На самом деле он поступил так, чтобы преспокойно забирать себе половину денег и припасов! Чашу терпения переполнило его решение забрать себе наше зерно для посевов! Но ведь без него мы все умрём с голоду!

Закашлявшись от волнения, Сюй отпил немного воды из протянутой ему фляги.

– Именно потому отец и мой дядя Фэй Туй взялись за оружие! – продолжил он. – Они отбирали незаконно собранные налоги, и раздавали их крестьянам! Я знаю, они не хотят большой крови и войны с вами и готовы сдаться властям! Однако справедливость должна восторжествовать!

Внимательно изучив лицо парня цепким взглядом своих пронзительных глаз, Лантань моментально принял единственно верное решение. Он нисколько не сомневался, что Сюй не солгал ему, а потому был спокоен и хладнокровен.

– Сейчас я пойду в лагерь мятежников! – сказал он Пэнчуню, отстёгивая пояс с мечом. – Один, без оружия и воинов, в сопровождении лишь этого юноши! Если я не вернусь через час, атакуйте это осиное гнездо и уничтожьте всех до единого его обитателей!

Глава XX. Освобождение

Аглая пришла в себя от сильной боли, временами пронзавшей раскалённой иглой затылок. Её руки и ноги были крепко связаны сыромятными ремнями, а тело перекинуто через круп коня.

«Как куль с зерном везут! – подумала девушка, глядя на мелькающую перед глазами траву. – Господи, неужто жизнь моя закончилась?»

Тут она вспомнила про убитых родителей и в голос зарыдала, словно прощаясь. Ехавший рядом с Аглаей всадник больно ткнул её в бок остроносым носком сапога.

– Не тронь её, Шилгиней! – тут же услышала она чей-то громкий окрик по-дючерски. – Она моя добыча, и ты не смеешь бить девчонку без разрешения!

Уже темнело, и вскоре бешеная скачка прекратилась, перейдя в неспешный аллюр. Повинуясь чьему-то приказу, нёсший девушку конь остановился.

Сильные руки бросили её на землю, и Аглая увидела перед собой высокого воина-дючера.

«Кажется, его зовут Лавкай! – вспомнила она. – Это тот, кто оглушил меня у родительского дома!»

Спутники дючера разожгли костёр и стали жарить на его угольях куски мяса. Девушка обратила внимание, что их было пятеро, это были хорошо вооружённые воины из лесных племён.

– Эй, девка, ты хочешь есть? – спросил у неё на своём наречии Лавкай. – Ты меня слышишь?

Поступая более интуитивно, чем осознанно, Аглая сделала вид, что не понимает его язык. Перевернув свою пленницу лицом к огню, дючер обратился к ней на русском.

– Как тебя звать? – спросил он, неожиданно проведя ладонью по её расплётшейся косе. – Ты есть красивый!

Отодвинувшись от него всем телом в сторону, девушка снова не произнесла ни слова. Тогда Лавкай, сверкнув в улыбке белыми зубами, облокотил её о сосну, после чего развязал ремни на руках.

– А ты строптивая! – сказал дючер, протягивая пленнице кусок оленины и берестяную флягу. – Ты понравишься наш князь Янорей, и он щедро наградит меня!

Сначала решив отказаться от предложенной пищи, Аглая всё-таки взяла её и быстро утолила голод и жажду.

«Бежать мне надо, непременно бежать! – думала она, с жадностью жуя ароматное мясо. – Однако если не буду есть, то не станет для этого сил! Надо сжать зубы и держаться, ожидая подходящего момента!»

Быстро осмотревшись вокруг, Лавкай вдруг приблизил своё лицо к её уху.

– Не смотри на меня волком! – сказал он, приглушив голос. – Не я решил напасть на твой дом, и не я зарубил ту женщину! Она ведь твоя мать, ты очень похожа на неё! А твой отец убил троих наших, и мы лишь спасали свои жизни!

Не поверив ни единому слову странного дючера, Аглая отвернулась в сторону, пока он снова связывал её руки.

После этого Лавкай отошёл к костру и стал разговаривать со своими товарищами на своём языке. Не привлекая к себе внимания, девушка стала настороженно вслушиваться в их беседу.

– Я рад, что русским придёт конец! – сказал даур по имени Шилгиней. – Они уже выпили у нас немало крови, а потом выпьют ещё больше. Сначала они требовали для своего царя одного соболя от каждого охотника, сейчас – уже три… А если мы противимся, они насилуют наших женщин, берут заложников или издеваются над нашими святынями!

Схватив лежавший перед ним нож, воин с силой вонзил его в сосновый пень.

– Говорят, что к Кумарскому острогу идут большие силы! – вмешался в разговор третий даур. – Армией маньчжур и китайцев командует опытный генерал Минъандали! По слухам, к нему собирается присоединиться наш князь Янорей!

Однако Лавкай, достававший из пышущих жаром углей кусок мяса, не сказал в ответ ни единого слова. Аглая лишь заметила, как между глаз у него пролегла суровая складка, словно он только что услышал что-то очень плохое.

– Почему ты молчишь? – заметил Шилгиней, внимательно наблюдавший за своим командиром. – Или ты слишком долго жил аманатом у русских, чтобы теперь убивать их, как бешеных собак?

Взгляды всех сидевших у костра были устремлены на Лавкая, и он незаметно придвинул к себе пояс с саблей. Однако как раз в этот момент пущенная из темноты стрела вошла одному из дючеров в затылок, и тот беспомощно стал хватать руками воздух сзади себя.

Не ожидая команды, лесные воины схватились за оружие, и приготовились к схватке. Все они находились в крайне невыгодном положении, поскольку были освещены языками пламени.

Прозвучало несколько ружейных выстрелов, но ни один из них не достиг цели. Дауры отпрыгнули в темноту, и Аглая вскоре услышала сабельный звон отчаянного рукопашного боя.

Вдруг она увидела, как на одного из её врагов вдруг прыгнуло нечто, отдалённо напоминавшее здоровенную собаку.

«Да ведь это волк! – с ужасом подумала девушка, стараясь отползти как можно дальше. – Волк, очень похожий на оборотня из страшных сказок! А он ещё откуда взялся?»

Через несколько секунд из разорванного горла ещё недавно полного сил мужчины хлестала кровь, а он судорожно бился в последних конвульсиях. Найдя себе новую жертву, чудовище с огромными клыками опрокинуло её навзничь мощными лапами.

«Это же Лавкай! – узнала даура его пленница. – Господи, спаси и помилуй! Какая ужасная смерть его ожидает!»

Однако волк, принюхавшись к запаху недавнего врага, вдруг заскулил и ослабил хватку. Вот он уже стал лизать Лавкаю руки, как будто признав в нём своего хозяина.

После этого из кромешной тьмы на свет догоравшего костра шагнули несколько вооружённых мужчин, одетых по-казацки. Ещё не веря в полной мере чудесному спасению, Аглая с радостью признала в них соотечественников.

– Люди добрые, я здесь! – закричала девушка что есть силы, отчаянно пытаясь разорвать связывающие её путы. – Помогите мне, я наша, русская, православная!

Глава XXI. Гантимур

Огромный олень с раскидистыми рогами замер в центре лесной поляны, грациозно откинув назад красиво очерченную голову. Точёными ноздрями он втягивал воздух, вдруг почуяв неожиданную угрозу.

Однако дувший с его стороны ветер сыграл злую шутку с матёрым животным. Он слишком поздно уловил запах человека, натягивающего лук на опушке леса.

Стрела с костяным наконечником вошла оленю в левый бок, прямо под сердце. Перед тем, как испустить дух, мощный самец успел почувствовать лишь невыносимую боль, пронзившую всё его существо.

Его убийца спокойно вложил лук в горит и вынул кинжал из висевших на поясе деревянных ножен. Однако он не понадобился охотнику, поскольку к его приходу лесной исполин уже успел испустить дух.

– Отец, ты поразил оленя насмерть с одного выстрела! – восхищённо закричал молодой человек, только что вышедший из густой чащи. – Я боялся даже дышать, чтобы не спугнуть такого красавца!

– Алака, неужели ты сомневался во мне? – улыбнулся тот, присев на тушу убитого животного. – Я уже не молод, но моя рука ещё тверда, а взор по-прежнему зорок!

В этом скромно одетом человеке было сложно признать славного Гантимура, вождя одного из самых сильных и воинственных союзов даурских племён. Его имя по-монгольски означало «человек из стали», и это полностью соответствовало истине.

Алака, любимый сын даурского князя, старался во всём походить на своего знаменитого отца. Честный и смелый, он был достойным продолжателем семейных традиций.

– Никогда не забывай, кто мы есть! – часто говорил ему Гантимур. – Гордо неси славу повелителей «Железной империи» из рода Елюй! Когда-то твои предки правили частью огромной страны, которая ныне зовётся Поднебесной! Мы были соседями маньчжуров и состояли с ними в едином военном союзе!

Не забывали об этом и сами маньчжуры, захватившие ныне единоличную власть в тех благословенных краях. Гантимур был очень хорошо знаком с самим первым министром Сонготу, дядей правящего императора Канси.

Именно к нему Гантимур собирался отправиться за помощью. Наступили тяжёлые времена, и даурские племена нуждались в сильном покровителе.

– Нашу землю рвут на части два волка! – сказал однажды князь единственному сыну. – Один из них – «Белый царь» – с запада, а другой – китайский император – с востока!

– И что же нам делать? – спрашивал Алака, чувствуя тревогу в словах отца.

– Мы должны определиться, с кем заключить союз! По вере и традициям дауры ближе маньчжурам, но они пока не собираются протянуть нам руку помощи! Всё решит встреча с первым министром императора, на которую я возлагаю большие надежды!

В их края с каждым годом всё больше прибывало людей с запада с белым цветом кожи. Они называли себя русскими и были хитроумны, отважны и предприимчивы.

Некоторые даурские князья, не желавшие иметь с незваными гостями никаких дел, объявили их своими непримиримыми врагами. Много родичей по крови Гантимура погибли в ожесточённых войнах с пришельцами…

Мятежных вождей племён на словах поддерживали маньчжурские правители. Однако никакой реальной помощи они не предлагали, отделываясь пустыми обещаниями.

Мудрый князь занял очень осторожную и гибкую позицию, не вставая пока ни на одну сторону. Однако он прекрасно понимал, что подобное положение вещей не может существовать сколько-нибудь долго.

Потому Гантимур решил сделать последнюю попытку договориться о заключении реального военного союза с маньчжурами. Его согласился принять сам Сонготу, могущественный фаворит императора.

На встречу князь поехал тайно, в сопровождении своего сына Алаки и десятка преданных воинов. Пекин встретил небольшое посольство настороженно и недоверчиво. Необычно одетых всадников провожали недоумевающими взглядами случайно встреченные горожане, держась на почтительном расстоянии.

– Что это за странные дикари? – услышал Гантимур брошенную им вслед чью-то оскорбительную фразу. – Наверняка они лишь недавно выбрались из леса!

Алака в гневе стал вытягивать саблю из ножен, но отец успел остановить его.

– Нам не нужны неприятности! – сказал он, заставив сына вложить клинок обратно. – Не забывай о том, что мы – чужаки в этом столь далёком от нас мире!

Императорский дворец поразил Алака своей безудержной роскошью и великолепием. Открыв рот сразу же после входа, он уже не закрывал его до самой аудиенции в покоях Сонготу.

– Кто это с тобой? – спросил фаворит императора, указывая Гантимуру на его спутника. – Я хотел бы, чтобы мы беседовали наедине!

– Это мой сын и наследник! – просто сказал тот. – У меня от него нет никаких тайн! Алака должен знать всё, что знаю я!

Не желая спорить со своим именитым гостем, Сонготу жестом предложил обоим даурам присесть на ковёр перед резным столиком. По его хлопку две хорошенькие китаянки внесли всё необходимое для особого чаепития и замерли в углах комнаты.

– Они глухи и немы от рождения! – пояснил маньчжур, делая глоток ароматного напитка. – На всякий случай я приказал отрезать девчонкам языки, так что можете вообще не замечать их присутствия!

Поперхнувшись чаем после этих слов, Алака нечаянно пролил его на свой халат. Он был храбрым воином, но никогда не допускал бессмысленной жестокости. Тем более что обе девушки показались ему очень симпатичными.

– Я буду краток! – прервал Гантимур затянувшуюся паузу. – Русские давят на нас, и я хочу просить военной помощи у императора! Без его участия нам не отстоять свои земли!

После этих слов лицо Сонготу налилось кровью, а глаза как будто вылезли из орбит.

– О какой помощи ты просишь? – почти прокричал он, сжав кулаки. – Или ты ничего не знаешь о восстании трёх могущественных князей на юге империи? Или ты забыл, что вместе со своим народом являешься нашим данником?

Схватив с подноса фарфоровый чайник, первый министр сам налил в кружку успокаивающий его травяной сбор.

– А теперь слушай и запоминай решение императора! – сказал он, вернувшись в прежнее состояние. – По нашим сведениям, под твоими знамёнами выходят в бой пятьсот всадников! Так вот, император велит тебе немедленно начать войну с чужаками и драться, пока в живых останется хотя бы один даур! Скоро генерал Минъандали атакует Кумарский острог, и ты со своими людьми будешь сражаться под его началом!

Спокойно допив свой чай, как будто ничего не случилось, Гантимур приложил руку к сердцу.

– Спасибо за приём! – сказал он Сонготу, встав на ноги. – Я полагаю, что нам пора возвращаться домой!

– Может быть, ты хочешь ещё что-нибудь спросить? – вкрадчиво поинтересовался первый министр, не спуская глаз с лица гостя. – Или тебе не ясна воля Сына Неба?

Выдержав его взгляд, даурский князь остался непроницаем, как гранитная стена.

– Нет, мне всё ясно! – сказал он. – Передайте императору, что я с радостью выполню его волю!

Глава XXII. Кумарский острог

Встав рано утром, с первыми петухами, Онуфрий Степанов привычно облился на улице с головы до ног из стоявшего на земле ушата. Была уже поздняя осень, и вода в кадке покрылась тонкою коркою льда.

– Ты это, атаман, не дюже усердствуй! – покачал головой вышедший вслед за ним из сеней сотник Пётр Бекетов. – Чай не юнец уже, гляди, спину-то застудишь!

– Не застужу, не боись! – усмехнулся Степанов, докрасна растираясь куском чистого холста. – У нас так говорят: коли тело здорово, то и дух тоже!

Махнув рукой, Бекетов зачерпнул висевшим на гвоздике ковшом студёной водички и выпил несколько глотков. Голову ломило после вчерашнего чрезмерного употребления местного угощения – перебродившего кобыльего молока.

Они только недавно вернулись из похода на левый берег Амура, где наказали дючеров за разбой и смертоубийство русского посла Чечигина и пятерых казаков. Их направил в Китай тот самый дьяк Зиновьев, который поставил последнюю точку в «даурских исканиях» Хабарова.

– Поехал Тимофей Чечигин к богдойскому правителю по моему указу! – сообщил он Степанову перед самым отъездом из Москвы. – Проводниками ему были Айгу, жена князя Тоенчи, со своими братьями! Только вот пропал мой посол, и никаких весточек о себе не шлёт! Ты уж разузнай, что с ним стало, и мне доложи!

Недавно казачий разъезд в одном из селений случайно пленил жену Тоенчи. Та со страху рассказала, что Чечигин и его конвой были предательски зарезаны её братьями.

– Этого спускать нельзя! – не медлил Степанов, узнав о случившемся. – Пойдём и накажем дючеров, если подтвердится сказанное!

В первом же стойбище они нашли в тайнике одежду и оружие убитого Чечигина. Не спрашивая ничего более, казаки сожгли селение и перебили всех, кто оказал им сопротивление. Жена Тоенчи решила остаться с русскими, боясь мести за свой длинный язык.

Потом русский отряд, пройдя междуречье Биры и Биджана, поднялся на дощаниках по Амуру, повернул направо, в устье одного из его многочисленных притоков.

– Как, говоришь, он называется? – спросил атаман у Бекетова, уже бывавшего тут ранее.

– Местные кличут эту речку Хумархэ! – ответил тот, зачерпнув рукой прозрачную воду за бортом. – А наши охочие люди – Кумара!

Ещё при Хабарове здесь было возведено небольшое укрепление, преграждавшее путь неприятелю между Большим и Малым Хинганом. Вполне достаточное для противодействия дючерам и даурам, оно не смогло бы выдержать мощь артиллерийского огня.

– Хлипковат острог-то! – критически поцокал языком Бекетов. – Коли зимовать тут будем, нужно его в порядок привесть!

Среди казаков и «охочих людей» было немало тех, кто в первой жизни занимался плотницким делом. Онуфрий Степанов обладал особым талантом в части организации фортификации. Потому дело закипело, да так, что душа радовалась.

Все понимали, что от их собственных усилий зависит не только спокойствие прежних обитателей Кумар, но и собственные жизни. От работы никто не отлынивал, и после двух месяцев напряжённых трудов было возведено первоклассное укрепление.

Оно было обведено по периметру рвом с деревянными «ежами» из остро заточенных кольев. В проходах между ними хитроумные казаки приготовили сюрприз незваным гостям – слегка прибросали землицей «чеснок опотайный»[9].

– Ай да мы! – восторженно вскричал Степанов, стоя на крепостном валу. – Теперь нам не только стрелы да копья дючерские, но и богдойские пушки с мортирами нипочём не страшны!

Бекетов ничего не ответил ему, потому что не мог отвести глаз от красавицы Айгу. Она чувствовала его взгляд, однако специально не подавала вида, оживлённо болтая со своей подругой.

– Смотри, Пётр, не потеряй головы! – с улыбкой негромко сказал Онуфрий, давно зная слабость своего друга. – Хотя девка хороша, что тут говорить! Дючерки до любовных утех охочи, и своим мужикам покою по ночам не дают! А тебе силы нужно сберечь для дел ратных!

– Хватит и на дела ратные! – захохотал тот, скребя огромной пятернёй бороду с проседью. – Нам ли, буйным соколам, девок бояться да на завалинке сидеть! Есть ещё в руках сила богатырская да порох в пороховницах!

Глава XXIII. Носитель меча

В одном из приёмных покоев царя и Великого князя всея Руси терпеливо ожидал аудиенции мужчина средних лет с умным и открытым лицом. Это был Николае Милеску, молдавский дворянин и дипломат. Его камзол несколько потёрся, а некогда белейшая отделка из тончайших брабантских кружев явно не блистала чистотой.

Всё это говорило о существенных прорехах в кошельке дипломата, что полностью соответствовало истине. Сегодня ему исполнилось тридцать пять лет, большую часть из которых Николае провёл вдали от родины. За время ожидания приёма у него имелась возможность вспомнить свою жизнь, богатую событиями, войнами и заговорами.

Милеску получил великолепное образование в константинопольской Большой Школе, которую основал патриарх Кирилл Лукарий. С тех пор в его душе всегда были неразрывно связаны Восток и Запад как две составные части одного великого целого.

– Так проходит земная слава! – любил говорить его отец. – Некогда этот град был столицей ромеев, теперь же он является турецкой гаванью! Однако дух былого византийского величия и теперь живёт в нём, не забывай об этом!

После окончания учёбы молодой дворянин был представлен ко двору господаря Георгия Стефана. При первой же встрече он очень понравился красавице Стефании, могущественной супруге владетеля Молдавии.

– Мне кажется, что этот юноша подаёт большие надежды! – сказала она мужу, раздеваясь перед сном. – Пусть он попробует силы на ниве дипломатии!

Её слова воистину оказались пророческими, поскольку той ночью среди супружеских стонов возник образ будущего политика. С юных лет Милеску с лёгкостью удавалось пленять сердца и мысли людей, не прилагая для этого практически никаких усилий.

У него был талант прирождённого дипломата, который не приобретается с годами, а даруется избранными свыше в момент появления на свет. Кроме того, Николае обладал хорошими способностями по изучению иностранных языков, в совершенстве владея румынским, греческим, церковнославянским, русским, латинским, турецким и итальянским…

– Отныне ты будешь моим спафарием! – объявил Стефан через год, присмотревшись к новому придворному. – За свою службу ты удостаиваешься чина носителя меча!

Это было время постоянных конфликтов с Турцией, Валахией и Трансильванией… Вскоре к ним добавилась война с украинским гетманом Богданом Хмельницким. Выиграв её, Стефан задумал хитрую и сложную политическую игру.

– Мы словно находимся в стае волков! – рассказал он однажды о ней своему спафарию. – Соседи только и ждут подходящего момента, чтобы вцепиться мне в горло! Я вижу сохранение самой жизни нашего народа в переходе под защиту российского орла!

Молдавский господарь не привык бросать своих слов на ветер, и вскоре в Москву направляется большое посольство. Его возглавляют митрополит Гедеон, а также боярин второй логофет Григорий Нянул.

– Хотим поклониться под царскую высокую руку! – громко сказал Гедеон на приёме. – Чистым сердцем и покорною главою припадаем под святую десницу царствия твоего!

Милеску был в Успенском соборе, когда высокими послами давалась присяга на верность России.

– Ждите моих послов в Яссах! – напутствовал их перед отъездом сам государь Алексей Михайлович. – Там ваш господарь засвидетельствует своё желание быть с нами на веки вечные!

Однако этому судьбоносному решению так и не суждено было осуществиться…

– Этот Стефан больше не владетель Молдавии! – взорвался от бешенства турецкий султан Мехмед IV, узнав о «московском вояже». – Если он останется в бывших владениях до прихода янычар, то лишится головы вместе с короной!

Не решившись расстаться со столь важной анатомической деталью, недавний правитель решился немедленно бежать в Германию.

– Вы поедете с нами? – спросила на прощание Стефания у своего любимца, лукаво смотря из-под длинных ресниц. – Вы ведь не бросите своего господаря?

– Полно тебе, дорогая! – одёрнул её Стефан. – У нас в свите и так полным-полно бездельников. Пусть остаётся при дворе и оповещает меня обо всех происходящих там переменах!

Почтительно склонив голову, Николае с радостью согласился с этим предложением. На всякий случай он хотел сохранить хорошее расположение своего недавнего господина, однако ветер судьбы дипломата всегда чрезвычайно изменчив…

После отъезда Стефана «монаршие особы» на молдавском престоле стали сменять друг друга так быстро, что в народе даже не успевали запомнить их имена. Георгий Гика и Константин Басараб, Стефаница Лупу и Еустратие Дабижа…

Устав пресмыкаться перед этими турецкими марионетками, Милеску плюнул на всё и покинул родную страну. Он направился в шведский Штеттин, где ныне жил его прежний патрон.

– А, это ты, мой старый друг! – тепло встретил его Стефан. – Ты очень вовремя, мы как раз планировали направиться в Москву! У меня очень большие надежды на этот визит!

Неожиданная смерть прервала новую попытку молдавского правителя вернуть себе престол. Однако спафарий всё-таки отправился в российскую столицу, только в сопровождении красавицы Стефании.

– Я хочу лично познакомиться с царём Алексеем Михайловичем! – поделилась она своими планами с Николае. – Говорят, он только что овдовел, а я ведь ещё очень даже хороша собой!

Однако государь всея Руси не изволил принять опальную господарыню, что никак не сказалось на судьбе её сопровождающего.

– Муж зело мудрый и дальновидный! – так отозвался о нём глава Посольского приказа Артамон Матвеев. – Нашей державе его услуги будут нужны и очень полезны!

И вот теперь Милеску ждал аудиенции, которая должна была решить всю его дальнейшую судьбу. Внезапно двери покоя распахнулись, и высокий мужчина в расшитом золотом кафтане жестом пригласил его следовать за собой.

Войдя в огромную залу, Николае поразился окружавшей его со всех сторон невиданной роскоши. Украшенные витиеватыми росписями стены и потолок словно давили на посетителей, воочию напоминая о громкой славе Третьего Рима.

– Вона он, государь наш Алексей Михайлович! – едва слышно шепнул ему сопровождающий, указывая глазами на плотного мужчину на сверкающем троне. – Подойди и упади ему в ноги, как подобает сыну боярскому…

Глава XXIV. Лихое дело

Речная вода в то раннее утро у косы Кривая Лука была такой прозрачной, что с борта дощаника виднелась плещущаяся внизу огромная рыба. Однако казак Матвей Максимов, сурово нахмурив брови, не сводил глаз с тянущегося впереди жерла протоки.

Он был одним из тех, кто по своей воле отправился с братьями Черниговскими на перехват киренгского воеводы.

– На опасное дело идём! – сказал ему Василий днём раньше, отведя в сторонку. – Коли не выйдет ничего – всех на каторгу сошлют! А может, и того хуже!

Максимова не пришлось уговаривать, и на то у него имелись особые причины. Месяц назад воевода Обухов в пьяном угаре избил его отца, да так сильно, что тот занемог и помер.

«Порешу паршивца! – билась в голове у Матвея одна и та же мысль. – Ежели только выдастся подходящий случай, непременно порешу!»

Вдруг он увидел нос тяжело гружённого дощаника, появившегося в ленской излучине.

– Едет, гад! – растолкал Максимов прикорнувших товарищей. – Поди, команда там да люди служилые тоже дрыхнут!

Сев в две лодки, заговорщики поплыли к воеводскому кораблю, стараясь не плескать вёслами. Вот уже они ударились о его борт, после чего Василий и Онисий Черниговские перелезли на дощаник.

Там их ждал брательник Федька, вызвавшийся нести караул под утро. Он уже успел освободить родственника Петрушку Осколкова, перерезав его путы острым ножом.

Зацепив за мачту взятый трос, смельчаки бросили его конец в одну из лодок. Без лишнего шума она отплыла к берегу, и там казаки стали за верёвку осторожно тянуть воеводский корабль на мелководье.

На дощанике заметили неладное, когда он уже плотно сел на мель. Тревогу поднял сам Обухов, поднявшийся по малой нужде.

– Разбой, братцы! – закричал он хриплым от пьянки голосом. – Тревога, люди служилые!

Однако шустрые «черниговцы» уже побросали в лодку вражеское оружие, и сопротивляться стрельцам было нечем. Плюнув в сердцах, воевода сиганул в воду прямо с борта. Вслед за ним кинулся Максимов, немного опередив остальных преследователей.

Когда Фёдор Черниговский обошёл дощаник, он увидел труп Обухова, качающийся на воде в луже растекающейся вокруг алой крови. Рядом стоял Матвей, спокойно вытирая лезвие сабли о воеводский кафтан.

– Ты что это сделал, паршивец? – крикнул Федька, едва не плача. – В воровское дело нас втянул! Батя велел ни в коем разе не убивать охальника, а на Чечуйский волок доставить!

– Так пальнуть он в меня хотел! – равнодушно пожал плечом Максимов. – Вон, видишь, и сейчас пистоль в руке держит!

Окружив их, отважившиеся на лихое дело «охочие люди» с укором качали головами. Молчание нарушил Василий Черниговский, негласно командовавший киренгскими добровольцами.

– Вы это, мужики, тащите тело воеводино на берег! – скомандовал он, сдвигая шапку на затылок. – Из дощаника надо бы достать всё награбленное, чтоб в казну передать!

Когда соболиные шкурки пересчитали на зелёной траве, их оказалось тридцать сороков. Однако никто не заметил, что Матвей, отчаянно поблёскивая глазами, успел припрятать в свой мешок набитую серебром воеводскую мошну.

– А с этими что делать? – спросили у Василия Черниговского, указывая на десяток перепуганных служилых людей. – Они с Обуховым были, но рубиться с нами насмерть за него не стали!

– Пускай идут с богом! – махнул он рукой, не желая проливать лишнюю кровь. – Нехай снимают дощаник с мели и плывут подобру-поздорову!

Перегрузив тюки с мехом на подводы, мужики спешно поехали на Чечуйский волок, добравшись туда к вечеру.

– А воевода где? – окинув всех внимательным взглядом Никифор Черниговский. – Неужто ушёл, подлюка?

– Вон он, на подводе прикрытый лежит! – понуро ответил ему Василий. – Мёртвый он, мертвее не бывает! Не хотели мы его убивать, да Матвейка Максимов перестарался!

Переменившись в лице, казачий пятидесятник откинул холст, и застыл на месте.

– Что ж вы, сынки мои, наделали! – наконец сказал он, заиграв желваками. – Царского воеводу убить это значит сразу своей головы добровольно лишиться!

Максимову он не сказал ни слова, но окинул его таким взглядом, от которого у того по коже побежали мурашки.

«Сгноит он меня, как есть сгноит! – подумал убийца, щупая в мешке украденные деньги. – Бежать мне придётся, хорошо, что воеводскую мошну взял!»

Отойдя в сторонку, Черниговский позвал своих сыновей следовать за ним.

– Значит так, теперь слушайте меня! – негромко сказал он. – Мне как зачинщику всего этого действа непременно уходить нужно! Иначе не сносить никому головы!

– Мы тоже с тобой пойдём! – попытался прервать его Фёдор. – Если пропадать…

С силой толкнув сына в плечо, пятидесятник заставил его прикусить язык.

– А вы здесь останетесь! – сказал он, сверкнув глазами. – С повинной явитесь к якутскому воеводе. Так, мол, и так, скажете, воевода Обухов был охальник и казнокрад! Соболей передадите, что на дощанике нашли! Посадят вас в острог, но казнить не должны! Потому как не вы убивали, а Максимов ему за отца отомстил!

На мгновение замолчав, Никифор вдруг тепло обнял каждого из сыновей и расцеловал.

– А там, даст бог, всё рассосётся! – сказал он, вытирая повлажневшие глаза. – На меня всё валите, а я постараюсь службой верной прощение себе заслужить! Прощайте, сынки, и не поминайте лихом!

Глава XXV. Из-за острова на стрежень…

Уже третий день никто не отваживался заглянуть в шатёр Стеньки Разина на Свином острове.

– Рыдает атаман! – перешёптывались казаки, осеняя себя крестным знамением. – Знать, побратима свого Серёгу оплакивает! Бочка горилки у него стоит, вот он и пьёт с горя!

Сергей Кривой, отчаянный храбрец и правая рука донского атамана, неделю назад не вернулся из похода на персов.

– Убили его басурмане окаянные! – сообщили Степану горестную весть. – Стрела вражеская промеж глаз Кривому вошла, даже охнуть тот не успел! Схоронили мы бедолагу на степном кургане, а в могилу по старому обычаю его саблю воткнули!

После этого Разин, помрачнев, как грозовая туча, вкатил к себе в шатёр бочку горилки.

– Чтоб никто меня боле не трогал! – вздрогнул Якушка Телицын с товарищами от раздавшегося оттуда грозного рёва. – Тризну по другу своему верному справлять буду! Кто войти ко мне захочет, порешу немедля без сожаления!

Зная крутой нрав своего командира, казаки переглянулись и разбежались от греха подальше. Степан слов на ветер не бросал и всегда держал свои обещания.

Однако спустя два дня Андрей Михайлов и Якушка Телицын отважились снова подойти к шатру. Дело не терпело отлагательств, потому что к острову подходил персидский флот под командованием Мемед-хана, наместника Астарабада.

– Мы это, атаман! – осторожно отвернул в сторону Михайлов полог шатра. – Нас это, того, басурмане в кольцо взяли, хотят всех изничтожить или в полон захватить!

После минутной паузы из полутьмы на яркое солнце шагнул сам Разин, щурясь от яркого света. После трёх дней беспробудного пития его лицо было одутловато, под глазами набухли мешки.

– Говоришь, флот персидский подошёл? – переспросил атаман, погладив окладистую бороду. – И сколько суден в нём будет?

– Может, тридцать, может, пятьдесят целых и половинных! – ответил Телицын, хитро прищурясь. – Я сам высматривал, всё их войско доглядел! Много лучников среди персов, а все сандалы[10]большой цепью скреплены, один к одному!

Подойдя к бочке с водой, Разин зачерпнул ковшом и вылил его содержимое себе на голову. После этого он долго пил, играя кадыком на могучей шее.

– А цепь-то им зачем? – спросил он, повесив ковш за изогнутую ручку. – Нешто потеряться аспиды боятся в море Каспии?

– Хотят они той цепью все наши струги поймать! По их задумке, она станет сетью, а мы – рыбою! А придумал это Мемед-хан, который у них за главного!

Громко расхохотавшись, донской атаман хлопнул себя по животу, откинув назад голову.

– Все на корабли! – наконец сказал он, раздувая ноздри орлиного носа. – Под утро мы атакуем басурман, и никакая цепь им не поможет! Аминь!

Всю ночь казаки готовились к атаке, и в предрассветных сумерках их суда тайно вышли в море.

– Урус, урус! – закричали дозорные, прозевавшие вражеские струги. – Аллах акбар!

Замысел боя был прост – Разин хотел выманить неприятельскую эскадру на «большую воду». Там его юркие корабли имели неоспоримое преимущество перед неповоротливыми судами персов.

– Атакуем большой сандал с вымпелом! – приказал атаман, хищно оскалив зубы. – Заряды-то с секретом приготовили?

Это была военная хитрость, вошедшая в казачий быт с незапамятных времён, разновидность «греческого огня». Специальная катапульта метала на вражеский корабль сосуды со специальным составом, в который входили нефть, пакля и неочищенный хлопок. При ней находился Якушка Телицын, слывший большим мастером «огненных дел».

Подойдя как можно ближе к богато украшенному вычурной резьбой адмиральскому сандалу, он дважды спустил рычаг метательного орудия. Один из посланных зарядов угодил в покои Мемед-хана, а другой – прямиком в пороховой погреб.

– А теперь давай дёру! – заорал Якушка гребцам струга, страшно тараща глаза. – Иначе все в расход пойдём!

Дружно заиграв вёслами, казаки успели отвести своё судёнышко на безопасное расстояние до прогремевшего на персидском флагмане мощного взрыва.

Сам Мемед-хан чудом уцелел лишь потому, что в этот момент находился со своей свитой на носу корабля.

– Ты гляди, он с девкой какой-то! – присмотрелся повнимательнее Михайлов. – Хороша девка, ой хороша, мне б такую!

Некоторое время иранцы пытались потушить пожар, но он разгорался всё сильнее. Поняв бесполезность этих попыток, персидский военачальник спешно ретировался на соседнее судно.

В то время «охочие люди» на других стругах, как дружный рой пчёл, атаковали и поджигали остававшиеся на плаву вражеские корабли. Сойдясь с ними в абордажном бою, они сбрасывали в море персов специальными жердями с привязанными к ним ядрами.

– Ох, пошла потеха! – возрадовался Разин, видя вокруг полыхающие сандалы. – Таперича цепь адская всех басурман на дно потянет, нам на радость!

После потери управления персидским флотом начавшийся бой превратился в кровопролитное побоище. Пламя перекидывалось с одного горящего судна на другое, превращая их в братскую могилу для экипажей и десанта. Не желавшие сгореть заживо люди прыгали в воду, тщетно пытаясь вплавь добраться до берега.

– Глянь, Мемед-хан вон там уходит! – указали атаману на невесть откуда взявшуюся юркую галеру. – Перехватить бы его да продать затем басурманам подороже!

Разинский струг устремился вперёд сквозь облака чадящего дыма, однако не успел вовремя. Перс уже успел пересесть на другой корабль, который на всех парусах удирал прочь от места побоища.

Однако казачий атаман не остался без добычи, пленившей его одним взглядом удлинённых глаз. Перед ним, держась за борт, стояла стройная девушка с гордо поднятой головой.

Одним движением сорвав чадру, Степан невольно отступил назад, поражённый её красотой. Персиянка что-то громко залепетала, сжимая в кулаки маленькие ручки.

– Что она молвит? – спросил Разин, не сводя с неё глаз. – Верно, что-то просит?

– Она говорит, что дочь Мемед-хана! – сказал Михайлов, немного понимавший иранский язык. – Ещё говорит, что за неё тебе дадут большой выкуп, отец ничего не пожалеет за жизнь своей единственной дочери!

Презрительно сплюнув в сторону удалявшейся галеры, атаман тронул свои непослушные кудри. Онемев от страха, его пленница смотрела на него, не отводя чёрных, как ночь, огромных глаз.

– Что ж папашка твой бросил свою дочь единокровную на растерзание? – сказал Разин, крепко беря девушку за руку. – Ты теперь моя, и не нужны мне никакие деньги! Перепробовал я девок много, только вот с персидской княжной спать не приходилось!

Дружный хохот казаков с соседних стругов прозвучал, как заключительный аккорд словам атамана.

Покрытые своей и вражеской кровью, распалённые победой, они были готовы пойти за своим отважным вожаком в огонь и воду, биться с врагом не на жизнь, а на смерть.

Глава XXVI. Визит к теленгетам

Томский воевода Иван Васильевич Бутурлин встретил новых офицеров приветливо, предоставив им лучшую избу для жилья.

– Оно, конечно, у нас тут всё просто! – сказал он, устроив званый обед в честь прибывших. – Однако люди тут хорошие, друг за друга горой стоят и в обиду друг друга не дают!

Как вскоре понял Бейтон из разговоров, большие беспокойства русским чинил Кока, предводитель Теленгетского ханства.

– Так они что, и ясак не платят? – удивлённо спросил он у воеводы во время застолья. – Раньше я и слыхом не слыхивал о таких вольностях для местных!

С изумлением услышав из уст иноземца почти чистый русский язык, его собеседник едва не поперхнулся.

– А ты хорошо по-нашему гутаришь! – сказал он, по-простецки хлопая офицера по плечу. – Местные теленгеты ясак то дают, то не дают! Сосновский острог недавно сожгли, супостаты! А дожать их силов у нас не хватает! Во как, братец!

Боярский сын Бутурлин, несмотря на знатность происхождения, был весьма прост в обращении. Однако он обладал особенным талантом, заключавшимся в умении моментально выделять, как говорил сам воевода, «дельных людей».

– Дельный ты человек! – заметил он Альфреду через неделю, присмотревшись к офицерам «нового строя». – И дружок твой, ну этот, как его, Якоб Мейден, тоже ничего!

Таинственно поманив к себе пальцем датчанина, Иван Васильевич сказал негромко:

– Поедете вместе с посольством в Ургу, к теленгетам! Старшим там будет Дмитрий Копылов, ужо он этих басурман знает как облупленных! А вам нужно присмотреться к ним, к приёмам их боевым и сноровке воинской! Словом, чтобы знали, каким чином наших служилых людей учить!

Невозмутимо кивнув головой в ответ, Бейтон хитро прищурил свои рысьи глаза.

– Какова цель этого посольства, воевода? – спросил он, скрестив руки на груди. – Я хотел бы знать, для чего мы по доброй воле отправимся в волчье логово!

Взяв со стола бумагу с царской печатью, Бутурлин протянул её подчинённому:

– На-ка, читай! Здеся про всё написано, и добавить мне к сему более нечего!

Взяв в руки свиток, молодой поручик стал медленно разбирать витиеватые буквы.

«Моя царская воля, чтобы теленгеты ко мне прибыли! – прочитал он, шевеля губами. – Так и передайте хану Коке – жду от него посольство, чтоб скрепить наш вечный союз договором!»

Забрав у офицера документ из Посольского приказа, воевода аккуратно положил его на стол.

– Вот так-то, братец! – сказал он, неожиданно улыбнувшись. – Приказано нам стать друзьями с теленгетами! Пленными с ними обменяемся, подарки Коке передадим! А он должон посольство своё снарядить в стольный град Москву! И чтоб были в нём людишки достойные, сыновья его али братья кровные! Одначе я нутром чую – ещё не раз сойдёмся мы с этими басурманами в битве кровавой!

Уже потом Альфред узнал, что теленгетам заранее сообщили об их визите, и Кока согласился принять русских.

– Ну что же, я давно мечтал о таком приключении! – заявил Мейден, узнав от товарища об их миссии. – Представь себе, мы отправимся к дикарям, и кто знает, может быть, они даже людоеды! Узнав о наших странствиях, гарнизонные крысы просто умрут от зависти!

Ничего не ответив высокомерному голландцу, поручик отправился спать в свою комнату. Откровенно говоря, он с некоторым уважением стал относиться к теленгетам, которые мужественно сопротивлялись столь сильному противнику.

Их небольшой отряд отправился в путь ранним утром, когда только встало солнце. Вместе с боярским сыном Дмитрием Копыловым, Бейтоном и Ван Мейденом в посольство было снаряжено пятнадцать казаков. Они конвоировали десяток теленгетов, попавших в плен после недавних военных столкновений.

– Больше дать не могу! – развёл руками воевода, словно извиняясь за столь немногочисленный эскорт. – У самого людей нет, дай бог отбиться, ежели недобрые гости пожалуют!

Спустя несколько часов крепостные стены Томска растаяли вдали, словно их и не было вовсе. Уже не раз восхищавшийся русскими пейзажами, датчанин не мог оторвать глаз от зелёной стены непроходимых лесов, прозрачных, как слеза, рек и ослепительно-голубого неба над головой.

– Господь воистину сотворил эту землю поразительно прекрасной! – заметил Мейден его романтическое настроение. – Остаётся только поражаться, какая незавидная доля по иронии судьбы уготована её обитателям!

Однако даже это ироничное замечание не смогло испортить состояния духа его спутника.

«Я никогда более не вернусь домой! – вдруг отчётливо осознал Бейтон. – Этот край словно околдовал меня, забрав полностью и без малейшего остатка душу! Вот уж воистину, родина не всегда находится там, где человеку суждено родиться!»

Леса кругом были полны диких зверей, как будто не догадывающихся о присутствии человека. Однажды весь отряд едва не надорвал животы, когда отошедший в сторону по большой нужде Мейден вдруг вылетел из чащи, едва успевая на ходу застегнуть шаровары.

Вслед за ним ковылял вприпрыжку небольшой медведь, решивший поиграть в догонялки с нежданым гостем. Пальнув вверх из пистолета, Альфред испугал зверя, и тот моментально скрылся от греха подальше в непролазном буреломе.

– Присел я себе за кустиком! – рассказал ему голландец, трясясь от приступа нервного смеха. – И тут чувствую сзади чьё-то горячее дыхание! Я оборачиваюсь – и вижу на расстоянии вытянутой руки здоровенное чудовище с оскаленной пастью!

– Да ладно тебе врать! – улыбнулся молодой поручик, заряжая пистолет. – Мишка-то был молод, наверное, одногодок! Однако мне кажется, что я бы сам испортил штаны в подобной ситуации!

Через неделю посольство добралось до походной ставки теленгетского хана Коки. На расстоянии дневного перехода их встретили два десятка конных воинов, неожиданно появившихся прямо из тайги.

Они сидели на приземистых, но очень крепких и выносливых жеребцах с мощной грудью и точёными ногами. Каждый из всадников был вооружён луком с колчаном стрел и кривой саблей; за спинами у них были щиты, и лишь у немногих – огнестрельное оружие.

Старший из воинов почтительно приложил к груди руку и, обращаясь к Копылову, что-то гортанно сказал на своём языке.

– Он приглашает нас следовать за собой! – перевёл тот офицерам. – Говорит, что хан уже знает о посольстве и с нетерпением ожидает его прибытия!

Как вскоре оказалось, ставка представляла собой несколько сот юрт и шатров разных размеров, расположенных на краю бескрайнего леса. Вдоль кочевья привольно катила свои воды неширокая река со странным названием Мереть.

– Вон тот ханский! – уверенно сказал Копылов, указывая на самый большой шатёр с бунчуком из лошадиного хвоста. – Это знак Кокин, я его сразу признал!

Передав пленных, послы направились на почётный приём к предводителю теленгетов. Кока оказался крепкого телосложения мужчиной лет пятидесяти с орлиным взглядом раскосых глаз. Встав с кошмы, он приветствовал своих гостей, указав им жестом на почётные места рядом с собой.

Как только те расположились поудобнее, хан сильно хлопнул в ладоши. Как по мановению волшебной палочки, в шатёр стали заносить в глиняных мисках большие куски свежесваренного мяса.

– Судя по запаху, это конина и баранина! – сказал Ван Мейден, указывая глазами на угощение. – Не знаю, какими пряностями они приправлены, но пахнет довольно-таки аппетитно!

На небольших столиках прислуга стала расставлять берёзовые туески с ягодами и солёными грибами, раскладывать какие-то незнакомые иностранцам местные деликатесы.

Как и полагается, после обильного обеда посольство приступило к решению главных дел. Уже потом Копылов рассказал датчанину, о чём он договорился с теленгетами.

