Дарья Журкова

Песни ни о чем?

Российская поп-музыка на рубеже эпох: 1980–1990-е

Дарья Журкова.

Песни ни о чем? Российская поп-музыка на рубеже эпох: 1980—1990-е / Дарья Журкова. — М.: Новое литературное обозрение, 2023.

© Д. Журкова, Государственный институт искусствознания, 2023.

© А. Бондаренко, дизайн, 2023.

© ООО «Новое литературное обозрение», 2023.

Введение

У фрик-барда Василия Уриевского есть композиция под смелым названием «Песня ни о чем» (2014). В четыре минуты ее звучания спрессован весь жизненный путь современного среднестатистического человека — от светлых ожиданий детства до финальной встречи со Всевышним. Внешне каждый этап своего жизненного пути герой преодолевает успешно и по плану: заканчивает престижный университет с красным дипломом, живет «с девочкой из хорошей семьи», получает неожиданное повышение по службе, едет отдохнуть на Мальдивы… Однако героя не отпускает чувство, что все эти атрибуты внешне благополучной жизни навязаны ему извне и не приносят никакого удовлетворения, «вроде все есть, но все как-то ни о чем» — признается себе герой.

Музыка песни преподносит эти, в общем-то, неутешительные итоги с изрядной долей иронии. Особую роль в этом эффекте играет аккордеон, который то наигрывает незатейливый, а-ля народный мотив с прыгающими синкопами, то «ультимативными» репликами «комментирует» события из жизни героя, то при его разговоре с Богом наращивает свое звучание до масштабов органа.

В итоге композиция, хоть и рядится в показную пустоту и называется «Песней ни о чем», на самом деле становится песней про все — про жизнь, бесконечно скучную в своей благоустроенности, про поиск подлинных ценностей, про «лишних» людей рядом, про «правильный» статус, не приносящий его обладателю никакой радости.

Ироничная интонация должна скрасить эту малопривлекательную картину. Апогеем самоиронии становится последний куплет, в котором лирический герой в попытке получить удовольствие хотя бы от искусства включает радио, но и там его ждет разочарование — сплошные песни ни о чем некоего… Кураевского. Коверкая свою собственную фамилию, Василий Уриевский вместе с современностью дезавуирует заодно и поп-музыку, неспособную дать необходимую разрядку и положительные эмоции индивиду, остро недобирающему их в реальности.

Я остановилась на этой песне столь подробно потому, что именно она дала название всей книге, посвященной отечественной поп-музыке новейшего времени. Эта песня, так же как и вся отечественная поп-музыка, старательно рядится в пустяк, на самом деле таковым не являясь.

Амбивалентный статус поп-музыки, балансирующей между эмоциональным энергетиком и фоновым шумом, достался неслучайно. Она «разлита» в повседневности, от которой содержательно предельно далека, а функционально — неотделима. Редкая поп-песня будет описывать рутину повседневной жизни, ведь она, наоборот, стремится увести восприятие слушателя в мир «больших», неординарных переживаний. Но из‐за своей во всех смыслах включенности в повседневность она прочно связывается в восприятии слушателя с определенными событиями личной биографии и/или конкретным временны́м периодом.

В российском обществе до сих пор распространено мнение, что современная поп-музыка, особенно отечественная, не несет в себе каких-то вменяемых смыслов и тем более эстетической ценности. Согласно такой точке зрения, номинальная культурная ценность поп-музыки ограничивается необходимостью эмоциональной окраски обыденных действий, таких, например, как перемещение в автомобиле или общественном транспорте, занятий спортом или уборкой по дому. Несмотря на то что в научном сообществе, особенно зарубежном, такая концепция давно считается устаревшей, в «коллективном бессознательном» она по-прежнему очень сильна. При этом многие из нас наверняка не раз задавались вопросом: что же такого есть в той песне, которая звучит из «каждого утюга»?

Эта книга отчасти пытается ответить на этот вопрос, так как в ней есть подробный анализ многих хитов отечественной поп-музыки — от «Арлекино» в исполнении Аллы Пугачевой до «Между нами тает лед» группы «Грибы». Однако через примеры отдельных песен я пытаюсь проследить парадигму развития отечественной поп-музыки. Прежде всего — те проблемы времени и общества, которые тот или иной шлягер (часто против собственной воли) обнаруживал с помощью преимущественно лапидарных художественных средств.