– Перво-наперво будем пленных своих забирать! – сказал он, смакуя великолепный кумыс. – Мы всех привезли, и они нам всех до единого отдать согласились! А ещё вскорости направит Кока в Москву посольство, своих сыновей Келкера и Мамрача да братьев Дайчина и Урусака!

Когда они вышли из шатра, возле него уже стояли два десятка болезненно худых мужчин и женщин в лохмотьях.

– Все, что ли, наши полонённые? – строго спросил Копылов у сопровождающего воина. – Али припрятали кого, нехристи, на всякий случай?

– Все-все! – торопливо закивал тот головой, пряча глаза. – Больше никого нет!

И тут Бейтон вдруг различил едва слышимый человеческий стон из соседнего шатра. Резко повернувшись, он оттолкнул стоявшего на входе теленгета и отдёрнул его полог.

Когда глаза датчанина привыкли к темноте, он увидел лежащую на полу молодую женщину. Присев на корточки, Альфред достал у неё изо рта кляп, после чего разрезал кинжалом связывающие ноги и руки пленницы кожаные путы.

С трудом встав на ноги, она не сказала ни слова, опершись от слабости о руку своего спасителя. Выйдя наружу, пленница закрыла глаза, не в силах переносить солнечный свет.

Едва взглянув на неё, молодой поручик просто обомлел от неожиданности. Перед ним стояла писаная красавица, словно сошедшая в обыденный мир со старинных полотен итальянских живописцев.

– Давай знакомиться, что ли? – сказала она низким голосом, немного придя в себя. – Стало быть, Марией меня кличут, а тебя как, голубь ты сизокрылый?

Глава XXVII. Дурная слава

В тот день погода не задалась с самого утра; сначала ударил сильный мороз, а ближе к ночи повалил густой снег. Караульные на башнях и стенах Соловецкой обители напрасно вглядывались в непроницаемую мглу, тщетно пытаясь разглядеть малейшее движение во вражеском стане.

– Не видать ни зги! – посетовал чернец Логин, поднимая воротник овчинного полушубка. – В такую завируху хороший хозяин собаку за порог не выгонит!

Не говоря ни слова, сотник Исайка Воронин подошёл к краю стены и прислушался. Кругом на разные голоса выла вьюга, словно стая голодных волков в зимнем лесу.

«Не прозевать бы! – подумал он, нутром чуя тревогу. – Самое подходящее время для внезапного приступа или каверзы какой! Господи, спаси и сохрани нас!»

Приказав усилить караулы, Воронин отправился в свою келью, чтобы попытаться немного заснуть. Идя по длинному коридору, он всматривался в причудливые тени, которые отбрасывали языки пламени горящих на стенах факелов.

Внезапно кто-то остановил монастырского сотника, взяв за плечо крепкой рукой. Подняв глаза, он с изумлением увидел перед собой настоятеля Никанора.

– Здравствуй, Исайка! – сказал тот, осеняя его крестным знамением. – Я к тебе поговорить пришёл, коли ты не против!

– Чего же мне быть против? – пожал плечами Воронин, открывая дверь кельи. – Заходите, батюшка, коли не шутите! Приглашаю вас со мной потрапезничать, чем Бог послал!

Пройдя внутрь, сотник зажёг чадящий светильник и, перекрестившись на образа, присел на лавку. Никанор, надсадно кашляя, примостился рядом, не сводя глаз с маленького окошка под потолком.

– Непогода-то как бушует! – сказал он, немного переведя дух. – Словно злые силы супротив всего живого ополчились!

Взяв со стола нож и буханку хлеба, Воронин отрезал несколько кусков. Налив в глиняные кружки воды, он поставил одну из них перед своим ночным гостем.

– Угощайтесь, батюшка! Ничего боле у меня нет, ну да не хлебом единым сыт человек!

Отпив несколько глотков, Никанор отломил кусок хлеба, рассыпав по столу веер мелких крошек.

– Скажи честно, казак! – наконец спросил он, вслушиваясь в завывание вьюги. – Есть ли у нас надежда выстоять супротив рати нечестивой, что супротив нас пошла?

Угрюмо смахнув со стола крошки узловатой ладонью, Исайка посмотрел в глаза настоятелю:

– Надежда всегда есть! Вернее, должна быть у каждого православного! Одначе братия твоя разбегается, мало кто хочет примерить на себя ореол мученика! А стрельцов, стало быть, под стенами нашими всё боле и боле! Прости за прямоту, как говорят в народе, Бог не выдаст, свинья не съест!

Отпив несколько глотков из своей кружки, Никон вдруг быстро достал из-под рясы икону Божией Матери старинного письма.

– Это тебе на память! – сказал он, смахивая невольную слезу. – Благодаря таким, как ты, обитель до сих пор не пала под натиском нечестивых агарян! Береги её, а если стрельцы ворвутся в монастырь – сохрани любой ценой!

Обняв на прощание Воронина, настоятель быстро покинул его келью. Рухнув на скамью, как есть, не раздеваясь, казак забылся тревожным сном, едва закрыв глаза.

В забытьи он почему-то увидел своих родителей, маленькую сестрёнку и даже лица давно павших в сече друзей. Внезапно сотнику показалось, что кто-то положил прохладную ладонь ему на лоб и нежный голос произнёс: «Вставай, Исайка, вставай! Иди к Белой башне, к домику-сушиле, там есть выход наружу…»

Моментально проснувшись, казак вскочил на ноги, ища свою верную саблю и пистолеты. За стенами кельи он услышал громкие голоса, пальбу и звон обнажённых клинков.

«Прорвались-таки, ироды! – подумал Воронин, наспех одеваясь. – Эх, наши раззявы, прозевали ворога-то, ох прозевали!»

За полчаса до того, как он проснулся, инок Феоктист провёл майора Стефана Келена и полсотни добровольно вызвавшихся на опасное дело стрельцов к домику-сушиле возле Белой башни. Немного расширив находившийся там узкий лаз, «охотники» проникли в монастырь и рассеялись по его стенам.

Сам Келен с тремя дюжими солдатами, перебив охрану у входных ворот, отвалил с кованых скоб тяжёлый брус. Ожидавшие неподалёку стрельцы лавиной кинулись в обитель, убивая всех монахов, оказавших им сопротивление.

«Дурная слава мне достанется! – угрюмо подумал час спустя воевода Мещеринов, глядя на усеявшие монастырский двор мёртвые тела. – Гореть мне в геенне огненной за грехи мои тяжкие, непременно гореть!»

Схватив со стола икону, Исайка бережно спрятал её за пазуху, у самого сердца. Взяв в одну руку обнажённую саблю, в другую – заряженный пистолет, он выскочил наружу. Его келья была переделана недавно из кладовой; никто из стрельцов даже и не подумал заглянуть сюда, в нежилое крыло монастыря.

Нисколько не сомневаясь, как ему стоит поступить дальше, сотник направился коридором в сторону Белой башни. Оказавшись в самой её нижней части, он увидел пробитый в кирпичной кладке неширокий лаз. Истово перекрестившись, Воронин вложил клинок в ножны, засунул за пояс пистолет и как есть полез наружу…

Глава XXVIII. Пурпурный город

Император Сюанье иногда любил прогуливаться по многочисленным комнатам и коридорам своего огромного дворца, носящего название «Запретный пурпурный город». Запретным он был для всех подданных, кроме самого «властителя Поднебесной», членов его семьи, сановников и придворных, охраны, обслуживающего персонала, жён и многочисленных наложниц…

В этот самый момент на лице императора можно было прочесть целую гамму самых разнообразных чувств и плотских желаний. В его гареме было очень много женщин, так много, что он даже не пытался запомнить их лица и голоса.

Жена Сюанье жила в средней части дворца и именовалась «Гому», или «Матерью государства». Она родила ему мальчика, ставшего престолонаследником.

Эта женщина нравилась императору, однако ради неё он не стал лишаться радости общения с иными наложницами. Потому сразу после наступления ночи Сюанье привычным жестом ударял в небольшой гонг и ожидал появления в спальне «ближнего евнуха». Наугад выбрав в специальном ларце нефритовую табличку с выбитым на ней женским именем, он протягивал её «любовному администратору».

По давней традиции, приносить усладу «Небесному владыке» могли лишь девушки из знатных маньчжурских семей. Они имели статус официальных наложниц и постоянно жили в Пурпурном дворце. Однако сейчас Сюанье думал вовсе не о них…

Прогуливаясь однажды по огромному саду в окружении свиты, Сын Неба заметил статную молодую женщину. Она ухаживала за розами и показалась императору ослепительно прекрасной.

– Что это за небесное создание? – немедленно спросил он у «ближнего евнуха» Нгуен Ана. – Ты наверняка знаешь в лицо каждую обитательницу моего Запретного города!

– Да, господин! – склонился тот в низком поклоне. – Это Мэйлин, дочь даурского князя по имени Албаза! После гибели своих родных в сражении с варварами с запада она бежала в Поднебесную! За несравненную красоту, умение прекрасно петь и ухаживать за цветами девушку взяли во дворец! Однако по правилам она не имеет статуса наложницы, а является всего лишь служанкой!

Изменившись в лице, Сюанье носком своего остроносого сапога с силой пнул чересчур разговорчивого сводника.

– Здесь я устанавливаю правила! – сказал он, скривив губы. – Сегодня же вечером я жду дочь даурского князя в своей спальне!

Евнух не посмел противиться желанию своего повелителя, и всё произошло так, как тот и хотел.

Служанки раздели Мэйлин в специальной комнате и тщательно натёрли её маслом и благовониями. Они не оставили на теле девушки ни единого волоска, сделав её кожу гладкой, как самый изысканный шёлк.

– Наш повелитель соизволил одарить тебя своим вниманием! – объяснил ей Нгуен Ан, следивший за соблюдением дворцовых правил. – Твоя дальнейшая судьба зависит от того, сумеешь ли ты должным образом ублажить его желания!

Закутав девушку в покрывало из пуха цапли, подручный евнуха отнёс Мэйлин в спальню императора. После того как он закрыл за собою дверь, красавица сбросила с плеч свой покров одним гибким движением, представ в мерцающем свете во всём великолепии.

– Ты прекрасна, как само небо! – сказал Сюанье, не сводя с неё восхищённых глаз. – Скажи, знала ли ты уже мужчин до меня?

– Нет, мой император! – смело ответила княжеская дочь. – Я сберегла для вас свою невинность, которую и подарю сейчас!

Вопреки самым смелым ожиданиям «повелителя вселенной» его новая наложница оказалась настоящей богиней любви. Уже под утро обессиленный ночными утехами Сюанье откинулся на мокрые подушки, с трудом переводя дыхание.

– Я сумела развлечь вас, мой господин? – негромко спросила Мэйлин, обдавая его жарким дыханием. – Если нет, то немедленно прикажите казнить меня!

Не веря тому, что она была девственницей, император взял светильник и тщательно осмотрел их ложе. Лишь увидев несколько пятен крови на простынях, он ответил нынешней властительнице всех его мыслей.

– Я хотел изобличить тебя во лжи! – сказал Сюанье, поцеловав руку красавице. – Ты была столь искусна, что показалась слишком опытной для невинной девушки! Однако теперь моему восхищению просто нет границ!

Встав с кровати, Мэйлин взяла со столика небольшую лютню и, быстро настроив её, неожиданно запела:

– «Далеко-далеко устремилась чета журавлей. У Восточного моря они потеряли друг друга! Он на север спешит за любимой подругой своей, но она полетела не на север, а в сторону юга!»

Как зачарованный, император слушал удивительно красивый голос, снова и снова возвращающий в его сердце грёзы любви. Внезапно девушка прекратила петь и осторожно положила инструмент обратно.

– Это Цао Чжи! – сказал хозяин дворца, узнав знакомые ему с детства строки. – Значит, тебе он тоже нравится?

– Да, и ещё многое другое из старинной поэзии! Но мне уже пора уходить, скоро рассвет!

Сюанье знал, что девушка полностью права, однако всё ещё не мог найти в себе силы, чтобы расстаться.

– Время пришло! – вдруг раздался громкий голос из соседней комнаты. – Время пришло!

Это был управляющий дворца Гао-вэн, в обязанности которого входило следить за посещением наложницами его высочества. Каждое посещение строжайшим образом фиксировалось в особой книге, которая всегда хранилась у него.

– Прощайте, мой господин! – сказала Мэйлин, завёртываясь в покрывало. – Я никогда не забуду о проведённых вместе с вами чудесных минутах!

Император и сам не смог забыть их, и потому следующей ночью он снова вызвал к себе прекрасную служанку. То же самое повторилось и послезавтра, и ещё целый месяц спустя.

Владетель Поднебесной сделал Мэйлин своей «императорской драгоценной наложницей», что автоматически перевело её на высшую ступеньку почёта в гареме. Это тоже было вне всяких правил, но император снова с лёгкостью перешагнул через них.

– Что мне сделать для тебя? – однажды спросил он, словно обезумев от страсти. – Любое твоё желание будет исполнено!

Внимательно посмотрев ему в глаза, Мэйлин поняла, что её коронованный любовник не шутит.

– В мире нет ничего лучше, чем смерть твоих врагов! – сказала она, отводя со лба взмокшие локоны. – Когда я была ещё маленькой девочкой, русские захватили Яксу, город моего отца, а его самого убили, словно бродячего пса! Глумясь над поверженным князем, они нарекли свой острог его именем – Албазин! Пусть же рано или поздно его сотрут с лица земли твои храбрые воины! Вот самый ценный подарок, который я бы хотела от тебя получить!

Глава XXIX. Каторга

Всех лихих людей, пойманных в Коломенском, немедленно определили под следствие. В числе тех, кто оказался в бесчисленных подвалах Приказа тайных дел, был и Серафим Негожий. Поначалу он переживал, не спал ночами, проклинал всех и вся, а также свою собственную незадачливость.

«Да ведь я тут от сыска по битью монет фальшивых схоронюсь! – вдруг пришла бедолаге на ум спасительная мысль. – Был Серафимка Негожий, московский минцмейстер, и нету его! А куды он делся, в бега ли ушёл или вовсе пропал, поди-ка, догадайся!»

После этой мысли ему спалось легко и хорошо, как никогда в последнее время. Серафим стал с небывалым аппетитом хлебать отвратительную тюремную баланду, постепенно привык к постоянному смраду давно не мытых тел, к шныряющим под ногами среди бела дня здоровенным крысам.

«А что, на каторгу – так на каторгу! – думал он иногда, весело улыбаясь. – Это не расплавленный свинец глотать али четвертованным быть! Воистину, чудны дела твои, Господи!»

Негожего пока даже не допрашивали, поскольку среди зачинщиков Медного бунта он не значился и потому для следствия особо не был интересен. Однако спокойному бытию бывшего минцмейстера неожиданно пришёл конец. В один прекрасный день Негожий ненароком разглядел среди вновь прибывших ненавистное ему лицо Митьки-лиходея.

«Может быть, не он! – забилось у него в голове. – Может, обознался я, и вся недолга!»

Однако ошибки не было; протолкавшись к параше, мастер спустил портки, и пригляделся получше. Это был собственной персоной тот самый человечишка, склонивший его к нехорошему делу. По всей видимости, он тоже признал «старого знакомого», потому как делано равнодушно отвернулся в угол.

«Сдаст он меня! – заволновался Серафим. – Непременно сдаст, чтобы свою шкуру спасти! Да ещё наплетёт, что это я придумал фальшивую деньгу бить!»

От этой мысли у него мучительно зазудела спина, и узник впервые ощутил отвратительную вонь приказного подвала. Всю следующую ночь он не мог сомкнуть глаз и забылся коротким сном лишь под самое утро.

Негожему привиделось, что здоровенный палач, распяв его на огромной дыбе, глумливо льёт ему прямо в глотку шипящий свинец. Проснувшись весь мокрый от пота, мастер зажал себе рот, давя норовящий сорваться с его губ душераздирающий вопль.

Нащупав верёвочку на портках, Негожий осторожно вынул её и спрятал в руке. Ступая тихонько, как тень, он стал выискивать в подвале причину всех своих несчастий.

Наконец он разглядел в полумраке лицо Митьки, который безмятежно спал. К счастью, рядом с ним было свободное место, которое мастер поспешил занять.

Распутав верёвку, он дрожащими руками накинул её на горло ничего не подозревающего фальшивомонетчика. Что есть силы стянув её, Серафим ладонью заткнул рот удушаемому, после чего всем телом придавил его к каменному полу.

Немного подёргавшись в конвульсиях в крепких руках своего убийцы, Митька благополучно испустил дух. Едва переводя дыхание, Негожий примостился рядом с его ещё тёплым телом.

– Ты это, паря, вали отседова! – вдруг с ужасом услышал он голос сзади. – Мне эта рожа тоже не по душе пришлась, одначе не мешай спать добрым людям!

Обернувшись, Негожий увидел внимательно наблюдающего за ним мужчину в стрелецкой одежде. Это был тот самый человек, вместе с которым они прятались под одной лодкой на Москве-реке от царского войска.

– Не боись, не выдам! – уголками губ усмехнулся тот. – Все мы тут тати али воры, так что не робей!

К удивлению новоявленного душегубца, наутро в огромном каземате, кроме Митькиного, нашли ещё четыре мёртвых тела.

– Двое задавленных! – констатировал дюжий тип из приказных, осмотрев трупы опытным глазом. – Трое сами концы отдали!

Следствие об удушенных никто не стал проводить, не до того было. Во время бунта нахватали столько людишек, что сейчас не знали, куда их девать. Однако отпускать не стали, боясь попасть впросак при расспросах начальства.

Спустя неделю Серафима таки вызвали на допрос. К счастью, он не увидел за столом своего злого демона, дьяка Приказа тайных дел Данилу Полянского.

– Ты кто будешь? – спросил у него мужичок лет тридцати в неопрятном казённом кафтане. – Стало быть, как звать-величать, чьих кровей?

– Зовут меня Василий Смиренников! – моментально придумал беглый мастер. – Я мастеровой из кузни, вот и всё моё звание!

Равнодушно записав услышанное на бумагу, приказной продолжил допрос.

– Ты как в Коломенском оказался? Может, на особу нашего царя и самодержца Алексея Михайловича злое умышлял?

– Все пошли, и я пошёл! А потом хотел вырваться, да толпа не дала! Так и дотащили меня силком до самого Коломенского! А супротив нашего царя-батюшки у меня и в мыслях ничего плохого не было! Вот те крест, истинную правду говорю!

Внимательно посмотрев ему в глаза, подьячий, казалось, одним пронзительным взглядом перевернул наизнанку всю душу заключённого.

«Кажись, он что про меня знает! – обмер Негожий. – Господи, пронеси, спаси мою грешную душу!»

Однако приказной уже закрывал бумагу, поправляя гусиное перо о чернильницу.

– Высылаем тебя из столицы! – объявил он наконец еле живому от страха минцмейстеру. – В другой раз неча бегать, где попало, дурья твоя башка! В Даурию пойдёшь по этапу, в Нерчинский острог, там мастеровые людишки ой как надобны! Скажи спасибо, что не велел заклеймить тебя для порядка!

Залопотав что-то несвязное, Серафим упал со скамьи на колени и стал истово целовать руку своему «избавителю».

– Ну, будя, будя! – вырвал тот руку с довольной улыбкой. – Мы, чай, в Приказе тайных дел, тоже не звери! Глядишь, там из тебя ещё человека сделают!

Глава XXX. Алёшкина любовь

Отряд Толбузина догнал дючеров через полтора дня, когда те расположились на ночёвку. Заметив в непроницаемой тьме алое око костра, Федот Головлёв тронул за рукав сына воеводы:

– Слышь, Алёха! Вона, горит огонёк-то! Скорее всего они это, душегубы проклятые, нутром чую!

Быстро спешившись, казаки привязали коней в небольшой лощине неподалёку. Специально приученные благородные животные не ржали, поглядывая умными глазами на своих хозяев. Давгур не лаял, а лишь зло рычал и оскаливал зубы, чувствуя, что скоро попробует вкус человеческой крови.

Извиваясь, как уж, Максим Заяц сползал к кострищу, не издавая ни единого звука. Как раз в это время из-за туч появилась луна, залив окрестности мертвенно-бледным светом. Вернувшись, пластун вытер рукавом кровь с расцарапанного ветками лица.

– Они это, дючеры! – сказал он шёпотом, блестя белками глаз. – Пятеро их, с ними девка связанная. Не спят они все, супостаты! Гутарят о чём-то по-своему, я не разобрал!

Недолго думая, казаки сразу же «сообразили», как им стоит поступать дальше.

– Я с Фролом справа зайду! – подытожил их нехитрый план Толбузин. – Максим и Григорий – слева! А ты, Федот, шумни да кого-нибудь из вражин стрелой завали!

Найдя взглядом своего пса, он любовно погладил его по густой чёрной шерсти.

– А ты, Давгурушка, кусай их по-своему, не жалей! – улыбнулся сын воеводы. – Да рычи поболее, чтобы страху на них, иродов, напустить!

Всё было сделано так, как они и задумали. Один из неприятелей был убит стрелой; другому в один момент разорвал горло Давгур. Что-то громко закричала девушка, увидев появившихся из темноты своих неожиданных избавителей.

Однако три оставшихся дючера выхватили сабли, и стали рубиться не на жизнь, а на смерть.

Один из них, особенно искусный в рукопашной схватке, изловчившись, полоснул булатным клинком по горлу Федоту Головлёву. Обливаясь кровью, тот рухнул наземь, тщетно пытаясь зажать руками зияющую рану.

– Ах ты, аспид окаянный! – всадил врагу охотничий нож в сердце его младший брат. – Чего надеял-то!

Отважный пёс в это время свалил на землю ещё одного дючера, готовясь разорвать тому глотку. И вдруг Толбузин в отблесках костра с изумлением увидел, как свирепое животное лижет руки своему поверженному противнику.

Отбросив в сторону саблю, тот попытался встать, с гримасой опершись о раненную в бою руку.

«Лавкай! – сразу же узнал его воеводский сын. – Это же Лавкай, аманат дючерский!»

По всей видимости, тот тоже признал с первого взгляда своего давнего товарища. Не пытаясь сопротивляться, он спокойно дозволил Зайцу связать себе руки сыромятным ремнём.

Четверо других врагов были убиты; ценой казачьей победы стала жизнь Федота Головлёва, умиравшего на руках брата.

– Стало быть, на свою погибель я кострище это увидал! – попытался улыбнуться он посиневшими губами. – Ну да, чему быть, того не миновать, ребята!

Дождавшись последнего вздоха казака, Алексей на прощание коснулся его ещё тёплой руки.

– Аминь! – произнёс с надрывом Фрол, закрывая глаза убитому. – Что я теперь своим скажу – не уберёг братца, и всё тут!

Только после этого Толбузин подошёл к дючерской пленнице, и саблей разрезал её путы. Едва та подняла искрившееся от неподдельной радости лицо, как у него вдруг нежно защемило сердце.

«Господи, что у неё за глаза! – подумал сын воеводы, словно утонув в их прозрачной глади. – Ничего краше я в жизни не видывал!»

Неожиданно поцеловав его прямо в губы от избытка чувств, девушка сама смутилась своей горячности.

– Спасибо тебе, казак! – сказала она, покрывшись румянцем. – Аглаей меня кличут! Если бы не ты с товарищами, стала бы я подстилкой дючерской, и жизнь моя бы закончилась!

– У него вон уже закончилась! – угрюмо сказал Фрол Головлёв, указывая на неподвижное тело брата. – Тебя спасал, девка, только вот благодарности твоей ему не довелось услышать!

Опустившись перед мертвецом на колени, Аглая поцеловала его в быстро холодеющий лоб. Из её глаз скатилась слезинка, упав на щёку погибшего казака.

– Прости меня! – сказала девушка, не сдерживая рыданий. – Лучше бы я погибла, а ты жил!

– Не виновата ты в его смерти! – сказал Фрол, скрестив руки на груди. – Господь решает, кому жить, а кому умирать! Так что не терзай себя, девка! Достойно брательник жил, достойно и смертный час свой встретил!

После этого внимание всех было обращено на Лавкая, спокойно ожидавшего решения своей участи.

– Чужим он был среди дючеров! – вдруг сказала Аглая, указывая на пленника. – Его Лавкаем зовут! Сказывали они, аманатом он был у русских, потому и не лютовал, как сотоварищи его! Не виновен он в смерти родителей моих, и нет на нём ничьей крови!

Переглянувшись со своими спутниками, Толбузин снял с рук дючера кожаную верёвку.

– Коли так, то отпускаем мы тебя! – сказал он, облизывая пересохшие губы. – Иди, куда глаза глядят, но более на нашем пути не попадайся! Другом ты мне был, а теперь, вишь, сабли с тобой в бою скрестили!

Всё это время верный Давгур виновато бегал между ними, и лизал руки то одному, то другому. Всем своим видом он как будто показывал, что хотел снова видеть вместе старых товарищей.

На рассвете казаки похоронили Федота Головлёва и стали собираться дальше. Аглая присоединилась к казачьему отряду, не задавая лишних вопросов своим спасителям.

– Куда направляетесь, если не тайна? – поинтересовался Лавкай у сына воеводы, гася костёр. – Далеко вы от Нежинска забрели, ой, далеко! Однако сейчас очень нехорошее время, так далеко ходить!

– В Кумарский острог идём! – не стал лукавить Толбузин. – К атаману Онуфрию Степанову, если слышал про такого!

Сразу же помрачнев, дючер несколько минут принимал трудное для себя решение.

– Не ходите туда! – наконец сказал он. – В Кумары следует очень большая армия маньчжур, чтобы взять и разорить это место! Цинский генерал Минъандали поклялся, что после взятия острога не оставит в живых ни единого русского!

Не подав вида, что слова дючера застигли его врасплох, Алексей ни единым жестом не выдал внезапной дрожи в руках. Не глядя на внимательно слушавших их разговор казаков, он нарочито не спеша засунул за пояс оба пистолета.

– Негоже нам от богдойцев бегать! – сказал он, поправляя шапку. – К тому же, если Степанов об том не знает, мы ему всё расскажем! А тебе спасибо, что не утаил сию оказию!

Оседлав одного из пасшихся неподалёку коней, Лавкай взял другого в повод, пристроившись к казачьему отряду.

– Ты чего это? – не понял его Оглоблин, недоверчиво озираясь. – Иди своей дорогой, нехристь!

– Дорога у нас теперь одна! – парировал его ответ дючер, оскаливая в улыбке зубы. – С вами теперь пойду, не хочу к своим возвращаться. Они мечтают русской кровью умыться, а я этого вовсе не желаю!

Однако у него была ещё одна причина остаться, о которой Лавкай не сказал никому. Пришлась ему по сердцу та красивая девчонка, что они полонили на лесном хуторе.

«Такую силком не увезёшь! – думал он, иногда погладывая на стройный стан Аглаи. – Если судьбе будет угодно, я сумею завоевать её гордое сердце!»

Часть 2

Глава I. Оракул

Величавый солнечный диск уже завершал дневной путь по небосклону, когда Лантань в сопровождении Сюя, сына мятежника Чжан Сы, вошёл в непроходимые джунгли за деревней Цзянъинь. Они следовали по неприметной тропке, вьющейся между густых зарослей кустов и старых деревьев.

– Лагерь отца находится вон там! – указал юноша на вершину горы, окутанную облаками. – В него ведёт только один путь, и без проводника твоя армия не смогла бы найти нас!

Маньчжурский генерал ничего не ответил Сюю, однако тень улыбки коснулась его губ.

«Мои солдаты сумеют пройти везде! – подумал он, привычно ища правой рукой рукоятку меча. – Даже там, где не сможет проскользнуть и мышь!»

Вспомнив о том, что его оружие осталось в лагере, Лантань невольно помрачнел. Сейчас его жизнь и судьба находились в руках совершенно незнакомых ему людей. Сначала – этого молодого проводника, а потом – его отца.

«Впрочем, нашу судьбу решают небеса! – прибавил он шаг вслед за шустрым юношей. – И ни одна человеческая рука не сумеет сделать того, что не предопределено свыше!»

Когда они подходили к подножию горы, солнце уже скрылось, и всё моментально погрузилось в непроницаемую тьму. Внезапно прямо над головой генерал разглядел крошечный огонёк, словно силуэт невесомого светлячка.

– Что это такое? – поинтересовался он у сына предводителя мятежников. – Очень не похоже на военный лагерь!

– Там находится пещера отшельника! – с готовностью ответил тот. – В ней живёт старик-провидец, который решил навсегда удалиться от мира людей! Говорят, что он умеет видеть будущее!

Обычно Лантань никогда не верил в предсказания, тем более сделанные в подобной глуши. Однако на этот раз его сердце терзали сомнения, поскольку генерал уже давно не получал никаких весточек из дома от любимой жены.

– Давай поднимемся туда! – предложил он. – Я хочу увидеть этого человека!

Пожав плечами, Сюй отклонился от тропы, осторожно ступая по крутому склону.

«Этот маньчжур очень странный! – подумал он. – Вместо того чтобы поскорее добраться до отца, его заинтересовал какой-то бродяга!»

Пещеру отшельника они нашли очень легко, поскольку она была расположена прямо над обрывом. У входа в неё Лантань увидел сидевшего на корточках старика, губы которого что-то негромко шептали.

– Здравствуйте, добрые люди! – сказал отшельник, поднимая на гостей неожиданно ясные глаза. – Я плохо вижу в такое время, но различаю силуэты двух мужчин. А теперь расскажите, что привело вас ко мне!

Правильно поняв красноречивый взгляд генерала, сын мятежника отошёл в сторону, оставляя его наедине с хозяином пещеры.

– Я пришёл издалека! – присел Лантань рядом со стариком. – Расскажи, что ожидает меня в будущем!

Взяв его руки в свои, пророк внимательно стал смотреть в глаза генерала, как будто пытаясь проникнуть в самые сокровенные уголки его души.

– Ты хороший человек! – наконец сказал он, с трудом переводя дыхание. – Я не могу видеть будущее, но расскажу тебе о настоящем.

Внезапно закашлявшись, отшельник взял стоявший рядом кувшин с водой, и отпил из него несколько глотков.

– Твоя жена умерла! – просто сказал он, не пытаясь смягчить горечь своих слов. – Это случилось два дня назад! Но есть и хорошие новости – она родила тебе дочь! Девочка красива, как её мать, и сильна душой и телом, как её отец!

Сражённый наповал этим известием, Лантань несколько минут не мог прийти в себя. Видя его состояние, старик налил ему воды из кувшина в глиняную плошку.

– Никто из нас не вечен! – сказал он, не пытаясь утешить своего гостя. – С самого рождения каждый обречён на вечное забвение! Однако всё равно, теряя близких, мы скорбим, как будто сами навсегда явились в этот мир!

Желая отблагодарить старика, генерал достал из кошелька золотую монету.

– Я не предсказываю за деньги! – отодвинул тот его руку. – К тому же я принёс тебе дурную весть!

Когда проводник привёл Лантаня в лагерь мятежников, стояла уже кромешная ночь. На небольшом плато горело не менее сотни костров, вокруг которых сидело множество вооружённых людей.

– Вот мой отец! – подвёл Сюй своего спутника к одному из них. – А это Лантань, командир маньчжурской армии!

Все вокруг схватились за оружие, но Чжан Сы уверенным жестом руки остановил их.

– Генерал пришёл к нам один и без оружия! – сказал он. – Это означает, что он не хочет проливать крови!

Предложив Лантаню утолить голод, он всё это время внимательно наблюдал за ним. После того как его нежданный гость отставил в сторону миску с едой, Чжан Сы провёл его на самую вершину горы.

– Вон там твоя армия! – указал глава мятежников рукой на крошечные огоньки внизу. – Мы давно узнали о вашем приближении, но не стали нападать. Я тоже не хочу крови, но желаю справедливости.

Подведя генерала к своей палатке, Чжан Сы распахнул её полог и вошёл внутрь. Подойдя к стоявшему в центре столу, он указал на небольшой свиток.

– Вы можете ознакомиться с ним! В моём лагере в клетке сидит человек, со слов которого записан этот документ! Его зовут Ли Мэн, императорский сборщик налогов!

Присев на лежавшую на полу звериную шкуру, Лантань развернул аккуратно исписанный свиток.

«Я, Ли Мэн, назначенный императором Сюанье для сбора налогов в округ Баньчэнь, – с удивлением прочитал он, – решил изменить своему господину и незаконно обогатиться… Самовольно удвоив сумму налогов, я воровал излишки в свой карман…»

Взяв в руки висевший у входа факел, Чжан Сы осветил стоявший в углу огромный сундук. После того как он откинул его крышку, в глаза генерала ударил сверкающим отблеском огонь лежавших там золотых слитков.

– Всё это Ли Мэн украл у императора и страны! – свистящим шёпотом продолжил мятежник. – Я и мой брат Фэй Туй предаёмся в твои руки, чтобы ты доставил нас в столицу! Туда же в клетке должен поехать захваченный нами вор!

– Что я должен пообещать взамен? – устало спросил Лантань, откладывая в сторону список. – Я не смогу гарантировать жизнь ни тебе, ни твоему брату!

– Мне не нужна жизнь! – сказал Чжан Сы, захлопывая крышку сундука. – Мне нужны справедливость и моё доброе имя! И ещё – прикажи отпустить целыми и невредимыми всех, кто пошёл за мной! Ни я, ни они не совершили ни единого преступления!

Глава II. Отступник

Покидая ставшие ненавистными ему пределы Поднебесной империи, Гантимур был чернее тучи. Видя его настроение, Алака не задавал отцу лишних вопросов.

Перед самой границей они остановились переночевать в небольшой харчевне. Подобострастный хозяин отвёл даурскому князю и его небольшой свите две комнаты на втором этаже. Утром, когда посланники спустились в общий зал перекусить, они увидели там несколько маньчжурских воинов.

Изрядно выпив с вечера, те искали повод, чтобы затеять потасовку с кем-нибудь из постояльцев. Один из солдат, заметив Гантимура, бросил в его сторону пустой кувшин из-под вина.

– Эй ты, грязный варвар! – громко крикнул он. – От тебя так несёт конским навозом, что приличным людям хочется заткнуть нос!

Изменившись в лице, Гантимур привычным движением выхватил свою саблю, занеся её над головой обидчика. Со свистом рассекая воздух, булатный клинок разрубил наполовину деревянный стол. Хватая воздух широко раскрытым ртом, моментально протрезвевший маньчжур от неожиданности свалился с лавки.

– Отец, приди в себя! – повис Алака на руке князя. – Ты же сам учил меня всегда быть спокойным и сдержанным!

Поскольку вид Гантимура и его дружинников произвёл на маньчжур очень сильное впечатление, те быстро убрались восвояси. Наскоро позавтракав, дауры оседлали коней и поскакали прочь из ставшей враждебной им страны.

Амур они пересекли на нескольких больших плотах, наняв их за пару монет у местных жителей. Те с радостью помогли погрузить на них коней, а также нехитрые пожитки послов.

Оказавшись на родной земле, князь упал на колени и поцеловал пыль под своими ногами.

– Нет ничего лучше, чем снова оказаться дома! – сказал он сыну, вытирая скатившуюся слезинку. – Чем старше становишься, тем более начинаешь любить свою родину!

Алака не задавал лишних вопросов, а отец ничего не сообщал ему о принятом решении.

«Я не поведу свой народ к неизбежной гибели! – снова и снова возвращался Гантимур к гнетущим его мыслям. – Вот только что мне делать дальше – ума пока не приложу! Но небеса не оставят нас и помогут принять нужное решение!»

Всё случилось именно так, как и предполагал мудрый правитель. Ещё в дневном переходе от стойбища он увидел всадника, стрелой летящего им навстречу.

– Это Бабуг, один из наших воинов! – встревожено крикнул Алака. – Я узнал его по белому жеребцу с рыжими отметинами!

Пришпорив коней, их кортеж быстро поравнялся с гонцом.

– Я приветствую вас, князь! – спешился Бабуг. – Мы узнали, что вы приближаетесь, и мне приказали немедленно доставить это послание! Говорят, что оно от самого Белого царя!

Взяв письмо, Гантимур ни единым движением не выдал своего волнения. На самом деле, всё внутри него дрожало, как натянутая струна. Он как будто почувствовал, что судьба его народа должна решиться именно сейчас.

Князь не умел читать и писать, поэтому, немного помедлив, передал послание сыну. Его научил грамоте за несколько зим русский священник, пленённый даурами в одном из набегов.

Сорвав сургучную печать с двуглавым орлом, Алака осторожно развернул письмо.

«Пишет тебе, князю Гантимуру, царский окольничий и глава Сибирского приказа Родион Матвеевич Стрешнев, – запинаясь, прочитал он вслух. – Спешу передать тебе повеление Алексея Михайловича, государя нашего, царя и Великого князя всея Руси, о желании принять тебя вместе со всеми людишками твоими под своё начальство, обещая надёжное покровительство и вечную дружбу…»

Жестом остановив сына, Гантимур крепко обнял его и прижал к груди.

– Скачи к предводителям дулигарского, баягирского и дулигатского родов! – сказал он. – Передай князьям Зайсану, Бакаю и Тякшу, что завтра вечером я собираю всех на большой совет! Ещё скажи, что у меня есть для них очень важные вести!

Вскочив на своего жеребца, Алака что есть силы огрел его плетью, а затем вонзил в бока шпоры. Не привыкший к такому обращению, тот поднялся на дыбы, а потом стремглав понёсся вперёд, подобно раненой птице.

Долго смотрев ему вслед, Гантимур наконец оседлал коня, и весь кортеж продолжил обратный путь. Как и было намечено, они прибыли в родное стойбище в полдень.

Молодая красавица жена Тави обняла ноги мужа, ещё не успевшего спешиться. Склонившись с седла, князь поцеловал её в сочные губы, давно ждавшие его ласк.

– А теперь иди! – сказал он, для вида строго сведя брови. – Я приду к тебе сегодня ночью! Если, конечно, не передумаю!

У Гантимура было отличное настроение, и он с лёгкостью шутил и даже смеялся. Его сердце грел клочок бумаги с царской печатью, лежавший за пазухой.

Едва утолив голод, князь быстро заснул, утомлённый долгой дорогой. Он открыл глаза, когда кто-то решительно откинул полог его походного шатра. Это был Алака, едва живой от усталости, но просто сияющий от радости.

– Они все приехали, отец! – взволнованно сказал он, вытирая взмокший лоб. – Все вожди племён немедленно приехали, едва узнав от меня о важных известиях! Они собрались у святилища, на поляне совета!

Это было особое место, использовавшееся лишь в исключительно важных случаях. На нём выбирали вождей, объявляли о начале войны или заключали племенные союзы. Сегодня был как раз такой день, решавший судьбу целого народа.

Как и подобает вождю, Гантимур появился на совете в парадной одежде, с бронзовым жезлом, символизировавшим его верховную власть.

– Братья! – сказал он, обведя всех орлиным взором. – Настало время окончательно решить, куда нам стоит обратить свои взоры – на восток или на запад!

– Что тебе сообщил слуга императора? – вдруг раздался чей-то возглас. – Если я не ошибаюсь, ты должен был встретиться с его первым министром Сонготу!

Речь князя осмелился прервать самый дерзкий из вассалов – Тякша, предводитель дулигатского рода. Его воины были хорошо обучены и храбры, и потому он чувствовал за собой их силу.

– Он сказал мне, что у нас есть главное право! – ответил князь, сдержав свой гнев. – Право умереть за его императора в бесконечной войне с русскими!

– Обещал ли Сюанье нам своё покровительство? – выждав паузу, спросил Бакай, старейшина баягирского рода. – Ведь наши силы далеко не беспредельны! И что будет с женщинами, детьми и стариками, когда в горячих схватках погибнут все наши воины?

Встав с княжеского кресла, Гантимур так близко подошёл к племенным вождям, что почувствовал их дыхание.

– В Пекине маньчжуры на улицах называли нас грязными дикарями! – сказал он, скривив губы. – Сонготу не называл меня дикарём, но дал понять, что наша судьба глубоко безразлична его двуличному императору! А это письмо от русского царя пришло мне вчера!

Достав из кармана свиток с двуглавой печатью, он с гордостью показал его.

– Белый царь предлагает нам перейти под его руку! – сказал он, развернув послание. – Он не говорит, что все мы как один должны погибнуть в войне с маньчжурами, но обещает дружбу на вечные времена!

– Отступник! – бросил ему в лицо Тякша, вскочив со своего места. – Сладкоголосыми речами ты хочешь поселить смятение в наших сердцах! Дулигаты никогда не пойдут за тобой!

Вытерев с лица брызги его слюны, Гантимур в полнейшей тишине продолжил говорить:

– Я никому не навязываю своей воли! Те, кто хочет умереть за маньчжурских идолов, может немедленно отправляться под стены Кумарского острога! Туда сейчас идёт генерал Минъандали со своей армией! Тех же, кто хочет сохранить свой народ, призываю вместе со мной принять предложение русского государя!

Глава III. Маньчжуры

В начале весны в Кумарский острог прибыли нежинские послы – воеводский сын Алексей Толбузин, с ним три казака, даур Лавкай и девка Аглая. Однако первым в крепостные ворота вбежал огромный чёрный пёс, недружелюбно кося вокруг злыми глазами.

– Ну, здравствуй, брат! – крепко обнял главу посольства Онуфрий Степанов. – Дюже рад, что батюшка твой о нашей дружбе и взаимопомощи печётся! Такие теперь времена, что в одиночку никак не выжить!

– У меня плохие известия! – не стал выжидать Алексей удобного времени. – К острогу движется большая армия фудутуна[11]Минъандали! К нему присоединились князья местных племён со своими воинами!

Однако Степанов не только не смутился, но даже не нахмурился после этих слов.

– Ведаем про то, давно ведаем! – кивнул он головой, ведя гостей в свою избу. – Есть и у нас такие дауры, что по своей воле казакам помогают!

Невольно улыбнувшись после этих слов, Лавкай дал понять своему другу, что останется на улице с лошадьми.

В избе Онуфрий рассадил послов на лавки и приказал накормить, чем Бог послал. Проголодавшись с дороги, они набросились на жареное мясо, печёную картошку, солёные огурчики и свежеиспечённый хлеб. Тут же в нескольких кувшинах стоял отличный квас, только что доставленный из погреба.

– Негоже бабе в мужские дела мешаться! – сказала Аглая, отведав предложенных яств. – Я помогу Лавкаю с лошадками! Заодно и поесть ему чего вынесу!

Пока гости утоляли голод и жажду, казачий атаман внимательно прочитал переданное ему послание нежинского воеводы.

– Правильно твой батька пишет! – одобрительно сказал он, сворачивая свиток. – Коли нам будет трудно, вы поможете! А когда на вас враг ополчится, мы на подмогу придём!

Налив себе кваса из запотевшего кувшина, Онуфрий залпом осушил глиняную кружку.

– Завтра богдойцы будут у стен острога! Если будет такое желание, езжайте обратно! Ответное письмо я прямо сейчас напишу!

Переглянувшись со своими спутниками, Толбузин отрицательно покачал головой.

– Что же мы, как зайцы, драпать будем! – сказал он. – Как говорят, Бог не выдаст, свинья не съест! А в крепости в тяжкий час каждый боец на счету! Потому чем сможем, тем поможем!

Хлопнув его по плечу, Степанов громко расхохотался в ответ, задрав рыжую бороду.

– Достойный ответ! – сказал он. – Коли так, то милости просим! За девку свою не беспокойся, мы её в надёжное место определим!

– Не моя она! Мы в пути Аглаю у дауров отбили, те её родителей порешили! Вот и поехала она с нами!

На следующий день, как и обещал Степанов, защитники острога издали увидели маньчжурское войско. Его колонны, подобные волнам могучей реки, под барабанный бой выкатывались из-за леса, шелестя многочисленными знамёнами и стягами.

– Вот ето да! – хохотнул сотник Пётр Бекетов, стоя на одной из башен. – Ты гляди, сколь басурман собралось! Не видывал я ещё в этих краях такого войска! Тьма народа, да ещё два десятка пушек при них!

Спустя несколько часов китайцы окружили крепость, не приближаясь меж тем на расстояние выстрела.

– Вона их старший! – указал Степанов на воина в богато отделанных доспехах, окружённого большой свитой. – Стало быть, этот самый Минъандали и есть!

Вскоре от маньчжур отделился одинокий всадник, машущий над головой палкой с белой тряпкой.

– Парламентёр, стало быть! – недобро усмехнулся Бекетов. – Не стреляй в него, ребята! Нехай поближе подъедет да толком расскажет, чего богдойцы хотят!

Остановившись перед рвом, всадник, не спешиваясь, жестами показал, что он не вооружён.

– Зовут меня Васька Соболь! – неожиданно обратился он к осаждённым на чистейшем русском языке. – Я стрелец на службе маньчжурского императора Сюанье!

– За сколько же ты ему продался? – издевательски крикнул кто-то со стены. – Расскажи нам, братец Иудушка!

Нисколько не смутившись, парламентёр упёр руки в бока и сдвинул шапку на затылок.

– Задорого, ребяты! Столько мне царь московский никогда не платил, когда я под началом стрелецким был! Вона, смотрите, кака на мне одёжа! И вас с почётом на службу примут, и столько же платить положат! Будет у вас злато и серебро, сколько не видывали!

– А что ж нам сделать-то нужно? – издевательски спросил тот же голос. – Чтоб на службу богдойскую приняли?

– Сдайте острог его светлости генералу Минъандали! Иначе он станет вашей братской могилой! С нами пришла тьма воинов многих племён и народов! Есть у нас пушки заморские, штурмовые лестницы, и смольё, и солома для зажегу, и всякие иные приступные премудрости! А вас и шести сотен не наберётся!

Выждав паузу, Онуфрий Степанов вышел на стену и обратился к парламентёру:

– Красиво гутаришь, змеюка! Одначе на кресте мы клялись, что сохраним верность государю! Потому топай к своему енералу, пока цел, и передай, что русские не сдаются!

Соболь пытался что-то сказать в ответ, но один из казаков для острастки пустил стрелу ему под ноги. Тонко просвистев в воздухе, она с маху вошла в один из толстых кольев перед рвом. Плюнув в сердцах, предатель пришпорил коня и поскакал обратно, проклиная несговорчивых соотечественников.

На следующий день маньчжуры, установив орудия, начали методично обстреливать «острожных сидельцев». Однако ядра не приносили особого урона осаждённым, поскольку большей частью застревали в валах или рикошетили о наклонные плоскости стен.

– Завтрева богдойцы на приступ пойдут! – объявил Степанов вечером своим командирам на военном совете. – Так что будьте готовы животы за Отечество положить!

Алексей всю ночь не мог заснуть, всем нутром предчувствуя отчаянную сечу. Едва ему стоило сомкнуть глаза, как он то снова прощался с отцом, то пожимал руку Степанову, то целовал прямо в губы желанную его сердцу Аглаюшку…

Толбузина сморил сон лишь под самое утро, как раз перед первыми петухами. Он пришёл в себя оттого, что кто-то громко кричал ему в самое ухо и тряс за плечи.

– Алёшка, смотри, всё проспишь! – увидел он перед собой встревоженное лицо Лавкая. – Все наши уже давно на стенах, маньчжуры вовсю готовятся к атаке!

Когда сын воеводы взбежал по выдолбленным в земле ступеням на крепостной вал, китайская пехота перебежками, согнувшись за арбами со специальными щитами, всё ближе и ближе подходила ко рву. Вражеские лучники стреляли по защитникам острога, однако лишь немногие из их стрел достигали цели.

Казаки же метко били по ним из пищалей и трёх орудий, прячась в башнях и за двойными стенами. Не обращая внимания на потери, неприятель шаг за шагом продвигался вперёд.

Вот некоторые из маньчжур топорами стали сбивать заточенные колья перед рвом, готовясь преодолеть его в отчаянном броске по приготовленным лестницам.

И вдруг Алексей увидел, что бросившиеся в прорыв воины под даурскими стягами с криками стали падать, судорожно хватаясь за ступни ног.

– Эка наш «потайной чеснок» им не по вкусу пришёлся! – гоготнул Бекетов, пуская очередную стрелу. – Таперича не скоро на своих двоих побегут!

Видя недоумённое выражение лица сына воеводы, Пётр что-то протянул ему. В руках у Толбузина оказался металлический кругляк, из которого торчало три остро заточенных шипа.

Раненых китайцев быстро добили со стен, однако их командир не вовремя бросил в прорыв новых ратников. Топчась на трупах своих же товарищей, они, не подчиняясь офицерам, беспомощно стояли на месте, создавая панику и сутолоку.

– А ну-ка, братцы, покажем им кузькину мать! – скомандовал Бекетов, заранее спрятавший у потайной калитки с полсотни отчаянных казаков. – Вперёд, ребята, бей нехристей окаянных!

Быстро выбравшись наружу, храбрецы перекинули через ров мостки и атаковали врага. В числе прочих острог покинул и Алексей, захваченный общим порывом. За ним в атаку решительно устремились Фрол Головлёв, Максим Заяц и Гриша Оглоблин, не желая отставать от своего товарища.

Завязалась отчаянная рукопашная схватка, в которой били лишь наверняка, стремясь насмерть поразить неприятеля. Пощады в этом бою не давали и в плен тоже никого не брали.

Оглоблин, мастерски орудуя боевыми топорами, быстро проложил дорогу среди обезумевшей от его яростного натиска толпы дауров и дючеров.

Сея вокруг себя смерть и ужас, он был подобен страшному языческому богу войны. Григорию в грудь вонзили копья несколько маньчжур, а этот богатырь всё продвигался и продвигался вперёд, словно не чувствуя боли, пока не упал замертво.

«Это вам за Федота! – в угаре боя разил окровавленной саблей направо и налево сын воеводы, не зная о смерти ещё одного друга. – Получите-ка гостинец!»

Смяв боевые порядки китайской армии, казаки ворвались на передовые позиции вражеской артиллерии. С криками ужаса враги бежали прочь, бросая оружие и на ходу стягивая тяжёлые доспехи.

– Ох, и досталось басурманам! – доложил Бекетов по возвращении своему атаману, ища глазами красавицу Айгу. – Отбили мы у богдойцев пару пищалей железных с жаграми и всякие приступные мудрости, порох и ядра… Положили насмерть неприятелей сотни три… Так что не скоро они опять к нам в гости полезут…

Когда сын воеводы увидел мёртвое тело Оглоблина, он упал перед ним на колени и заплакал, словно безусый мальчишка. Подоспевшие Заяц и Головлёв схватили его под руки и поволокли в острог, глазами прощаясь с погибшим другом.

– Нет! – вдруг решительно вырвался Алексей, зло закусив губу. – Мы не оставим его тело на поругание! Нельзя своих бросать, даже мёртвых! Или я с ним рядом смерть приму, или с собой Гришку унесём!

Глава IV. Встреча в Коломенском

Больше всех своих бесчисленных имений Алексей Михайлович любил бывать в Коломенском, особенно милом его сердцу. По монаршему повелению умелые мастера возвели деревянные Государев двор и Казанскую церковь, окружив их высокой оградой с тремя воротами. Всё свободное место внутри было засажено садами, дававшими обильные плоды и прохладу в жаркое лето.

Вот и сегодня царь приехал сюда в сопровождении жены, Марии Милославской, главы Посольского приказа боярина Артамона Матвеева и немногочисленной свиты.

– Хочу немного в тишине побыть! – объявил он своё решение об отбытии из столицы. – На свежем воздухе и дела державные быстрее вершатся!

Вечером государь позвал к себе в палаты Матвеева, желая сыграть с ним перед сном в шахматы.

– Игра сия зело напоминает мне жизнь земную! – сказал он боярину, вертя в руках искусно вырезанного из слоновой кости ферзя. – Пешки жертвуются ради сильных фигур, один хитроумный ход может решить исход всей партии!

За игрой Алексей Михайлович часто решал важные вопросы, пользуясь отсутствием лишних ушей и уединённой обстановкой усадьбы. Недавно он заранее намекнул главе Посольского приказа, что хочет переговорить об отправке посольства в далёкий Китай.

– Страна эта вызывает у меня большой интерес! – признался он своему другу и единомышленнику. – А поскольку ты у меня ближний боярин, изволь решить, кого мы направим послом к богдыхану Сюанье!

У Матвеева на примете имелся дельный человек, которого он уже представлял однажды государю. Это был Николае Милеску, молдавский дипломат, предложивший «перо и шпагу» в распоряжение московского самодержца. За румынский титул «носитель меча» при дворе молодого человека за глаза называли Спафарием.

Приметив его ум, образованность и немалые способности, Артамон Сергеевич быстро определил иностранца в наставники единственному сыну.

– Будешь учить мого Андрюшку премудрости всякой! – строго сказал он, испытующе глядя на иноземца. – Чтоб историю ведал, языками владел, в политесе европейском разбирался, понимал суть дипломатии и в одежде толк знал!

Помня о разговоре с государем, Матвеев предусмотрительно взял с собой в Коломенское бывшего спафария. В царском имении гостю выделили отдельную комнату, находившуюся недалеко от опочивальни ближнего боярина.

– Дозволь слово молвить, государь! – сыграл Матвеев «на опережение», делая очередной ход. – Давеча говорили вы про наше посольство к богдыхану, так я нужного человека нашёл! Это дворянин греческой крови Николай Спафарий, что служил при дворе молдавского господаря Георгия Стефана!

«Съев» слона своего партнёра по игре, Алексей Михайлович не спеша убрал резную фигурку с доски.

– Ох и хитёр ты, Артамоша! – погрозил он пальцем боярину. – И здеся мне не даёшь от забот державных отдохнуть! Помню я этого спафария, принимали мы его уже при дворе! Знаю, что сейчас он при твоём сыне Андрее воспитателем состоит! Коли так, зови его во дворец, там всё и обговорим!

Глава Посольского приказа сразу заметил неподдельный интерес к своим словам в глазах монарха.

– Так он это, тут уже! – сказал Матвеев, стараясь придать себе как можно более обескураженный вид. – Я на всякий случай этого охламона в Коломенское взял! А вдруг, думаю, понадобится он для какой оказии государю!

Взяв со стола серебряный бокал с пивом, Алексей Михайлович что есть силы хлопнул по плечу ближнего боярина.

– Вот за что я тебя люблю, так это за догадливость! – одобрительно заметил он, отпив хмельного напитка. – Что ж, пускай твой грек хитромудрый немедля явится пред наши светлы очи!

Громко хлопнув в ладоши, Матвеев вызвал одного из царских окольничих.

– Приведи-ка нам дворянского сына Милеску! – наказал он, с трудом сдерживая улыбку. – Того самого, что сейчас в сенях с ноги на ногу переминается!

Спафарий вошёл в палату, отвесив галантный поклон царю и Великому князю всея Великия и Малыя и Белыя Руси.

– Ишь как он в своих Парижах навострился! – щёлкнул пальцами Алексей Михайлович. – Знаю-знаю, что сей дипломат с самим королём французским Людовиком общался! Если он и в делах такой сноровистый, то наверняка с моим поручением справится!

Почтительно склонив голову, Милеску терпеливо ждал, когда ему будет дозволено высказать своё мнение.

– Сейчас в Пекине правят бал иезуиты! – сказал глава Посольского приказа. – А Николай вельми грамматике латинской научен, лучше всех наших! А если люди говорят на одном языке, они быстрее сумеют договориться!

Внимательно следя за реакцией молдавского дворянина, государь не заметил на его лице ни тени волнения. По всему было видно, что он внутренне был уже готов к исполнению поручения, о сути которого давно догадался.

– Хотим послать тебя в Китай! – сказал Алексей Михайлович, отвлекаясь от игры. – Держава эта с нами граничит, а мы про неё почти ничего не знаем! Даже того, как правильно именуется богдыхан оной! Тебе препоручаю письмо ему передать с предложением мира на вечные времена, а также завязыванием выгодной для обеих стран торговли!

Вернувшись к шахматам, государь поставил своему сопернику на последнем ходу шах и мат.

– Вот так и в Пекине тебе надлежит сыграть! – заметил Артамон Сергеевич, признавая поражение. – Гляди там, никому спуску не давай и головы слишком не склоняй! Негоже будет тебе, из Третьего Рима приехавшему, перед китайским богдыханом на коленях ползать!

– Мне всего честь дороже! – гордо поднял голову Милеску. – И её не уроню, и государя нашего не посрамлю ни в коем разе! Лучше головы вовсе лишиться, чем выглядеть побитой собакой!

– Вот это по-русски, хвалю за такие слова! – протянул ему руку Алексей Михайлович. – Не обшибся ты, Артамоша, в посланнике! Да он и по-нашему говорит, как мы с тобой! Так что готовь письмо, после чего немедля отправляй в путь сего Спафария!

Неожиданно понизив голос, государь таинственно поманил к себе молдавского дворянина.

– Будет у тебя ещё одно поручение! – сказал он, крутя на пальце перстень с огромным изумрудом. – Сказывают, имеются у оного богдыхана самоцветы красоты неописуемой, что яхонтами[12]кличутся! Так ты купи мне такой камень получше да побольше, на что из казны будут специально деньги дадены!

Глава V. Побег

Троекратно расцеловав на прощание каждого из сыновей, Никифор Черниговский дал команду своим людям садиться на корабли. Предусмотрительно нагруженные всем необходимым, они уже стояли рядком в устье Лены, готовые к отплытию.

– Ты гляди, атаман! – указал рукой вокруг казак Ивашка Перелешин. – Сколь народу на побег отважилось! Поболе восьми десятков наберётся, кто решился с нами пойти!

– Это так! – кивнул головой пятидесятник, осеняя себя крестным знамением. – Кто от петли да плахи, как мы с тобой, бежит, кто лучшей доли в далёких краях ищет!

На восьми дощаниках храбрецы поутру отправились в путь, ещё не зная толком, к какому берегу их прибьёт. На всякий случай атаман разделил корабли на три отряда, одним из которых командовал сам, а вести другие назначил своих товарищей Микулку Пана и Оску Подкаменного.

– Полагаю, вот так пойдём! – показал Черниговский узловатым пальцем на карте, случайно найденной у погибшего в тайге маньчжурского купца. – Сначала по Лене до реки Олёкмы, далее – до Тугиря, а оттуда волоком – до рек Урки или Амазары… А там уже и до Амура рукой подать! Говорят, что лет десять тому атаман Хабаров острог в тех краях захватил… Албазином его назвали, по имени сбежавшего местного князя из даур!

– Может, и нет уже того острога! – с опаской спросил кто-то из толпы. – Али снова дауры его себе взяли!

– Может, и так! – пожал плечами Никифор, сворачивая карту. – Или нет для православного более мест, чтобы спокойно жить да государеву службу нести?

Услышав такое, мужики у дощаников заволновались и в недоумении стали качать головами.

– Да, государеву службу нести! – сурово сдвинул брови пятидесятник. – Мы не воровское семя, что убило царского воеводу за деньги да соболя его краденые! Покарали мы охальника, однако немного перестарались. Потому сами себя в ссылку отправляем, чтобы державные интересы на дальних границах блюсти! О том и доложите кому следует!

Услышав такие речи, Матвей Максимов серьёзно призадумался, не дать ли ему сразу дёру.

«Нет, рано ещё! – привёл он в порядок свои шальные мысли. – По первой, тут меня быстро найдут да повесят для острастки. К тому же одному в тайге нечего делать. Доберёмся до Албазина, а там посмотрим!»

Незадолго до отплытия к казацкому вожаку подошёл мужчина средних лет в монашеском облачении. С ним был спутник в одежде послушника, с литовской саблей на боку.

– Возьми нас с собой, атаман! – смиренно сказал монах. – Зовут меня иеромонах Гермоген, и хочу я нести слово Божье в земли неизведанные! Да и православным, что с тобой пойдут, нельзя быть без батюшки!

– А кто это с тобой? Чтой-то на монаха он рожей разбойничьей не очень-то смахивает!

– Исайкой Ворониным меня кличут! – сделал шаг вперёд мужчина с саблей. – Бежал я от рати царской и хочу приют найти для души и тела подальше от его душегубцев кровавых!

Махнув рукой, Черниговский пошёл проститься с сыновьями. Крепко расцеловав их, он оставил Фёдору написанную собственноручно смиренную челобитную для нерчинского воеводы.

«И мы, холопи и сироты ваши, – было выведено в ней корявым почерком старого пятидесятника, – не мога ево, Лаврентьева, мученья претерпеть, и от всяких ево изгони и угроз пошли вам, великим государем, служить на Амур реку…»

На следующий день утренний ветер наполнил паруса дощаников, и те быстрее птицы понеслись по быстрым водам. Съестных припасов у казаков было в изобилии; леса вокруг кишели дичью, а речные волны были полны рыбой.

Проведя в пути два месяца, небольшая флотилия добралась сначала до Тугирского волока, а затем до реки Амазар. И вот уже казаки шли по Амуру-батюшке, с трудом сдерживая биение сердец, рвущихся от радости из груди.

– Господи, доплыли! – троекратно перекрестился Черниговский, смахивая слезинку из глаза. – Ни единого человека в пути не потеряли, все добрались благополучно!

Он стоял на носу головного дощаника, и восточный ветер развевал седые волосы отважного атамана. Ещё немного, и в яром солнечном свете людским взорам открылось то, что время оставило от некогда грозного Албазинского острога. Беглецы увидели за излучиной могучей реки его ров и оплывшие валы, покосившиеся от времени стены и прохудившиеся крыши зданий.

– А даур-то в остроге нетути! – радостно закричал с соседнего корабля Микулка Пан, приложив ладони ко рту. – Нету даур, и следа от них не осталось!

После того как дощаники пристали к берегу в небольшой бухте, казаки сошли на берег, настороженно оглядываясь по сторонам. Однако кругом лишь шумел ветер в кронах многовековых деревьев да громко пели лесные птицы.

Поднявшись вверх по крутому склону, первопроходцы с волнением прошли внутрь «хабаровской» крепости. На входе их встретила висевшая на своём месте полусгнившая от времени одна створка ворот; другой не было вовсе. Внутри городища вымахала трава до пояса, нигде не тронутая людскими или звериными следами. Всё вокруг говорило о том, что уже несколько лет сюда не ступала нога человека.

– Что ж, всё будем в порядок приводить! – сказал Черниговский, собрав казаков в «круг». – Потихоньку вал поднимем, ров углубим да ворота добрые справим! На случай непогоды крыши у пары изб обновим!

Спустя час партия охотников, вооружённая топорами, уже отправилась налегке в лес.

– Напрасно кольчуги посымали! – покачал головой бывалый Оска Подкаменный. – Чай, на стук топоров живо всякая нечисть слетится! А у тунгусов да дауров стрелки дюже добрые!

Недолго думая, казачий пятидесятник направил под его началом вслед за лесорубами несколько хорошо вооружённых казаков, захвативших с собой пищали и луки.

– Присмотри-ка ты за ними, Оска! – сказал он, щуря глаза от яркого солнца. – А ежели нападёт кто, непременно пленного возьми! От него мы можем проведать, кто здесь из местных ноне обитает!

Остальные беглецы, перенеся свои нехитрые пожитки из дощаников в острог, стали обживаться на новом месте. Запылали костры, на которых поставили вариться котлы с кашей да стали жарить добытых в травных зарослях зайцев.

– В хорошем месте крепостцу поставили! – уверенно заметил Микулка Пан, осмотрев всё вокруг. – С двух сторон обрыв над Амуром, с двух других – крутой косогор! Попробуй-ка, возьми её, лоб расшибить можно или пупок надорвать!

В это время Матвей Максимов, выбрав подходящий момент, воровски оглядываясь, закапывал в укромном месте высыпанное им в небольшой кувшинчик обуховское серебро. Увесистый свёрток в дороге доставлял ему немалые неудобства, а хранить деньги в котомке убийца воеводы не отваживался.

Вдруг со стороны леса раздались громкие крики, и казаки, схватив сложенное в кучи оружие, гурьбой устремились на опушку.

– Погоди-ка, а если неприятель ловушку готовит! – остановил Черниговский на бегу десяток «охочих людей». – Здесь останемся, а если что, огнём своих поддержим!

Его гордость, небольшая пушка, чудом довезённая в эту глушь, была уже установлена на валу в удобном месте. Над нею, словно над красной девицей, любовно колдовал Пётр Твердохлебов, артиллерийских дел мастер, перекатывая из руки в руку чугунное ядро.

– Вдаришь по моей команде! – похлопал его по плечу атаман. – Только гляди, своих не задень!

Однако на этот раз палить по врагу опытному канониру, к счастью, не пришлось. Через полчаса вся казацкая ватага, бурно переговариваясь и жестикулируя, уже возвращалась в острог.

Двое «лесорубов» вели под руки своего товарища с окровавленным плечом, кое-как перевязанным грязной тряпицей. Немного поодаль уныло плёлся даурский воин со связанными руками. Озорно ухмыляясь, его тащил на толстенной верёвке Подкаменный.

– Глянь-ка, Никифор, кого я споймал! – бросил он пленника под ноги атаману. – Вдвоём он с братом был, да тот удрал восвояси, только пятки в кустах сверкнули! Миколе стрелу в плечо засадил – и утёк, вражина такая! Сначала гнались мы за ним, да далеко отходить побоялись!

Вынув нож, Черниговский подошёл к дауру и, отведя руку назад, посмотрел ему в глаза. Тот, не высказывая ни тени страха, смело выдержал его взгляд. Пятидесятник немного понимал «лесной язык» и потому не нуждался в толмаче.

– Ты не простой воин! – сказал он, разрезая верёвки «языку». – Скажи мне, как тебя зовут и кто из ваших обитает в этих краях?

– Меня зовут Калга! – ответил тот, растирая затёкшие запястья. – Я младший брат князя Омутея, чей род издавна и законно владеет этими землями! Вы пришли, чтобы отобрать у нас жён и дочерей, а потом заставить покинуть родные кочевья?

Поставив руки на пояс, Черниговский задрал седую голову и громко расхохотался.

– Не нужны нам ваши жёны и дочери! – сказал он, прекратив смеяться. – Но отныне и навеки вы будете платить ясак Белому царю! По одной соболиной шкурке с каждого охотника! Вот так-то, братец, а теперь иди восвояси!

Глава VI. Возвращение атамана

Казачьи струги, до краёв загруженные добытым в персидском походе добром, медленно шли по Волге вниз, к Астрахани.

Казачий атаман, разомлевший от душного августовского дня, развалился под шёлковым балдахином на великолепном ковре, постеленном на корабельной палубе.

Пальцы Разина были унизаны перстнями с дорогими каменьями, а на шее висела золотая цепь искусной работы. У его ног стоял серебряный поднос, заставленный фруктами и восточными сладостями.

Рядом сидели или лежали вповалку его самые близкие товарищи, измученные ночной попойкой. Отпив из большого жбана прохладного кваса, Разин вытер потный лоб широким рукавом льняной рубахи.

– Слышь, Андрюшка, ходь сюда! – поманил он пальцем одного из побратимов. – И ты, Якушка, тоже иди! Сейчас погутарим, что нам дальше делать!

Подойдя к атаману, оба казака по очереди выпили кваску, утолив на время мучившее их похмелье.

– Красотка-то твоя где? – заговорщически спросил Михайлов, подмигивая другу. – Чай, замучила она тебя за ночь, батька?

– И не говори! – махнул рукой Степан. – Вона, теперь в шатре отдыхает, очей моих отрада!

Как будто в подтверждение его слов, волжский ветерок вдруг распахнул полог из тончайшего шёлка, показав на мгновение прильнувший к узорчатой подушечке тонкий профиль полонянки.

– Куда дале пойдём? – спросил Разин, поигрывая ножиком с усыпанными драгоценными каменьями рукоятью. – Что думаете, братцы мои?

– На Дон нужно идти! – рубанул сплеча Телицын, сжав кулаки. – А по пути Астрахань возьмём, коли Бог даст!

Взяв лежащее на серебряном подносе яблоко, Разин аккуратно разрезал его ножом на три части.

– Астрахань, говоришь, возьмём! – задумчиво сказал он, бросив в рот несколько виноградин. – Ан не взять нам её, никак не взять с налёту! Там кремль каменный со стенами десяти сажен высотой, глубоким рвом и тремя поясами обороны, десятью башнями да пятьюстами пушками! Два воеводы там сейчас, князья Львов и Прозоровский, в военном деле сведущи! Нет, други мои, тут хитрость особая нужна!

Откусив от яблока, атаман с наслаждением стал жевать сочную и сладкую мякоть.

– Надоть нам пока с воеводами побрататься! – наконец сказал он, нахмурив брови. – Не навсегда, а так, для виду. Говорят, до злата они очень жадные, слуги царские, это нам на руку! Погуляем пару недель в Астрахани, аки царьки какие, а потом на Дон пойдём! К тому же народишко местный к бунту и непослушанию склоним!

Вдруг казак, нёсший дозорную службу, громко закричал, приложив ко лбу ладонь от солнца:

– Корабль впереди вижу! Стяг на нём воеводский, на палубе стрельцы сидят вповалку!

Быстро вскочив на ноги, Разин выскочил на нос судна, хищно раздувая ноздри.

– Штандарт княжий! – крикнул он. – Не зря у нас балакают – на ловца и зверь бежит! Глядите, главный их руками машет, а стрельцы к бою не готовятся! По всему видать, хотят слуги государевы с нами полюбовно договориться!

Когда суда сблизились, от воеводского струга отчалила лодка и на вёслах подошла к атаманскому стругу.

– Эй, донцы! – громко прокричал высокий мужчина в шитом серебром кафтане. – Я государев воевода, князь Семён Львов, послан к вам для переговоров!

Пожав плечами, Разин скрестил руки на груди и стал ожидать, пока нежданный гость не шагнул на борт его судна. Телицын и Михайлов стояли рядом, как будто нечаянно положив руки на рукояти сабель.

– Ну, здравствуй, атаман! – сказал Львов, не протягивая руки. – Много наслышан о тебе и делах твоих геройских! Я и воевода Прозоровский предлагаем тебе в Астрахани сдать пушки, струги и отпустить всех полонённых в персидских землях басурман!

– А взамен? – вмешался в разговор Якушка Телицын, теребя висевшую в ухе серьгу. – Что взамен предлагаешь, князь?

– За следующей излучиной наготове стоят три десятка судов! – не повышая голоса, продолжил Львов. – На них стрельцов тыщи четыре да пушек штук сорок. Но я не хочу смертного кровопролития, а тщу себя мыслию, что мы найдём общий язык. В Астрахани вы сможете отдохнуть, продать купцам взятое у персов, а потом свободно уйти на Дон.

Слушая его речи, насупив брови, Разин всё это время не проронил не слова. Неожиданно он улыбнулся и протянул воеводе руку:

– Ладно, князюшка, договорились! Твоими устами бы мёд пить, так всё гладко на словах выходит!

Пожав могучую ладонь казачьего вожака, Львов приготовился было ступить на борт лодки.

– Есть у меня ещё к тебе дело! – заговорщически сказал Степан, снимая с пальца перстень с огромным рубином. – Хочу подарок тебе сделать и попросить кой о чём!

Склонившись к самому уху воеводского посланника, он прошептал, понизив тон:

– Похлопочи в Астрахани, чтоб нам хотя бы с десяток лёгких пушек оставили! На Дон через степь идти, не ровён час татарове злые наскочат! Чем тогда отбиваться будем?

Схватив дорогой подарок дрожащей рукой, Львов спрятал его за пазуху и кивнул головой, что понял просьбу атамана.

Уже через день донская флотилия горделиво проплыла мимо астраханского кремля, став на якорь в Болдинском устье. Взяв с собой сотню казаков и многочисленные «подарки», Разин отправился в приказную избу на встречу с воеводой Прозоровским.

– Это тебе, князь! – бросил он к ногам градоначальника роскошную соболиную шубу, опустившись на колени. – Сказывают, самому персидскому шаху её готовили, ан не досталась она иноверцу! А в сенях казаки принесли ларец с каменьями самоцветными для твоей милости! Склоняю свою виновную голову, клянусь в верности государю нашему Алексею Михайловичу и прошу отпустить нас на Дон восвояси!

Едва не потеряв дар речи от такого царского подношения, Прозоровский жестом разрешил просителю встать на ноги.

– Просьба твоя мне Львовым доложена! – сказал он, милостиво улыбаясь. – Дозволяю оставить два десятка лёгких пушек! Пленных же велю всех отпустить без выкупа!

– Не могу, ваша милость! – снова склонил голову атаман. – Они саблею взяты и подуванены[13]давно меж казаками! Нешто можно их кровное добро, за которое они животы клали, вот так взять и отнять! Ох, не сумею я тогда удержать их от лихих дел!

Поскольку разинцы уже разбредались шумною гурьбою по астраханским улицам, князь решил не испытывать судьбу.

– Ладно, бог с вами! – сказал он, махнув рукой. – Но чтоб больше – ни-ни! Никакого разбойничанья, чтобы тише воды и ниже травы твои ватажные были!

Отвесив ещё один поясной поклон в знак благодарности, Разин специально смотрел себе под ноги, опасаясь встретиться взглядом с опытным воеводой. Иначе тот наверняка заметил бы огоньки ненависти, сверкавшие в глазах казацкого атамана. Они предвещали в ближайшем будущем огонь и кровь, и никому уже не было дано затушить огонь разгорающегося русского бунта.

Глава VII. Дуэль

На обратной дороге Бейтон просто не сводил глаз с очаровательной пленницы, освобождённой им в лагере теленгитов. Она рассказала поручику, что была дочерью стрелецкого десятника Гаврилы Трифонова. Вместе с отцом Мария жила в Сосновском остроге, куда того перевели по службе.

– Маму я совсем не помню! – разоткровенничалась однажды девушка во время очередного привала. – Она умерла от цинги, когда мне и пяти годков не исполнилось! Сызмальства вслед за отцом по острогам да гарнизонам каталась! Вот такая я стрелецкая дочка!

Потом она вдруг расплакалась, вспомнив о недавней смерти единственного близкого человека.

– В Сосновках служили два десятка стрельцов да казаков! – продолжила Мария, немного успокоившись. – Теленгиты налетели под утро, когда караульные уснули. На верёвках поднялись на стены, и зарезали всех на вахте. Потом открыли ворота, и всё было кончено… Отцу на моих глазах саблей голову снесли…

Сжав в кулаки изящные ручки, она невидящим взглядом посмотрела куда-то поверх головы Бейтона. Не в силах сдержать жалость к девушке, он вдруг обнял её за плечи и прижал к себе.

Как раз в этот момент мимо них проходил Якоб Мейден, ставший невольным свидетелем этой сцены.

– Крепче жми эту подстилку! – сказал он по-немецки, весело ухмыляясь. – Я уверен, что такую красотку успел перепробовать не один десяток этих грязных дикарей!

После этих слов кровь бросилась в лицо поручику, и он что есть силы ударил кулаком в лицо своего бывшего друга. Не удержавшись на ногах, тот улетел в кусты, ударившись головой о трухлявый пень.

Ничего не понимая, Мария удивлённо смотрела на своего неожиданного защитника.

– Он сказал что-то плохое? – наконец спросила она. – Этот офицер смотрел на меня, значит, его слова предназначались именно мне?

– Всё нормально! – ответил молодой дворянин, потирая ушибленную руку. – Просто на этот раз мы не сумели найти общий язык с этим господином!

Встав сначала на четвереньки, Мейден некоторое время бессмысленно тряс головой, с трудом приходя в себя. Когда Альфред протянул ему руку, чтобы помочь подняться, голландец высокомерно не заметил её.

– Мы будем драться сегодня же вечером! – сказал он по-немецки, с трудом переводя себя в прямоходящее положение. – В семь часов на этом самом месте, чтобы успеть закончить всё перед заходом солнца! Мне даже не нужны секунданты и прочая дребедень из дуэльных правил! Ты унизил меня перед этой шлюхой, и я непременно убью тебя!

В его словах была немалая доля истины, поскольку артиллерист считался лучшим фехтовальщиком среди офицеров «нового строя». Даже не взглянув на обидчика, Мейден заковылял в сторону своей палатки.

– Мне очень грустно, что я стала причиной ссоры! – огорчённо сказала Мария, глядя в глаза своему собеседнику. – Мне кажется, что ты напрасно ударил его!

Всё это уже не имело значения, поскольку Бейтон даже в мыслях не мог уклониться от предстоящего поединка. Он владел саблей немного хуже своего соперника, но в бою всё иногда решала простая случайность.

Достав карманные часы, офицер взглянул на их выпуклый циферблат с римскими цифрами по кругу. Уж было пять вечера, а это означало, что до дуэли оставалось всего ничего.

– Что это? – удивлённо спросила его спутница, глядя на изящную вещицу. – Наверное, украшение?

– И да и нет! – не удержался датчанин от невольной улыбки. – Это чудесный механизм работы французского мастера Мартинота. Он достался мне как военный трофей лет десять назад, в далёкой Фландрии. Сия безделица не только красива, с её помощью ещё можно определить время суток.

Указав на маленькую стрелку, он пояснил, что она показывает часы, а большая – минуты. С трудом поняв всё, что ей рассказывают, Мария в душе стала считать своего кавалера почти что волшебником.

– Теперь я покину вас! – неожиданно сказал Альфред. – Видите ли, сегодня вечером меня ожидает важное дело, которое никоим образом нельзя отложить!

Лишь взглянув ему в глаза, девушка сразу сообразила, что молодой поручик не сказал всей правды. Ещё она вдруг ощутила холодок смерти, который вдруг коснулся её пылающих щёк отвратительно холодными пальцами. Нечто подобное Мария чувствовала в тот день, когда был убит отец.

«Нет, я не дам смерти отобрать у меня и его! – решила она, будучи готовой на всё. – Тот офицер, который оскорбил меня, затевает что-то нехорошее, и я сумею нарушить его планы!»

Для вида едва заметно пожав Бейтону руку, девушка с той самой минуты решила не спускать глаз с полюбившегося ей поручика. Прячась в кустах за его палаткой, она стала терпеливо ожидать, что будет дальше.

Время тянулось неестественно медленно, но после теленгитского плена стрелецкая дочка научилась быть терпеливой. Вот, наконец, полог палатки распахнулся, и Альфред вышел наружу. На левом боку у него висел палаш в ножнах, лицо датчанина было напряжённым и очень серьёзным.

К удивлению Марии, он направился к тому самому месту, где произошла их последняя встреча. Прячась за кустами и стволами деревьев, девушка, как невидимая тень, кралась следом.

На небольшой полянке она увидела высокого офицера, которого Бейтон сегодня ударил по лицу. Он также был вооружён и наверняка поджидал своего недавнего обидчика.

Подойдя, Альфред что-то сказал на непонятном языке и выхватил свой палаш, отбросив в сторону ножны. Его противник сделал то же самое, и вскоре их клинки скрестились.

Несколько минут Мария наблюдала за схваткой, не выдавая своего присутствия. Через некоторое время она поняла, что её избранник заметно уступает в фехтовании высокому офицеру.

«Что же мне делать? – билась у девушки в голове одна и та же мысль. – Если я закричу или выбегу, Альфред может отвлечься и пропустить смертельный удар!»

И тут взгляд стрелецкой дочки упал на округлый камень, на который она случайно наступила ногой. Вспомнив о том, что отец когда-то неплохо обучил её сбивать птиц пращой, Мария быстро стянула с головы платок.

Наскоро смастерив нечто похожее на снаряд для метания, она вложила в него булыжник и закрутила над головой.

Эта помощь была очень своевременной, потому что как раз в этот момент Бейтон был ранен в правую руку. Переложив тяжёлый палаш в левую, он дал неоценимое преимущество своему сопернику.

Вдруг нечто, со свистом разрезав воздух, вскользь ударило Мейдена по темени. Вскрикнув от боли, голландец свалился в беспамятстве, выронив ставшую ненужной саблю.

Глава VIII. Расплата

Внутри лаза в Белой башне пахло сыростью, а под ногами то и дело сновали здоровенные крысы. Едва оказавшись снаружи, Воронин истово перекрестился, не видя ни зги из-за снега, падающего с небес сплошной пеленой.

– Ну что там, служивый? – вдруг услышал он чей-то гнусавый голосок. – Это я, инок Феоктист! Как считаешь, не обманет меня майор Келен? Десять рублёв он мне дать обещал, если проведу стрельцов в монастырь тайным ходом!

Мгновенно смекнув, о чём идёт речь, Исайка осторожно вынул саблю. Подойдя вплотную к предателю, он привычным движением всадил в него клинок по самую рукоять.

– Умри, иуда! – прошептал сотник, едва шевеля замёрзшими губами. – Умри, как мои братья сейчас там умирают!

Вытащив оружие из тела убитого, он брезгливо вытер его снегом, шедшим розовой пеной от ещё горячей крови. Перешагнув через неподвижное тело, Воронин пошёл прочь от монастырских стен. Вскоре он ступил на лёд, сковавший холодные воды Белого моря.

Мороз крепчал и постепенно стал пронимать сотника до самых костей, сковывая движения. Вдруг где-то рядом заржали кони, и снежная пелена перед его глазами вдруг разверзлась.

Метель прекратилась, и Исайка увидел перед собой сани, запряжённые парой гнедых. Они были пусты, а на месте седока лежал витой кнут и толстенный тулуп из овчины. Переминаясь с ноги на ногу, кони косили на него злыми глазами, но не трогались с места.

«Чудны дела твои, Господи! – подумал монастырский сотник, нащупав икону на груди. – Спаси и сохрани меня, грешного раба твоего!»

Натянув тулуп, он, усевшись поудобнее, огрел вороных удобно лёгшей в руку плёткой:

– Ннно, залётные! Унесите меня отсюда куда подалее, от злых воевод царских!

Сорвавшись с места, кони понесли Воронина в спасительную темноту по наезженной колее. Спасительное тепло вскоре согрело его тело; лишь леденящий голову ветер развевал волосы беглеца, покрывая их белоснежным инеем.

Исайка ехал так, пока наконец не рассвело. Дав коням отдохнуть, он прилёг прямо на санях, укрывшись с головой спасительным тулупом. Проспав несколько часов, Воронин проснулся от дикого ржания коней.

Открыв глаза, сотник увидел приближавшиеся со всех сторон серые тени, похожие на одичавших собак. Снова пошёл снег, и их очертания были слабо различимы.

«Да это же волки! – почувствовал он смертельный холод вдоль позвоночника. – Ещё немного, и было бы слишком поздно!»

Положив рядом с собой пистолет, Воронин нащупал поводья, что есть силы хлестнув гнедых.

– Выносите, родимые! – крикнул он, срывая голос. – Иначе неминуемо ждёт нас смерть лютая!

Встав на дыбы, жеребцы понесли беглеца вперёд, как пара стремительных птиц. Иногда Исайке казалось, что сани оторвались от земли, и он летит, словно по воздуху.

Сквозь бушевавшую метель он то и дело видел оскаленные морды, норовившие запрыгнуть в сани или вцепиться в бок одному из коней. Взведя курок пистолета, сотник ждал, не желая расходовать напрасно единственную пулю.

Когда вожак стаи, приготовившись для смертельного прыжка, в молниеносном рывке раскрыл страшную пасть, он выстрелил в него, почти не целясь. Это было последнее усилие, на которое оказались способны чересчур отощавшие за голодную зиму хищники.

Ещё немного – и стая волков растаяла где-то позади в белесой дымке. Лишь громкий вой, которым они проводили удалявшуюся добычу, звучал как страшный реквием в раскинувшейся кругом ледяной пустыне.

Через пару вёрст оба коня пали, загнанные до смерти в этой безумной скачке. У Воронина не было пуль, чтобы пристрелить их, и он бросил своих спасителей, поцеловав их напоследок в ещё тёплые морды.

«Я не смогу их прирезать! – билось у сотника в голове, когда он уходил всё дальше и дальше от упряжки. – Они просто заснут и не погибнут в ужасе съедения заживо! Господи, прости меня!»

Метель постепенно сошла на нет, а он всё шёл и шёл вперёд, волевым усилием выдёргивая ноги из глубокого снега. Исайка не знал, куда направляется, но был уверен в том, что теперь не может пропасть просто так, бесследно растворившись среди окружавших его снегов.

«Я должен жить вместо них! – снова и снова повторял он как скороговорку. – Вместо всех тех, кто сгинул в Соловках и кто сейчас принимает муку смертную от палачей мещериновских!»

Через некоторое время монастырский сотник уже перестал чувствовать телесные муки, продолжая двигаться дальше усилием обречённого. Его голова без шапки была покрыта коркой льда, густой иней украсил его ресницы и густую бороду.

Вскоре очередная ночь пришла на смену уходящему дню, и темнота стала полноправной хозяйкой смертного мира.

Вдруг Воронину показалось, что где-то далеко впереди приветливо мигнул огонёк. Не веря своим глазам, он на мгновение остановился, напряжённо всматриваясь в окружавший со всех сторон мрак.

«Так и есть! – удостоверился сотник, в очередной раз предвкушая своё чудесное спасение. – Кажись, окошко избы там светится! Не даёт мне пропасть ангел-хранитель!»

Это была окраина небольшого хутора, затерянного в онежской пустоши. Подойдя к крайнему дому, Исайка последним усилием застучал по слюдяному окошку, упав на заледеневший порог от одолевших его голода и безмерной усталости.

Глава IX. Заговор

В это воскресное утро император Сюанье, как всегда, прогуливался по своему саду, любуясь бурным цветением мэйхуа[14]. Его сопровождали лишь несколько самых приближённых лиц, первым из которых был могущественный князь Сонготу.

– Мне кажется, в мире нет ничего прекраснее этих цветов! – с чувством сказал ему император. – Помните, у Бо Юйчаня: «…Прозрачные в лёгком тумане, густые при лунном сиянии, глубокие в чистой воде и мелкие в жёлтом песке, слегка розовеют четыре цветка…»

– Да, мой господин! – прикрыл глаза Сонготу, вдыхая чудесный аромат. – «О чудо! Смотрите: цветёт мэйхуа!»

Внезапно их спокойное созерцание было прервано самым бесцеремонным образом. Прямо под ноги императору бросился молодой садовник, склонив голову до земли. Поражённые его дерзостью, воины личной охраны Сюанье обнажили клинки, готовые в мгновение расправиться с наглецом.

– Подождите! – властным движением руки остановил их Сын Неба. – Похоже, этот юноша хочет сообщить мне нечто важное, если он отважился на такой проступок!

Проситель быстро закивал головой, подтверждая правильность слов правителя Поднебесной.

– Меня зовут Цянь Ду, и я ваш садовник! – быстро сказал он, не поднимая глаз. – Я хотел бы переговорить наедине с вашим Величеством! Речь идёт о деле государственной важности!

Ещё более поразившись наглости столь жалкого субъекта, телохранители снова сжали рукояти сабель.

– Я приказываю всем отойти на сто шагов! – не повышая голоса, произнёс Сюанье. – Всем, кроме моего первого министра!

После того как приказание императора было исполнено, юноша поднял голову и молитвенно сложил руки.

– О мой господин! – сказал он, сильно волнуясь. – Я лишь ничтожный червь у ваших ног, но судьба доверила мне большую тайну!

Проговорив всё скороговоркой, Цянь Ду оглянулся по сторонам и понизил голос, словно чего-то боялся.

– Вчера я как обычно ухаживал за садом! – продолжил он. – Я должен был вычистить небольшой бассейн, в котором плавают золотые рыбки! Для этого я залез в камеру сливного отверстия, и сверху меня не было видно!

Тут садовник вдруг съёжился, как будто захотел стать совсем маленьким и незаметным.

– Я услышал сверху мужские голоса! – сказал он. – Один из них сказал, что У Саньгуй[15]пообещал по мешку золота за головы императора и его первого министра! Другой голос спросил: как мы сможем это сделать? И тот, что говорил первым, ответил, что всё случится в День драконьих лодок! Во время торжественной церемонии вовлечённые в заговор слуги должны убить его величество вместе с семьёй и приближёнными!

Сохраняя поразительную выдержку, Сюанье не проронил ни слова, слушая садовника.

– Ты поступил правильно! – сказал он. – Ты будешь щедро вознаграждён за свою преданность! Но кто именно столь коварно замышляет моё убийство?

– Не знаю, ваше величество! – ответил Цянь Ду, пожав плечами. – Я вылез из бассейна только после того, как все ушли. Но мне кажется, что я узнал по голосу одного из говоривших. Это был Нгуен Ан, ваш «ближний евнух»!

После того как садовника, непрестанно бьющего поклоны и целующего землю у ног господина, увели прочь, император в смятении обратился к Сонготу.