В своем исследовании я понимаю поп-песню как текст со множественными смыслами, которые часто не осознаются в полной мере ни авторами песен, ни аудиторией. Отношение к произведению как к Тексту впервые сформулировал Ролан Барт. Пытаясь проникнуть в суть произведения, он отмечал, что:

порождение означающего в поле Текста <…> происходит вечно, как в вечном календаре, — причем не органически, путем вызревания, и не герменевтически, путем углубления в смысл, но посредством множественного смещения, взаимоналожения, варьирования элементов. Логика, регулирующая Текст, зиждется не на понимании (выяснении, «что значит» произведение), а на метонимии; в выработке ассоциаций, взаимосцеплений, переносов находит себе выход символическая энергия[1].

Подобный подход по отношению к поп-музыке показывает, что смысл той или иной песни, во-первых, гораздо шире ее художественно-выразительных средств, во-вторых — обнаруживается по мере циркуляции песни в обществе, в-третьих — зачастую не зависит от рациональных установок ее создателей.

Сложность такого, казалось бы, простого жанра, как поп-песня, во многом обусловливается тем, что она создается и воспринимается в комплексе. Сегодня неотъемлемым атрибутом поп-песни, помимо слов и музыки, которые сами по себе научились вступать в очень непростые, контрапунктические отношения, является видеоклип. Анализировать эти компоненты — музыку, слова, визуальный ряд — по отдельности далеко не так продуктивно, как в их целостности. Существенные, а иногда и самые важные смыслы возникают именно на пересечении всех элементов, а «выпадение» какого-либо элемента может полностью поменять весь замысел и, соответственно, значение композиции. Например, как это происходит с песней «Он тебя целует» (2002) группы «Руки вверх», когда клип с травести-персонажем превращает слащаво-сентиментальную танцевальную композицию для девочек-подростков в отважный гимн ЛГБТ-движения. В своей книге я стараюсь удерживать «стереоскопический» взгляд на поп-песню, хотя порой, в зависимости от стоящих передо мной задач, могу уделять больше внимания тому или иному компоненту.

Помимо нелинейной взаимосвязи художественных компонентов, поп-песня неотделима от контекста своего бытования, прежде всего в его социально-историческом и медийном измерениях. То, как сильно общество, время и массмедиа определяют восприятие песни, показывает практика реактуализации как отдельных композиций, так и стилевых особенностей поп-музыки того или иного десятилетия. Вокализ Аркадия Островского «Тро-ло-ло» (1966) в исполнении Эдуарда Хиля стал интернет-мемом 2009 года во многом потому, что «опрокидывал» в ироничную легкомысленность всю «высоколобую» идеологизированность советской эпохи. Отечественные поп-песни 1990‐х годов во время своего появления воспринимались как апогей примитивизма, а сегодня считаются примером новой искренности на эстраде[2]. Наконец, прошедшая незамеченной песня «Плачу на техно» (2017) группы «Хлеб», перепетая группой Cream Soda во время пандемии коронавируса в 2020 году, неожиданно стала главным музыкальным символом режима самоизоляции[3]. Все эти примеры внезапного бума давно «отзвучавших» песен демонстрируют, насколько поп-музыка ситуативна в своей сути, то есть зависима от контекста бытования.

Важность социально-исторического контекста в моем исследовании прослеживается посредством обращения к советскому песенному дискурсу. Очевидно, что современная российская поп-музыка активно включает в себя наследие советской эстрады (телепроект «Старые песни о главном», телешоу «Один в один» и «Точь-в-точь», телепрограммы и телесериалы, посвященные звездам советской эстрады, soviet wave как направление отечественного инди-попа). В книге прослеживается драматичный перелом, момент превращения советской эстрады в российскую попсу, определяются те реперные точки «невозврата», что до сих пор определяют лицо современной отечественной шоу-индустрии.

Не менее важен для меня и медийный аспект бытования поп-музыки. Однако в этой книге вы не найдете рейтингов тех или иных песен, не прочитаете о методах продюсерской раскрутки и не встретите объяснений влияния технологий на развитие музыкальной индустрии[4]. Меня прежде всего интересует эстетический аспект функционирования поп-музыки в медиасреде. В книге есть масса примеров детального анализа видеоряда, сопровождающего звучание песни. Во-первых, это музыкальные программы советского и российского телевидения. Во-вторых, отдельные фильмы как массового, так и авторского кинематографа. В-третьих, это, конечно же, видеоклипы.