– Мы должны немедленно схватить Нгуен Ана! – сказал он, сжимая руки в кулаки. – Под пытками он наверняка назовёт нам имена других заговорщиков!

– А если не назовёт? – сложил руки на груди первый министр. – Что, если он будет молчать, как рыба, или умрёт во время допроса? Ведь нам неизвестен более никто из тех, кто решил покуситься на вашу священную особу!

Сорвав с одного из кустов лиловый цветок, он осторожно коснулся его бутона тонкими пальцами.

– Что же ты предлагаешь? – спросил Сюанье, поражённый спокойствием своего фаворита. – Или, может быть, мы должны просто сидеть сложа руки?

– Нет, мы должны действовать! – сказал Сонготу, раздувая ноздри хищно очерченного носа. – До Праздника драконьих лодок ещё много времени, и нам необходимо хорошо подготовиться! Это будет решающий день, когда мы сумеем отсечь все головы гидре предательства, поселившейся в императорском дворце! Оборотни в этот день скинут маски, и мы одним махом расправимся с нашими тайными врагами!

Глава X. Путь каторжанина

Во время долгой дороги Серафим Негожий хорошо познакомился с мужичком в стрелецкой одежде, что прятался с ним под лодкой в Коломенском. Как и бывшего минцмейстера, его приговорили к ссылке и каторжным работам в Нерчинске.

– Да не стрелец я таперича вовсе! – признался тот в первом же разговоре. – Зовут меня Стёпка Куров, был я раньше на службе государевой да весь вышел!

Новый знакомый рассказал, что во время войны с ляхами служил под командой боярина и воеводы Василия Шереметева.

– Шли мы тогда всей ратью на Львов! – выкатив глаза, вспоминал былое Куров ночью у костра. – Войско стрелецкое, конница дворянская с артиллерией да гетман Цецюра с запорожскими казаками!

– А кто ж супротив вас был? – спросил кто-то в темноте. – Нешто сам король польский?

Подбросив в огонь ещё одно полено, рассказчик делано рассмеялся, хлопнув себя по колену.

– Скажешь тоже! Воевали нас гетманы Потоцкий и Любомирский да татарове поганые с ними из Крыма! Бились мы несколько дней, и никто не мог победить! Ох и покрошили мы гусар с крыльями да басурман проклятых! Потом обложил нас неприятель со всех сторон, и пришлось всему войску отходить к Чуднову!

В этот момент в лесной чаще дико завыла какая-то птица, отчего у всех каторжан невольно пробежал холодок по коже.

– А дале-то что было? – вмешался в разговор дюжий охранник, стоявший для вида несколько поодаль. – Кто верх взял?

– Приказал Шереметев связать возы цепями! – продолжил Степан. – Сделали мы подвижный табор, а сверху поставили пушки! Так и двигались с грехом пополам до самого Чуднова! Там на помощь к нам должен был подойти казачий гетман Юрий Хмельницкий!

Энергично жестикулируя, сказитель порой задевал руками ближайших соседей, но те лишь спокойно поправляли сбитые с голов шапки.

– Предал нас этот гетман клятый! – плюнул он в сердцах в огонь. – За нашей спиной уклал под Слодобищем с ляхами договор мирный! Прознав про то, к полякам немедля переметнулся Цецюра с запорожцами! Воевода понял, что дело безнадёжное, и тоже решил сдаться неприятелю!

Закатав рукав рубахи, Куров показал всем глубокий рубец на левом предплечье.

– От татарской сабли отметина! Как только побросали мы оружие, так басурмане всей кагалой полезли в наш лагерь! На аркан брали и князя, и простого стрельца! И я в плену их оказался, в самом ханском городе Бахчисарае! Только убёг я оттудова в Москву! А там, на свою беду, в Коломенское с народом решил прогуляться! Теперь вот каторжником стал, туды его в колоду!

После этих слов все вокруг громко расхохотались, похлопывая бывшего стрельца по плечам.

– Нашенской породы мужик! – сказал один из ссыльных, протягивая ему запечённую на угольях картошку. – На вот, поешь, братец! Небось, наголодался в татарской неволе!

День летел за днём, складываясь в бесконечные недели и долгие месяцы. Постепенно Серафим Негожий привык к постоянному пути, питаясь одними лишь сухарями да подножным кормом, который удавалось найти каторжанам в пути.

Впрочем, леса вокруг были обильны дичью, грибами и ягодами, а встречавшиеся на пути этапа реки – полны рыбой. Поэтому рацион ссыльных был весьма неплох и иногда даже обилен…

– И кто ж ноне в Нерчинске воеводой? – поинтересовался однажды Серафим у конвойного. – Под чьим началом мы, стало быть, лямку тянуть дале будем?

Поправив пояс с саблей, тот добродушно рассмеялся, показывая в ухмылке гнилые зубы.

– А тебе какая разница? Ну, боярский сын Толбузин, Ларион Борисыч! Зело дельный мужик, об нём по всей Даурии добрая молва идёт!

Негожий неспроста спросил про воеводу, потому как имелась у него одна задумка… Бывший минцмейстер прекрасно знал, что не было у России-матушки рудников своих серебряных. Потому и приходилось ему на монетном дворе европейские талеры в рубли перебивать. Однако в пути Негожий не раз находил куски руды, очень его заинтересовавшие.

«Должно здесь быть серебро! – часто думал он тайком, почёсывая пятернёй отросшую бороду. – Непременно должно! Ежели поиски толком организовать да местных людишек поспрашивать, наверняка место сыщется, где руда эта имеется!»

Об этом Серафим непременно хотел поговорить с воеводой, надеясь на его помощь и содействие.

«Если изыщу рудник, все вины с меня снимут! – мечтал он долгими ночами. – Глядишь, ещё и мастером сделают, над прочими ссыльными поставят! Найду себе девку справную, ликом и телом пригожую, женюсь да детишек заведу! А в Москву обратно не хочу, ну её, проклятую! Сгубила меня, как змея-искусительница!»

Тем временем маршрут их следования, пройдя через всю российскую глубинку, привёл партию каторжан к быстрым водам реки Ингоды.

– Дальше на плотах пойдём! – объявил стрелецкий голова Мамутов, отмахиваясь обеими руками от назойливого гнуса. – По Ингоде, да на Шилку, а оттуда и до Нерчинского острога рукой подать!

Все в партии были людьми мастеровыми, к делу сызмальства приученными, а потому работа закипела. Одни мужики рубили деревья да волокли их на берег, другие обрубали сучья и связывали надёжные плоты. На каждом из них для ночёвки даже соорудили по небольшому домику с дверями и небольшими окнами. Всего плотов вышло пять, на каждом разместились по двадцать ссыльных.

– Ну, с Богом! – перекрестился Мамутов, давая команду столкнуть плоты на воду. – Теперь не мы пойдём, а река нас понесёт! Рулевые, не зевайте, Ингода на пороги богата!

В рулевые был назначен и Негожий, пользовавшийся особым доверием начальства за серьёзность и обстоятельность. Напряжённо вглядываясь в извилистый берег, он то и дело поправлял ход плота длинным сосновым шестом.

«Один, два… десять! – про себя считал каторжанин проплывавшие мимо в клочьях пены подводные камни. – Спаси и пронеси меня, Господи, твоего раба грешного!»

Бывший минцмейстер не замечал ни окружавшей его нетронутой красоты этих диких мест, не слышал громкого говора своих товарищей, лежавших и сидевших вокруг него. К своему стыду, Серафим не умел толком плавать, и перспектива оказаться вдруг в холодных и бурных водах забайкальской реки мысленно приравнивалась им к добровольному самоубийству.

– Смотри, сейчас Волчьи зубы пойдут! – предупредил его стрелецкий начальник. – Если их минуем с Божьей помощью, значит, можно будет и передохнуть малече!

Он как будто предчувствовал недоброе, потому что рулевой шест через минуту вдруг с хрустом надломился. Негожий с ужасом увидел, что его лишённый управления плот быстро несёт на каменный остов, торчавший из речной воды в окружении бушующих бурунов.

Глава XI. Цена победы

Радость только что одержанной виктории была для многих омрачена гибелью близких друзей. Не прикрываясь от неприятельского огня, Толбузин, Головлёв и Заяц на самодельных носилках с трудом дотащили в крепость тело убитого товарища. Широко раскинув руки, Гриша Оглоблин как будто хотел покрепче обнять даурскую землю.

– Неужто убили сердешного? – с рыданиями кинулась Аглая на грудь сыну воеводы. – Горе-то какое, господи!

Весь покрытый брызгами вражеской крови, Алексей не смог найти нужных слов утешения. Крепко обняв девушку, он прижал её к себе, стараясь успокоить.

– Пятеро нас, стало быть, вышло из Нерчинска! – повёл грустный счёт Фрол Головлёв, дрожащей рукой закрывая глаза мёртвому богатырю. – Мого брательника уже нет в живых, теперь вот Гришка… Кто же знал, что оно всё так сложится!

Как будто чувствуя необычность момента, обычно суровый Давгур, едва слышно повизгивая, ластился к людям. Ему было непонятно, почему один из его друзей лежит на земле, никак не реагируя на его появление. Вдруг почуяв запах смерти, пёс поднял вверх морду и тоскливо завыл, как будто прощаясь.

Однако не только они горевали о тех, кто навсегда покинул этот мир. На глазах у всех Бекетов на руках вынес из-за приказной избы бездыханное тело красавицы Айгу. Маньчжурская стрела на излёте настигла её за стенами острога, насквозь прошив стальным наконечником.

– Не уберёг я её! – то и дело восклицал суровый сотник, не стыдясь своих слёз. – Так и не успел сказать, что для меня она стала краше всех на свете, горлица ненаглядная!

Однако осада ещё не была снята, и на ближних подступах к острогу по-прежнему лежали неубранными тела нескольких десятков убитых казаков и стрельцов.

– Спасибо вам, братцы! – сказал Онуфрий Степанов, низко склонив голову. – Спасибо, что не посрамили в бою смертном, не щадили живота своего за Рассею нашу! Мы отомстим за всех товарищей и по християнскому обычаю обязательно предадим земле тела павших!

Как раз в этот момент от толпы служилых людей вдруг отделился Лавкай, волоча кого-то на аркане. Приглядевшись, Толбузин увидел, что это был недавний «парламентёр» от маньчжур.

– А, пан Соболь! – недобро усмехнулся перебежчику казачий атаман, выкатив подбородок. – Так, кажись, тебя кличут, собака?

Выпучив от страха глаза, тот что-то нечленораздельно мычал, как будто проглотил язык.

– Не нарочно я! – наконец выдавил из себя бывший стрелец. – Меня заставили к вам выйти, убить грозили, ироды!

– Ну да мы грозить не будем! – зло скривил губы Степанов. – Повесить его, и вся недолга!

Дружный хор голосов поддержал его, и спустя минуту дёргающееся в конвульсиях тело предателя на надёжной верёвке вывалилось из окна надвратной башни.

– Иуде – иудина смерть! – даже не смотря на него, констатировал атаман. – Здесь таким не место!

Богатырь Оглоблин и юная красавица Айгу нашли место последнего успокоения во внутреннем дворике крепости. Судьба свела их рядом, как будто и не жили они вовсе на белом свете…

Ещё три недели маньчжуры не снимали осады, иногда «для порядка» обстреливая острог из привезённых орудий. Однако его покатые стены из вековых лиственниц, между которыми была обильно засыпана смесь дроблёного камня с землёй, успешно выдерживали удары вражеских ядер.

– Боятся таперича нехристи на штурм идти! – посмеивались казаки, доедая остатки припасов. – Ничего, у нас еды ещё на месячишко хватит, а они уже всю тайгу на десять вёрст обглодали! Скоро друг дружку жрать начнут, потеха-то будет!

И вот наконец караульный с острожной стены, громко топоча стоптанными сапожищами, ни свет ни заря разбудил видящего третий сон Степанова.

– Сворачиваются маньчжуры! – кричал он в радостном возбуждении. – Слышь, Онуфрий, маньчжуры тайком лагерь сворачивают! Хотят пораньше уйти, чтоб мы в спину не вдарили!

– А мы как раз вдарим! – хлопнул его по плечу атаман, натягивая рубаху. – Буди Бекетова и Толбузина, сейчас и вдарим по супостату, пока он не очухался!

Через десять минут хорошо смазанные ворота острога беззвучно распахнулись, и из них вышло две сотни вооружённых до зубов храбрецов. Словно не чувствуя подведённых от голода животов, они, подобно ангелам смерти, ударили в хвост уходящему маньчжурскому обозу.

Охочие до рукопашной схватки, недавние осаждённые не брали с собой огнестрельного оружия. Алексей Толбузин выскочил вместе со всеми, сжимая в одной руке саблю, а в другой – боевой топорик.

Не ожидавшие дерзкого нападения, китайцы были застигнуты ими врасплох. Прихватив с собой «огненные стрелы», казаки быстро зажгли увозимые врагом осадные приспособления. Полыхающее пламенем кольцо отсекло часть обозов, на которых перевозились тяжёлые доспехи, связки стрел и орудийные ядра.

– Ну, держитесь, гады! – разил неприятеля Толбузин то правой, то левой рукой. – Или всех вас изничтожу, или костьми лягу!

Не ожидавшие такого ожесточённого натиска, китайцы сбились в нестройную толпу, нарушая боевые порядки своей пехоты. Вскоре отступление хвоста маньчжурской колонны превратилось в беспорядочное бегство обезумевших от страха людей.

– Это уже не война, а бойня! – с трудом остановил казаков Степанов, став на пути самых буйных. – Хватит, братцы, хватит, не то посечёт нас конница богдойская! Всем в острог обратно!

Однако генерал Минъандали так и не отдал приказа контратаковать русских. Видимо, он настолько потерял веру в победу, что не стал рисковать остатками измученной армии. Бросив убитых и раненых, сотню подвод с лошадьми, припасами и амуницией, маньчжуры бесславно ушли, чтобы никогда потом официально не вспоминать своё бесславное «Кумарское сидение».

В этот момент взошло солнце, залив яркими лучами поле недавнего сражения, усеянное мёртвыми телами. Выронив из окровавленных рук оружие, Толбузин упал на колени, поцеловав висевший у себя на шее крестик.

– Господи, прости меня, грешного! – слетело с его пересохших губ. – Не из-за злобы своей шёл на смертоубийство, но ради блага Отчизны, всех друзей и близких моих, павших и ещё живущих!

Глава XII. Триумф

Как и всегда, Лантань возвращался в Пекин победителем с невиданным триумфом.

«Он сумел усмирить мятежников, не потеряв ни единого солдата! – шептали люди на улицах и площадях огромного города. – Храбрый генерал вернул солдатским матерям их детей целыми и невредимыми, а императору привёз целый сундук золотых слитков!

Когда армия маньчжурского полководца прошла через Солнечные ворота, разномастный столичный люд сбежался посмотреть на неё. Нищие ползли со всех сторон, праздные зеваки давили друг друга, торгаши бросали свои лавки, наспех закрыв двери…

Впереди ехал сам Лантань, одетый в парадные доспехи, богато отделанные серебром. За ним четвёрка лошадей везла повозку, на которой была установлена клетка из бамбука. Внутри неё сидел мужчина средних лет в лохмотьях, затравленно озиравшийся вокруг.

– Интересно, это, наверное, разбойник Чжан Сы, – зашептались а толпе, – или, может быть, его брат Фэй Туй? Говорят, что у них на затылке растут рога, как у диких зверей!

Как будто развевая все их сомнения, громко забили в специальные барабаны глашатаи, привлекая всеобщее внимание.

– В клетке сидит чиновник Ли Мэн, императорский сборщик налогов! – громко закричал один из них. – Он вор и казнокрад, за что будет подвергнут справедливому наказанию!

За глашатаями шли, склонив головы в знак смирения, двое мужчин в крестьянских одеждах.

– Вон два брата-мятежника! – пронеслось среди удивлённых зрителей, обступивших процессию. – Они добровольно идут на императорский суд за то, что поступали дерзко и самовольно!

Кортеж проследовал до самого Пурпурного дворца, где Лантань спешился. Жестом руки он подозвал к себе двух носильщиков, которые несли большой и тяжёлый сундук.

Ворота в обитель императора распахнулись, едва генерал подошёл к входной калитке.

– Владетель Неба сегодня встретится с вами! – склонился в почтительном поклоне привратник. – Вас немедленно проводят в зал для специальных церемоний!

После того как сундук был поставлен на пол, оба носильщика на коленях немедленно удалились из великолепных покоев, не смея поднять глаз из величайшего страха и смятения. Лантань в полном одиночестве остался ожидать в церемониальном зале появления Сына Неба.

Сюанье вошёл через специальную потайную дверь в боковой части огромного помещения. Рядом с ним с угодливой улыбкой на застывшем лице-маске следовал первый министр Сонготу.

– Я рад видеть вас! – поднял император за плечи своего коленопреклонённого генерала. – Как всегда, вы выполнили мой приказ! Но как это понять – почему в клетке привезены не мятежники, а наш сборщик налогов?

Склонившись над сундуком, Лантань откинул его крышку, и в глаза императору ударил блеск золота.

– Сборщик налогов Ли Мэн незаконно повысил размер сборов! – сказал генерал, даже не глядя в сторону первого министра. – На образовавшиеся излишки он покупал золотые слитки и отсылал в своё имение! Крестьяне Чжан Сы и Фэй Туй лишь решили восстановить справедливость и наказать клятвопреступника! Это они, а не я собрали это золото, чтобы передать его вашему величеству!

Подойдя к сундуку, Сюанье взял один из слитков, словно желая лично проверить его полновесность.

– Вообразите, господин первый министр! – обратился он к Сонготу. – Этот негодяй осмелился даже ставить своё клеймо на украденном из казны золоте!

Бросив обратно тяжёлый брусок, император сурово свёл брови и нахмурился.

– Я прикажу казнить этого Ли Мэна! – сказал он голосом, не терпящим возражений. – Казнить публично, на главной площади города! Надеюсь, это будет хорошим уроком для наших чиновников! Многие из них давно утратили не только элементарную порядочность, но и страх перед наказанием!

– Но как нам стоит поступить с восставшими крестьянами? – вкрадчиво заметил Сонготу. – С этими, как их, Чжан Сы и Фэй Туй?

Первый министр неспроста поспешил задать именно этот скользкий вопрос в присутствии генерала. Он надеялся, что тот обязательно будет просить за них Сына Неба, и эта просьба наверняка сможет вызвать гнев императора.

– Они сказали, что не надеются на вашу милость! – склонил голову Лантань. – И ещё добавили, что не боятся умереть, но хотят лишь восстановить справедливость!

Подойдя к креслу с высокой спинкой из палисандрового дерева, Сюанье присел на него, с удовольствием проведя ладонью по гладкому подлокотнику.

– Что ты сам, генерал, думаешь об этих мятежниках? – спросил он. – Скажи не то, что нужно сказать придворному или что я хочу услышать, а то, что у тебя на сердце!

Лантань сделал выдох и прижал ладонь к сердцу, стараясь успокоить его бешеное биение. Он прекрасно понимал, что сейчас от его слов зависит судьба и жизнь людей, которые были ему искренне симпатичны.

– Они поступили неправильно! – сказал он, стараясь быть как можно более убедительным. – Но они не преступники и более всего на свете уважают и любят ваше величество. Именно поэтому, а вовсе не из-за страха смерти они добровольно сдались. Ими двигало лишь желание восстановить попранную справедливость!

После этих слов генерал поднял взгляд, как будто стараясь подтвердить правдивость своих слов. Неожиданно он увидел, что Небесный правитель улыбается и снисходительно машет рукой.

– Возможность твоего подкупа исключается! – сказал он. – Ты слишком честен, чтобы вступить с бунтовщиками в сговор! Значит, всё обстоит именно так, как ты говоришь!

Если бы кто-нибудь в этот момент взглянул на Сонготу, он увидел бы разочарование, которое с трудом пытался скрыть старый интриган.

– Что же мы будем делать с этими крестьянами? – спросил он, сдерживая иронию. – Может быть, их стоит просто отпустить? Или даже выдать награду?

– Нет, мы накажем их для вида! – сказал Сюанье. – Скажем, каждому дадут по десять палок! После этого отпустим их домой, к семьям! А привезённое золото станет достойным пополнением нашей всегда пустующей казны!

Уже после того, как аудиенция была закончена, император неожиданно подошёл к Лантаню и коснулся его руки.

– Я приношу свои соболезнования! – мягко сказал он. – Вам уже сообщили о смерти жены во время родов?

– Да, я знаю об этом! – ответил генерал, помня предсказание старого отшельника. – И ещё о том, что теперь у меня есть дочь! Я назову её Бао Жэй!

Глава XIII. Под двуглавым орлом

После славного пира стойбище даурского князя Гантимура сладко спало, видя прекрасные сны. Празднество было устроено по поводу удачной охоты, на которой добыли четырёх косуль и огромного оленя.

Спал и Гантимур в своём шатре, обняв сильной рукой гибкий стан красавицы жены Тави. Уже под самое утро, когда сон особенно крепок, натренированное ухо князя уловило едва слышное повизгивание собаки.

Не трогаясь с места, он освободил правую руку, нащупав лежавшую на ковре саблю. Через полуприкрытые ресницы Гантимур увидел, как чья-то тень проскользнула в его шатёр. В тот момент, когда незваный гость, бесшумно ступая по ковру, занёс над князем руку с кинжалом, тот успел перехватить её.

Громко закричала его молодая жена, ещё не понимая, кто посмел потревожить их сон. Гантимур повалил неудавшегося убийцу на спину, и, вырвав оружие, оглушил сильным ударом по голове. Тяжело дыша, он улыбнулся Тави, вытирая выступивший на лбу пот.

– Всё хорошо, родная! – сказал он, связывая ремнём за спиной руки нежданного «гостя». – Он уже не причинит нам никакого вреда!

Полог его шатра внезапно распахнулся, и к ним заглянул Алака, сын князя. Он был не одет, успев схватить лишь саблю да пистолет со взведённым курком.

– Что случилось, отец? – встревожено спросил Алака. – Я услышал крики Тави, и…

– И поэтому забыл надеть штаны? – снова улыбнулся Гантимур, указывая в сторону смущённо отвернувшейся жены. – Спасибо, что, не раздумывая, пришёл мне на помощь!

В этот момент незваный гость пришёл в себя и негромко застонал, пытаясь подняться на ноги.

– Этот человек хотел убить меня! – сказал даурский князь, пнув его ногой. – Утром мы созовём старейшин и в их присутствии разберёмся, кто подослал эту собаку!

Едва солнце озарило своими лучами окрестную тайгу, как в шатре Гантимура собрались самые уважаемые люди племени.

– Кто ты? – обратился к пленнику князь, внешне сохраняя поразительное спокойствие. – Почему ты хотел отправить меня к праотцам?

Ничего не отвечая, тот лишь хрипло дышал, облизывая языком пересохшие от жажды губы.

– Я знаю его! – сказал один из старейшин, вглядевшись в лицо неудавшегося убийцы. – Это Балунь, один из телохранителей Тякши, предводителя дулигатского рода!

Достав из ножен кинжал, Гантимур поднёс его к горлу связанного дулигата. Не мигая и не высказывая страха, тот спокойно смотрел на мерцающее на свету лезвие. Разрезав его путы, князь одним рывком поднял Балуня на ноги.

– Разве я когда-то нанёс тебе смертельную обиду? – спросил Гантимур. – Тебе или твоим близким? А может быть, Тякша обещал щедро заплатить тебе за мою смерть?

Внезапно выпрямившись, воин с достоинством выдержал княжеский взгляд.

– Мы пошли с маньчжурами на Кумары! – сказал он, с трудом шевеля онемевшими пальцами. – Там русские сделали вылазку, убив двух моих братьев и единственного сына! Почти все дулигатские воины полегли под стенами острога! Тякша сказал мне, что этого не случилось бы, если бы твой род помог нам! Поэтому я хотел убить тебя!

Понимающе кивая головой, Гантимур лишь хрустел пальцами, не говоря ни слова.

– Ровно шесть месяцев назад я говорил с Тякшей! – наконец произнёс он. – С ним и другими даурскими князьями, которые были созваны на большой совет. Я сказал ему, что маньчжурский император хочет смерти всех наших мужчин в бесконечной войне с русскими! Твой князь назвал меня тогда отступником! И вот результат!

Подождав, пока смолкли одобрительные возгласы старейшин после этих слов, Гантимур снова обратился к пленнику.

– Ты наверняка ждёшь, чтобы я покарал тебя! – сказал он, обжигая его взглядом. – Но я разрешаю тебе уйти восвояси! Если хочешь, отправляйся снова под знамёна Тякши вместе со своей семьёй! Вскоре ты оплачешь не только двух братьев и младшего сына, но и всех мужчин своего рода! Или…

– Что «или»? – с надеждой спросил Балунь, ещё не веря в своё счастливое спасение. – Что ты посоветуешь мне, князь?

– Приводи в наше стойбище весь свой род! – неожиданно улыбнулся Гантимур. – Послезавтра мы отправляемся к Нерчинску, чтобы объявить воеводе о своём решении! Мы хотим встать под рукой Белого царя, что носит на своих стягах изображение двуглавого орла!

С опаской оглядываясь, недавний пленник подошёл к выходу из шатра и, отдёрнув его полог, быстро скрылся. Старейшины заулыбались, указывая на растерянный вид неудавшегося убийцы.

– Шлите гонцов князьям Зайсану и Бакаю! – повелел Гантимур, заставив всех посерьёзнеть. – Хватит ждать и тянуть время! Послезавтра мы перекочёвываем на земли, что сейчас находятся под рукой русских! Нам предложили могучее покровительство, и мы не станем отказываться от такого щедрого подарка!

В условленное время в кочевье пришли племена дулигаров и баягиров со своими князьями.

– Приветствую вас, друзья мои! – крепко обнялся Гантимур с главами даурских родов. – Я очень рад вам!

– Мы поступили так, как обещали на совете! – сказал Зайсан, князь дулигарского рода. – И до сих пор не сомневаемся в правильности принятого нами решения!

Присев в шатре, гости с удовольствием выпили по чашке зелёного чая, заваренного по особому рецепту с лесными травами.

– Говорят, Тякша принял участие в штурме Кумарского острога! – заметил Бакай, вождь баягиров. – Как мне сообщили, маньчжурам не удалось взять крепость, и они с позором отступили!

Где-то неподалёку в лесу выводила свои трели лесная пичуга, ничего не знавшая о хитросплетениях человеческих жизней. Налив себе ароматного настоя, Гантимур с наслаждением сделал несколько глотков. Он любил эти края и очень переживал, что скоро их придётся покинуть.

– Тякша потерял половину своих воинов в том бою! – сказал князь, помрачнев лицом. – Маньчжуры поставили наших братьев в первых рядах, чтобы спокойно преодолеть рвы по их ещё тёплым трупам! Вот какую участь император Сюанье приготовил даурам в этой войне!

С силой поставив чашку на узорчатый столик, он расплескал недопитый чай на ковёр.

– Как мы явимся к нерчинскому воеводе? – спросил Зайсан. – Может быть, нам стоит оставить жён и детей где-то неподалёку и прибыть лишь с частью воинов?

– Нет, это плохой план! – отрицательно покачал головой Гантимур. – Тякша очень зол и винит нас во всех своих бедах. Если мы оставим семьи без хорошей защиты, он может попытаться напасть на них. Мы пойдём все вместе, взяв семьи и скот, чтобы воевода убедился в искренности наших намерений.

Немного подумав над этим предложением, Зайсан и Бакай согласились с ним. Когда уже почти стемнело, кто-то стремительно распахнул полог княжеского шатра. Это снова был Алака, однако на этот раз одетый по всей форме.

– Отец, к нам прибыла семья Балуня! – с улыбкой сказал он, почтительно поклонившись. – Того самого, который ночью пытался убить тебя! С ним десять мужчин, пять женщин и восемь детей! Они решили стать вместе с нами под знамя с двуглавым орлом!

Глава XIV. Гиляцкое возмущение

Казачий сотник Оничка Логинов выехал из острога мрачнее тучи. Из его памяти не выходил день вступления в должность стольника Михаила Лодыженского, нового якутского воеводы.

Собрав всех детей боярских, прочих служилых и промышленных людей в приказной избе, важный боярин не спеша развернул привезённую из самой Москвы царскую грамоту.

– Велел мне государь и великий князь Алексей Михайлович по душам с вами поговорить! – важно начал он, сверкая ястребиными глазами. – Чинили раньше воеводы и дьяки обиды и тесноты самовольством, не по государеву указу, посулы и поминки имали, чего впредь терпеться не будет! Должны мы сделать так, чтоб жили все в царском милостивом призренье, без нужд, обид и насильства!

Подождав немного, стольник обвёл всех пристальным взглядом, отчего многим стало не по себе. Некоторые сидели как гвоздями к лавкам прибитые и даже не могли поднять глаз.

– А ежели кто ослушается слов царских… – сделал паузу Лодыженский, – то пусть обиженный немедля подаёт мне челобитную, а я по царскому повеленью во всём управу учиню, накажу, кого след, чтобы впредь не повадно было!

Слова эти пришлись Логинову по сердцу, вот только не понравился ему ликом новый воевода.

«Ох, темнит стольник царский! – подумал казак, отведя взгляд в сторону. – Не с того он из самой столицы в нашу глушь поехал, чтоб правду-матушку искать! Все они, воеводы, одним миром мазаны – нахапать поболе, брюхо набить да уехать восвояси! Ничего, пообвыкнется у нас, к людям присмотрится – всё сам скажет!»

Всё произошло именно так, как он и предполагал. Спустя месяц Логинова вызвали в приказную избу для служебной надобности. Войдя в просторную горницу, он перекрестился на образа и преклонил голову перед воеводой.

– Много наслышан я о тебе, Оничка! – сказал ему стольник, указывая на скамью. – Присядь, в ногах правды нет. Сказывают, известно тебе, где пушнины поболе можно имати, а также про то, где золотишко «охочими людишками» моется!

Онемев от неожиданности, сотник с открытым ртом несколько минут недоумённо смотрел на воеводу.

– Это как же? – наконец выдавил он. – Пушнина ведь в ясак царский идёт, а золото всё в государеву казну сдаваться должно! Да и нету тут его вовсе!

Сплюнув в сердцах под ноги, Лодыженский вскочил с лавки и упёр руки в бока.

– Всё ты понимаешь! А ежели дурака станешь представлять – в кандалах сгною! Известно мне, что находят искатели на реках Лене, Индигирке да Колыме рассыпное золотишко! А насчёт пушнины…

Подойдя к входной двери, недавний стольник резко распахнул её, а потом прикрыл, как будто хотел убедиться, что их разговор никто не подслушивает.

– Направлю я тебя за соболями в Гиляцкую землю, на реку Уссури! – вкрадчиво сказал он, сузив глаза. – Дам казаков да стрельцов десятка три, чтоб не забижали гиляки! Там ясак и соберёте! Только про то никому – ни-ни!

Моментально вспотев от такого предложения, Логинов стал судорожно мять здоровенной пятернёй свою шапку.

– Так это ж Нерчинского воеводства земли! – сказал он, нахмурив брови. – Там же атаман Степанов государев ясак собирает! Чего же мы туда попрёмся?

– Я всё сказал! – не стал спорить с ним воевода, стукнув по столу кулаком. – Приказ тебе на то даю, и чтоб без оговорок! Если сделаешь всё как надо, то с того ясака немалая доля тебе будет! А не сделаешь – головы лишишься!

Ничего более не сказав, сотник вышел из приказной избы, в душе кляня коварного воеводу-мздоимца. Однако спорить с ним Логинов не стал, потому что не хотел наживать себе столь опасного врага.

В поход Лодыженский выделил ему самых завалящих людишек, что были в остроге. Многие из них за большие и малые провинности не единожды ходили под следствием. Проводником им стал ламский тунгус Широнка, не раз бывавший в Гиляцкой земле.

– Они, гиляки, обычно смирные! – ответил тот на вопрос сотника. – Только их забижать не нужно, потому как из-за несправедливости лесные люди запросто за луки да копья могут взяться!

Именно так и сказал Оничка своим воям перед началом большого похода. Однако вышло всё совсем не так, как он их наставлял, словно предчувствуя нехорошее.

Однажды утром, когда они уже вышли к Амуру, сотник услышал впереди женские крики.

«Откуда бы это? – удивился он. – Нешто мои разведчики, вперёд отряда посланные, с местными девками озоруют?»

Оседлав коня, он и Широнка помчались вперёд, оставив далеко позади основные силы отряда. За излучиной реки Логинов увидел двух местных женщин в изорванной одежде, что-то громко причитавших на своём языке. Рядом с ними надевали брошенные на землю пояса разведчики Клоп и Зайвый, посланные им в дальний дозор.

– Что девки гутарят? – спросил сотник у Широнки, не смотря на казаков. – На что жалуются?

Прислушавшись к их говору, тунгус несколько минут пытался понять не совсем знакомый ему диалект.

– Та, что помоложе, проклинает нас! – сказал он. – Это Каяте, дочь великого вождя Илька! Она говорит, что её отец отомстит за насилие над ней белых людей!

Подождав, пока женщины убрались прочь, грозя кулаками в сторону пришельцев, он подошёл к разведчикам. Недолго думая, Логинов двинул стоявшего ближе к себе Зайвого в челюсть. Не ожидая подобного подвоха, тот улетел в кусты, ломая ветки небольших деревьев.

– Я что вам, аспидам, говорил? – спросил сотник, дождавшись, пока казак поднимется на ноги. – Местных не забижать, вести себя, как подобает людям государевым! Нас три десятка всего, а их в лесах многие сотни! Перережут нам глотки ночью, и пикнуть не успеем!

Переминаясь с ноги на ногу, разведчики лишь обиженно сопели, понимая свою неправоту.

– Ты прости нас, атаман! – наконец выдавил Клоп, тыча пальцем на какие-то тюки. – Увидели мы, как девки голышом купаются, и не сдержались… Зато мы это, нашли домик охотничий, и в нём вот чего раздобыли!

Подойдя к тюкам, Логинов развязал один из них, вывалив на траву несколько соболиных шкурок.

– Почто заимку гиляцкую разорили? – гневно крикнул он, покраснев от злости. – Смерти нашей хотите, дурачьё неразумное! А теперь на место всё возверните, где взяли! И чтоб более не озоровать без моего ведома!

С плохими предчувствиями вернулся сотник к отряду, мрачный, как грозовая туча.

– Нехорошо разведчики поступили! – подлил масла в огонь тунгус-проводник. – Дочь вождя снасильничали, добычу у охотников украли! Теперь небесные люди тли-нивукх[16]могут бросить свои удочки с золотыми крючками и навсегда утащить к себе наши души!

Плюнув в сердцах, Логинов пришпорил коня, не желая более ни с кем разговаривать. К стойбищу гиляков они подошли спустя два дня, до костей изъеденные свирепым гнусом и комарами. Сотника встретил сам Ильк, уважаемый вождь самого большого племени.

Это был мужчина лет сорока, одетый в холщовые штаны и такую же рубаху. На ногах у него были мягкие мокасины, а на шее висел кожаный шнурок с серебряным амулетом. Присмотревшись, Оничка увидел, что на нём изображена медвежья морда.

– Хозяин тайги – покровитель их рода! – пояснил всеведущий Широнка. – Именно он наказывает злых людей в их земной жизни!

Ильк пригласил гостей в свою юрту, оказавшуюся внутри достаточно большой и просторной. Ароматный дым из разведённого костра вытягивался в специальное отверстие наверху, выгоняя из места для жилья кровососущих насекомых.

– Он предлагает выпить с ним травяного чая! – перевёл тунгус слова хозяина. – А также поесть оленины, и потом поговорить о делах!

Немного утолив голод, сотник попросил извинений у вождя за обиду, нанесённую его дочери.

– Казаки не знали, кто та девка! – сказал он, снимая с пояса дорогой нож. – Коли б ведали, что она дочь твоя, пальцем бы её не тронули! А это тебе мой подарок за насильство ихнее!

Не спеша взяв оружие, Ильк с достоинством поблагодарил за подношение.

– Вождь прощает тебя и твоих людей! – сказал Широнка, привычно выполнявший роль толмача. – Однако он хочет узнать, зачем вы пришли в его землю!

Деликатно кашлянув, Логинов поспешил перейти к самой опасной части разговора.

– Послал нас из Якутска воевода Лодыженский! – сказал он. – Стало быть, ясак государев мы у вас будем в казну собирать! По две шкурки с каждого охотника!

Вскочив с места, Ильк вылил чай из кружки в костёр и бурно всплеснул руками.

– Он говорит, что у них уже собрали ясак! – перевёл Широнка. – Это были люди атамана Степанова из Кумарского острога!

Не зная, что ответить на справедливое возмущение гиляка, сотник заёрзал на месте.

– Так неправильно его собрали! – наконец выдавил он из себя, явно нервничая. – Не Степанову, а якутскому воеводе шкурки вы должны сдавать! Вот так-то!

Немного успокоившись, Ильк снова словно надел на лицо непроницаемую маску.

– Он сказал, что подумает над твоими словами! – перевёл немного струхнувший проводник. – А утром объявит своё решение!

Расположив отряд на окраине стойбища, Логинов ещё раз приказал служивым людям, чтоб соблюдали правила гостеприимства.

– Чую я, не к добру всё это! – не стал он скрывать своих сомнений. – Чтоб караульные не спали, и никто не покидал лагеря! Один неверный шаг – и всех нас под корень изведут!

Забывшись лишь перед самым рассветом, сотник сквозь сон почуял свист стрелы, вонзившейся в землю у его головы. Открыв глаза, он увидел Широнку, бледного, как сама смерть. Тунгус был ранен в руку, но даже не утирал струившуюся кровь.

– Казаки разграбили святилище бога Тайрнадза! – сказал проводник, страшно тараща глаза. – Они забрали богатые подношения, принесённые ему лесными людьми! Теперь всех нас убьют, всех до единого, и даже сам Ильк не сможет остановить гиляков! Такое ужасное оскорбление не прощается, а смывается кровью обидчиков!

Глава XV. Посольство Милеску

Уже больше года продолжалось путешествие русского посольства из Москвы к китайскому богдыхану. С замиранием сердца Николае Милеску вскоре увидел давно знакомые ему по многочисленным рисункам очертания уходящей вдаль Великой китайской стены.

Кроме Спафария, в странствие отправились двое детей боярских, два дьяка Посольского приказа, а также двое учёных греков. Один из них очень хорошо разбирался в драгоценных камнях, а другой – в лечебных травах и снадобьях.

– Стрельцов да казаков с собой не даю! – сказал послу в напутствие Артамон Матвеев, глава Посольского приказа. – Путь неблизкий, пущай местные воеводы конвой выделяют! А может, лучше и вообще без оного! Все вы люди бывалые, саблей да пистолетом владеете! Чем больше людей – тем больше внимания! А оно вам вовсе ни к чему!

Кроме письма Алексея Михайловича восточному императору, российский дипломат взял с собой десяток необходимых книг, компас, астролябию, подарки для Сына Неба и его сановников, а также малость товаров для торговли.

– Что-то многовато барахла получается! – покачал головой Иван Терентьев, один из боярских детей. – Чай, не на простую прогулку едем, ваша милость! Может, выбросим пару книг, пока не поздно!

– Нет, этого никак нельзя сделать! – с улыбкой сказал посол, открывая один из сундуков. – Мы ж совсем ничего не знаем об этой далёкой и очень интересной стране! А в старых манускриптах побывавшие в Китае путешественники описывают нравы и обычаи тамошних людишек. Эти сведения нам очень даже могут пригодиться! Да и не твоего ума это дело!

Ничего не сказав более, Терентьев молча отошёл в сторону, затаив на него обиду за последние слова.

«Ишь ты – не моего ума дело! – подумал он, зло сузив глаза. – Ничего, голубок, я тебе ещё крылышки-то подрежу!»

Их долгий путь пролегал сначала в Тобольск, оттуда – в Иркутск, а затем в Нерчинск… Везде Милеску собирал по крупицам информацию о правителе Поднебесной, с которым ему предстояло вести сложные переговоры.

Познакомившись в Иркутске с князем Гантимуром, молдавский дворянин долго беседовал с ним о Китае.

– Скажи, кто ближе всех к императору? – спросил однажды Спафарий. – С кем мне стоит познакомиться, чтобы поездка была удачной?

– Особое влияние при дворе имеет первый министр Сонготу! – ответил тот, недолго думая. – Большим авторитетом также пользуется иезуит Вербиест, который постоянно живёт в Пекине!

Даурский князь долго выжидал, прежде чем с его губ сорвался самый важный вопрос.

– Что русский царь говорил обо мне? – с надеждой произнёс он. – Скажи честно, не стану ли я вместе со своим племенем разменной картой в большой игре?

– Нет, князь, это исключено! – твёрдо сказал его собеседник, не пряча глаз. – Мне даны чёткие инструкции, что при любой обстановке не может идти речь о твоей выдаче богдыхану!

С облегчением вздохнув, Гантимур неожиданно взял дипломата за руку и крепко её пожал.

– Я верю тебе! – горячо сказал он, с трудом сдерживая волнение. – Мне уже рассказывали, что русские ни за что не предают своих союзников! Пусть твоё странствие будет удачным!

В пути Милеску стал вести путевой дневник, детально описывая путь посольства.

«Из Нерчинска мы направились к Аргуни, затем – до рек Ганн и Хайлар, – отмечал он ровным почерком на привалах, – пересекли Большой Хинган в направлении реки Нонницзян и дальше проследовали через юго-восток Монголии до Великой китайской стены».

Предъявив первому же пограничному офицеру свои документы, дипломат был немедленно обеспечен надёжной охраной и проводником. Тогда он ещё не знал, что в Пекин, опережая их на несколько дней пути, был отправлен гонец с сообщением о посольстве Белого царя.

– Мы ждали вас именно сегодня! – приветствовал Милеску в китайской столице высокий мужчина европейской внешности. – Меня зовут Фердинанд Вербиест, и я буду переводчиком на ваших переговорах с императором! Я рад, что русское посольство благополучно добралось до столицы Поднебесной!

Глава иезуитской миссии был бельгийцем и говорил на латыни, которой Спафарий владел очень хорошо.

– Вас поселят в одном из дворцовых зданий! – продолжил Вербиест. – Там вы отдохнёте с дороги и утолите голод. О времени аудиенции с императором вас уведомят позже!

Обещанной встречи с Сюанье послам пришлось ждать почти две недели. Однажды иезуит пришёл к Милеску в сопровождении важного пожилого мужчины.

– Это князь Сонготу, первый министр! – с уважением указал на него Вербиест. – Он говорит, что готов получить послание Белого царя и подарки для передачи их правителю Поднебесной!

– Нет, так не пойдёт! – наотрез отказался русский дипломат. – Я лично должен вручить ему и то и другое!

Ожидавший примерно такого ответа иезуит нисколько не удивился услышанному. Он что-то сказал Сонготу по-китайски, и тот поспешил покинуть их.

– Видите ли, мой друг, это странная особенность здешнего правителя! – заметил Вербиест после ухода первого министра. – Он считает себя центром вселенной, а всех остальных государей не более чем своими слугами! Привезённые вами подарки он наверняка назовёт данью! Кроме того, вручая их, вам следует сделать низкий поклон под названием кэтоу!

– Что он собой представляет?

– Стоя на коленях перед монаршей особой, вы будете должны трижды коснуться лбом пола! При этом специально обученный слуга императора должен возложить на вашу спину плётку как символ данника!

В возмущении разведя руками, Милеску даже не сразу нашёлся, что сказать дальше.

– Негоже послу царя и великого государя Алексея Михайловича лбом полы обивать! – с негодованием заметил молдавский дворянин. – Я приехал договариваться с Сюанье о дружбе с русским царём, а не о принятии в его подданство!

Немного подумав, хитрый иезуит, в совершенстве овладевший местным дипломатическим протоколом, предложил иной вариант.

– Вы передадите письмо и подарки на колае![17] – всплеснул он руками, сложив на округлом животике. – Император при этом находится за специальной занавеской, и делать поклоны необязательно!

Всё прошло именно так, как было предложено, и первое знакомство Спафария с императором благополучно состоялось. Через полупрозрачную ткань посол увидел сидевшего на мягкой подушке молодого человека с умным и высокомерным лицом.

Следующий раз он встретился с правителем Поднебесной на чайной церемонии, куда были приглашены самые влиятельные чиновники и царедворцы. Понимая важность приёма, Спафарий намеренно надел заранее приготовленную мантию из богато изукрашенной золотым и серебряным шитьём парчи, отороченной соболем.

«Я должен произвести на всех особенное впечатление! – думал он. – На Востоке людей встречают именно по одежде! Глядя на меня, китайцы должны осознать величие своего западного соседа!»

На церемонии китайцы просто глаз не сводили с роскошного убранства российского дипломата. В их глазах он прочёл целую гамму человеческих чувств: и восторг, и зависть, и даже некоторую долю с трудом скрываемого уважения. Обращаясь к Милеску, император что-то сказал, указывая на полного мужчину в шёлковом халате.

– Это придворный живописец Сю! – с улыбкой перевёл Вербиест его слова. – Правитель хочет, чтобы он написал ваш портрет на память именно в этой мантии!

Было уже темно, когда русский посол в сопровождении главы иезуитской миссии покинул императорский дворец.

– Вы хороший человек! – сказал бельгиец на прощание, пожимая руку своему спутнику. – Нечасто мне приходилось встречать людей, которым я мог бы сказать то же самое. С сегодняшнего дня можете называть меня просто Фердинанд.

– А вы меня – просто Николае! – искренно ответил ему молдавский дворянин. – Мне очень хотелось бы надеяться, что, покидая Пекин, я оставлю в нём не только блистательного советника правителя Поднебесной, но и доброго друга!

Глава XVI. Повинная челобитная

Время текло незаметно, как песок сквозь пальцы, и недавние «воровские люди» всерьёз обосновались в заброшенном остроге. С самого начала Никифор Черниговский завёл в Албазине строгие порядки, чтоб ни один крючкотвор не подкопался.

– Ясак учёта требует! – объявил он однажды на казачьем круге. – Потому нужно нам печать завести да книги ясачные!

Не откладывая дела в долгий ящик, в Нерчинск был снаряжён Ивашка Перелешин, который и привёз оттуда три увесистых фолианта с пергаментными страницами и круглую печатку.

– Всё, как ты говорил! – похвалился он атаману. – Лучший кузнец печатку отливал! На одной стороне – соболь стоячий, а поперёк него по груди лук с тетивою! С оборота написано, что это Албазинского острога государева печать!

С удовольствием взяв в руки увесистый «кругляшок», Черниговский продел в его ушко кожаный ремешок. Повесив печатку на шею, он, слюнявя палец, перелистал несколько чистых страниц в одной из ясачных книг.

– Будешь ты у меня теперь писарем! – сказал он Перелишину, хлопнув по плечу. – Станешь учёт вести шкурок собранных, в тюки их складывать да в Нерчинск пересылать! А чтоб наш ясак отдельно от тамошнего в Москву шёл, мы его этой самой печатью помечать будем!

Спустя пять лет бегства на край земли все воспринимали бывшего пятидесятника как приказного человека, хоть и царским указом не назначенного. Вновь прибывавшие в острог поражались происшедшим в нём изменениям. Небольшая крепостца обзавелась тремя башнями в заплоте, приказной избой, казармами и караульней.

При попечительстве монаха Гермогена возле острога возвели часовенку Николая Чудотворца, за крепостными стенами – часовню в честь Воскресения Господня.

– Эх, и молодец ты, Никифор! – однажды не выдержал Микулка Пан, обычно скупой на похвалу. – При тебе Албазин стал настоящим острогом, не в пример некоторым воеводам!

Однако неспокойно было на душе у атамана, потому как по всем бумагам государевым за ним числилась смерть Лаврентия Обухова. В Москве хотя и принимали отправленный пятидесятником ясак, однако ни о каком прощении прежних грехов речи не заводили…

«Аки вор в глуши прячусь! – думал иногда Черниговский бессонными ночами. – Одной ногой на этом свете, другой – на том… До сих пор ждёт плаха головушек наших окаянных…»

Все его сыновья по-прежнему томились за тюремными стенами, уже не надеясь на вызволение. Что-то надо было делать, но посылать царю челобитную атаман пока не отваживался. Как обычно и бывает в жизни, всё решил простой случай…

По осени направил Никифор к солонам партию казаков для сбора ясака. Старшим в ней пошёл тот самый Матвей Максимов, убийца илимского воеводы. Хотя был он мужиком смекалистым, не очень-то доверял ему Черниговский.

«Себе на уме этот Матвейка! – быстро определился атаман с его сущностью. – Ясак собирает мастерски, однако в опасный час нож в спину запросто всадить может!»

Поэтому переводчиком в партию он определил Калгу, того самого тунгуса, что когда-то в плен к казакам попал. Прижился этот лесной человек в остроге и даже семью перевёз за его надёжные стены.

– Многим вы в тайге не нравитесь! – честно сказал он Никифору. – А я помогаю русским! Потому жену мою да детей соплеменники обидеть запросто могут!

По возвращении казаков Калга отозвал бывшего пятидесятника в сторону с заговорщическим видом.

– Не все шкурки Матвей привёз! – сказал он, поблёскивая узкими щелями глаз. – Есть у него тайник неподалёку! Пятнадцать соболей он там спрятал! Я сам видел и место это показать смогу!

Недолго думая, атаман вызвал в приказную избу Максимова для допроса с глазу на глаз.

– Как солоны нынче себя вели? – начал он издалека, листая ясачную книгу. – Всё ли привезли, как было обговорено? Не потерял ли в пути чего, козаче?

– Ты что, атаман? – не моргнув глазом, понял его намёк Матвей. – Почто дурные мысли на меня тебе в голову лезут? Чист я перед тобой и другими, аки агнец!

Схватив лихоимца сильной рукой за плечо, Черниговский выволок его на улицу. Там уже собрались казаки, заранее предупреждённые о возможном воровстве.

– Калга тайник твой видел! – громко сказал бывший пятидесятник. – А в нём – соболя ворованные! Если подтвердится это – запорю насмерть, как собаку! А пока заприте-ка его в погреб! Пусть посидит, подумает о житии своём!

Побледнев, как смерть, Максимов с ненавистью посмотрел на выдавшего его тунгуса. Выполняя приказ атамана, двое «охочих людей» схватили его под руки и затолкали в холодный погреб.

Как и обещал, Калга привёл бывшего пятидесятника к искусно вырытому в земле большому лазу. Отбросив в сторону закрывавшие его сосновые ветки, Никифор увидел два больших тюка, перевязанных верёвками.

Достав нож, он перерезал сыромятные ремешки на одном из них и развернул плотную ткань. На землю посыпались, сверкая ворсинками на солнце, первоклассные меха.

– Забрать всё это! – приказал атаман сопровождавшему его Перелишину. – Пересчитать и внести в ясачные книги!

Вернувшись в острог, Черниговский снова собрал всех своих подчинённых у приказной избы. Когда туда же привели Максимова, он увидел свои тюки с пушниной и сразу поник головой.

– Вот, паскудник, что удумал! – ткнул бывший пятидесятник в один из свёртков носком сапога. – Царёвым именем солонов обирать! Чтобы те на нас зло затаили да стрелы с копьями наготове держали! Мало ему того, что по его вине бежали сюда, за тридевять земель, он опять под монастырь подвести хочет!

Зло посмотрев на вора, Никифор плюнул в его сторону, сжав руки в кулаки.

– Думал я его, собаку, повесить! – продолжил атаман. – Для острастки, чтобы другим неповадно было! Но не хочу я православного жизни лишать и грех на себя брать! Завтра прилюдно всыплем ему пять десятков плетей, чтоб не баловал в другой раз!

Однако на этот раз Черниговский слукавил, потому как немногие выживали после такого сурового наказания. Прекрасно понял это и сам лиходей и в ту же ночь решился на побег. Перед погребом Матвея не обыскали, и он сумел уберечь в сапоге нож булатный.

– Слышь, Макар, на двор хочу! – позвал он под утро охранявшего его караульного. – Не под себя же мне гадить!

Чертыхаясь, тот отворил засов и выпустил Максимова, даже не глядя в его сторону. Недолго думая, тать достал нож и сноровисто всадил его своему товарищу в шею над кольчугой. Обливаясь кровью, служилый рухнул оземь, не издав ни единого стона.

Вырыв в потайном месте спрятанное обуховское серебро, Матвей перекинул верёвку через стену, и быстро спустился вниз. С собой он прихватил саблю и пищаль только что убитого им казака.

«К богдойцам подамся! – думал Максимов, угрюмо сжав зубы. – Они, сказывают, давно нас на службу зовут! Таперича мне ни в Рассею, ни к «охочим людям» никакого пути нету!»

Найдя утром труп караульного, Черниговский увидел открытую дверь погреба и всё понял. Понурив голову, вернулся он в приказную избу и велел позвать писаря.

– Пиши, Ваня! – сказал он, сведя брови на переносице. – Будем челобитную в Москву слать! Убийца воеводский бежал, и нам в его отсутствие вовсе неправильно без вины виноватыми считаться! Будем челом бить, чтоб царь-батюшка велел нас не казнить, но за верную службу простить и миловать! А там – будь что будет!

Глава XVII. Царицынский поход

По старинному обычаю казачий круг в Черкасске собрался сегодня на главной площади, возле Воскресенского войскового собора.

Созвали казаков по приказу уважаемого всеми Корнилы Яковлева, выборного атамана Войска Донского. Седобородый и важный, он стоял в зелёном казакине, богато расшитом золотом, придерживая рукой висевшую на боку дамасскую саблю с витой рукоятью. Поводом для собрания стал приезд на Дон царского посланника, жильца Герасима Евдокимова с «наказной памятью».

– Все ли на кругу? – громко спросил дежурный есаулец[18]Трифон, вытягивая длинную шею. – Все ли собрались, братцы?

Вдруг где-то сзади, за спинами толпы казаков, раздался громкий шум и крики.

– Кто это ещё? – недовольно пробурчал Яковлев, закрывая ладонью глаза от яркого солнца. – А ну-ка прекратить буянить!

Однако галдёж усиливался с каждой минутой, и вскоре казаки неожиданно расступились, пропуская кого-то вперёд. Ещё минута – и перед войсковым атаманом стоял его крестник Разин.

– Ты почто, Корнила Яковлевич, традиции наши нарушаешь? – издевательски поинтересовался Стенька, даже не глядя на государева жильца. – Ведь издавна заведено – всех казаков на круг созывать нужно! Иначе не будет добра, верно, братцы?

Громкий шум голосов был ему ответом, и войсковой атаман сразу понял, кто из них на самом деле является здесь старшим. Уразумел это и Евдокимов, сделав несколько шагов назад.

– А ты не балуй! – заметил это Разин, погрозив ему пальцем. – Ты, гутарят, царскую грамоту привёз? Ну-ка давай её, сразу и почитаем!

Дрожащими руками посланник достал из-за пазухи свёрнутый свиток и молча протянул его казачьему вожаку.

Быстро развернув её, Степан впился глазами в выведенные ровным почерком строки с сургучной печатью.

– Вы гляньте, братцы, кака щедрость! – издевательски выкрикнул он. – Нас тута хвалят, обещают сукно прислать, съестные и боевые запасы!

Разорвав послание у всех на глазах, Разин бросил обрывки себе под ноги и несколько минут втаптывал их в пыль.

– Вона кому царская милость! – указал он пальцем на Яковлева и стоявших рядом с ним домовитых[19]казаков. – Они в богатой одёже, сабли у них дамасские, а дома черепицею крыты! Им жёнки кожный день мясо готовят, а детки с голоду не пухнут!

В ответ все пришедшие с ним голодранцы и недовольные заревели так громко, что у многих из казацкой старшины вдоль хребта пополз предательский холодок.

– В реку его бросить, ирода! – зыркнул Стенька глазами на царёва посланца. – А ежели Корнила али старшины препятствовать будут – и их тоже топите, аки собак кусачих!

Под бряцание сабель и беспорядочную пальбу в воздух, атаманские други Андрей Михайлов и Якушка Телицын схватили жильца под руки, и, накинув на шею верёвку, поволокли к Дону. Подтащив изо всех сил сопротивлявшегося Евдокимова к речному обрыву, они столкнули его вниз, привязав к ногам пушечное ядро.

Обомлевший от страха Яковлев стоял в стороне, не в силах даже слова сказать своему разбушевавшемуся не на шутку крестнику.

– Вот и проводили московского гостя! – со злой усмешкой крикнул Разин, обращаясь к кругу. – Так и выведем вскорости с корнем по всей Руси бояр, думных людей и воевод, государевых неприятелей да изменников! Тогда прозреет царь, и даст свободы нам, чёрным людям! Айда со мною, на Царицын!

Не глядя более на войскового атамана, он пошёл прочь, окружённый огромной толпой восторженных казаков. По Дону за атаманским «Орлом» следовало теперь до сотни больших и малых судов, а по берегу шли несколько тысяч конников, артиллерия и большой обоз.

– А что, братцы, возьмём Царицын? – обратился Стенька к своим друзьям, осушив до краёв наполненную чашу. – Нешто нам не совладать с тамошним воеводой Тимошкой Тургеневым?

Неопределённо покачав головой, Якушка Телицын пожевал длинный седой ус.

– Сказывают, стрельцов у него человек с четыреста! Да орудий добрых штук тридцать! А у нас пушки дюже лёгкие, не возьмут они стены царицынские! А чем мы ворота пробьём, что толстым железом окованы?

Лицо Разина вдруг налилось кровью, и он в гневе отбросил пустую чашу. Телицын и Михайлов невольно отодвинулись от атамана, опасаясь попасться ему под горячую руку. Они прекрасно помнили, как в Астрахани их вожак в ярости утопил полюбившуюся ему восточную княжну.

– Ты просто пыль под солнцем! – однажды сказала ему на пиру строптивая девушка, закусив полные губы. – Ты можешь насиловать моё тело, сколько придётся, но никогда не станешь равным мне!

Схватив персиянку за талию, Стенька швырнул её в волжские волны, как слепого котёнка. Михайлов, только что перевёдший ему слова прекрасной пленницы, едва не потерял дар речи от подобной свирепости.

Вот и сейчас был как раз такой момент, когда ему следовало держать язык за зубами.

– Пойдём на Царицын! – сказал атаман, поигрывая желваками. – Я всё уже и без вас решил! Есть у меня в городе верные люди, что обещались помочь! А кто не хочет со мною следовать, пущай катится куда подале!

Стены деревянной крепости на Волге «воровское войско» окружило поутру, когда солнце только встало. Только хорошо знавшие Разина понимали, что тот немного нервничает. Как всегда, слегка хмельной, казачий вожак подъехал на расстояние выстрела к царицынскому валу.

– Эй, на башне! – крикнул он, лихо заломив отороченную куницей шапку. – Сами ворота откроете или подсобить вам нужно?

– Подсоби, попробуй! – ответил ему сверху воевода Тургенев. – Только животик не надорви, злодей!

Сразу же после этого пушкарь пальнул из орудия по «парламентёру», однако промазал. Для виду громко чертыхаясь, Стенька отъехал прочь, грозя кулаком. Воевода ещё не знал, что как раз в этот момент давно проникшие в город разинские «посланцы» уже перерезали последних не перешедших на их сторону стрельцов.

Тургенев понял всё лишь в тот момент, когда створки ворот с грохотом распахнулись под громкое «уханье» торжествующих простолюдинов. Запершись в башне с оставшимися верными ему сотниками, он с ужасом ждал кровавой развязки мужицкого бунта.

Внутри Царицына всё было охвачено праздничным ликованием, перешедшим в огромный пир под открытым небом. Казаков и изменивших присяге стрельцов горожане угощали всем, чем был богат их край.

На сколоченных сейчас же столах стояли блюда с жареным мясом, хлебом, всяческими печёностями и ватрушками, вяленой и сушёной рыбой, квашеной капустой и огурцами, бутыли с вином, квасом, мёдом и пивом… Разин гулял вместе со всеми, словно растворившись в толпе окруживших его людей.

– А где ноне собака воевода? – вдруг спросил он, вытирая уста рукавом полотняной рубахи. – Али не вогнали мы ещё осиновый кол в его злое сердце?

– Нет, батюшка, не вогнали! – отозвался Ондрюшка Михайлов, грозя кому-то грязным пальцем. – Вон он, в башне заперся и сидит, аки аспид!

Одним движением перевернув жалобно заскрипевший стол, атаман вскочил на ноги.

– Так сейчас вгоним! – сказал он, опоясываясь саблей. – Этих гадов нужно давить до последнего, пока не взвоют!

Схватив стоявшую тут же дубовую скамью, четверо дюжих казаков в момент вышибли входную дверь в башню. Вот уже один из них приволок за бороду Тургенева, смотревшего вокруг бешеным зверем.

– Может, что сказать хочешь напоследок? – обратился к нему Разин, пнув сапогом. – Говори, потому как скоро преставишься ты!

– Ждёт тебя, ирод, смерть лютая! – ответил воевода, выплёвывая с кровью выбитые зубы. – Привезут тебя в клетке в Москву Первопрестольную и казнят на плахе, аки зверя лютого! Уже давно топор для твоей шеи заготовлен!

Задумчиво пожав плечами, Разин почему-то вдруг истово перекрестился и посмотрел ввысь.

– Повесить его! – сказал он, не глядя на Тургенева. – Нехай на том свете нас проклинает!

Глава XVIII. Афанасий Бейтон

Метко брошенный камень причинил голландцу Мейдену ранение, от которого тот не мог оправиться почти неделю. Альфред вместе с Марией с трудом притащили его в лагерь, где девушка промыла раны обоим дуэлянтам и наложила повязки из чистого полотна.

Когда Якоб пришёл в себя и открыл глаза, то увидел перед собой улыбающегося друга с перевязанной рукой.

– Кто это меня так? – спросил Ван Мейден, морщась от боли. – На нас что, опять напали дикари?

– Ты не поверишь! – развёл руками молодой поручик. – Чудесному спасению от твоей шпаги я обязан вот этой хрупкой девушке, которая столь необычным образом решила выручить меня от неминуемой смерти! Как оказалось, она великолепно владеет пращой!

Взглянув на Марию, голландец громко расхохотался, попытавшись подняться.

– Вот это дуэль! – поправил он сползшую на лоб повязку. – Выходит, что я сражался с вами обоими, причём именно женщина нанесла мне решающий удар!

Обернувшись к Бейтону, он пожал ему руку в знак полного примирения.

– Честно говоря, я рад, что всё так закончилось! – искренно сказал голландец. – Повод для дуэли был пустяковый! Не хватало ещё, чтобы я убил тебя из-за какой-то девки!

Увидев, что на лицо молодого поручика снова набежала суровая тень, а между глаз пролегла глубокая складка, Якоб тут же поспешил смягчить сказанное:

– Ладно, ладно! Беру свои слова обратно! Только не говори мне, что эта дикарка стала твоей единственной возлюбленной и ты собираешься предложить ей руку и сердце!

Стоявшая рядом Мария слушала их разговор, который вёлся по-немецки, не понимая ни слова. Неожиданно Мейден взял её за локоть и подвёл к своему другу.

– Всё именно так, как ты только что сказал! – подтвердил молодой поручик. – Я полюбил Марию и решил жениться на ней!

Покачав головой от изумления, голландец некоторое время не мог вымолвить ни слова.

– Но ведь тебе придётся перейти в православие! – наконец сказал он. – И ещё принять русское подданство!

– Я готов ко всему этому! – не моргнув глазом сказал Альфред. – Только бы Мария всегда была рядом со мной!

Ничего не понимая, девушка переводила взгляд с одного на другого офицера.

– Я хочу, чтобы ты стала моей женой! – галантно опустился Бейтон перед ней на одно колено. – Я приму православие, и мы будем венчаться в церкви!

Ещё не веря своему счастью, Мария стала рядом с ним на колени и, обняв взволнованного поручика, тихонько заплакала. Её сердце принадлежало этому отважному мужчине с самой первой встречи, когда он решительно откинул полог теленгитского шатра.

После прибытия посольства в Томск всё произошло так, как и обещал Альфред фон Бейтон. Он крестился, получив новое имя Афанасий; по русским правилам датчанин навсегда убрал из своей фамилии приставку «фон». Так в сибирской глубинке на свет появился поручик Афанасий Бейтон…

На его весёлой свадьбе гуляли все офицеры томского гарнизона под предводительством самого воеводы, Ивана Васильевича Бутурлина. Изрядно захмелев, тот более не стал сдерживать своего восхищения поступком своего подчинённого.

– Ты это молодец, что такое удумал! – то и дело хлопал он по плечу счастливого жениха. – А то Альфред да Альфред! Язык сломать можно! То ли дело Афанасий! Да ещё и в жёны такую красавицу подыскал! Как говорят, совет да любовь!

Приняв решение навсегда остаться в России, датчанин окончательно порвал незримые нити, связывавшие его с другими офицерами-иностранцами. Отбыв своё время в дальнем гарнизоне, они поспешили всеми правдами и неправдами снова вернуться на запад, поближе к царской столице.

Последним из вновь прибывших Томск покинул храбрый голландец Ван Мейден. Однако для продолжения военной службы он избрал себе совершенно иное направление…

– Недавно я получил письмо от своего дальнего родственника! – поделился он с Бейтоном своими планами. – Его зовут Фердинанд Вербиест, и этот человек возглавляет иезуитскую миссию в Пекине!

– Вот как! – округлил глаза от неожиданности Афанасий. – Значит, ты решил отправиться на восток!

Подойдя к окну, затянутому бычьим мочевым пузырём, Якоб брезгливо дотронулся до него пальцем.

– Я много воевал, но так и не стал состоятелен! – продолжил он. – Мне приходилось обильно проливать кровь, но золото избегало липнуть к моим рукам! Не довелось мне разбогатеть и в Московии! Фердинанд пишет, что китайский император Сюанье хочет отливать пушки у себя на родине! Он платит артиллеристам вчетверо больше, чем я получаю в этой глуши! Мой контракт истекает через месяц, и сразу же после этого я решил отправиться в Поднебесную!

Последнего из своих бывших сослуживцев Бейтон сам проводил в дальнюю дорогу. Пожав другу руку, он ещё долго не отрывал взгляда от его экипажа, постепенно превратившегося в крошечную точку…

Прежняя жизнь бывшего поручика датской службы бесповоротно закончилась, а новая только начиналась. Прощаясь навсегда с Якобом, он ещё не знал, что спустя долгие годы жизнь снова сведёт их вместе.

Однако судьба готовила Афанасию новый поворот судьбы, который не заставил себя долго ждать.

– Бери десяток казаков и отправляйся в дозор! – распорядился однажды Бутурлин. – К нам в гости летит важная птица, причём очень высокого полёта!

– А это ещё кто? – улыбнулся по обыкновению Бейтон. – Ведь не сам царь-батюшка?

Однако на этот раз воевода не поддержал его шутливого тона, и ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Не государь, но всё-таки! – назидательно поднял Иван Васильевич указательный палец. – Едет к нам по делам службы дьяк Приказа тайных дел Данила Полянский! Не боярин и даже не стольник, а с самим государем каждый Божий день беседы водит! Встреть его у Волчьего урочища и береги как зеницу ока!

Осознав важность момента, Афанасий сразу же стал серьёзен и собран. Придерживая рукой болтавшийся слева палаш, он поспешил выйти из приказной избы.

«Что-то теленгиты в последнее время шалят! – подумал он. – Кабы не было беды с этими гостями!»

Спеша выполнить воеводский наказ, молодой поручик как в воду глядел. Вскочив на вороного жеребца, он полетел быстрее ветра к урочищу, издавна пользующемуся дурной славой. Вслед за Бейтоном, прильнув к конским гривам, понеслись казаки, готовые ринуться в огонь и воду за лихим командиром.

Глава XIX. День драконьих лодок

Дуаньу, или День драконьих лодок, с давних пор был одним из самых почитаемых праздников для обитателей Поднебесной. По старинной традиции они устраивали на реках большие парусные регаты и затем бросали в воду множество «пакетиков» цзунцзы[20]. Обычно он приходился на самое начало лета, предвещая неминуемый приход сильной жары.

– Говорят, что в этот день в реку Мило бросился поэт Цюй Юань! – рассказывали в очередной раз матери своим ребятишкам одну и ту же историю. – Он был министром царства Чу, который оказался не в силах вынести жестокость и пустоту окружавшего его мира! Чтобы его не тронул речной дракон, люди стали опускать на воду рисовые шарики!

Дети с удовольствием слушали давно знакомую им грустную повесть, ожидая вкусного угощения и щедро раздаваемых красивых украшений из разноцветных нитей и бисера. Кроме того, родители вешали на шеи крохам вышитые мешочки с травами, аромат которых должен был отпугивать злых духов.

Нынешний праздник обещал всем собравшимся на берегах реки Юндинхэ[21]воистину грандиозное зрелище.

– Говорят, что в сегодняшних состязаниях примет участие не меньше ста лодок! – шептались в толпе. – А ещё я слышал, что сам император и его первый министр поплывут на одной из них! Тот, кто победит в гонке, получит приз, изготовленный из чистого золота!

Никто не может с точностью утверждать, откуда берутся слухи, однако иногда в них содержится истинная правда. Спустя час после начала праздника речные воды вспенили вёсла множества разномастных суден. Нос каждого из них был украшен мастерски изготовленной драконьей головой, расписанной в красный, золотой и зелёный цвета.

Яростно налегая на вёсла, многочисленные гребцы и рулевые пытались обеспечить желанную победу. Их громкие крики и шум раззадоренной соревнованиями толпы вскоре слились в один ликующий гул.

– Я вижу его высочество! – вдруг крикнул кто-то среди горожан. – Он на носу самой большой ладьи, украшенной иероглифами с его девизом! Да здравствует император Канси!

Головы всех присутствующих сразу же повернулись в сторону, указанную самым «глазастым» зрителем. Они увидели фигуру правителя Поднебесной, надевшего стилизованную маску с изображением царственного дракона. Рядом с ним вполоборота сидел мужчина, в котором многие признали первого министра Сонготу.

– Слава и процветание! – раздались приветственные крики из тысяч глоток. – Пусть живёт вечно его царственное величество!

Внезапно толпа в ужасе отшатнулась от водной глади, не в силах поверить в происходящее.

На глазах придворных и праздных зевак гребцы двух ближайших к императору лодок вдруг сложили вёсла и достали со дна судов мечи и боевые луки. Через мгновение несколько стрел вонзилось в грудь императора, а его первый министр был заколот в живот одним из нападающих.

– Да это же Нгуен Ан, дворцовый «ближний евнух»! – узнал один из придворных мужчину с мечом. – Этот негодяй осмелился поднять руку на своего господина!

Однако дальше произошло то, чего никто из собравшихся не мог предугадать. Нгуен Ан сорвал маску с императора, едва не упав от неожиданности за борт. Перед ним предстало окровавленное лицо дворцового садовника Цянь Ду, искажённое в предсмертных муках. Перевернув лежавший рядом труп, евнух понял, что его заговор полностью провалился. Это был вовсе не Сонготу, а один из его секретарей.

– Не меня ли ты ищешь, предатель? – вдруг раздался мужской голос с носа ничем не приметной лодки. – Обернись и осмелься посмотреть мне в глаза!

Резко повернувшись, Нгуен Ан увидел императора, презрительно сложившего руки на груди. Со всех сторон соучастников евнуха уже окружали вооружённые до зубов воины императорской гвардии, сбросившие праздничные маски соревнующихся.

– Сопротивление бессмысленно! – продолжил Сюанье, обращаясь к заговорщикам. – Те из вас, кто расскажет мне о нитях заговора, сможет получить прощение или хотя бы облегчить предсмертные муки!

Несколько мятежников попытались бежать, бросившись в речные воды. Однако их быстро настигли стрелы, пущенные телохранителями правителя Поднебесной. Нгуен Ан, страшась неминуемых пыток, вонзил себе кинжал прямо в сердце.

– Собаке – собачья смерть! – сказал богдыхан, раздувая крылья орлиного носа. – Жаль только, что он не успел рассказать обо всех изменниках, пригревшихся под крышей моего дворца!

Даже не глядя на дёргающееся в конвульсиях тело евнуха, он жестом приказал гребцам плыть к берегу. В это время императорские солдаты разоружали участников мятежа, не посмевших оказать им сопротивления.

Ступив на твёрдую землю, Сюанье, окружённый плотным кольцом телохранителей, поспешил удалиться во дворец. Многие из пекинских жителей так и не успели понять, что же только что случилось на их глазах.

– Мама, а почему праздник так быстро закончился? – спросил маленький мальчик, держа в руках недоеденное цзунцзы. – Ты же говорила, что я увижу, как на реке состязаются друг с другом гребцы больших лодок?

Ничего не отвечая ребёнку, встревоженная женщина поспешила увести его домой. Обиженно хныкая, тот успел обернуться назад, ещё надеясь увидеть что-нибудь интересное.

Именно поэтому он стал свидетелем того, как солдаты выбросили из приставшей к берегу лодки два безжизненных тела. Одно из них принадлежало евнуху Нгуен Ану, а другое – человеку, раскрывшему заговор против императора. Так садовник Цянь Ду, преданно подаривший жизнь правителю Поднебесной, взамен получил предназначенную тому смерть.

Глава XX. Воздух свободы

Исайка Воронин пришёл в себя от яркого света, бившего ему прямо в лицо. Открыв глаза, он с трудом шевельнулся, а затем заставил себя приподняться на руках.

Монастырский сотник увидел, что лежит в углу просторной избы на чистой простыне, постеленной на деревянной лавке поверх набитого чем-то мягким матраса. Через слюдяное оконце пробивались лучи солнца, пускавшие вокруг солнечные зайчики.

– Очнулся, милок? – услышал Воронин негромкий голос. – Давно уже пора казаку в себя прийти, хватит лежнем валяться!

Повернув голову, сотник увидел, что в дверном проёме стоит высокий мужчина в монашеском одеянии. Несмотря на то что незнакомец говорил строго, его глаза в сетке мелких морщинок искренно улыбались.

– Гермогеном меня звать! – ответил хозяин избы на ещё не успевший прозвучать вопрос. – Иеромонах я, что с Божьей помощью спас тебя от лихорадки лютой! Цельный месяц провалялся ты на полатях, а я тебя травами отпаивал!

Ощупав себя руками, Исайка понял, что лежит в сильно ношенной, но чистой холщовой рубахе. Внезапно он рванулся на ещё слабых руках, в бессилии свалившись обратно.

– Икону Божьей Матери ищешь? – участливо спросил Гермоген, вытирая ему выступивший на лбу пот. – Вона стоит, на самом видном месте! Чую в ней силу чудотворную, из глубины веков исходящую!

Истово перекрестившись на образа, вошедшие своим незримым светом в плоть и кровь, сотник без сил вытянулся на лавке. Его грудь судорожно вздымалась, но дышал беглец уже без хрипов, чисто и глубоко.

– На поправку идёшь! – удовлетворённо заметил монах, укрывая его сползшим одеялом. – Ещё неделька – и будешь бегать, как молодой!

Его слова оказались воистину пророческими, потому что ровно в установленный срок Воронин словно обрёл второе дыхание. Встав с первыми петухами, он вышел во двор и обомлел от бьющей со всех сторон неиссякающей энергии мирской жизни.

«Словно спал я! – подумал Исайка о днях болезни. – Или пелена какая глаза пообволакивала!»

С тех пор он стал жить у Гермогена, радуясь каждому наступившему дню вновь обретённой жизни. В самом дальнем углу пылились его верная сабля да пара пистолетов.

– Я ведь тоже служилым был! – однажды разоткровенничался иеромонах, почёсывая густую бороду. – Родом я из детей боярских и под командой стольника Матвея Шереметева с поляками да литовцами бился! Был я, друг мой разлюбезный, командиром цельного отряда стрельцов царских!

– А как в монахи-то пошёл? – не утерпел Исайка, даже не ожидая ответа на свой вопрос. – Надоело воевать или што?

Внезапно посерьёзнев, его спаситель вдруг хватил о стол оловянной кружкой.

– Кто ты таков, чтоб такое выспрашивать! Да впрочем… Брали мы город Дисну[22], и я с десятком служилых людей погнался за тремя ляхами. Укрылись они в сарае и стали отстреливаться! Я своих построил, и дали они залп по моей команде! Забегаем в сарай, а там рядом с мёртвыми ляхами женщины да дети малые убитыми лежат!

Смахнув с глаза набежавшую слезу, обычно сдержанный Гермоген шумно высморкался в платок.

– Лица их до сих пор у меня перед глазами! Вернулись мы домой из похода, и бросил я всё, чтобы перед Богом свою вину за тех невинно убиенных искупить!

После этого случая Воронин смотрел на монаха совершенно другими глазами, словно почуяв в нём родственную душу. Не таясь более, он рассказал Гермогену про своё соловецкое сидение и прощальном подарке настоятеля.

– Не мне его судить! – покачал головой его собеседник. – Однако нет ничего страшнее войны братоубийственной!

Однажды иеромонах пришёл в избу очень взволнованным и, не раздеваясь, присел в передней рядом с Исайкой.

– Беда случилась! – сказал он, расстёгивая рясу трясущимися пальцами. – Ищут собаки царские беглецов соловецких! Коли найдут тебя, непременно повесят! Многие ещё недобрым словом поминают лихого монастырского сотника Воронина!

Недолго думая, они собрались в дальний путь, вверив провидению земные судьбы. Заколотив крест-накрест окна и двери дома, Гермоген осенил себя крестным знамением, поклонившись до самой земли.

– Давно я собирался пойти на восток! – сказал он, беря узловатый посох. – Манили меня земли даурские, ранее никем не изведанные! Вот только доброго попутчика не было, да и повода подходящего! Теперь вот чую – пора!

Бережно спрятав у сердца икону, Исайка снова отправился в неизвестность. Путь их был долог и труден и в конце концов привёл в Илимский острог, что в Усть-Киренской волости.

«Как же здесь дышится! – не раз думал бывший монастырский сотник, глядя в бездонное небо. – Словно заново родился, словно и не в Рассее вовсе живу!»

На новом месте странники познакомились с местными людьми, которые в большинстве пришлись им по душе. Те жили открыто и широко, по-русски, никому не выдавая товарищей…

– Храмы будем строить! – объявил однажды Гермоген. – Душа моя этого просит, значит, и Господь на то своё благословение даёт! В деле этом святом народ нам поможет, не сумлевайся!

Сказано – сделано, и закипела работа на славу… Вот уже под плотницкими топорами поднялись к небу стены Усть-Киренской пустыни, а за ней – и Троицкой церкви.

Однако не зря говорят: наказал Бог народ – послал воевод… Появился в волости новый царский наместник Лаврентий Обухов, сын безродного помещика Юрьевского уезда. Оказался он жаден и лют нравом, да к тому же – дюже охоч до баб и девок.

– Злодей он и охальник! – жаловались иеромонаху прихожане на нового начальника. – Однако у нас люди терпеть долго не привыкли, прибьют обидчика ненароком!

Вскоре случилось так, как и говорили умные люди. На ярмарке казачий пятидесятник Никифор Черниговский подговорил сыновей, чтобы те с друзьями отомстили воеводе за поруганную честь старшей дочери Пелагеи. Хотел он, чтобы уличили они Обухова в казнокрадстве, а потом немедля челобитную в Приказ тайных дел направить.

Но вышло всё совсем не так, как планировал старый служака. Матвей Максимов, отца которого избил до смерти жестокий воевода, зарезал его, как барана.

– Бежать они собрались! – рассказал иеромонаху Воронин, узнав обо всём от верного человека. – Хотят далеко на восток по Лене уйти, чтобы не могли их достать воеводы царские! И я с ними пойду, потому как ненавистны мне правители наши! Хочу я в дальних краях воздухом свободным вдосталь надышаться!

Внимательно посмотрев в глаза товарищу, Гермоген вдруг обнял его и расцеловал.

– Вместе пойдём! – сказал он, сверкнув глазами. – Не знаком я с Никифором Черниговским, но все говорят, что он человек достойный и честный! Нельзя православным жить без слова Божьего!

Глава XXI. Жёны монарха

Славно многими великими делами правление Алексея Михайловича Романова, царя и Великого князя всея Руси. Именно при нём получили «путёвку в жизнь» Соборное уложение, созданы «полки нового строя», этот прообраз будущей российской армии, принято решение о включении в состав Московского государства Левобережных территорий Днепра, началось освоение амурских земель…

Однако был он, как все мы, простым человеком из плоти и крови. Страстно любил соколиную охоту, не обходил стороной и прекрасных представительниц рода человеческого… С юных лет Алексей Михайлович был набожен, потому не предавался распутству, во всех своих делах доверяя «дядьке», боярину Борису Морозову.

– Жениться вам пора, царь-батюшка! – однажды предложил он восемнадцатилетнему монарху. – Возраст того требует, да и о наследнике пора подумать! Человечий век короток, а наследник у государя завсегда должон быть!

Молодой правитель Московии был не против, чтобы отыскать «даму сердца», однако у его бывшего воспитателя были далеко идущие планы. Хотел он склонить Алексея к женитьбе на Марии, дочери его друга боярина Милославского.

«А сам я её сестрицу Анну себе возьму! – думал хитроумный Морозов. – Так и породнюсь с государем на века вечные!»

Однако напрямую завести об этом разговор он не хотел, зная временами вспыльчивый и непокорный характер молодого царя. Вопреки всем его ожиданиям на смотре невест Мария Милославская, слывшая писаной красавицей, не была замечена женихом среди других невест. Его выбор пал на яркую брюнетку Ефимью Всеволожскую, единственную дочь касимовского воеводы.

– Вот её хочу! – упрямо сказал Алексей Михайлович, не желая слушать чьё-либо мнение. – Её поведу под венец – и точка!

Не привыкнув проигрывать, Морозов подговорил одну из женщин, наряжавших невесту для венчания, чтобы та потуже затянула под царственную корону её густые волосы.

– Так затяни, чтобы девица еле на ногах держалась! – повелел он, суля немалую награду в пять рублей. – И платье поменьше подберите, чтоб едва дышала!

После того как всё было сделано по задуманному плану, Ефимья упала без чувств при первом визите безумно понравившегося ей царственного жениха.

– Да ведь она больна падучей! – поспешил прилюдно объявить вероломный «дядька». – Отец её, воевода Раф Всеволожский, сокрыл от нас болезнь дочери!

После этого всех Всеволожских от греха подальше без долгих разбирательств поспешили направить в Тюмень.

– Вот девка-то хороша! – намеренно обратил однажды Морозов внимание царя на прекрасную Марию, выходившую из церкви. – Идёт, как лебедь плывёт, а стан какой, а глаза, словно самоцветы, сияют!

Боярская дочь действительно была очень красива, и Алексей Михайлович не мог этого отрицать. Некоторое время он тосковал по Ефимье, но потом забыл её и посватался к Милославской.

«Всё вышло, как я задумал! – потирал после венчания руки царский наставник, не пряча довольной улыбки. – Таперича укрепился я окончательно при монаршем престоле!»

Однако Мария Ильинична так и не стала самой большой любовью в жизни русского царя. Они прожили вместе два десятка лет, произведя на свет тринадцать детей, трое из которых умерли в младенчестве…

После смерти супруги государь российский не долгое время оставался безутешен, вскоре приглядев себе красивую зазнобу. Ею стала Ирина Полозова, пригожая и умная жена стольника Мусина-Пушкина.

Впервые она обратила на себя внимание Алексея Михайловича, когда тот случайно застал её в тереме за чтением странного манускрипта. В то время лишь немногие представительницы слабого пола умели читать, и потому сорокалетний вдовец не сдержал своего удивления.

– Так ты книжница? – спросил он у красавицы. – И что есть предметом интересов твоих?

Слово за слово, и вскоре царь и Великий князь всея Руси оказался под влиянием чар этой образованной женщины. Её муж был довольно стар и потому не уделял достаточного внимания темпераментной и полной жизни супруге.

– Встречаться в Коломенском будем! – объявил однажды Алексей Михайлович избраннице, нежно взяв её за руки. – Али мужа да молвы вздорной боишься?

– Молвы не боюсь, а муж мой даже не пикнет! – ответила та, не пытаясь освободиться. – Потому как наверняка будет знать, с кем я тёмные ноченьки проводить-то буду!

Их отношения можно было назвать не любовью, но всепоглощающей страстью. Опомнился государь только тогда, когда Ирина заявила о своей беременности.

– Не буду я от ребёнка избавляться! – наотрез отказалась она на предложение встревоженного венценосца. – Хошь – вешай меня, хошь – топи или казни каким другим образом! Только знай, что вместе со мною свою кровиночку на тот свет отправишь!

Алексей Михайлович никогда не отличался злобой или звериной свирепостью нрава. Подумав немного, он решил не расправляться с несговорчивой подругой, а просто отправить её вместе с незадачливым мужем в Ростов.

– Стало быть, не свидимся мы более! – расплакалась она на прощание, смирив притворную гордость. – Только помни, что никто не будет любить тебя так, как я любила! Скажи только, как мне сыночка назвать, коли мальчик родится?

– Иваном назови! – сказал тот, опустив глаза. – Прощай и прости меня, Иринушка, если сможешь! И никому не болтай, чего не след, про своё дитя!

Эта встреча действительно была последней, и царь и Великий князь больше не видел ни бывшую подругу, ни благополучно родившегося их сына Ванечку.

Но судьба ещё не исчерпала для государя отведённый запас любовных интриг. Придя однажды в гости к боярину Матвееву, Алексей Михайлович заметил тихонько сидевшую в уголке изящную женщину лет двадцати.

– Ты что это, дочку-красавицу от меня прячешь? – даже обиделся государь. – А я привык другом тебя звать, Артамон Сергеич!

Всплеснув руками, тот улыбнулся, давая знак незнакомке подойти к венценосному гостю.

– Это Наташенька Нарышкина, моя воспитанница! Родители её, не имея достаточных средств для надлежащего содержания дочери, препоручили её моим заботам!

С любопытством осмотрев зардевшуюся от смущения девушку с головы до ног, царь заметил её высокий лоб, красивую фигуру, полные уста и выразительные чёрные глаза.

«А глаза у неё – как у моей Ефимьюшки! – неожиданно вспомнил он первую любовь. – Только вот той давно уже на белом свете нет!»

Будто бы перенёсшись мысленно на двадцать лет назад, Алексей Михайлович пришёл в себя лишь тогда, когда хозяин дома осторожно взял его под локоть.

– Дозволь, государь, девице покинуть нас! – попросил он. – Наташенька у нас особа нежная, того и гляди, от волнения чувств лишится!

– Да, конечно! – кивнул головой Романов. – Пусть идёт, коли так стеснительна!

Как будто забыв о своём собеседнике, он, не отрываясь, смотрел вслед Нарышкиной, пока за той не закрылась высокая резная дверь.

После того вечера царь словно забыл о случайной встрече, однако вскоре очень неожиданно напомнил о ней ближнему боярину.

– Не дело это, без жены мне жить! – вдруг сказал он во время приватной беседы. – Традицию нарушать не будем, созывай смотр невест! И вот ещё – Наталью Кирилловну непременно на него приведи!

Умный и дальновидный Матвеев сразу же вспомнил загадочный взгляд царя, которым тот провожал удалявшуюся от него юную девушку.

«Заприметил он Наташеньку нашу! – подумал боярин, почесав бороду. – Положил на неё глаз, не иначе! Уж не знаю, радоваться из-за того или печалиться!»

Дело в том, что Милославские, приблизившись к русскому престолу после женитьбы Алексея Михайловича на представительнице их рода, теперь вовсе не хотели от него удаляться.

– Нельзя допустить, чтобы государь без призору женился! – заявил на тайном совете влиятельный боярин Иван Милославский. – Иначе ещё народит детишек, и кто знает, кому трон достанется!

Вот его-то и опасался Матвеев, прекрасно осведомлённый об опасных интригах в Москве.

«Ох, могут извести девку! – горестно качал он головой, истово крестясь на древние образа. – Ну да чему быть, того не миновать! А не изведут – так жить ей по-царски!»

На смотринах, формально прошедших по старинному обычаю, лик Романова был серьёзен и величав. Внимательно наблюдавший за ним Милославский заметил улыбку, тронувшую уста государя, лишь когда к нему подвели одетую в необычайно богатое убранство Нарышкину.

«Вот оно в чём дело! – ойкнуло у него внутри. – Значит, боярин Матвеев нас упредил и всё себе взять хочет!»

Захватив на всякий случай с собой дворцового лекаря, могущественный боярин ударом в бок толкнул его вперёд.

– Девица очень бледна! – залепетал тот, пряча глаза. – Это может говорить о том, что она не здорова, и…

После этих слов Алексей Михайлович так взглянул на бедолагу, что тот моментально прикусил язык, словно почувствовав на своих пятках адское пламя.

– Ты почто рот открываешь, коли тебя не спрашивают? – негромко заметил царь и Великий князь. – Мне, государю, лучше знать, кого в жёны выбирать, пёс смердящий!

Ощущая, как пол уходит у него из-под ног, лечец упал на колени перед своим господином. Милославский не посмел более сказать ни единого слова, бесследно растворившись в толпе придворных.

«Ничего, придёт ещё моё время! – думал он, скрежеща зубами в бессильной злобе. – Клянусь извести всю породу Нарышкиных, коли эта худородная сучка царицей станет! И Матвеев вместе с ними в распыл пойдёт, аспид окаянный!»

Глава XXII. Языческое капище

Окунувшись с головой в сверкающую серебром речную гладь, Серафим Негожий ощутил, как тысячи мельчайших иголочек вонзились ему под кожу. Плавать он не умел вовсе, и моментально намокшая одежда быстро потянула бывшего минцмейстера вниз.

«Стало быть, на корм рыбам иду! – билась у него в голове одна и та же глупая мысль. – Но лучше уж так, чем терпеть муки смертные…»

И тут утопленник почувствовал, как чья-то сильная рука схватила его за волосы, вселяя спасительную надежду. Ещё немного – и лицо Серафима уже показалось над поверхностью Ингоды. С хрипами выхаркивая из лёгких воду, он с усилием сделал первый спасительный вздох.

– Успокойся, малахольный! – рявкнул ему под ухо Стёпка Куров, не давая снова пойти ко дну. – Сапоги сбрасывай да одёжу, не то утопнешь! И не молоти руками без толку, за меня держись!

Чудом избегая водоворотов и ям, они всеми правдами и неправдами вскоре добрались до большого плоского камня. Оказавшись на нём, каторжники несколько минут без сил лежали на его шероховатой поверхности.

– Всё, паря! – окончательно привёл Серафима в чувство сильный тычок товарища. – Хватит валяться, иначе замёрзнем! С плота-то нашего боле никто не спасся, во как! Не иначе все потопли, и нас таперича мертвяками считают!

Нынешняя весна выдалась на удивление холодной, и очень быстро оба беглеца стали вразнобой стучать зубами. Самым плохим в их ситуации было то, что они сбросили одежду и остались в одном исподнем. И тут произошло чудо…

– Глянь-ка, Серафим! – вдруг дёрнул его за рукав Куров. – Ты посмотри, как свезло-то нам!

Прямо перед собой Негожий увидел лежавших лицом вниз их недавних спутников, выброшенных на берег бурными водами Ингоды. Это был сотник Мамутов и один из стрельцов, плывших с ними на разбившемся плоту. Осторожно перевернув тела на спину, каторжане убедились, что оба конвоира мертвы.

– Царствие небесное! – перекрестился Негожий. – Всё-таки они наши были люди, православные! Да и ссыльных особо не забижали, в меру плётками махали!

Настроенный гораздо более прозаически, Куров стал деловито стягивать с сотника сапоги.

– Ты ето, не зевай! Им-то одёжа более не нужна, а нам она очень даже пригодится! Стрелец-то покойный твоего роста, потому сымай с него кафтан и всё прочее!

Быстро разведя костёр, беглецы стали сушить над ним стрелецкую форму. Тела мертвецов они побросали в реку, которая стала их последним прибежищем.

Наскоро соорудив рыболовную снасть, Куров быстро поймал на неё несколько ленков. Умело насадив их на длинные веточки, бывший стрелец засунул их в тлеющие уголья.

– Приготовятся – пальчики оближешь! – многообещающе заявил он. – Я по таким делам большой мастер, война меня всему дельному научила! А ещё я в лесу силки поставил, так что к утру полакомимся парой рябчиков или зайцев!

Глядя на яркие искры костра, взлетавшие одна за другой в темнеющее небо, Негожий вдруг хлюпнул носом.

– Спасибо тебе, братец мой! – сказал он оторопевшему Стёпке, вытирая повлажневшие глаза. – Спас ты меня, дорогой мой человек! Иначе болталось бы моё тело по иногдским водам вместе со всеми утопшими! Вовек не забуду этого, так и знай!

– Да ладно тебе! – махнул рукой его спутник, доставая из костра подрумянившуюся рыбёшку. – Я просто плавать с мальства горазд, а ты – нет! К тому же у нас, у русских, как – сам погибай, а товарища выручай! Ты лучше бери рыбку, она как раз поспела!

Досыта наевшись, каторжане утолили жажду чистейшей речной водицей. После всего пережитого они заснули, едва их загрубевшие щёки коснулись сырой земли.

Первым проснулся Серафим, которого разбудил пронзительный крик какой-то лесной пичуги. Зябко поведя плечами, он сбегал к Ингоде, наскоро умывшись. В это время Куров успел осмотреть силки, достав из них пару упитанных куропаток.

Быстро освежевав отчаянно пищавших перед смертью пичуг, он вчерашним манером засунул их запекаться. От ароматного запаха готовившейся дичи у Негожего отчаянно засосало под ложечкой, и он даже сглотнул слюну.

– Вкусно пахнут! – согласно кивнул всё замечающий Стёпка. – Скоро уже поспеют, и мы трапезничать сядем!

После завтрака каторжане довольно растянулись на траве, поглаживая округлившиеся животы.

– Так чего делать-то будем? – нарушил паузу Серафим. – Начальству покаемся али как?

Выплюнув соломинку, которой он ковырял в зубах, Куров с недоумением уставился на своего товарища.

– Ты чего, друг мой разлюбезный, совсем умишком тронулся? – недоумённо произнёс он. – Вишь, судьба нам какой подарок преподнесла, а ты ей в лицо плюнуть хошь? Нету нас, потопли, и всё тут! Земля Даурская большая, никто нас и с огнём не сыщет! Да и искать не будут, чай, мы не цареубийцы и не фальшивомонетчики какие!

От этих слов мороз пробежал по коже у Негожего, но он лишь делано улыбнулся и согласно закивал головой.

Быстро затушив дотлевавший костёр, беглецы снова собрались в дорогу. Они сговорились дойти до ближайшего острога и прибиться к мастеровому люду.

– А там жизнь покажет! – сплюнул себе под ноги Куров. – Может, в казаки пойдём али заимку лесную образуем! Бортничать станем, рыбу да зверьё лесное ловить! Баб себе справных сыщем, обженимся да детишек настрогаем!

Полные радужных мыслей, они неожиданно вышли на полузаросшую травой лесную тропинку. Осторожно ступая по ней, Негожий пошёл вслед за своим энергичным спутником.

Вдруг он резко остановился, и бывший минцмейстер от неожиданности толкнул бывшего стрельца вперёд. Серафимову взгляду отрылась находившаяся среди столетних сосен поляна, заставленная грубо вырубленными деревянными идолами в рост человека. Их лица были раскрашены, а площади у ног заставлены различными дарами и приношениями.

– Ты глянь, куда нас нелёгкая занесла! – покачал головой Стёпка. – Кажись, это капище языческое какого-то местного народца! Пойдём, поближе посмотрим!

С опаской оглядываясь по сторонам, оба каторжанина ступили на поляну жертвенника. По всей видимости, её посещали очень нечасто, поскольку трава кругом не была примята человеческими следами.

– Стёпа, ты это, не тронь тут ничего! – с суеверным страхом произнёс Негожий. – Нехорошее это место, нутром чую! Лучше пойдём отсюда, пока не поздно!

– Да ладно тебе! – отозвался тот, перевернув ногой туесок с высохшими ягодами. – Это просто деревяшки, и ничего более!

Внезапно что-то привлекло внимание Курова, и он словно забыл о существовании своего товарища. Поймав направление его взгляда, бывший минцмейстер вдруг увидел ожерелье на толстой шее одного из древних божеств.

В лучах утреннего солнца перед ним ярко сверкали белые и жёлтые бруски металла, висевшие на тонком кожаном шнурке. В том, что это было, у Негожего не возникло ни малейшего сомнения. Похоже, что именно так подумал и Степан, одним решительным движением сорвавший туземное украшение.

Как раз в тот момент что-то резко и сильно просвистело из кустов перед самым носом Серафима. Это были две стрелы, вошедшие бывшему стрельцу в спину, на уровне левой лопатки.

– Что же это? – успел прошептать тот перед смертью, выгнувшись дугой от боли. – Надо полагать…

Упав сначала на колени, Куров уткнулся затем лицом в мягкий мох у ног идола. В правой руке он по-прежнему сжимал злополучное ожерелье, из-за которого раньше времени оборвалась его земная жизнь.

Остерегаясь сделать неосторожный шаг, Негожий с трудом разжал ещё тёплые пальцы убитого. Достав тяжёлое украшение, он быстро сунул его в карман. Вынув нож, каторжанин метнулся в кусты, откуда пролетели «лесные гостинцы».

Там он увидел два лука, искусно укреплённые среди сучьев деревьев на высоте человеческого роста. От них в сторону капища тянулись сыромятные верёвки, бережно укрытые от постороннего взгляда.

«Самострелы это, стало быть! – сразу же смекнул бывший минцмейстер. – Задел Стёпка верёвку, вот в него и пальнуло! Эх, Стёпка, пропащая головушка!»

Единственным ножом и руками, в кровь раздирая пальцы, он вырыл могилку своему недавнему спасителю. Смастерив крест из двух палок, Серафим поставил его в изголовье. На него он повесил шапку стрелецкого головы, доставшуюся Курову по воле случая.

– Прощай, Степан! – сказал Негожий на прощание, не сдержав скупую слезинку. – Не поминай лихом своего верного сотоварища! Не суждено тебе было на воле нагуляться, ну да не моя в том вина!

Нахлобучив шапку, он поправил на плечах своё нехитрое хозяйство, запахнул стрелецкий кафтан, и побрёл в неизвестность по петлявшей среди деревьев охотничьей тропинке.

Вслед нахальному пришельцу грозно бросила с сосны пустую шишку матёрая белка, равнодушно наблюдавшая с высоты за недавней трагедией. Ветер гулял в вершинах деревьев, обещая скорое лето с засильем комаров и гнуса. Вскоре лишь громкие трели птиц да барабанная дробь неугомонного дятла временами нарушали тишину этих диких мест, ещё не осквернённых присутствием людей с запада.

Глава XXIII. Степановский сыск

После кумарской осады маньчжуры ещё долго не отваживались побеспокоить отряд Онуфрия Степанова. Однако казачий атаман не почивал на лаврах, а всегда был готов к отражению нового удара.

Дурные вести пришли неожиданно, и принесли их торговцы-гольды с Уссури.

– Однако много русских убили в стойбище Илька! – по секрету сообщил ему один из гостей, пригласив к себе в походный чум. – Десятка три, а может, и больше наберётся!

– Откуда же они там взялись? – спросил Онуфрий, не выдавая волнения. – Али какие люди гулящие или кто?

Отрицательно покачав головой, хозяин чума налил себе чистой воды из берёзового туеска.

– Сказывают, из Якутска они пришли! – сказал гольд, прищурив левый глаз. – Хотели дань собрать с гиляков, а те воспротивились второй раз ясак давать!

Поблагодарив за новости, Степанов вышел на улицу вне себя от возмущения.

«Опять этот змий озорует! – помянул он злым словом якутского воеводу. – Не может Лодыженский жить, чтобы какой-нибудь подвох мне не сотворить! Вот и доигрался, вражина!»

После «кумарского стояния» на Амур из якутских земель потёк поток переселенцев. Однако тот самый воевода установил сторожевой пост на Тунгирском волоке.

– Возвертать всех обратно, кто к Степанову намылился! – приказал он, вставая на путь опасного соперничества. – А если не захотят, плётками гоните оттудова, добро отымайте, а струги – сжигайте вовсе, чтоб не повадно было! Всё одно нет у них другого пути!

Обо всём этом помнил Степанов, когда обдумывал полученные тревожные вести.

«В любом случае нужно мне во всём разобраться! – забыл он на время о былых обидах. – Хотя и не друг нам вовсе якутский мздоимец, но ведь русские люди погибли! Не могу я это гилякам спустить, потому как иначе совсем они страх потеряют!»

В тот же день Онуфрий собрал в приказной избе всех командиров.

– На Уссури пойдём, в гиляцкие земли! – объявил он. – В стойбище вождя Илька якутских служилых людей побили! Надо разобраться, что случилось!

Удивлённо покачав головами, казаки сразу же стали задавать атаману «правильные» вопросы.

– А пошто они туда попёрлись? – спросил Пётр Бекетов, стукнув по столу узловатым кулаком. – Нешто втайне от нас ясак собирать? Ежели так, то поделом им!

– Не своей волей они к гилякам пришли! – сверкнул глазами Степанов, обводя взглядом всех собравшихся. – Послал их воевода Лодыженский, что ни стыда, ни совести не знает!

Но тут в разговор встрял Алёшка Толбузин, сынок Нерчинского воеводы. Был он годами молод, но любим и уважаем казаками и стрельцами за ум быстрый и храбрость отчаянную.

– Братцы, об чём мы спорим? – сказал он, не повышая голоса. – Ведь не кто-то жизни лишился, а наши люди, православные! Надо нам розыск провесть да наказать виновных, если такие сыщутся!

Его слова охладили пыл даже самых недовольных, и более никто не возражал против решения Степанова. После того как все остальные ушли, атаман оставил у себя Бекетова и Толбузина.

– Про убиенных разобраться – это одно дело! – сказал Онуфрий, раскладывая на столе богдойскую карту. – Однако будут у нас ещё вопросы, что разрешить надоть!

Вынув свой нож, он очертил его кончиком большую кривую на испещрённом контурами земель, рек, озёр и морей засаленном листе пергамента.

– Вот тут вот – мы! – продолжил атаман, нахмурив брови. – Здеся, как лазутчики докладывают, богдойцы свою крепость заложили, что Нингутом кличут. А вот тут, на реке Сунгари, сказывают, верфь у них корабельная обустроена! В союзе с маньчжурами племена монгольские, что кочуют меж Селенгой и Уссури!

Вдохнув свежего воздуха из неприкрытого окна, он с силой вонзил клинок в дубовый брус.

– Зажали нас в клещи! – спокойно заметил Степанов. – Ежели мы ещё и меж собой грызться начнём, конец всем придёт! В походе к гилякам все эти сведения проверим и на ус намотаем! Вы оба со мной завтра пойдёте, так что собирайтесь!

Сказано – сделано, и утром следующего дня, сбивая сапогами росу с нетронутой травы, небольшой отряд служилых людей вышел из Кумарского острога. Во главе него, бросив поводья, не спеша ехали на вороных жеребцах Степанов, Бекетов и Толбузин.

У сына воеводы до сих пор перед глазами стояла сцена прощания с Аглаей, навсегда завладевшей его сердцем.

– Опять без меня отправляешься! – с укором сказала она, прильнув горячей щекой к плечу. – Обещай, что в последний раз! Куда б ещё ты ни поехал, я всюду рядом с тобой буду!

– Обещаю! – кивнул головой Толбузин. – Летом увезу тебя в Нерчинск, испрошу я у родителей благословения, и обвенчаемся немедля! Вот те крест!

Поток его воспоминаний прервал дружеский хлопок по плечу, от которого мужик послабее запросто выпал бы из седла.

– Ты что, Алёшка, закручинился? – спросил Степанов, покручивая длинный ус. – Али казачку свою вспоминаешь, что из неволи дючерской спас? Хороша девка, хороша, ничего не скажешь!

Их поход проходил безо всяких приключений до самого гиляцкого стойбища. Там их встретил князь Ильк, даже не помышлявший о бегстве из родных мест.

– Я знал, что ты придёшь! – сказал он, вводя гостей в свою юрту. – Люди Белого царя никогда не оставляют без наказания смерть своих соплеменников! Я расскажу тебе, как всё было, а вот он подтвердит! И тогда ты сам решишь, виноваты мы или нет!

Сразу же после этих слов по хлопку вождя два воина ввели в юрту молодого парня со смуглым лицом и раскосыми глазами.

– Это Широнка, проводник убитых русских! – спокойно заметил Ильк, указывая на пленника. – Я оставил ему жизнь, чтобы он мог подтвердить истинность моих слов!

После того как гости уселись поудобнее, а проводник занял место у входа в юрту, вождь продолжил рассказывать:

– Люди якутского воеводы были плохими, очень плохими! И даже не потому, что требовали у нас ясак второй раз! Сначала они изнасиловали мою дочь Каяте и разграбили охотничью заимку! Однако я не хотел войны и удовлетворился объяснением их старшего! Я даже сумел удержать от мести своего зятя Турончу!

Как будто снова переживая те минуты, Ильк закашлялся от волнения и отпил воды.

– Однако потом русские разграбили наше святилище! – сказал он, переведя дыхание. – И это стало последней каплей… Туронча со своими воинами напал на них и перебил всех до единого! Сам он тоже погиб в том бою…

После этих слов Степанов перевёл взгляд на Широнку, и тот согласно кивнул головой.

– Всё было именно так, как рассказано! – сказал проводник. – В ту проклятую ночь лишь я сумел избежать смерти, и вождь дал мне приют в своём шатре!

Встав со своего места, Ильк подошёл к дальнему углу шатра и откинул полотняный полог. В свете горевшего в центре очага гости увидели аккуратно связанные в тюки звериные шкуры.

– Это ясак, который требовали от нас! – продолжил Ильк, стараясь говорить искренно. – Я прошу передать его якутскому воеводе! Он не вернёт ни одной человеческой жизни, но покажет, что гиляки не хотели большой войны! Все оставшиеся в живых воины, что напали на русских, этой ночью покинули вместе с семьями наше кочевье!

Переглянувшись со своими спутниками, Степанов подошёл к вождю и пожал ему руку.

– Случилось то, что случилось! – сказал он. – Быть добру! Видится мне, что вы не хотели крови и вражды с нами не ищете! Ясак мы передадим по назначению, и никого более среди твоих соплеменников наказывать не будем! Как по мне, так всегда лучше худой мир, чем хорошая ссора!

Глава XXIV. Страж Запада

Над полем недавно закончившейся битвы кружила огромная стая воронья. Она готовилась досыта поживиться ещё истекающими кровью телами павших.

Из соседнего леска злобно щерили огромные клыки худые волки, давно зарившиеся на убитых лошадей с аппетитно вспоротыми животами. Приближалась ночь, предоставляя падальщикам все права на отлично освежёванную плоть.

Госпожа смерть ныне была здесь полновластной хозяйкой, оборвав за несколько часов кровавой жатвы множество людских жизней. Сумерки сгущались, и вскоре должна была начаться ужасная тризна. Внезапно гора трупов заколыхалась, и из-под оскаленных в агониях лиц показалась человеческая рука.

Ещё немного, и на свет Божий с трудом выбрался воин в блестящей кольчуге, иссечённой ударами сабель и копий. Шлем давно скатился с его головы, волосы слиплись в один комок от пота и грязи.

В этом человеке лишь очень пристальный взгляд узнал бы генерала Лантаня, ещё недавно командовавшего одним из имперских полков зелёного знамени. Перед его глазами по-прежнему полыхали огненные молнии, словно битва всё ещё продолжалась. Однако это была лишь игра его воображения, воспалённого вследствие сильной контузии.

В сознании Лантаня иногда возникал образ его маленькой дочери, общением с которой он смог наслаждаться чуть более года.

«Бао Жэй! – шептал он тогда пересохшими губами. – Моя любимая малютка Бао Жэй!»

За свою блестящую победу над мятежниками, не унёсшую жизни ни одного солдата, император собственноручно наградил его веером, богато отделанным золотом.

– «Где же добуду отважных воинов беречь четыре предела!» – с удивлением вполголоса прочитал генерал на одной из его костей строки старинного стихотворения.

Милостиво предоставив свою руку для поцелуя, император с улыбкой взглянул на него.

– Если бы все мои солдаты были подобны вам! – с чувством заметил Сюанье. – Тогда мы давно уже победили бы трёх мятежных князей: У Саньгуя, Гэн Цзиньчжуна и Шана Кэси! Ныне их армии грозят стереть с лица земли нашу империю!

Лишь только вспомнив о своих смертельных врагах, император сразу же помрачнел.

– Ваше высочество, кто из них опаснее всего? – рискнул нарушить Лантань затянувшуюся паузу. – Кто из них более других смеет посягать на вашу власть, дарованную самими небесами?

– Конечно же, У Саньгуй! – ни секунды не медлил Сюанье, сжав руки в кулаки. – Именно он организовал заговор в День драконьих лодок, едва не стоивший мне жизни! Он мечтает создать в подвластной провинции Юньнань государство Чжоу, став его первым правителем!

Стоя на коленях по правилам дворцового этикета, генерал поднял голову и грозно сверкнул глазами.

– Так давайте же не будем ждать нового удара в спину! – решительно сказал он. – Давайте нападём первыми и в смертельной битве раздавим эту опасную гадину!

Император ничего не ответил тогда своему верному солдату, однако не забыл о его совете. Через месяц восьмизнамённая армия империи Мин двинулась в непокорную провинцию Юньнань. Одним из конных полков командовал Лантань, отправившийся в поход по приказанию своего повелителя. Он жаждал предстоящего сражения и был безоговорочно уверен в своей победе.

Однако всё случилось вовсе не так, как рассчитывал храбрый генерал. Его выступивший под зелёным знаменем полк в первой же битве почти полностью перешёл на сторону неприятеля. Те же, кто посмел оказать сопротивление превосходящим силам мятежников, были безжалостно уничтожены.

В тот день от позора Лантань искал смерти, но она так и не заключила его в свои холодные объятья. Конь генерала был сбит с ног пушечным ядром, а сам он получил сильную контузию.

Выискивавшие раненых санитары нашли цинского генерала на поле боя в полубессознательном состоянии. Провалявшись в беспамятстве почти неделю, Лантань однажды пришёл в себя воскресным утром. Он был одет в чистый халат и лежал на бамбуковой кровати у окна небольшого дома.

– Где я? – спросил он у человека, склонившегося в почтительном поклоне.

– Вы во дворце его высочества князя У Саньгуя! – ответил тот, угодливо улыбнувшись. – А я Вей Юань – один из его личных врачей! Вы были без сознания после сражения, но постепенно набрались сил и пришли в себя!

Поняв, что оказался во вражеском плену, генерал скрипнул зубами и повернулся лицом к стене. Через три дня он уже смог встать на ноги и выйти в раскинувшийся кругом прекрасный сад.

«Боже мой, как красиво! – подумал Лантань, с удовольствием вдыхая аромат цветущих деревьев. – Я как будто оказался дома, словно и не было всей этой крови и грязи!»

В тот самый момент, когда он подставил ярким солнечным лучам осунувшееся за время болезни лицо, кто-то неожиданно тронул пленника за плечо. Резко обернувшись, он увидел Вей Юаня, сложившего руки в приветственном поклоне.

– Я рад, что вы выздоравливаете! – сказал врач, нащупав его пульс. – Мой господин хочет увидеть вас, когда вы наберётесь сил и сможете нанести ему визит!

– Я могу сделать это хоть сейчас! – постарался выпрямиться Лантань. – Я уже полностью здоров!

Разведя пухлыми ручками, его собеседник улыбнулся и взял под руку своего пациента.

– Я думаю, что вы сможете сделать это послезавтра! – миролюбиво сказал он, препровождая генерала в палату. – У вас сильный организм, и вы скоро победите болезнь!

Всё случилось именно так, как и предположил умный и опытный врач. В конце недели в заранее условленное время Лантаня, переодевшегося в принесённую ему роскошную одежду, на носилках доставили во дворец могущественного князя.

Войдя вслед за его телохранителями в огромную комнату, генерал не увидел там ни единого человека, кроме пожилого мужчины с умным и открытым лицом. Перед ним стоял столик для чайной церемонии с двумя фарфоровыми чашечками.

– Именно так! – предугадал тот ещё не прозвучавший вопрос, делая знак воинам удалиться. – Мы будем беседовать с вами наедине, если, конечно же, мой гость не против!

Поражённый высказанным ему доверием, Лантань даже не нашёлся сразу, как ему ответить. Против его воли этот человек оказался ему неожиданно симпатичен.

– Вы наверняка считали меня монстром! – заметил У Саньгуй, грустно улыбнувшись. – Как же так – посметь покуситься на священную особу императора! Но ведь династия Цин совсем недавно заняла императорский престол! Ещё три десятка лет тому назад отец нынешнего Сына Неба был всего лишь мелким князьком маньчжурского клана Айсин Гёро!

Сделав глоток благоухающего удивительным ароматом чая, князь аккуратно поставил чашку на столик из красного дерева.

– Лишь благодаря мне они заняли Трон Неба! – спокойно заметил он. – Именно я пропустил армию маньчжурского принца Доргоня через Великую стену! Собственной рукой я убил Чжу Юлана, последнего отпрыска минской династии! Я дал им всё, а взамен они отняли у меня жизнь самого дорогого человека!

После этих слов голос гордого князя внезапно дрогнул, и предательская слеза скатилась по его щеке.

– Год назад я отказался повторно принести клятву верности маньчжурам! – сказал он. – И тогда они тайно казнили в Пекине Гао Ши, моего единственного сына и наследника! Именно поэтому я поднял мятеж и организовал заговор против Сюанье и его приспешников! Можешь назвать это местью, если хочешь!

Лантань внимательно слушал его, не желая упустить ни единого сказанного слова. Его мысли и чувства были в смятении, и он не знал, что ему делать: задушить У Саньгуя голыми руками, выполнив свой долг солдата, или высказать ему искренние слова сочувствия.

– Кем ты считаешь меня, генерал? – вдруг спросил князь, как будто проникнув в самые затаённые уголки души своего пленника. – Только не криви душой! Мне рассказывали, будто ты всегда говоришь чистую правду!

– Меня уверяли, что вы предатель собственного народа! – искренно ответил тот, не опуская глаз. – И что, если бы не ваша измена, маньчжуры никогда бы не утвердились в Китае!

Низко склонив голову, У Саньгуй стал внимательно рассматривать витиеватые узоры стоявшего перед ним резного столика.

– Может быть, ты и прав! – наконец произнёс он. – Я расскажу тебе всё… Когда я командовал Восточной армией, то был единственной преградой маньчжурам на пути в Поднебесную. Они наступали с северо-востока, а миллионная армия восставших крестьян Ли Цзэчэна – с запада. Я один оказался между двух огней… Как раз в тот момент никчёмный император Юцзянь повесился, а взявшие Пекин повстанцы казнили моего отца и всех родственников…

Плеснув себе чая, князь несколькими глотками осушил до дна чашку из тончайшего фарфора.

– После этого обратного пути у меня уже не было. Я присягнул маньчжурам на верность, а взамен получил титул Стража Запада и Князя первой степени. Я был свидетелем того, как в Пекин привезли робкого мальчика по имени Фулинь, отца нынешнего императора…

Презрительно усмехнувшись, У Саньгуй долго молчал, словно не хотел более ворошить пережитое.

– Потом я почти двадцать лет добивал не желавших подчиниться «северным варварам» мятежников и покорял новые провинции! – продолжил он. – В благодарность год назад маньчжуры приказали мне сдать пост наместника и распустить армию. Я отказался это сделать, и тогда они расправились с моим сыном…

Внезапно князь вынул из-за спины меч и протянул его своему пленнику.

– Теперь ты знаешь всё! Если хочешь, убей меня, я давно уже потерял интерес к жизни!

Не раздумывая, генерал покачал головой, не желая прикасаться к предложенному оружию.

– Я не буду просить у тебя изменить своему господину! – сказал У Саньгуй, вкладывая клинок в ножны. – Может быть, он действительно является для тебя истинным Сыном Неба. Если хочешь, ты можешь остаться, если нет – я не буду удерживать тебя! Напомни императору, что его отец когда-то называл меня Стражем Запада!

Глава XXV. Симбирское сидение

Постепенно за Степаном Разиным закрепилась грозная слава атамана, не знающего поражений. За ним пошли тысячи россиян, обездоленных и фактически превращённых в рабов тогдашними «хозяевами жизни».

Под натиском разинской армии пали один за другим Царицын и Астрахань, Саратов и Самара…

– А что дале делать будем, батька? – спросил однажды Ондрюшка Михайлов, лихо заломив шапку набекрень. – Породу-то боярскую не перевести на Руси да измену калёным железом не вывести!

– На Москву пойдём! – недолго думая, ответил тот. – Как там в песне нашей поётся: «воровства да разбою на Москве много есть, за теми ли стенами белокаменными, за теми ли воротами кремлёвскими…»

Немного оторопевший от сказанного, Михайлов некоторое время не мог даже найти нужных слов.

– Это как же пойдём? – заморгал он белёсыми глазами. – Рекою Доном, а опосля через Белгородскую черту али по Волге-матушке?

– По Дону не пройдём! – покачал головой Степан. – Будут там нас ждать кровопивцы царские. Потому по Волге направимся, дольше идти придётся, зато вернее!

Собрав вскорости круг, он объявил вольным казакам о своём решении.

– Для начала – Симбирск возьмём! – зычно крикнул Разин, доставая что-то из-за пазухи. – А таперича слушай грамоту людям тамошним, што я на досуге сочинил!

Развернув длинный свиток, он широко расставил ноги, словно желая опрокинуть земную твердь.

– «Грамота от Степана Тимофеевича от Разина! – начал атаман. – Хто хочет Богу да государю служить, изменников вывадить да бояр-кровопивцев под корень известь, и кабальныя и опальныя, идите в войско ко мне и моим вольным казакам! Вы, братья, город супротив нас не бороните, а воеводу Милославского выдайте на праведный суд!»

Дружный рёв голосов и пальба в воздух были ему ответом, после чего казацкое войско немедленно устремилось в новый поход. Однако скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается…

Как выяснилось, вовсе не зря на гербовой печати Симбирска был изображён грозный лев, держащий в одной из лап обнажённый меч. Обороной города руководил тёртый калач, осадный воевода Иван Милославский.

Этот бывалый солдат не раз нюхал порох в войнах с ляхами и литовцами. За взятие крепости Диноборска самим царём Алексеем Михайловичем лихой командир был пожалован в окольничие, а затем награждён двумя сороками соболей.

– С налёту возьмём городишко! – крикнул Разин казакам, гарцуя на лихом коне. – Что нам его кремль деревянный, коли мы Астрахань вполсилы одолели!

Как и ожидалось, местное население встретило мятежную армию на ура. Симбирский посад был захвачен почти молниеносно; его участь разделил и острог, ворота которого распахнули симпатизировавшие батьке стрельцы.

– Чтой-то дюже легко всё пока складывается! – с опаской шепнул Якушка Телицын своему побратиму. – Гутарят, что воевода Милославский знатный вояка и запросто так город нипочём не сдаст!

Его слова попали почти в десятку, потому что симбирский кремль оказался очень крепким орешком. Он представлял собой вторую линию обороны, укреплённую толстыми деревянными стенами с десятком башен.

Засыпав осадный ров до половины трупами павших, повстанцы были вынуждены отступить. Даже отходя назад, они несли урон от метких выстрелов солдат и стрельцов, решивших не изменять данной ими присяге на верность.

– Ату их, иродов! – со смехом кривлялся на стене Милославский, лихо сплёвывая через выбитый пулей зуб. – Чтоб знали, почём фунт лиха, воровское семя!

Поздним вечером того же дня Разин собрал в палатке командиров на военный совет. Против обыкновения он был абсолютно трезв и не в пример серьёзен.

– Ну что, братцы, вломили нам по самое не хочу? – спросил он, обводя всех взглядом. – Первый блин-то симбирский оказался комом, во как! Что делать-то будем?

– Обложим энтот кремль да подождём! – сгоряча предложил один из казачьих есаулов. – Стрельцы да воевода поганый вскорости от голода вымрут!

Насмешливо посмотрев на молодого казака, Степан отрицательно покачал головой.

– А если у них припасов выше крыши? К тому же сказывают, что им на помощь полковой воевода Юрий Барятинский войско собирает! Нет, стоянием крепости не берут! Это не девка, что подождёт да подол и подымет!

Переглянувшись между собой, Михайлов и Телицын решили предложить заранее подготовленный ими план.

– Зажечь нужно кремль! – сверкая глазами, сказал Михайлов. – Застелем ров досками длинными, а по ним подгоним подводы да телеги с дровами горящими! И чтоб смолой всё облить для верности! Поставим их вровень со стенами, они и займутся пламенем!

– Верно говоришь, Андрюха! – поддержал его атаман. – Слышу слова не мальчика, но мужа! Ты и ответишь мне за подготовку и за штурм этот дерзкий!

– Головой отвечу! – вскочил тот со своего места. – Как у нас говорят, или пан, или пропал!

Однако симбирский воевода тоже оказался не лыком шит, а зело мудр и дальновиден. Ранним утром следующего дня, когда сотни длинных досок перекрыли ров и по ним вперёд устремились горящие повозки, осаждавшие увидели поразительную картину.

Стены кремля были укрыты мокрой тканью для парусов, в изобилии хранившихся на симбирских складах. Стрельцы заранее обильно полили их водой, и затея с поджогом оказалась детской игрушкой.

Несолоно хлебавши разинцы были вынуждены отойти, неготовые к новому кровопролитному штурму. Над ними открыто потешались осаждённые, поливая отступающего с позором противника нечистотами из заранее приготовленных бочек и осыпая отборной бранью.

– Не вышло ничего у нас! – отважился явиться Михайлов пред атаманские очи. – Этот Милославский просто змий адский, что мысли наши читает!

– Иди-ка ты подальше со своим змием! – при всех не удержал усмешки Разин, затыкая нос от отвращения. – И ещё – помойся да одежонку смени, а то смердит от тебя, аки от свиньи!

Проклиная всех и вся, казак пошёл восвояси, на ходу отстёгивая саблю и выбрасывая застывший коричневой коркой дорогой кафтан. С этой самой минуты он затаил обиду на своего командира, жестоко посмеявшегося над своим верным товарищем.

– Ладно, Андрюха, не забижайся! – вызвал его на следующее утро атаман. – Есть у меня задумка, как нам воеводу победить. Сказывал мне про ту военную хитрость дюже учёный немец Стрейс, с коим я в Астрахани встречался!

План Разина заключался в том, что сначала казаки должны были засыпать ров в самых неглубоких местах.

– Ночью это будем делать! – пояснил он, заговорщически подмигивая. – Ров не просто засыпем, а сверху сделаем насыпь, чтобы вровень со стенами была. А утром оттуда хошь из пищалей стреляй, хошь снаряды огненные внутрь бросай!

Но и эта задумка атамана оказалась обречённой на полный провал. Не успели казаки возвести земляной вал, как осаждённые взорвали его пороховыми зарядами.

– Тьфу ты, нечисть какая! – поутру раздосадованно плевался Степан. – Прямо ужом из рук воевода выскользает, ты его за жабры, а он тебя хвостом отчехвостит!

В тот же день лазутчики доложили, что к городу подходит князь Юрий Барятинский с большим отрядом конницы и пехоты. Атаман с горя запил по-чёрному, как будто предчувствуя недоброе. В разгар пирушки он неожиданно поманил к себе Телицына с Михайловым, держа в руках кубок с пенящимся пивом.

– А теперь слухай меня внимательно! – почти приказал он, обдавая побратимов горячим дыханием. – Вы мне как братья, потому нипочём не желаю смерти вашей. Если со мной что случится, убьют или ещё чего, бегите на восток! Мне сказывали, ещё есть на реке Амуре или где подальше места привольные и свободные, куда не дотянулись руки загребущие бояр с воеводами!

Глава XXVI. Сестра Аранжа

В тунгусском стойбище на берегу Ангары время текло неспешно, словно оно вовсе остановилось или по меньшей мере замедлило свой бесконечный бег. Поздней весной на деревьях появлялись листья, таял последний снег, всё расцветало и оживало; недолгое лето в их краях сменялось холодной и дождливой осенью, быстро приносившей первый снег.

Морозы и долгая зима означали исчезновение надоедливого гнуса и открытие охотничьего сезона на пушного зверя…

Так незаметно шли день за днём, постепенно вычёркивая из жизней Аранжа, его младшего брата Мани и сестры Огончи отмеренное им недолгое земное счастье. Их отец и мать давно погибли во время ледохода, и Аранж как старший в роду заменил брату и сестрёнке родителей. С недавних пор мирные тунгусы привыкли платить ясак воинам Белого царя, а китайцы более не тревожили их своим появлением.

– Совсем невеста стала Огонча! – сказал однажды Аранжу младший брат, с удовольствием смотря на похорошевшую сестрёнку. – Скоро свататься к ней начнут, помяни моё слово!

Как и всегда, умный и смекалистый Мани оказался полностью прав. Спустя неделю к ним в юрту заглянул немолодой мужчина с неприятным лицом, испещрённым рубцами. Это был воин Индак из племени дауров, кочевавшего в верхнем течении реки.

«Индак живёт грабежом и убийствами! – шептались у него за спиной охотники. – Говорят, очень много русских и китайских купцов так и не добрались домой, убитые им и его братьями!»

Однако никто не отваживался сказать Индаку в лицо те слухи, что ходили о нём. Свирепый даур увидел Огончу на одном из праздников и влюбился в неё с первого взгляда.

– Я хочу взять в жёны твою сестру! – надменно сказал он Аранжу, задёргивая за собой полог. – У неё нет родителей, и потому ты должен принять решение! Я дам за красавицу немалый выкуп, и вы с братом станете самыми богатыми людьми в племени!

Не желая наживать такого опасного врага, Аранж отвёл взгляд в сторону, лихорадочно пытаясь что-то придумать.

– Огонча слишком молода! – наконец сказал он, попытавшись улыбнуться. – Она прожила четырнадцать зим и достигнет брачного возраста только через год!

Пронзив его злобным взглядом раскосых глаз, Индак заиграл желваками.

– Хорошо, я приду ровно через год! – презрительно бросил он сквозь зубы. – Не посмей обещать её кому-нибудь другому или спрятать!

Честно говоря, Аранж очень наделся, что новоявленный жених успокоится за это время. Однако за месяц до истечения оговорённого срока Мани случайно встретил его на охоте.

– Индак сказал, что обязательно приедет! – передал он его слова старшему брату. – И ещё – что он найдёт нас даже под землёй, если мы решим от него скрыться!

Аранж не собирался навязывать сестре мужа против её собственной воли. Однажды он спросил у девушки, нравится ли ей посватавшийся даурский воин.

– Он страшен, словно дух смерти! – честно ответила Огонча, внезапно побледнев. – Он душегуб и убийца, это знают все в округе! Лучше я кинусь головой в самый глубокий омут, чем войду женой в его шатёр!

После этих слов у Аранжа не осталось более никаких сомнений, как ему стоит поступить дальше.

– Я отвезу Огончу в дальнее зимовье брата отца! – объявил он своё решение младшему брату. – А Индаку скажем, что сестра сбежала неведомо куда, не желая выходить за него!

Всё было сделано так, как они спланировали, и приехавший за женой даур уехал несолоно хлебавши.

– Если ты обманул меня, – на прощание пообещал он Аранжу, – то я найду Огончу, а потом убью тебя и твоего хитроумного братца! Жалкие глупцы, вы могли бы стать богачами, а теперь рискуете лишиться головы!

Через месяц Мани, отправившись повидать сестрёнку, привёз из тайги дурные вести.

– Индак украл её! – закричал он, спрыгивая с едва живого от усталости коня. – Украл и силой увёз в своё стойбище!

С трудом успокоив младшего брата, Аранж стал немедленно собираться в дорогу.

– Куда ты хочешь поехать? – с тревогой спросил Мани. – Я знаю, ты решил выручить Огончу! Я отправлюсь с тобой, даже если ты решишь связать меня и оставить в юрте!

Взглянув брату в глаза, Аранж понял, что спорить с ним в эту минуту бесполезно.

– Хорошо! – сказал он, ища взглядом свой лук и колчан со стрелами. – Мы поедем к даурам вдвоём. Только обещай мне, что ты будешь очень осторожен!

От радости заплясав на месте, Мани издал громкий боевой клич, потрясая своим боевым топориком.

– Мы ему покажем! – крикнул он что есть силы. – Не видать ему Огончи как своих ушей!

Однако в действительности их смелая затея по возвращению украденной сестры оказалась трудноосуществимой. По периметру даурское стойбище защищала деревянная стена высотой в человеческий рост с двумя башенками. На них стояли караульные, всматриваясь в окружавший их вековой лес.

– Вот это да! – растерянно выдавил из себя Мани, когда они выглянули из густых зарослей. – Как же мы сумеем пробраться за эту стену?

Потянув брата назад, Аранж расстелил свою кожаную накидку прямо на мягком мху.

– Мы устали за день! – сказал он, укладываясь на спину. – Поспи немного, а ночью начнём действовать!

Они отдыхали по очереди, постепенно сбрасывая накопившуюся за долгую дорогу усталость. Кони тунгусов стояли неподалёку, тревожно вслушиваясь в раздававшийся из глубины леса волчий вой. Ночь застала братьев отдохнувшими и набравшимися сил.

– Пора действовать! – сказал Аранж, цепляя на пояс охотничий нож. – С северной стороны стойбище не охраняется, мы перебросим через стену верёвку и по ней заберёмся внутрь!

Сначала всё шло точно по намеченному ими плану. Братья пробрались во вражеский лагерь, оставшись незамеченными.

– Вон шатёр Индака! – указал Мани на развевавшийся в свете луны на шесте хвост росомахи. – Это его знак, он всегда хвастается, что росомаха помогает ему в лесу!

Бесшумно ступая, Аранж подошёл к шатру с тыльной стороны и острым, как бритва, ножом разрезал внизу его полог. Проникнув внутрь, он увидел в свете догорающего в центре очага сестру. Она лежала на расстеленной на полу медвежьей шкуре, тихонько плача. Крепко спавший Индак развалился рядом с ней, громко храпя.

При виде неожиданно появившегося брата Огонча едва не лишилась чувств, не поверив своим глазам от радости.

– Ты пришёл за мной! – чуть слышно зашептала она. – Я знала, я верила, что ты не оставишь меня!

Приложив палец к губам, Аранж за руку осторожно потянул сестру к выходу. Двигаясь, как тени, они почти подошли к тому месту, где их ожидал у стены Мани.

Но как раз в этот момент из соседнего шатра вышел по малой нужде один из даурских воинов. Увидев вооружённых незнакомцев, он что-то громко закричал на своём наречии. Вскинув лук, Аранж поразил его стрелой, однако в стойбище уже лаяли собаки и бегали встревоженные люди.

Перекинув верёвку через стену, братья приготовились опустить вниз Огончу. В тот самый миг, когда её ноги уже отделились от бревенчатого частокола, а глаза зажглись безмерной радостью и надеждой, лезвие метко брошенного кем-то топора наполовину вошло ей в спину.

– Как больно… – успела прошептать девушка, прежде чем её глаза закрылись. – Простите меня…

Огонча была ещё жива, когда Мани перебрасывал её тело через круп коня. Дауры стали стрелять в беглецов горящими стрелами, одна из них вошла жеребцу Аранжа в шею, а другая пронзила тунгусу ногу.

– Спасайся! – яростно крикнул он брату, готовившемуся спешиться. – Спасайся сам и постарайся спасти сестру! Я задержу их!

В брошенном на прощание взгляде Аранж увидел всё то, что тот не успел выразить словами. Пришпорив коня, Мани быстро скрылся между деревьями.

Упёршись спиной в ствол поваленного дерева, его старший брат хладнокровно достал несколько стрел и натянул тетиву. Первым же выстрелом он метко поразил одного из преследователей; Аранж стрелял до тех пор, пока его колчан не опустел.

Скрипнув зубами, он сломал древко вонзившейся в ногу стрелы и заковылял подальше от даурского стойбища. Аранж шёл всю ночь и только перед самым рассветом понял, что сумел оторваться от погони.

Когда он уже думал, что спасён, правая нога тунгуса вдруг провалилась в пустоту, а сам он рухнул куда-то вниз. От удара о землю Аранж потерял сознание; когда он открыл глаза и осмотрелся кругом, то едва не зарыдал от отчаяния.

Беглец лежал на дне глубокой ямы, вырытой охотниками для поимки крупного зверя. На вбитом в землю острозаточенном колу в агонии застыл большой олень, откинув назад искажённую гримасой смерти голову с ветвистыми рогами. Аранж чудом остался жив, однако раненая нога и глубина ловушки не оставляли пленнику никаких шансов выбраться наружу без посторонней помощи.

Так прошёл день и ещё одна ночь, которая принесла беглецу спасительный дождь. Широко открыв рот, он глотал огромные капли, утоляя овладевшую им жажду.

Однако едва перестала падать вода с небес, Аранжа ждало новое испытание. С замиранием сердца он услышал вверху голодное урчание хищного зверя, и на краю ямы увидел светящиеся желтизной глаза огромной рыси.

Глава XXVII. Неудачная аудиенция

Самым большим разочарованием для Николае Милеску стало то, что ему так и не разрешили свободно осмотреть Пекин. Русских послов поселили на территории императорского дворца в неплохом здании, окружённом высоким забором. Их хорошо кормили, иногда развлекали песнями и танцами местных танцовщиц, однако не предлагали более ничего, заслуживающего внимания.

– Его высочество не даёт своего дозволения! – отвечал Вербиест на все вопросы посла, сочувственно кивая головой. – Он не хочет, чтобы вы покидали пределы его резиденции! Однако я могу рассказать обо всём, что пожелаете!

После вручения царских даров богдыхану наступила очередь китайцев одарить западного монарха.

– Только не говорите, что я опять должен бить поклоны! – саркастически заметил Милеску, узнав о планируемом приёме. – А тем более униженно ползать на коленях. У меня строжайшие инструкции от государя…

– Успокойтесь, я попробую всё уладить! – улыбнулся несговорчивому послу хитрый иезуит. – В конце концов, это будет выглядеть просто как жест доброй воли со стороны правителя Поднебесной!

– Есть ещё одно обстоятельство! – заговорщически взял Спафарий под руку своего собеседника. – Видите ли, Алексей Михайлович наслышан о красивейших драгоценных камнях, хранящихся в императорской казне… В том числе среди них немало замечательных яхонтов!

– Нет, об этом не может быть и речи! – отрицательно покачал головой Вербиест. – Ведь Сюанье считает вашего патрона своим вассальным князем, а потому никогда не сделает ему такого ценного подарка! Речь может идти только о награде за доставленные ему подарки, какие он считает обычной данью!

Сняв с пояса кошелёк, румынский дворянин высыпал перед главой миссии десяток золотых червонцев.

– Речь идёт вовсе не о подарке! – сказал он. – В моей свите есть опытный греческий ювелир Пётр Гаврас! Эти деньги – плата за то, чтобы его допустили в сокровищницу и дали возможность выбрать камень получше! Алексей Михайлович зело в самоцветах разбирается, и потому яхонт должен быть особого качества!

Быстро спрятав золотые в карман рясы, Вербиест благодарственно сложил руки на круглом животике.

– Я сделаю всё, что смогу! – пообещал он. – Но вам придётся не поскупиться в цене, потому как хороший камень стоит очень много звонких монет!

Спустя день Милеску вызвали в Пурпурный дворец, где в одном из парадных залов состоялась очередная встреча с богдыханом. На этот раз посла никто не заставлял оказывать знаки почтения Сыну Неба, потому что аудиенция была очень коротка. Как и раньше, толмачом на неё был вызван глава иезуитской миссии.

Придворные, толпившиеся вдоль стен, снова глазели на Николае, как на приехавшее на показ странное животное. Богато одетый чиновник из состава посольской службы стал что-то громко читать, крутя перед собой исписанный каллиграфическими иероглифами свиток.

– Он оглашает список наград! – пояснил Вербиест, старательно переводя. – Вашему государю передаётся украшенное серебром и насечками седло, тридцать кусков атласа, одна чайная домба из серебра, четыре корзины чая, по пять тигровых, барсовых и котиковых шкур, а вам лично – парадный кафтан из атласа с драконами, прочая одежда и лошадь!

Стараясь оставаться невозмутимым, русский посол с трудом скрыл своё возмущение за стандартной улыбкой.

– И это всё? – едва выдохнул он своему переводчику. – Мне будет сложно объяснить царю и Великому князю всея Руси подобную скудность даров! Сдаётся, что несколько отличных соболей из наших подарков стоили гораздо дороже всего этого хлама!

Дождавшись, пока приём закончится и они выйдут из зала, старательно пятясь, иезуит перевёл дух и вытер выступивший на лбу пот.

– А что же вы ожидали? – сказал он. – Я уже говорил, что Сюанье считает вашего сюзерена лишь своим данником и потому вручил вовсе не дары с точки зрения посольского этикета, а лишь награду за якобы выказанные ему знаки подчинения!

В сомнении покачав головой, Спафарий вовсе не был успокоен этими словами.

«Я представляю, каков будет ответ на письмо Алексея Михайловича! – угрюмо думал он, возвращаясь в опостылевший ему «гостевой дом». – Да, в Москве мне явно будет нечем похвастаться! Хоть бы с камнем удалось угодить!»

Как будто в ответ на эти тайные мысли вечером следующего дня к нему пришёл Вербиест в сопровождении полноватого китайца. Тот держал в руках какой-то предмет, завёрнутый в бархатную ткань.

– Ваш ювелир выбрал вот это! – сказал иезуит после того, как посол закрыл за ними дверь своей комнаты. – Я думаю, что вы останетесь довольным!

По его жесту китаец быстро развернул ткань, вынув из неё квадратный ларец. Открыв его замок и откинув крышку, он достал огромный яхонт овальной формы, ярко блеснувший багрово-красным в свете масляной лампы.

– Вот это да! – только и смог вымолвить поражённый посол. – Я никогда в жизни не видел более красивого и огромного самоцвета! Перед нами воистину царственный камень, достойный августейшего внимания монаршей особы!

Взяв яхонт в руку, он с удовольствием провёл пальцами по его гладким граням.

– Я рад, что сумел угодить вам! – склонив голову, не скрывал Вербиест своего торжества. – Честно говоря, у меня не было сомнений, что этот шедевр придётся вам по вкусу! Только не говорите никому, сколько за него заплачено, иначе вам не доехать до Москвы!

Только спрятав самоцвет в тайное отделение своего походного сундука, Милеску перевёл дыхание и унял невольную дрожь пальцев. В эту ночь он в первый раз за всё время пребывания в Пекине заснул, лишь коснувшись головой подушки.

На следующий день посол встал очень рано и до самого обеда тщательно готовился к последней аудиенции у богдыхана. О ней ему рассказал перед самым уходом вездесущий иезуит, не желая раньше времени расстраивать своего друга.

– Скорее всего вы не получите ответа на письмо своего государя! – сказал он. – Ведь главным условием установления добрососедских отношений является выдача князя Гантимура, перекочевавшего со своими родами на русскую территорию. А вы, как мне известно, вовсе не собираетесь этого делать…

В назначенное время Спафарий со своими спутниками стоял у огромных дверей, за которыми находился церемониальный зал. По звуку гонга два высоченных маньчжура с обнажёнными мечами распахнули их створки, и русской делегации было разрешено войти внутрь.

На этот раз, не желая накалять и без того непростую обстановку, молдавский дворянин взял протянутую ему подушечку и опустился на колени перед владыкой Поднебесной. То же самое сделал и Вербиест, который дополнительно несколько раз коснулся лбом узорчатого пола.

Внимательно посмотрев на своих гостей с высокого трона, Сюанье что-то сказал, указывая пальцем на Спафария.

– Император спрашивает, выдаст ли русский царь князя Гантимура! – перевёл глава иезуитской миссии. – Это изменник, которого он хочет примерно наказать в назидание другим своим подданным! Если нет, то дальше ему не о чем разговаривать!

Стараясь не выдать своего волнения, посол в знак глубочайшего почтения приложил ладонь к сердцу.

– Мне ничего не известно об этом даурском князе! – уклончиво ответил он. – Царь и Великий князь всея Руси Алексей Михайлович не давал мне полномочий решать судьбу Гантимура, а тем более обещать выдачу его вашему высочеству!

Выслушав переводчика, Сюанье в ярости вскочил с трона и что-то гортанно закричал. Все вокруг замерли, боясь навлечь на себя даже тень императорского гнева.

В этот момент Милеску понял, что его собственная судьба висит сейчас на волоске. Она полностью зависит от малейшего каприза венценосного юноши, волею судьбы наделённого огромной властью над простыми смертными.

«Господи, спаси и сохрани! – взмолился он про себя. – Избави от мучений телесных, и если суждено мне смерть принять, то пусть она будет без пыток изуверских!»

Однако буря миновала, ещё не начавшись по-настоящему, потому что император неожиданно сумел совладать со своими эмоциями. Сев на трон, он несколько секунд, не отрываясь, смотрел куда-то вперёд перед собой. В продолжение оставшегося времени аудиенции Сюанье ни разу более не обратил свой взор на русского посла.

– Ответа на письмо не будет! – сквозь зубы произнёс Вербиест, сделав предварительно глубокий вдох. – Я уже думал, что мы более не встретимся на этом свете! Вам пора уносить ноги из Пурпурного дворца, и лучше сделать это как можно быстрее!

Глава XXVIII. Царёв указ

С самого утра сегодняшнего дня албазинцы просто не находили себе места. Весь острог буквально кипел в преддверии крайне важного для него события.

– Направляется к вам из самой Москвы сын боярский Дмитрий Зиновьев! – сообщили казаки из Нерчинска, прибывшие за собранным ясаком. – Везёт он грамоту царскую, а что в ней, про то никому не сказывает!

После этих слов глубокая складка пролегла меж бровей Никифора Черниговского. Знал он, что нынче решится и его судьба, и судьбы сыновей Василия, Онисия и Федьки.

Приготовив всё для богатой вечери, он стал ожидать столичного гостя. Зиновьев приехал к вечеру, до крайности устав от долгого пути. Его сопровождал десяток стрельцов под командой сотника и столько же казаков. Лицо старшего конвоя показалось Черниговскому знакомым, однако ему не представилось случая заговорить с ним.

– Не время нам сейчас пировать! – отказался посланник от предложения гостеприимного атамана. – Собирай всех в приказную избу, буду грамоту царскую оглашать прилюдно!

Почуяв нутром, что услышит нечто недоброе, Никифор не стал настаивать насчёт ужина.

«Самого Ерофея Хабарова когда-то этот червь съел в один присест! – мрачно думал бывший пятидесятник. – Что уж обо мне говорить да сынах моих! Ладно, что будет, то будет!»

Дождавшись, пока в избу набилось острожного люда, Зиновьев не спеша важно встал со своего места. Достав из-за пазухи ту самую долгожданную грамоту, он бережно расправил её смятые края.

– Ну что, пора и ответ держать за содеянное! – начал он, не глядя на Черниговского. – Прислал меня царь-батюшка огласить ответ на челобитную вашего атамана!

Вокруг сразу же стало так тихо, что стало слышно жужжание надоедливой мухи у окна.

– Отец наш, Алексей Михайлович, царь и Великий князь всея Руси, указал, – стал степенно зачитывать московский посланец, – Микифорку Черниговского с детьми, с Федькою, с Онисимкою, с Васкою, да Ивашка Перелешина с товарыщи за их воровство казнить смертью. А которые к ним после убийства приставали по дороге, учинить наказание – бить кнутом и отсечь по руке!

После оглашения грамоты заунывно завыли бабы, повиснув на плечах своих мужей. После этого Зиновьев в первый раз взглянул на атамана, недобро прищурив наглые глаза.

– Взять его и посадить в холодную! – приказал он казакам, указывая пальцем на бывшего пятидесятника. – Пущай подумает там о жизни нашей бренной, чтоб чего дурного не натворил!

В этот момент даже слезинки не сорвалось с глаз сурового атамана. Слишком много он видел бед и людских несчастий, чтобы переживать о завершении своей земной жизни. Никифор окончательно осознал, что случилось, когда перед его носом захлопнулась окованная железом массивная дверь.

В ту ночь сон не шёл к нему, да он вовсе его и не искал. В небольшое окно осуждённый видел круглый шар полной луны, который медленно закрывала огромная туча со рваными краями.

«Полнолуние нонче! – подумал Черниговский, перекрестившись. – Самое время для ведьминых шабашей и всякого неприглядства, прости господи!»

Не отводя глаз от небесной тверди, атаман решался, как ему стоит поступить.

«Если выглянет луна – сбегу! – наконец определился он, сверкнув глазами. – Может, сынам смогу чем подсобить али эту гадину Матвейку Максимова порешить!»

На глазах бывшего пятидесятника край облака вдруг окрасился ярко-белым, в его прореху сначала выглянула часть ночного светила… И вот оно уже выкатилось на прежнее место, заливая всё вокруг призрачным мертвенно-бледным сиянием.

Выглянув в окно, Никофор увидел, что его караульный крепко спит, улёгшись неподалёку на кучу соломы. Рядом с ним валялся наполовину пустой кувшин с местной бормотухой, с непривычки запросто сбивавшей с ног.

«Слава богу! – подумал атаман, крепко хватаясь за подгнившую деревянную решётку. – Всё к одному, как я решил!»

Срывая мышцы и сухожилия, он отчаянным усилием выломал последнюю преграду к свободе. Выбравшись наружу, Черниговский уже хотел броситься к стене острога.

Однако как раз в этот момент чья-то тяжёлая рука легла сзади ему на плечо. В страхе обернувшись, атаман увидел перед собой начальника царского конвоя.

– Ты что это, Никифорушка? – неожиданно улыбнулся тот. – Али старых друзей уже узнавать перестал?

Вглядевшись в лунном свете в кряжистого мужчину, Черниговский вдруг признал его.

– Ты ли, Ярко? – вымолвил он. – Тот десятник Творогов, в избе которого я в Москве с сыном жил? Али обознался я?

– Нет, не обознался! – присел тот на огромный камень. – Только не десятник я уже, а сотник стрелецкий, так-то! Зная тебя, подумал я о побеге, потому и пришёл на всякий случай! А теперь садись-ка рядом и внимательно слушай!

Приглушив голос, Творогов оглянулся кругом с заговорщическим видом.

– Бежать надумал? – продолжил он. – Ты это брось! Гнида казематная, что я охраняю, только того и хочет! Чтобы отписаться – так, мол, и так, сбежал убивца воеводский Черниговский, и потому нету ему прощения! Потому и бормотухой охранника твоего опоили! А ведь у Зиновьева вторая грамота имеется, кою он завтра огласить хочет!

Ничего не понимая, Черниговский облизал языком моментально пересохшие губы.

– Сказывают, прощение дадено тебе! – сказал Ярко. – Государь наш дюже хитро поступает, сначала за вину наказывает, а потом за верную службу милует! Потому дождись до утра! Оно не зря говорят – утро вечера мудренее!

После разговора со старым знакомым атаман вернулся на прежнее место, с трудом вставив решётку обратно.

«Будь что будет! – подумал он, проваливаясь в глубокий сон. – Ярко плохого не посоветует!»

Ранним утром его разбудил тычок в спину хорошо проспавшегося караульного.

– А ну вставай, разбойник! Тебя велели в приказную избу доставить, так что шевели ногами!

Когда атаман вошёл, то увидел, что боярский сын Зиновьев сидит во главе стола, на его прежнем месте. Было очевидно, что тот не очень-то рад появлению Черниговского, однако делать было нечего…

– Есть у меня и добрые вести! – громогласно объявил московский гость, беря в руки вторую грамоту. – Отец наш государь пожаловал их, Микифорка Черниговского с товарыщи, что они, пришед в Дауры, вины свои принесли и на Албазинском городище острог поставили, и ясашных людей призвали, казнить и наказание им чинить не велел!

Тут уж лихой атаман не выдержал, и зарыдал навзрыд, как малое дитя, не стесняясь своих видавших виды товарищей.

– Цыц ты, разбойник! – для виду прикрикнул на него Зиновьев. – Государь указал и далее быть тебе в Албазинском остроге. А детей твоих и товарищей их, которые сидят в Илимском и в Якутцком острогах в тюрьмах, сослати с жёнами и с детьми в розные сибирские городы, определив там на службу!

Глава XXIX. Разгром

Войск повстанцев под Симбирском собралось немало, но большая часть из них была обычными мужиками, не приученными к военному делу. После ночного разговора с атаманом смутные мысли полезли в голову Якушке Телицыну.

– Потерял наш Степан веру в себя! – сказал он своему закадычному дружку Андрею Михайлову. – А без веры, оно крепости не взять… Да и в бою лихом нипочём не устоять!

Не совсем поняв своего побратима, тот недоумённо пожал плечами, оглядываясь по сторонам.

– Это ты к чему? – наконец спросил Михайлов. – Али сбежать нонче хочешь?

– Нет, я атамана не брошу! – покачал Якушка головой. – Однако нос нужно по ветру держать, и если что – только нас и видели! На Амур направлюсь, как Степан посоветовал!

– И я с тобой пойду! – недолго думая, заявил Михайлов. – Ей-богу пойду, вот те крест!

На рассвете следующего дня повстанцы внезапно атаковали подошедшие к Симбирску войска воеводы Юрия Барятинского. Лихую донскую конницу возглавил сам Разин, никогда не прятавшийся от пуль за спины верных товарищей.

– Ату их, ребяты! – со свистом рассёк он саблей из дамасской стали воздух над головой. – Где наша не пропадала, не пропадёт и здеся!

Удар конной лавы был так стремителен и неудержим, что дворянская и рейтарская кавалерия дрогнула и стала откатываться назад. В бесшабашной рубке донцы не знали себе равных, и успех в сражении стал постепенно клониться на их сторону.

– Ишо малость, и победа наша! – подбадривал казаков Степан, разя клинком направо и налево. – Скоро уже воевода Барятинский от моей руки головы лишится!

Однако на этот раз успех жестокого боя решили отличная выучка царской пехоты «нового строя» и кинжальный огонь в упор «царицы полей». Не дрогнув перед атакой мятежников, вышколенные солдаты чётко и методично палили по ним из пищалей и мушкетов, а наёмники-немцы у орудий залп за залпом разили наповал разинскую конницу.

– Что делают, аспиды! – плевался кровью Телицын, с трудом выползая из-под только что убитого под ним коня. – Это ж мой Орлёнок, с которым я от самого Каспия не расставался!

Оглянувшись по сторонам, он увидел, что вся степь кругом усыпана телами павших. На земле лежали знамёна со сломанными древками и брошенные штандарты. Кое-где раздавались человеческие стоны, бились в агонии умирающие от страшных ран лошади.

Как раз в этот момент на царские войска ударила последняя волна уцелевших донцов. Чудом успев спрятаться за небольшим холмиком, Якушка едва не был раздавлен конскими копытами.

Впереди на чёрном, как смерть, жеребце, нёсся сам лихой атаман, гортанно крича в ярости схватки. И вдруг что-то быстрое молниеносно чиркнуло по левому боку его коня, и тот на полном скаку ударился об землю, придавив седока.

Ни о чём не думая более, Телицын метнулся вперёд, спеша помочь попавшему в беду атаману. Рядом с ним спешился Михайлов, на ходу осадив буланого жеребца. Вдвоём побратимы достали Разина, стиснувшего от страшной боли зубы.

– Глянь, у него, кажись, ядром всю икру разворотило! – негромко заметил Якушка, отрывая большой лоскут от своей рубахи. – Да и голова знатно разбита! Перевязать надоть, а то кровушкой изойдёт!

Подозвав к себе ещё нескольких казаков, они волоком перетащили бесчувственное тело Разина под прикрытие посадских укреплений. Раненый пришёл в себя только к ночи, когда бой уже давно закончился.

– Опрокинули воеводу? – только и спросил атаман, морщась от боли. – Что же вы молчите, ироды?

По глазам своих соратников он понял, что на этот раз военное счастье не сопутствовало восставшим. В свете вражеских костров были видны виселицы, на которых по приказу Барятинского немедленно вздёрнули всех пленных. Другой на месте Степана сломался бы, бросив всё на произвол судьбы. Но не таким был лихой атаман, ой, не таким…

– Через час атакуем кремль! – объявил он оторопевшим командирам. – И чтобы тихо, я сам поведу!

Однако во вражеском стане тоже не спали в ту долгую ночь. Сидя в походной палатке, князь Барятинский слушал донесения командиров о потерях в последнем бою.

– Сколько, говоришь, у тебя полегло? – спросил он у подполковника Ивана Захарова, командира одного из его эскадронов. – Небось, уже посчитали?

– Полсотни головы сложили! – ответил тот, держа на весу раненую руку. – Да десятка полтора в лазарете валяются!

Покачав головой, князь перевёл взгляд на сидевшего у самого выхода майора Фёдора Маматова.

– У меня половина рейтар убито и ранено! – доложил тот. – Дрались казачки отчаянно, ещё немного – и хана нам! Слава богу, что окаянного Стеньку Разина с коня ядром сбили!

После этих слов глубокая складка пролегла меж бровей воеводы, оказавшегося в весьма затруднительной ситуации. Артиллерия расстреляла почти весь свой боезапас; больше половины пехоты было порублено донцами в недавнем жестоком бою.

«Следующей атаки нам не выдержать! – подумал Барятинский, массируя руками болевшие от напряжения глаза. – Если не придумаю хитрость какую военную, то воры и разбойники вскорости станут нашими палачами!»

И тут шаг вперёд сделал полковник Пётр Чубаров, до сих пор остававшийся в тени.

– Есть у меня диспозиция! – сказал он, подкручивая длинные усы. – А что, если мы вора Стеньку в сомнение введём, будто новые войска нам на помощь пришли?

Вынув из ножен саблю, Чубаров нарисовал на земле круг, а за ним – длинную линию.

– Это – Симбирск! – указал он на круг. – А это – река Свияга! Я со своими ребятами тайно подойду туда с факелами припасёнными! А потом устроим сильный шум, да факела зажжём, будто царская рать на город движется!

Недолго думая, князь одобрительно кивнул головой, хлопая по плечу матёрого полковника.

– Иди, Петро, с Богом! А мы в ожидании будем, чтобы на бунтовщиков немедля вдарить! И к Милославскому в кремль гонца пошлю, чтобы он не зевал!

Томительное ожидание длилось около часа, когда со стороны Свияги вдруг зажглось множество огней и стали доноситься обрывки человеческих голосов.

– Стало быть, на помощь Милославскому идут! – немедленно доложили Разину, уже готовому отдать приказ о ночной атаке. – Таперича конец нам пришёл, потому как зажмут меж трёх огней и изничтожат!

Разин попытался встать, но тут же снова упал на смятую постель с кровавыми пятнами.

– Идём на Дон! – крикнул он, дико вращая глазами. – Там отчизна наша, там раны залечим! Садимся на струги – и айда! А мужики пущай сами ответ перед воеводами держат, мы им кисельные реки с молочными берегами не обещали!

В ту ночь донцы, взяв лучшие корабли, втихую ушли по Волге, бросив всех остальных повстанцев на произвол судьбы. Среди тех, кто отправился домой, не было лишь Андрея Михайлова да Якушки Телицына.

– Прощайте, братцы! – низко поклонились они в последний раз стругам, постепенно таявшим в предрассветной дымке. – А мы на восток пойдём, к Амур-реке! Может, хоть там глоток свободы испить удастся!

Глава XXX. В Приказе тайных дел

Трясясь в убогой повозке по грязному подобию дороги, недавний поручик Афанасий Бейтон размышлял о превратностях человеческой судьбы. Он следовал в Ростов из российской столицы, чтобы принять участие в тайном сыске по делу Ирины Мусиной-Пушкиной.

«Воистину неисповедимы пути Господни! – думал он, кутаясь в овчинную шубу. – Был немецкий дворянин, а стал русский казак! А теперь вот – подьячий на государевой службе!»

Новый поворот в его необычно пёстрой судьбе сыграла встреча с очень влиятельным человеком. Им был дьяк Приказа тайных дел Данила Полянский, ехавший в Томск по делам службы.

Поехав по указке воеводы Бутурлина встретить московского гостя у Волчьего урочища, поручик подоспел как раз во время. К моменту его прибытия теленгиты, напав из засады на конвой Полянского, полностью перебили его.

Издалека Бейтон увидел, что колымага опрокинута набок, кучер убит, а сам дьяк, выскользнув из полуоткрывшейся дверцы, на четвереньках пытается отползти в сторону. Издеваясь над ним, конный воин из числа нападавших пускает стрелы, всего немного не достающие до цели…

– А ну-ка сними вон того! – приказал Афанасий одному из казаков. – А я наперехват поскачу!

Меткий выстрел из пищали поставил последнюю точку в жизни заигравшегося «шутника». Меж тем поручик с подчинёнными, незамеченными подскакав к разбойникам, быстро порубили с десяток из них. Остальные, неготовые к столь яростной схватке, поспешили ретироваться прочь.

– Кого мне благодарить за чудесное спасение? – сразу же поинтересовался Полянский, вытирая рукой грязное лицо. – Сдаётся мне, я говорю с казаком?

– И да, и нет! – отрапортовал ему Бейтон, отвесив галантный поклон. – Бывший датский дворянин Альфред фон Бейтон, ныне казачий десятник Афанасий Бейтон!

Уже полностью придя в себя от пережитого, дьяк с большим интересом посмотрел на бравого офицера.

– Значит, ты принял нашу веру? Какая же веская причина тому способствовала?

Решив не кривить душой, Афанасий честно рассказал спасённому о своей судьбе.

– Ты, датский дворянин, по любви женился на русской? – удивлённо покачал головой Полянский. – И она простая казачка?

Впрочем, по происхождению дьяк и сам был вовсе не из детей боярских. Поднял его до нынешних высот небывалых государь Алексей Михайлович, всегда ценивший в приближённых не древность рода, а знания и умения.

– Решил я учредить приказ особый! – объявил он однажды о своём решении. – Будет он заниматься делами тайными, коли кто умышлением учнёт мыслить на наше государьское здоровье злое дело али заговор складёт, чтоб державою завладеть и самому государём быть!

Слово Тишайшего редко расходилось с делом, и уже перед очередным походом на ляхов был образован Приказ тайных дел. Находился он в царских палатах, и государь довольно часто лично интересовался его работой.

Служившие в новом ведомстве занимались всем, что касалось «слова и дела государева». Шпионаж и тайная слежка, разбирательство многочисленных доносов и кляуз, составление «тайных писем» и личная охрана самого царя и Великого князя всея Руси…

Полянский стал четвёртым по счёту дьяком тайного ведомства с момента его образования. По рождению он был безродным мелким дворянчиком из тех, коими всегда полна земля Русская.

Начав службу в приказе одним из подьячих, Данила Полянский умел быстро завоевать доверие государя.

– Начальник твой, Феодор Михайлов, здоровьем нонче стал слаб! – однажды вызвал тот молодого дворянина для разговора с глазу на глаз. – Что скажешь, ежели во главе приказа тебя поставлю? Сдюжишь ли такую службу нести, чтоб без страха и упрёка?

– Сдюжу, царь и Великий князь! – упал ему в ноги подьячий. – Метлою вымету всю измену и крамолу из державы Российской! Как пёс преданный, загрызу любого врага твоего!

Засмеявшись в ответ, Алексей Михайлович приказал тому подняться с колен.

– Ну, полно, полно! Ведь не опричник ты вовсе, а я не царь Иоанн Грозный! Да и времена сейчас не те!

Однако государь остался доволен столь рьяным помощником, и вскоре подьячие с почётом встретили нового начальника Приказа тайных дел. Деятельный и энергичный, Полянский стал лично посещать самые отдалённые уголки огромной империи. Не остались без его внимания и восточные рубежи, где редко бывали гости из Первопрестольной.

Во время визита в Томск дьяк едва не расстался с жизнью, почуяв смертный холод от свиста теленгитских стрел. Если бы не весьма своевременное появление новоиспечённого десятника, лежать бы ему в земле сырой…

Переговорив с Бейтоном, предприимчивый глава тайного ведомства узнал, что тот свободно владеет не только русским, но и датским, немецким и голландским языками.

«Столь большие таланты не должны быть зарытыми в землю! – быстро решил Полянский судьбу своего нового знакомого. – Такими людьми не должно разбрасываться! Заберу-ка я его в Москву, ежели он сам того захочет!»

В тот же вечер, предварительно переговорив с воеводой Бутурлиным, дьяк вызвал в отведённую себе комнату казачьего десятника.

– Знаешь, кто я? – спросил он, не отводя взгляда с лица ночного гостя. – Или назваться?

– Знаю, как не знать! – смело ответил тот. – Сие ведомство, что тайными делами ведает, во всём государстве Российском известно!

Взяв со стола бутылку с вином, Полянский наполнил до краёв стоявшие рядом бокалы.

– Давай выпьем за государя нашего Алексея Михайловича! – сказал он, страшно округлив глаза. – Чтобы все лихоимцы, кои зломышляют на его особу, к слову и делу приведены были!

Осушив до дна бокал, Бейтон по-простому вытер усы рукавом своего кафтана.

– Езжай со мной в Москву! – в лоб предложил ему дьяк. – Не создан ты для дыры этой, а должен достойное применение найти своему уму быстрому, руке твёрдой и верности государевой! Ежели придётся по нраву служба в приказе – останешься, нет – поедешь туда, где более по нраву служить придётся!

– Отчего не поехать! – недолго думал Афанасий. – Только прошу свободы выбора не лишать, коли ко двору столичному не приноровлюсь!

Так он стал подьячим могущественного Приказа тайных дел, постепенно привыкая работать и пером, и шпагой. Всё было нормально до начала сыска, что стал производиться по доносу на Ирину Мусину-Пушкину, вдову царского стольника.

«Живёт эта Иринка ныне в Ростове со своим сынком Иваном Алексеичем, – было писано без подписи на подмётной грамоте, – и вместе с ней в имении – её брат Изот Полозов да сёстры Василиса и Марья… Так вот они всем сказывают, что-де Иван тот самый вовсе не сын Алексея-стольника, а будто бы рождён от самого Алексея Михайловича, царя и Великого князя всея Руси…»

Внимательно прочитав кляузу, Полонский задумчиво подпёр кулаками бритые на европейский манер щёки.

– Отправляйся-ка ты, Афонька, в Ростов! – наконец изрёк он, покусывая ноготь большого пальца. – С собой возьми князя Якушку Одоевского для пущей важности! Там, на месте, без жалости пытайте эту самую Иринку накрепко, чтоб всю правду про себя да сынишку рассказала! А я пока государю доложу!

Низко склонив голову, Бейтон вышел из палат своего начальника в дурном настроении. Ведь он оставался в душе солдатом и на дух не переносил всех палаческих дел, тем паче, если они касались всего лишь слабой женщины.

«Вот встрял-то! – думал подьячий, собираясь в дорогу. – А откажешься – сам под следствие попадёшь, вот так-то!»

Глава XXXI. Разведка

Алёшке Толбузину пришлось по душе вольное житьё в Кумарском остроге. Отцу он направил письмо, в котором написал, что служит под началом храброго атамана и непременно вернётся в Нерчинск, как только представится такая возможность.

Была ещё одна причина не спешить домой, и звали её, конечно же, Аглая. Сын воеводы прекрасно понимал, что отец вряд ли даст ему своё благословение жениться на простой казачке.

– Не забывай, что ты сын боярский! – любил иногда повторять Ларион Борисович. – Твоему прадеду, Петру Иннокентьевичу, этот чин самим Иоанном Грозным даден! Первым он на стены Казани взобрался и захватил стяг вражеский в сече лютой!

Поэтому Алексей стремился продлить как можно больше радость общения с молодой казачкой, безумно влюблённой в него. Однако в один прекрасный день он увидел свою избранницу всю в слезах, с поникшей головой.

– Что случилось, милая? – с тревогой спросил воеводский сын. – Али обидел кто радость мою ненаглядную?

– Ты и обидел! – ответил та, нахмурив брови. – Вот уже полгода живу с тобой в грехе, как последняя девка гулящая! Или ты меня на самом деле такой считаешь? Поиграешься вдосталь – и бросишь, как вещицу ненужную!

Обняв девушку вместо ответа, Толбузин нежно поцеловал её в полные губы.

– Ты самая чистая и светлая! – искренно сказал он. – Я люблю тебя, лебедица моя ненаглядная! Ты судьбой мне дадена, и не разлучимся мы никогда!

Немного успокоившись, Аглая опустила ему на колени голову с толстенной русой косой.

– А коли любишь – давай обвенчаемся! Вот завтра же и поедем в Нерчинск к твоему батюшке, чтобы дал своё благословение!

Не зная, что ответить, Алексей беспомощно заморгал глазами, тщетно пытаясь найти нужные слова. И тут ему на помощь неожиданно пришёл Лавкай, нарушивший их уединение вместе с неразлучным с ним Давгуром.

Радостно урча, огромный пёс стал осторожно лизать и покусывать острыми клыками руки своего хозяина.

– Однако атаман тебя вызывает! – негромко заметил всегда невозмутимый даур. – Есть важное дело, что тебе поручить хочет!

Извиняюще разведя руками, Толбузин с облегчением поцеловал в лоб свою ненаглядную.

«Спасибо, господи! – мысленно произнёс он, прощаясь с девушкой. – Пока свободен, а дальше что-нибудь придумаю!»

Степанов ждал его в приказной избе, склонившись над импровизированной картой. Рядом с ним сидел сотник Клим Иванов, бывалый казак.

– А ну-ка, глянь сюда! – сказал Онуфрий, указывая на витиеватую нитку на куске пергамента. – Это река, что Сунгари зовётся! А вот тут, в её устье, будто бы маньчжуры на многих кораблях прибыли!

– А вести эти откуда? – спросил Иванов, недоверчиво качая головой. – Никогда ранее они сюда не хаживали!

Подозвав к себе стоявшего в стороне Лавкая, атаман испытывающе посмотрел на него.

– Шёл я на охоту, как всегда! – начал рассказывать тот. – Ох, и соболей в тех лесах можно подстрелить! И вдруг Давгур как залает, думал, зверя почуял! Нет, смотрит на ту сторону реки, и шерсть на загривке дыбом! А там в плавнях большие лодки стоят, но не казацкие они!

– А сколько людей было на них? – поинтересовался Алексей. – И лодок этих сколько заметил?

– Не считал я тех лодок! – отрицательно покачал головой даур. – А людей на них и вовсе не было! Может, они лагерь где-то поблизости разбили! А я сел на коня, и обратно в острог поскакал!

Задумчиво проведя пальцем по контурам Амура, изображённым на карте чёрным цветом, Степанов обозначил две точки на его берегах.

– Вот это – Кумарский острог! – сказал он. – А вон то – Косогорский! Если на Сунгари богдойцы, то они непременно направятся в один из них! А вот в какой именно – про то нам не ведомо! Потому решил я вас на разведку отправить!

Вечером того же дня воеводский сын простился с Аглаей, постаравшись успокоить девушку.

– Вот схожу в разведку – и поедем с тобой в Нерчинск! А там батюшке в ноги бросимся! Ну не зверь же он лютый, да и мать моя Серафима вовсе не дворянского звания была!

Утром двадцать пять казаков на двух стругах отправились на Сунгари, чтобы разузнать про замыслы неприятеля. Одним из кораблей командовал Иванов, на другом старшим был сын Нерчинского воеводы. С ним поехали Лавкай и неугомонный Давгур.

Клим отправился в поход неохотно, потому как раз перед самым отплытием у него ужасно разболелся зуб.

– Всё он напутал, твой даур! – презрительно сплёвывал сотник в воду. – Опился кумыса перед охотой или сушёными грибами обкурился! С чего бы это вдруг маньчжуры на Сунгари попёрлись! Сроду их там никогда не бывало!

Не желая прослыть трусом, Иванов решил выполнить наказ атамана, но вернуться домой как можно скорее.

– Быстренько посмотрим – и айда обратно! А я к шаману лесному пойду, что травами зубную боль заговаривает! Или пусть выдерет энтот клык, а то вторую ночь спать толком не могу!

В отличие от товарища Толбузин всю дорогу насторожённо вглядывался в берега, как будто ожидал чего-то недоброго. Однако в пути он не заметил ничего подозрительного…

– Ну и где они, твои корабли? – с насмешкой спросил Иванов, когда даур вывел их к тем самым плавням. – Испарились они, что ли?

Лавкай с недоумением пожал плечами, указывая рукой на чистую воду за ровными рядами камышей.

– Вон там я большие лодки видел! А куда они потом ушли – об этом сказать не могу!

Оба корабля причалили к берегу, и запасливые казаки стали сноровисто готовить на обед ароматное варево из пойманной тут же рыбёшки. Улучив минутку, Иванов отвёл в сторону для тайного разговора сына воеводы.

– Мои люди говорят, что где-то неподалёку шаман уважаемый живёт! Если хочешь, ищи свои лодки вместе с дауром и его дикой собакой! А я зуб лечить поеду! Ноет он, просто сил моих нет! Заодно возьму на себя дальние протоки, а ты посмотришь ближние! Через день встретимся здесь же и в обратный путь пойдём!

Когда Толбузин вернулся на свой струг, Лавкай ожидал его на борту с виноватым видом.

– Ты думаешь, я всё придумал? Маньчжурские бусы действительно стояли здесь! Однако на Сунгари множество островов и заводей, мы за неделю не сможем их все осмотреть!

Молча кивнув головой, Алёшка пошёл к разожжённому на берегу костру за порцией ухи. Про себя он решил дождаться возвращения Иванова, и вместе с ним направиться к острогу.

Однако прошли сутки, за ними – вторые, а корабль сотника так и не появился в условленном месте. Это встревожило сына воеводы, но он не мог медлить.

– Завтра отплываем! – объявил он казакам своё решение. – Прибудет Клим со своими людишками – с ним отправимся, если нет – ждать боле не будем!

Этой ночью Толбузину приснился страшный сон. В нём он увидел струг, объятый языками бушующего пламени. Вокруг лежали порубанные и пострелянные казаки, глядя вверх ничего не видящими глазами.

Проснулся он от страшного воя Давгура, задравшего огромную морду к лунному серпу.

– Беду он чует! – сказал примостившийся тут же Лавкай. – Должно быть, случилось чего с сотником! Эх, говорил я ему, что места здесь дикие и опасные!

Как будто в подтверждение его слов, с неба вдруг скатилась звезда, прочертив огненную траекторию по чёрному полотну постепенно отступающей ночи.

Глава XXXII. Серафимовы скитания

Увидел падающую звезду и Серафим Негожий, что уже несколько дней скитался по бескрайней тайге. Быстро заблудившись, он не сумел выйти к реке, оставив вместе с этим всякую надежду на спасение.

«За грехи мои тяжкие послал Господь новое испытание! – думал бывший минцмейстер долгими ночами, в страхе просыпаясь от волчьего воя. – И поделом мне, из корысти позарившемуся на битьё монет воровских!»

Он уже давно не спал по-настоящему, спокойно и радостно, как бывало прежде. Вот и сегодня Серафим увидел во сне подвал Приказа тайных дел, а в нём – улыбающееся лицо подьячего Митрошки Короба.

– Ну чаво, доигрался, милок? – спрашивал тот, шевеля густыми усами. – А ну-ка, на дыбу его, братцы, сейчас он нам всё про себя поведает! Покажем денежному вору, почём фунт лиха!

Потом бешено сопротивлявшегося Негожего палачи поволокли на Лобное место, где вершились казни государственных преступников. Как будто со стороны он увидел, как дюжий детина ломает ему кости рук и ног, а потом, размахнувшись топором со сверкающим на солнце лезвием, отсекает кисть правой руки.

– А кисть ту прибить на ворота дома его! – объявил глашатай собравшейся огромной толпе. – Чтоб другим неповадно было денежными ворами становиться!

Как раз в этот момент Серафим открыл глаза, и, не понимая со сна, где находится, вскочил на ноги. Налетев на ствол росшей рядом сосны, он ударился об него лбом, после чего упал на спину и затих.

Увидев падающую звезду, Негожий перекрестился и тихонько заплакал, сетуя о своей ни за грош загубленной жизни. Успокоившись от жалости к себе, ссыльный неожиданно снова задремал и проснулся лишь поутру, когда уже встало солнце.

Наскоро перекусив собранными накануне ягодами, он запил свой нехитрый завтрак чистейшей водой из журчавшего неподалёку лесного ручейка. Пытаясь снова выбраться к реке, Серафим неожиданно забрёл в непроходимую топь. Ещё несколько шагов – и он стал бы очередной добычей страшного болота…

Бывшего минцмейстера спасло то, что он вовремя увидел что-то, резанувшее взгляд ужасной белизной. Потерев на всякий случай глаза, он понял, что не обманулся в догадке.

Прямо у Серафимовых ног лежал человеческий остов, вернее, его верхняя часть с оголившимся от времени черепом. По всей видимости, бедолага попал в зыбкое место и некоторое время тщетно пытался спасти свою жизнь.

Однако трясина оказалась сильней человеческих усилий, и потому он умер, погребённый по пояс в её грязной плоти. Руки скелета мёртвой хваткой вцепились в полусгнивший корень дерева, рядом лежали покрывшиеся пятнами ржи сабля без ножен и стальной шелом.

«Видать, наш, православный! – подумал ссыльный, осеняя себя крестным знамением. – Царствие небесное, коли так! Страшную смерть он принял, не приведи господи!»

Взяв в руки саблю, Негожий сразу почувствовал себя как-то уверенней, и ползком, опасаясь каждой лужи, выбрался назад из опасного места. Найдя подходящий камень, он наточил до прежней остроты лезвие оружия, которое приятно отягощало руку.

Не желая более искушать судьбу, беглец решил направиться дальше совершенно в другую сторону. В тот момент он даже не заметил крошечного комара, который прокусил ему кожу шеи пониже уха, впрыскивая в рану яд лихорадки.

Стараясь ступать бесшумно, Серафим через некоторое время вдруг услышал где-то в стороне заунывный мотив. Сжав в руке найденный клинок, он осторожно стал пробираться на звук между густых ветвей разлапистых елей.

Ещё несколько шагов – и впереди разверзла чёрную пасть охотничья яма, прикрытая обрушившимся вниз дёрном.

«Знать, провалился кто! – подумал бывший минцмейстер, осторожно ложась грудью на её неровный край. – Сейчас погляжу, кто там соловьём заливается!»

В полутьме он, едва не задохнувшись от ужасного смрада, разглядел в центре ловушки врытый в землю кол. На нём была распластана полуразложившаяся оленья туша. Рядом сидел мужчина в звериной шкуре, по виду дючер или тунгус. Своим ножом он отрезал кусочки мяса от трупа недавно убитой рыси, разинувшей в последней агонии уже никому не страшную пасть.

Отпрянув назад, Негожий стал неслышно отползать от ямы, не желая новых неприятностей. Однако тут он вспомнил про то, что нога тунгуса был обвязана какой-то грязной тряпкой, сквозь которую сочилась кровь.

«Не выберется он сам! – мелькнула у ссыльного ясная по своей простоте мысль. – Хотя и не нашей веры, но всё ж человек! Грешно дать ему просто так в яме сгинуть!»

Махнув рукой, он вернулся назад, на ходу вытаскивая из шаровар кожаный ремень.

– Эй, как тебя! – окликнул он сверху, размазывая грязь на потном лице. – Держи конец-то, сейчас я вытащить тебя попробую!

Тунгус сначала отшатнулся в сторону от неожиданности, но потом, присмотревшись, накрепко вцепился в конец ремешка. Упираясь ногами в край ямы, Серафим с трудом вытащил её пленника.

Когда тот оказался на свободе, они оба, лёжа на спине, без сил несколько минут глотали воздух, как рыбы, вытащенные из привычной стихии. Отдышавшись, бывший минцмейстер протянул спасённому туесок с водой. Жадно припав к нему, тунгус долго тянул влагу потрескавшимися губами.

– Меня звать Аранжа! – наконец сказал он, протягивая флягу хозяину. – Ты спасать меня, и теперь я есть навсегда твой должник!

Даже не удивившись тому, что тот почти свободно говорит по-русски, Негожий неопределённо махнул рукой.

– Я есть лесной человек, охотник! – продолжил словоохотливый тунгус. – Я долго продавал шкурки белым людям с запада и постепенно выучился их языку!

С первого же момента их знакомства жизнь беглого каторжника потекла совершенно по-другому. Смешно ковыляя на раненой ноге, Аранж быстро поймал в силки несколько лесных птиц и нашёл съедобные грибы.

После того как они в мгновение ока проглотили только что запечённый в углях костра удивительно вкусный обед, тунгус поведал Серафиму нехитрую историю своей жизни.

Простодушный Аранж описал свой быт в лесном кочевье, похищение дючерами сестры Огончи и попытку её спасения отважными братьями.

– Скрываясь от мести дючеров, я попал в яму! – так он закончил свой рассказ, вынимая из ножен самодельный тесак. – Там был олень, напоровшийся на кол. А потом сверху на меня прыгнула рысь, которая надеялась на лёгкую добычу. Однако я убил её вот этим ножом, в схватке один на один!

Внимательно выслушав тунгуса, осторожный Негожий ничего не стал рассказывать ему про себя. К вечеру его стало сильно знобить, и он с трудом забылся неспокойным сном, словно выключившим сознание.

Когда каторжанин следующий раз пришёл в себя и открыл глаза, он увидел над головой полог из еловых ветвей и мха. Оглянувшись по сторонам, Серафим понял, что кто-то перенёс его в небольшой охотничий домик. Стоявший рядом тунгус приложил ладонь к его лбу, с удовлетворением покачав головой.

– Однако ты шибко заболел! – сказал Аранж. – У нас эту болезнь зовут «отнимающей жизнь». Видимо, ты был на гнилых болотах и тебя укусил комар, что разносит её! Я лечил тебя лесными травами и думал, что ты уже никогда не откроешь глаза! Но сегодня жар прошёл, и скоро ты пойдёшь на поправку!

С трудом встав на ноги, Негожий с помощью своего спасителя вышел на улицу. Солнце ослепило его глаза, отвыкшие от яркого света, и он закрыл лицо рукой. Пьянящий воздух весны, вошедшей в полную силу, быстро вскружил голову бывшему минцмейстеру и заставил учащённо забиться сердце.

– Ты спас мне жизнь, и я вернул тебе долг! – сказал тунгус, давая ему что-то выпить из глиняной кружки. – Но я не оставлю тебя и выведу к людям твоей крови!

Достав из-за пазухи то самое ожерелье из капища, Аранж показал его своему новому знакомому.

– Ты взял это из жертвенника и потому заболел! – сказал он, пряча украшение. – Мы вернём его обратно богам, чтобы они больше не мстили тебе! Но я знаю, где ещё можно найти много камней, из которых делают белый и жёлтый металл!

Глава XXXIII. Затаившийся дракон

Генерал Лантань лежал на мягком ковре в просторном и светлом доме, любуясь своей дочерью. Бао Жэй исполнилось уже три года, а он так мало видел её!

Малышка улыбнулась отцу, и в её полных счастья глазах он вдруг поймал яркий отблеск недавно ушедшей любви. То была память о красавице Цзи Тянь, умершей в день рождения дочери.

Они познакомились в Хугуане, куда молодой «хуцзюнь цаньлин», или командир полка гвардейского знамённого отряда, был направлен для усмирения мятежника Мао Лу-шаня. После ожесточённой битвы у стен города, во время которой были убиты или ранены тысячи воинов, Лантань сумел прорваться во дворец восставшего правителя.

Он был один, без шлема, в изрубленных доспехах, с окровавленным мечом в руке.

«Я должен найти и убить его! – билась у генерала в голове одна и та же мысль. – И тогда вся эта бойня наконец закончится!»

Покои Мао Лу-шаня некому было охранять, поскольку все его люди пали во время осады. Распахивая одни за другими двери бесчисленных помещений дворца, Лантань искал взглядом мужчину в покрытой золотом броне. Именно таким он недавно видел раненого правителя города, которого уносили с поля битвы его приближённые.

«Он должен быть здесь! – повторял генерал про себя как заклинание. – Он никуда не мог уйти!»

Император повелел ему привезти в Пекин голову мятежника, подтвердив тем самым свою победу. Это Лантань и собирался сделать, не доверяя никому столь важное задание.

Распахнув ударом ноги двери очередной комнаты, он наконец нашёл то, что искал. Лу-шань сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и негромко стонал. Однако рядом с ним генерал с удивлением увидел стройного воина небольшого роста в доспехах и стальном шлеме, закрывающем лицо.

Выхватив меч, незнакомец стремительно атаковал его, не оставляя время для раздумий. Он фехтовал столь искусно, что вскоре нанёс Лантаню кровоточащий порез на щеке.

Изловчившись, генерал с силой толкнул плечом своего противника, и тот отлетел к противоположной стене. Шлем слетел у него с головы, и генерал с изумлением увидел перед собой очень красивую девушку.

Её глаза были полны слёз, и она с трудом сдерживала рыдания, ища правой рукой потерянный меч. Неожиданно волна жалости захлестнула Лантаня, наступившего ногой на вражеский клинок.

– Кто ты? – спросил он, опуская оружие. – Ты сражалась так хорошо, что едва не убила меня!

– Я принцесса Цзи Тянь! – ответил та, упав перед ним на колени. – Мао Лу-шань – мой отец, и я прошу милости к нему! Он тяжело ранен и скоро умрёт! Но я не хочу, чтобы жестокий император-маньчжур издевался над его телом! Помоги мне тайно похоронить отца, ведь нас сейчас никто не видит!

– Что же я получу взамен?

– Взамен ты получишь меня! – просто сказала девушка, вынимая заколку. – Меня и мою любовь! Чего лучшего можно желать настоящему мужчине?

Глядя на море блестящих волос, окутавших плечи принцессы, Лантань выронил обнажённый клинок и сделал шаг назад. Он был смятён, околдован и раздавлен, а его сердце с этой минуты навсегда принадлежало Цзи Тянь.

Лу-шань умер на её руках, и вдвоём они бережно перенесли его тело по тайному ходу в каменный мавзолей.

– Ты скажешь Сюанье, что отец сгорел в своём дворце! – сказала девушка, бросая горящий факел на огромный масляный светильник. – Он никогда не сможет проверить это!

Через полчаса роскошный дворец на их глазах превратился в огромный пылающий костёр, бросающий тысячи искр в ночное небо. Цзи Тянь взяла за руку своего спасителя, и только смерть смогла разорвать их заключённый на небесах счастливый союз.

Воспоминания генерала прервал почтительный слуга, тень которого тот увидел за шёлковой занавесью.

– Император приказывает вам прибыть к нему! – доложил тот, протягивая лист бумаги с несколькими иероглифами. – Вот это только что доставил специальный гонец!

Не медля ни минуты, Лантань с любовью поцеловал в лоб свою дочь, и, облачившись в лучшие одежды, направился к грозному правителю Поднебесной. Тот ждал его в одном из покоев, о чём-то беседуя с первым министром.

– Мы ждали тебя! – с притворной улыбкой обратился тот к нему. – Наш господин желает знать, почему ты остался в живых и свирепый У Саньгуй не убил своего пленника?

Опустившись на колени, как того требовал этикет, Лантань подполз к ступенькам трона и несколько раз коснулся их лбом.

– Я не могу сказать об этом человеке ничего дурного! Он достойно относится к своим врагам, которых уважает! Может быть, именно потому У Саньгуй оставил меня в живых, не требуя ничего взамен!

Сюанье внимательно слушал его, как будто пронзая до самых костей взглядом ястребиных глаз.

– Он велел что-то передать мне? Я чувствую, что он отпустил тебя не просто так!

– Он просил напомнить вам! – сказал генерал, не поднимая глаз. – Напомнить о том, что именно ваш отец назвал его когда-то Стражем Запада!

Сонготу порывался что-то добавить, но император остановил его решительным жестом руки.

– Я доверяю этому человеку! – сказал он, указывая на Лантаня. – И я помню слова отца! Очень жаль, что его некогда преданный слуга решил поднять меч против сына своего господина!

Жестом руки Сын Неба повелел генералу встать напротив себя, милостиво протянув унизанную перстнями руку для поцелуя.

– Этот Саньгуй умеет завоёвывать сердца людей! – сказал он. – Особенно если речь идёт о сердцах настоящих воинов без страха и упрёка! Поэтому ты не будешь более сражаться с ним! Ты направишься на запад, где разобьёшь войско Белого царя!

По выражению лица императора Лантань понял, что аудиенция окончена, и, снова опустившись на колени, выполз из зала, не поворачиваясь спиной к правителю Поднебесной. То же самое поспешил сделать вслед за ним и князь Сонготу, которому была поручена организация похода против русских.

– Ты пойдёшь на запад не один! – прошипел он, не скрывая своей ненависти. – Вместе с тобой отправится отряд аркебузиров нашего корейского данника Син Ню, генерала провинции Хамгён. Объединив силы в Нингуте, вы направитесь на пятидесяти судах по Сунгари, а затем выйдете в устье Амура…

Внимательно слушая брызжущего, как ядом, слюной первого министра, Лантань не проронил ни единого слова.

– Что я должен сделать? – спросил он, когда тот закончил. – Опять привезти чью-то голову?

– Ты поразительно догадлив! – ухмыльнулся Сонготу. – На этот раз речь идёт о казаке по имени Онуфр Степанов, если я правильно произношу слова этого варварского языка. Подчинённые называют его «атаман», и он очень опасный человек! Вместе с ним вы должны уничтожить всех его людей, кто окажет сопротивление с оружием в руках!

Глава XXXIV. Ночь перед казнью

Один из многочисленных казематов Приказа тайных дел был мал и грязен до омерзения. В нём царила почти полная темнота, лишь из крошечного зарешечённого оконца под потолком пробивался призрачный лучик лунного серпа.

В самом углу, на охапке прелой соломы, лежал истерзанный до неузнаваемости мужчина. Всё его тело представляло одну сплошную рану, однако он уже давно не чувствовал боли. За последнюю неделю она стала его постоянной спутницей, частью его собственного «я».

Это был Степан Разин, изувеченный добросовестными палачами, но так и не сломленный духом. Перевернувшись на спину, он тщетно попытался поймать распухшей от пыток ладонью лунный свет.

«Не слухаются они меня! – с горечью посмотрел он на раздавленные пальцы. – Э, да чего уж тут, завтра всё равно жизнь закончится!»

Стоило атаману забыться тревожным сном, как перед его глазами бесконечной вереницей снова и снова пробегали события последних нескольких месяцев его беспокойной жизни. Разин не помнил, как казаки на руках вынесли его из горящего Симбирска, и очнулся лишь тогда, когда плыл в струге по Волге.

– Что с войском? – с надеждой спросил он, едва придя в сознание. – Симбирск-то не сдали?

– Сдали, атаман! – низко склонил голову Гришка Нежданный, его старый побратим. – Сказывают, Барятинский с Милославским вешают сейчас всех, кого в плен взяли!

Скрипнув до боли зубами, Степан повернулся к стене и до самого возвращения на Дон больше не заговаривал о «московском» походе. Уцелевшие разинцы вернулись в Кагальник, небольшой городок, заложенный ими несколько лет назад на одном из речных островов. Однако побеждённого атамана больше не поддерживали ни домовитые, ни бедные донцы…

– Надо нам казацкого старшину порешить! – предложили Степану самые горячие головы. – А первым – атамана войска донского Корнилу Яковлева! Это он, иуда, станичников подбивает, чтобы нам палки в колёса вставляли!

– Нет, не позволю! – покачал головой Разин, нахмурив брови. – Крёстный он мне, да и не хочу я кровью своих руки марать!

Как вскоре оказалось, это было большой ошибкой, поскольку Яковлев вовсе не собирался церемониться со своим крестником.

– На корню нужно выводить воровское семя! – объявил он в тесном кругу своих приближённых. – Нападём на Кагальник да в плен возьмём Стёпку непутёвого и брата его Фрола! Как в Москву обоих в кандалах привезём, так немедля будет нам большая царская милость и благоволение!

Дождавшись подходящего момента, станичники атаковали разинский лагерь и сумели захватить живьём некогда грозного атамана.

– Вы что же в глаза мне не смотрите! – кричал он, когда ему крутили руки. – Али стыдно, что под чужую дудку прыгаете! Братцы, не можно так со своими!

Фрола в тот момент в Кагальнике не оказалось, но понятливые казачки поймали его в Черкасске.

– Ужо вам покажут в столице! – грозил им напоследок кулаком Яковлев, донельзя довольный собой. – Погуляли вдосталь, пора бы и полный расчёт давать царю-батюшке!

– Дурак ты, крёстный! – плюнул в его сторону Степан. – Тебе же первому опосля хвост прижмут! Таперича прощайтесь со своими вольностями, дале будете боярам да воеводам зады лизать!

Под усиленной охраной обоих братьев повезли сначала в Курск, а оттуда через Серпухов в столицу.

«И чтоб сторожа была самая крепкая, – написали войсковому атаману из Приказа тайных дел, – чтоб заводчиков всякого зла до Москвы непременно довесть вцеле!»

Мучения недавних мятежников начались ещё на подъезде к Москве. Там их ждала заранее приготовленная специальная телега с возведённой на ней виселицей.

Степана Разина как главного возмутителя спокойствия приковали железной цепью к её верхней перекладине за шею; надев ему на руки и ноги кандалы, их присоединили к столбам орудия казни. Фрол, как бродячий пёс, поникнув головой, брёл на цепи вслед за братовой повозкой.

– Ты что это, Фролушка? – вдруг участливо спросил у него донской атаман. – Никак приуныл, что ли? Поглянь, все улицы народа полны, словно не простых казаков везут, а сам царь-батюшка перед людьми решил показаться!

Всё кругом и впрямь было заполнено бурлящей толпой, каждый из которой жаждал собственными глазами увидеть страшного бунтовщика.

Деревья были облеплены галдящей детворой, заранее занявшей лучшие места среди ветвей. Некоторые из гулящих людей стали бросать в Степана камни; один из них рассёк ему кожу над левой бровью.

– Спасибо, люди добрые! – лишь улыбнулся Разин-старший. – За вас муку страшную вскоре принимать буду!

Бросившего тут же застыдили и охаяли товарищи, и он поспешил затеряться среди иных праздных зевак.

– Куда нас сейчас? – успел спросить Фрол, когда пленников повели по осклизлым ступеням в пугающую темноту. – Успеем ли ещё пожить на белом свете?

– Успеем, братушка! – подмигнул ему атаман. – Пытать нас сейчас будут, чтобы все тайны разузнать!

Четыре дня терзали донцов умелые палачи, но ни слова не сказал им Степан Разин.

– Царя хочу увидеть! – лишь шептал он пересохшими губами. – Лишь ему, батюшке, всё как на духу расскажу… Есть у меня что ему сказать, так и передайте…

В промежутке перед пытками, когда атаман уже перестал вести счёт дням, дверь его застенка неожиданно распахнулась. С трудом приподнявшись на локтях, он увидел перед собой в свете факела Алексея Михайловича. Тот был один, без конвоя и сопровождения, лицом светел и спокоен.

– Ты ли это, государь? – с трудом выдохнул Разин, не веря глазам. – Али брежу я после пыток злых?

– Не бредишь ты! – ответил ему нежданный гость, прикрывая дверь. – Говори, аспид, что сказать мне хотел!

Неожиданно из глаз атамана скатились две слезы, прочертив светлые полоски на его чёрном от грязи лице.

– Видит бог, я не хотел тебе зла, царь-батюшка! На смуту пошёл, потому что не перенёс известий о казни змием Долгоруким брата моего! Но не об этом я сказать хотел!

С трудом приподнявшись, он опёрся иссечённой плетью спиной о стену и вдруг поманил своего собеседника пальцем с вырванным с мясом ногтем. Наклонившись, тот с отвращением ощутил запах давно не мытого тела, покрытого коркой из запёкшейся крови и испражнений.

– Народ до крайности дошёл! – выдохнул Степан, шепелявя из-за выбитых зубов. – Не за него я бунт поднял, но ждали люди меня, как избавителя! Врата городов предо мною чёрный люд открывал, словно нёс я им манну небесную!

– А пошто так? – спросил Алексей Михайлович. – Пошто мужики шли за тобой в бой кровавый, аки за царём холопским? Пошто мне, помазаннику Божьему, изменяли?

Закашлявшись от напряжения, атаман сплюнул на пол сгусток полузасохшей крови.

– На земле своей мужики – как изгои! – ответил он. – Воеводы и бояре грабят державу, в казну отдавая лишь самую малую толику! Понастроили себе хором да дворцов, словно все они Рюриковичи! Им всё ништо, лишь бы своя мошна была набита серебром да златом! На европейский лад жить хотят, со свиным-то рылом!

Резко выпрямившись, царь несколько минут стоял абсолютно неподвижно. Не отрываясь, он смотрел на поверженного мятежника, но в его глазах уже не было ненависти.

– Может, попросить чего у меня хочешь? – наконец спросил он, поднимая факел. – Только милости не пожалую, быть тебе, вору, завтра казнённым прилюдно на Лобном месте!

– И не буду! Погулял вдосталь, потешился, барам-кровопивцам кровь пустил! Об одном попрошу! Когда смерть приму лютую, помолись в церкви о душе моей пропащей, государь! Потому как не было у меня на тебя никакого зла, вот те крест!

Когда дверь за неожиданным гостем закрылась, Разин ещё долго смотрел ему вслед, словно прощаясь. Уже перед самым утром он забылся тревожным сном, по-прежнему продолжая разговаривать с царём и Великим князем всея Руси.

В назначенный час палачи подняли узника на ноги и поволокли на место казни, потому сам он уже не мог идти.

«Вор и изменник донской казак Стенька Разин! – услышал атаман свой приговор сквозь кровавый туман, застилавший сознание. – Забыл ты, губитель душ християнских, страх божий и великого государя, ему изменил и пошёл с Дону для воровства на Волгу, а опосля творил дела злые и мерзкие, всему Московскому государству на разорение…»

Глава XXXV. Государева полюбовница

В десятке вёрст от Москвы повозка Афанасия Бейтона неожиданно была остановлена разъездом конных рейтар.

– А ну-ка, посторонись! – скомандовал старший, грозя кучеру кнутом. – На обочину съезжай али не слышишь!

Афанасий уже давно понял, что в этой стране вежливость всегда считается проявлением слабости. Поэтому он выскочил на дорогу, сделал лицо посердитее и быстро подошёл к офицеру в форме поручика.

– По какому праву командуешь! Я Бейтон, подъячий Приказа тайных дел! С кем имею честь говорить?

После этих слов тон кавалериста сразу же изменился, и он также поспешил представиться:

– Поручик Питер Кромвель, к вашим услугам! Сейчас здесь проследует конвой, охраняющий бунтовщика Степана Разина! Я надеюсь, вы слышали про такого?

До бывшего казацкого десятника доходили слухи о страшном бунтовщике с Дона, имя которого приводило в трепет многих из царских воевод. Поэтому он молча сделал знак кучеру, чтобы тот как можно быстрее свернул с дороги.

Вскоре они увидели облако пыли, поднявшееся из-под копыт сотни лошадей. Закрыв нижнюю часть лица носовым платком, Афанасий увидел большой воз, на котором лежали на спине двое мужчин. Один из них вдруг взглянул на подьячего, словно обжигая его своими чёрными глазами под нависшими бровями.

«Это он, Стенька! – сразу же догадался Бейтон. – Действительно, в нём есть что-то такое, от чего захватывает дух!»

Царь и русское правительство называли выступление донского казака смутой, хотя, по мнению датчанина, это была самая настоящая гражданская война. Низы восстали против своих угнетателей, предпочитая славную смерть мучительному существованию.

В Европе тоже несладко жилось простому человеку, однако в Московии это порой доходило до крайности. Не раз видя, в какой ужасной обстановке прозябает обычный русский, подьячий поражался долготерпению этого мужественного народа. В душе он был убеждён, что эти искренние и простодушные люди заслуживают гораздо лучшей участи.

«Впрочем, какое мне дело до всего этого! – подумал бывший поручик, кашляя от попавшей в нос пыли. – Я по-прежнему на царской службе, и давно уже пора расстаться со своей глупой сентиментальностью! А с мятежниками везде поступают одинаково!»

После долгого пути Бейтон наконец-то увидел вдалеке золотые колокольни Ростова. Там он собирался найти князя Якова Одоевского, раньше него выехавшего для производства сыска.

– Ну, здравствуй, Афоня! – встретил тот подьячего на постоялом дворе. – Таперича мы с тобой такое закрутим, что ростовцы надолго приказных запомнят!

Худородный князь сразу же не понравился бывшему десятнику, хотя он и постарался не подать виду. Тощий и невысокий, с маленькими сальными глазками, этот заносчивый и тщедушный человечек произвёл на него крайне неприятное впечатление.

«Ишь, как он ручонки постоянно потирает! – заметил про себя Бейтон. – Такой любого замордует из пустого бахвальства, а если что – и товарища ни за грош продаст с превеликой радостью!»

Щёлкнув пальцами, Одоевский приказал трактирщику побыстрее накрыть стол. Смешно семеня ногами, тот лично стал обслуживать именитых постояльцев.

– Значица так! – объявил князь, наполняя пивом свой оловянный кубок. – Я справки навёл да дознание ужо начал! Вызваны в Ростов из своего поместья и сама Иринка Мусина-Пушкина, и брат её Изот Полозов, и сёстры Василиса да Марья!

– А кто кляузу-то написал, что в приказ пришла? – спросил Афанасий, с хрустом разламывая надвое пупырчатый огурец. – Удалось тебе прознать про то али нет?

Поставив на стол пустой кубок, Одоевский зыркнул глазами по сторонам и понизил голос:

– Да разве про то прознаешь? Одначе сдаётся мне, что подмётный лист не тут, а в самой Первопрестольной писан! Во как!

Взяв с принесённого трактирщиком блюда жареную курицу, князь отломил от неё здоровенный кусок.

– Ведь у царя-батюшки уже два сына от Милославской нажито! – продолжил он, облизывая жирные пальцы. – Да и новая царица, Наталья Нарышкина, на сносях, скоро разродится! Даст бог, ещё один царевич на свет появится! А тут нате вам – получите байстрюка готовенького!

Внимательно слушая своего собеседника, Бейтон поспешил присоединиться к «расправе» над постоянно уменьшающейся в размере курицей.

«Иначе без ужина придётся остаться! – подумал он, глядя на набивающего брюхо князя. – Ишь, как ножом лихо орудует, живодёр проклятый!»

Как будто прочитав его затаённые мысли, тот сразу же поспешил перейти к делу.

– Завтра погутарим по душам с изменниками! – потёр Одоевский руки, хищно раздув крылья носа. – Пыточная мною в подвале воеводской избы подготовлена! Начнём с Изота, братца Иринкиного! А потом её саму огнём да железом испытаем как следует! Ох, говорят, и хороша девка, вдосталь натешимся!

С отвращением посмотрев на князя, Афанасий бросил в блюдо недоеденную куриную ногу. После разговора с «товарищем» ему расхотелось есть, и он поспешил отделаться от его общества под любым предлогом.

– Устал я с дороги! – сказал подьячий, похрустев пальцами. – Пойду да посплю малость!

– Иди-иди! – кивнул головой Одоевский, громко икая. – А я ещё посижу, послушаю, о чём народец местный гутарит!

Только закрыв дверь в отведённую на постоялом дворе комнату, Бейтон остался один на один со своими мыслями. Против обыкновения, они были вовсе не радостными.

«Так и палачом поневоле сделаешься! – угрюмо подумал подьячий, сбрасывая щелчком с кровати здоровенного клопа. – Вот встрял-то, как говорят здесь, в России, по самые уши!»

Ему вовсе не улыбалась перспектива присутствовать завтра при истязаниях молодой женщины. Однако в дороге Бейтон действительно сильно устал и вскоре крепко заснул, не обращая внимания на доносившиеся с нижнего этажа трактира громкие крики.

Он открыл глаза лишь ранним утром, разбуженный оттого, что кто-то с силой снаружи колотил в его дверь.

– Вставай, Афанасий! – услышал подьячий спросонку голос Одоевского. – Не то всё проспишь, ваша милость!

Быстро вскочив с кровати, Бейтон наскоро оделся, брызнул в лицо холодной водой из кувшина, после чего впустил утреннего визитёра.

– Горазд ты спать, Афоня! – ухмыльнулся тот, нагло похлопав датчанина по плечу. – Так ты весь праздник проспишь!

– А что нынче за праздник? – не понял его со сна бывший поручик. – Видишь ли, я ещё плохо знаю святцы…

Громко расхохотавшись, князь что есть силы хлопнул себя ладонями по бокам:

– Какие там святцы! Служба для нас, приказных, всегда праздник, особливо если с красивой бабой гутарить придётся! Ох, и помну я ей бока на радостях!

Сразу же вспомнив, что ему предстоит сегодня увидеть, Бейтон моментально помрачнел. Быстрая перемена его настроения не осталась не замеченной Одоевским.

– Ты что это, брат, чистеньким хочешь остаться? – неожиданно вкрадчиво заметил он. – У нас тут политесу нет и белых перчаток тоже не выдают! В Приказе тайных дел и кровушки людской, и дерьма человечьего в избытке! Так что привыкай!

Пыточная в воеводском доме оказалась большим подвалом с кирпичными стенами. В огромном очаге горел огонь, на деревянном столе были разложены обычные инструменты тайного сыска: батоги, щипцы, железо для клеймения…

Тут же была сооружена дыба, угрожающе поскрипывая свежестругаными досками. Подьячих ожидал палач, здоровенный детина с огромными волосатыми руками. Бейтон уже знал, что мастера пыточных дел зовут Герасимом.

– Так, кто у нас первый… – сказал задумчиво князь, листая сыскное дело. – А, вот – боярский сын Изот Полозов! А ну-ка, заводи!

Исполнительный Герасим быстро втолкнул из-за двери перепуганного мужчину лет сорока пяти в ладной рубахе. Его руки были закованы, а глаза полны животного ужаса.

– Ну что же, начинай! – важно кивнул головой Одоевский. – Покажи свои умения!

Быстро сорвав рубаху с несчастного, палач сноровисто взгромоздил его на дыбу.

– А-а-а-а! – завопил Полозов, когда его руки стали выламываться в плечах. – Не надо, всё скажу!

– Опускай! – милостиво соизволил князь. – А теперь расскажи-ка нам, кто слухи распускает, что Ванька, сынок сестрицы твоей Ирины, будто бы нашего государя отпрыск?

Будучи снятым с дыбы, Изот с трудом поворочал плечами, кусая от боли губы.

– Так не слухи это вовсе! – искренно сказал он, хлопая белёсыми глазами. – Про то все сродственники знают, что Алексей Михайлович к сестре моей частенько захаживал, когда вдовцом был! И в Коломенское он ездил, вот те крест! А когда забрюхатила Иринка, повелел отправить в имение под Ростовом!

Испытывающе посмотрев на допрашиваемого, Одоевский быстро занёс в дело его показания.

– Похоже, не врёт он! – заметил князь, когда того увели. – Ничего, сейчас нам его сестрица всё остальное быстро расскажет!

Спустя несколько минут в пыточную ввели статную женщину лет тридцати пяти. В отличие от брата она не была закована в железо и вела себя с достоинством.

– Знает ли государь про то, что вами делается? – строго спросила Мусина-Пушкина, сложив руки на высокой груди. – Смотрите, пыточных дел мастера, не перестарайтесь! Любил он меня, а я его, и вовек не простит Алексей Михайлович мучений моих!

В её голосе было нечто, что заставило дрогнуть сердце бывшего поручика.

– Не дам её пытать! – сказал он князю, встав между ним и вдовой стольника. – Про всё, что слышал, немедля сообщу Полянскому, пусть самому государю про то доложит!

Быстрее птицы летел Бейтон в Москву, загнав в пути трёх лошадей. Внимательно выслушав его, дьяк Приказа тайных дел устало прикрыл ладонью лицо.

– Про то, что своевольно допрос остановил, мне уже доложено! За это должно быть тебе в местах, где Макар телят не пас! Одначе Алексей Михайлович повелел это дело сыскное немедля закрыть и Ирину ту самую, а также дитя её пальцем не трогать!

Встав со своего места, Полянский повернулся спиной к подьячему, едва сдерживающему биение собственного сердца.

– Поступил ты по совести, Афанасий! Однако не за то людей в моём приказе ценят! Нужны мне помощники не совестливые, а верные, ко всякому делу готовые, к пытке привычные! Потому отпускаю я тебя восвояси! Езжай, куда хочешь, но мне более под горячую руку не попадайся!

Глава XXXVI. Последний бой Онуфрия Степанова

Возвращаясь в острог, Алексей Толбузин всем сердцем желал застать там отряд пропавшего сотника. Однако его горячие надежды так и не сбылись…

– Когда, говоришь, с Ивановым в последний раз виделся? – переспросил его Степанов. – Три дни тому? Не возвертался сотник обратно до сей поры… Значит, случилось что, не иначе! Клим, конечно, парень шебутной, но просто так уйти не мог!

Немного подумав, казачий атаман решил двинуться вверх по устью Сунгари к самому Амуру.

– Мы своих не бросаем! – объявил он командирам, собрав в своей палатке. – На месте узнаем, что с нашими разведчиками стряслось, заодно и ясак соберём!

Согласно закивав головами, казаки начали готовиться к новому походу. Стал собираться в дорогу и Толбузин, напрасно чувствуя себя виноватым в пропаже товарища.

– Ты же обещал! – встала у него на пути Аглая со слезами на глазах. – Говорил намедни, что к батюшке твоему в Нерчинск поедем благословения просить!

Не зная, что сказать ей в ответ, сын воеводы лишь крепко обнял девушку, прижав к груди.

– Я с тобой пойду! – решительно сказала она, сдерживая рыдания. – Будь что будет, а одного тебя не отпущу! Я и с лошадьми управляться умею, из лука не хуже тебя бью, так что обузой в походе не стану!

Махнув на всё рукой, Алексей не стал возражать, и его невеста побежала собирать в дорогу нехитрые пожитки.

– Вас с собой не зову! – хотел проститься воеводский сын с Фролом Головлёвым и Максимом Зайцем. – Не для того вы со мной шли, чтоб в тайге головы сложить! Отправляйтесь-ка домой, а я, коли буду жив, вслед за вами направлюсь!

– Нет, Алексей Илларионыч! – отрицательно покачал головой Головлёв. – Плохо ты нас знаешь, если такое решил предложить! Вместе мы из Нерчинска вышли, вместе и вернёмся, если бог даст!

Когда толбузинский дощаник отчалил от берега, на его борту снова собрались все старые товарищи. Среди них был и Лавкай, руки которого лизал вездесущий Давгур.

Краем глаза даур то и дело посматривал на статную фигурку Аглаи, радуясь любой возможности просто побыть с ней рядом. Он прекрасно понимал, что им никогда не быть вместе, но ничего не мог поделать со своими чувствами.

– Всё будет хорошо, вот увидишь! – пытался успокоить Алексей невесту, настороженно смотревшую по сторонам. – Найдём Иванова, соберём ясак – и вернёмся обратно! А потом махнём к батюшке моему за благословением, обвенчаемся и свадебку сыграем!

На самом деле у него на душе тоже было очень неспокойно, словно в предчувствии чего-то нехорошего.

«Глупости всё это! – никак не мог выбросить Толбузин из головы привидевшуюся во сне страшную картину. – Бес попутал, вот и вижу по ночам всякую дрянь! Господи, спаси и помилуй наши грешные души!»

Пройдя по верховьям неширокой, но быстрой Сунгари, их караван постепенно поднялся в верховья Амура. На первый взгляд ничто не предвещало несчастья, а трюмы дощаников постепенно наполнялись «мягким золотом».

– Слышь, Алёшка, давно столько ясака не брали! – разоткровенничался однажды Степанов. – Приедешь домой, непременно батюшке расскажи! Соболей тыщи две, шуб с полсотни, бессчётно шкур лисьих чёрных, красных и бурых! Вот так-то, друг мой разлюбезный!

В тот день у атамана было отличное настроение, он много шутил и смеялся. Однако даже это не смогло развеять тревожных мыслей воеводского сына. Вскоре его дурные предчувствия полностью подтвердились.

– Вижу судно горелое! – раздался вдруг крик вахтенного с флагманского дощаника. – По левому борту на берег его в камышах выбросило!

Дав команду речной флотилии стать на якорь, Онуфрий с Бекетовым, Толбузиным и несколькими «охочими людьми» в небольшой лодке отправились к страшной находке.

– Клима корабль! – уверенно сказал Бекетов, указывая на обуглившийся фигурный нос судна. – Любил он самолично такие диковинные загогулины вырезать!

На борту дощаника они сначала не нашли ни единого трупа. Однако только стоило открыть крышку трюма, как оттуда потянуло смрадом печёной человеческой плоти.

– Там они, бедолаги! – сказал Степанов, заглядывая внутрь. – Видать, мёртвыми побросали, а потом уже подожгли!

Когда они вернулись обратно, казачий атаман был бледен до синевы, но настроен решительно.

– Что делать будем? – обратился он к своим спутникам. – Ну, погибших мы схороним по православному обычаю, а дальше? Назад возвернёмся или маньчжур искать пойдём?

Чувствуя его боевой настрой, Бекетов всё равно попытался предостеречь своего командира:

– Не нужно нам всем дальше идти! Не знаем, сколько маньчжур в засаде затаилось! Да и ясак у нас богатый, нельзя его потерять! В разведку бы выслать пару дощаников!

– Была у нас уже разведка! – указал Онуфрий на горелый остов. – Сейчас хоронить будем! Потому дальше все вместе пойдём, это моё последнее решение!

Они шли ещё два дня и вдруг увидели впереди пару десятков тяжёлых бусов маньчжур, перегородивших устье реки. Это были морские суда с высокими бортами, вооружённые мощной артиллерией.

– Назад, братцы, назад! – скомандовал Степанов, закусывая до крови губу. – Эх, и вдарят сейчас по нам аспиды!

Стараясь не ломать строй, дощаники начали разворачиваться, подставляя под огонь незащищённые борта. На этот раз они двигались против течения, и богдойцы быстро приблизились к ним на расстояние выстрела.

Раздался залп, и поверхность реки сразу же заволокло пороховым дымом. Когда он рассеялся, Толбузин увидел, что два дощаника горят, а они тонут с пробоиной в борту. У его ног лежал Максим Заяц с разбитой ядром головой, что-то бессвязно шепча окровавленными губами. Вскоре он испустил дух, так и не придя в сознание.

– Прощай, друг! – закрыл ему глаза сын воеводы. – Прости за всё и прощай!

Казаки стали прыгать в амурские волны, пытаясь доплыть до линии берега. Однако оттуда и с маньчжурских судов их поливали градом стрел и пуль, фактически не оставляя шансов на спасение.

Непонятно где, но Лавкай сумел достать утлую лодку, которую подогнал с противоположного борта. На неё посадили Аглаю, вслед за ней покинули корабль Головлёв и Толбузин; последним к ним прыгнул Давгур, жалобно скуля от страха.

Быстро работая вёслами, они подплыли к дощанику, которым командовал сотник Бекетов. Его люди бережно подняли наверх всех спасшихся, закрывая щитами от вражеского огня.

– В линию строиться нужно! – увёл уцелевшие корабли Степанов вниз по течению. – У нас пищали да мушкеты не в пример лучше богдойских! Будем палить по неприятелю, пока пули да порох не закончатся!

Когда выстрелы с казачьих судов стали раздаваться всё реже, маньчжуры засыпали их градом стрел.

– Прячься в трюмы! – скомандовал Онуфрий, у которого созрел хитрый план. – И без моего приказа не высовывайся!

Зная через лазутчиков о том, что русские везут с собой богатый ясак, китайцы не собирались попусту сжигать все их корабли. Поэтому сразу же после того, как стрельба с них прекратилась и верхние палубы опустели, нападающие полезли на абордаж.

– Ату их, ребята! – яростно закричал Степанов, откидывая крышку люка на своём корабле. – Бросай проклятых богдойцев в воду, круши их и руби саблями!

Закипела рукопашная схватка, отчаянная и беспощадная, как сама жизнь. К ужасу маньчжур, уже прознавших на собственной шкуре умение врага сражаться не на жизнь, а на смерть, палубы кораблей вдруг быстро оказались заполнены разъярёнными казаками.

Поскольку зарядов к пищалям уже не имелось, они дрались саблями, копьями, ножами, боевыми топорами и кистенями. Рассекая надвое головы одним ударом, пронзая плоть и дробя кости, руссы были подобны демонам смерти, внезапно обрушившимся на китайцев.

Но впереди была стена вражеских судов, пробиться через которую на большую воду не было никакой возможности.

– К берегу правь, к берегу! – скомандовал Степанов, быстро оценив обстановку. – Высаживайтесь туды, робята, берегом будем к своим уходить!

Генерал Лантань, который командовал нападением, уже давно заприметил казачьего атамана. По его сигналу лучшие лучники стали метать в него стрелы, намереваясь лишить русских их командира. Одна из них вошла в грудь Онуфрия прямо под сердце, а другая стальным остриём пронзила его горло.

– Что ж это братцы? – успел спросить он, когда смертная пелена стала застилать ему глаза. – Стало быть, помираю я…

Однако ничего этого уже не увидели Алексей Толбузин, Фрол Головлёв и Аглая. В тот момент, когда их храбрый атаман испускал дух, дощаник Бекетова сел на мель у самого амурского берега. Спрыгнув в воду, вся его команда поспешила уйти от вражеской погони. Ступая след в след, они всё дальше шли в глубь вековой тайги за Лавкаем, хорошо знавшим эти дикие места.

Эпилог

По Сибирскому тракту медленно ехала запряжённая двумя рысаками кибитка. В ней сидела по-походному одетая молодая женщина, одной рукой правя конями, а другой – покачивая люльку со спящим младенцем.

Не обращая внимания на красоту окружающей природы, рядом гарцевал мужчина лет сорока на вороном аргамаке благородных кровей. На его левом боку болтался в потёртых ножнах офицерский палаш, а из-за пояса виднелись рукояти двух отделанных серебром пистолетов.

В этой красивой паре читатель с лёгкостью узнал бы Афанасия Бейтона и его жену Марию, направлявшихся к новому месту службы – в далёкий город Енисейск. В столице у них недавно родился первенец, которого молодые супруги по обоюдному согласию нарекли Иваном.

Хотя суетная и неприветливая Москва осталась далеко позади, в памяти бывшего поручика то и дело всплывала сцена его последней встречи с могущественным дьяком Приказа тайных дел.

Неожиданно вызвав недавнего казачьего десятника к себе, Полянский оказался на удивление благосклонен.

– Неслух ты, Афонька! – сказал он, делано сердито грозя пальцем. – Давеча был я у Алексея Михайловича и о проступке твоём доложил! А он мне и говорит – так, мол и так, если бы вы хотя бы пальцем коснулись той Иринки, никому не сносить головы! Ни тебе, ни подручным твоим, кто в Ростов поехал! Я ведь не мучить её велел, а только предупредить, чтоб не болтала лишнего!

Немного помолчав, дьяк вытер шёлковым платком обильно выступивший на лбу пот.

– Так что жизнью я тебе обязан! – неожиданно тепло продолжил Полянский, протягивая тяжёлую резную коробку из красного дерева. – Когда б не сердце твоё доброе, покатились бы наши головушки с плахи на Лобном месте! В благодарность за это выправил я, чтоб отныне звался ты сыном боярским! В коробе подарок мой – два пистолета аглицкой работы! И ещё – глянь в окошко!

Выглянув из палат, Афанасий увидел внизу бьющего копытом красивого аргамака.

– Твой он! – небрежно махнул рукой Полянский. – Поедешь пока служить в Енисейск, а там – посмотрим!

Воспоминания неудавшегося подьячего прервала волнующая душу трель жаворонка, раздавшаяся где-то в небесной выси. Бейтон заслонил ладонью лицо от яркого солнца и застыл на несколько секунд, наслаждаясь доносившимся сверху прекрасным пением неприметной пичуги.

Ещё мгновение – и он пришпорил аргамака, устремившись вслед за удаляющейся кибиткой.

«На восток! – билась главная мысль в его сознании. – Туда, где свежий ветер в лицо и бешеная скачка по степи, где нет зависти и интриг, где люди просты и светлы!»

Примечания

1

Бабр (якут.) – так в старину называли уссурийского (амурского) тигра.

2

С черкасы – с малороссийскими казаками.

3

Тридцатилетняя война – боевые действия в Европе с 1618 по 1648 год, в которые оказались вовлечены большинство стран Старого Света.

4

Река Чёрного дракона (Хэйлунцзян) – китайское название реки Амур.

5

Дощаник (досчаник, дощан) – плоскодонное несамоходное деревянное речное судно небольшого размера с палубой (или полупалубой) и одной мачтой.

6

Шэньши – учёный муж.

7

Трус – землетрясение, случившееся в Москве 20 мая 1474 года.

8

Аманат – заложник.

9

«Чеснок опотайный» – железные шарики с острыми шипами.

10

Сандал – здесь: одномачтовое персидское судно, способное идти под парусом или на вёслах.

11

Фудутун (маньчж.) – помощник командира корпуса.

12

Яхонт – в старину рубин или сапфир.

13

Подуванены – разделены.

14

Мэйхуа – одна из разновидностей китайской сливы, цветущей в конце зимы.

15

У Саньгуй – китайский генерал, наместник южной провинции Юньнань.

16

Тли-нивукх – существа из пантеона богов для племени гиляков.

17

Колай – большой совет высших чиновников.

18

Дежурный есаулец – должность, на которую назначается или выбирается авторитетный казак, следящий за поддержанием порядка.

19

Домовитый – богатый.

20

Цзунцзы – традиционное блюдо в Китае из клейкого риса с разными начинками, завёрнутого в бамбуковые, тростниковые или пальмовые листья.

21

Юндинхэ – река, протекающая через территорию города Пекина.

22

Дисна – город в Миорском районе Витебской области Белоруссии.

Content

Михаил Старчиков
Амурский плацдарм Ерофея Хабарова

Пролог

Часть I

Глава I. Алексей Михайлович

Глава II. Черкашенин Брягильского повету

Глава III. На Волге-матушке

Глава IV. Поручик русской службы

Глава V. Император Сюанье

Глава VI. Нерчинский воевода

Глава VII. Амазонка

Глава VIII. Крадущийся тигр

Глава IX. Соловки

Глава X. Даурское серебро

Глава XI. Государев приказной человек

Глава XII. Столичный бунт

Глава XIII. Киренгская ярмарка

Глава XIV. Троянский конь

Глава XV. Московия

Глава XVI. Князь Сонготу

Глава XVII. Пленница

Глава XVIII. Иуда

Глава XIX. Миротворец

Глава XX. Освобождение

Глава XXI. Гантимур

Глава XXII. Кумарский острог

Глава XXIII. Носитель меча

Глава XXIV. Лихое дело

Глава XXV. Из-за острова на стрежень…

Глава XXVI. Визит к теленгетам

Глава XXVII. Дурная слава

Глава XXVIII. Пурпурный город

Глава XXIX. Каторга

Глава XXX. Алёшкина любовь

Часть 2

Глава I. Оракул

Глава II. Отступник

Глава III. Маньчжуры

Глава IV. Встреча в Коломенском

Глава V. Побег

Глава VI. Возвращение атамана

Глава VII. Дуэль

Глава VIII. Расплата

Глава IX. Заговор

Глава X. Путь каторжанина

Глава XI. Цена победы

Глава XII. Триумф

Глава XIII. Под двуглавым орлом

Глава XIV. Гиляцкое возмущение

Глава XV. Посольство Милеску

Глава XVI. Повинная челобитная

Глава XVII. Царицынский поход

Глава XVIII. Афанасий Бейтон

Глава XIX. День драконьих лодок

Глава XX. Воздух свободы

Глава XXI. Жёны монарха

Глава XXII. Языческое капище

Глава XXIII. Степановский сыск

Глава XXIV. Страж Запада

Глава XXV. Симбирское сидение

Глава XXVI. Сестра Аранжа

Глава XXVII. Неудачная аудиенция

Глава XXVIII. Царёв указ

Глава XXIX. Разгром

Глава XXX. В Приказе тайных дел

Глава XXXI. Разведка

Глава XXXII. Серафимовы скитания

Глава XXXIII. Затаившийся дракон

Глава XXXIV. Ночь перед казнью

Глава XXXV. Государева полюбовница

Глава XXXVI. Последний бой Онуфрия Степанова

Эпилог

Примечания