Что касается жанровых градаций, то в данной работе они предельно широки. Разграничение понятий популярной и поп-музыки дано в первой главе. Здесь же отмечу, что в качестве материала исследования я нередко привлекаю самые разные по своему стилю и статусу песни — от концептуальных рок-композиций до разбитных поп-шлягеров. Впрочем, нередко первые незапланированно обретают имидж вторых, как, например, это произошло с несколькими песнями группы «Наутилус Помпилиус» («Гудбай, Америка»[5], «Я хочу быть с тобой», «Скованные одной цепью»). Поэтому главным критерием при отборе песен была их фактическая популярность, то есть активная включенность в музыкально-медийный «оборот» той или иной эпохи. Другими словами, чем более попсовый статус имела та или иная композиция в момент своего появления, тем более любопытной она представляется мне с исследовательской точки зрения.

При довольно широком жанровом и хронологическом охвате материала данную книгу тем не менее нельзя назвать полноценной историей отечественной поп-музыки. Прежде всего ввиду субъективности выбираемых ракурсов исследования. Культурологический подход, которым я руководствуюсь, предполагает не хрестоматийное сканирование ряда композиций по определенным параметрам, а свободное исследовательское нахождение тех или иных узловых точек, определяющих картину мира определенной эпохи. Несмотря на это, в качестве структуры книги применяется стандартный хронологический принцип, который отчасти пытается упорядочить пеструю парадигму развития отечественной поп-музыки.

Для удобства навигации книга делится на части, каждая из которых охватывает определенный исторический период. Части, в свою очередь, подразделяются на главы с параграфами.

Первая часть обращается к методологическому и медийному наследию поп-музыки. В первой главе приводится аналитический обзор отечественной (в том числе советской) литературы, посвященной изучению популярной музыки. Во второй главе представлен опыт археологии медиа, а именно — разбор визуального преподнесения эстрадных песен на советском телевидении.

Вторая часть книги посвящена поп-музыке периода перестройки, причем ее функционирование прослеживается на разных медийных носителях. Первые две главы посвящены тематическим коллизиям изменяющейся советской эстрады, которая стремительно теряет свой благообразный облик. Третья глава прослеживает роль музыки в ТВ-программах, причем не обязательно музыкальных, потому что в перестроечное время примечательным образом мутировала не только музыка, но и само телевидение.

Третья часть исследования работает с осмыслением девяностых годов — ключевого периода в трансформации отечественной поп-музыки. В это время открываются новые механизмы функционирования поп-музыки, и в то же время она полностью меняет свой облик, все чаще получая в свой адрес пренебрежительное определение «попса». В первой главе этой части я пытаюсь наметить тематические лейтмотивы времени, намеренно выстраивая свой анализ на максимально раскрученных песнях, ставших музыкальными символами девяностых. Вторая глава посвящена пиршеству визуальных образов, развернувшемуся в рамках пришедшей в Россию клиповой культуры. Третья глава анализирует музыкальный телепроект «Старые песни о главном», который запустил тренд на ностальгию по советскому времени, впоследствии ставший тотальным.

У книги есть альтернативное оглавление, которое «спрятано» в Указателе песен. Оно понравится тем, кто предпочитает клиповое мышление, так как в нем собраны названия всех песен, которые подробно анализируются на страницах книги.

Мне довелось прочесть много слов признательности в тех книгах, на которые я ссылаюсь в своем исследовании. Теперь, когда настала моя очередь поблагодарить людей, которые помогали в создании этой книги, мне трудно никого не забыть. Поэтому я буду благодарить людей, основываясь на простых критериях. Написание этой книги заняло гораздо больше времени, чем я ожидала. Ее появление стало возможным благодаря многим людям: одни поддерживали меня напрямую, читая мои тексты и обсуждая их, другие предоставляли возможность выступить на различных мероприятиях (публичных лекциях и научных конференциях), что тоже приводило к плодотворным дискуссиям, а третьи разными способами помогали мне продолжать исследование даже в периоды, когда я ощущала катастрофическую нехватку времени из‐за необходимости заботиться о семье.

Облик этой книги во многом определяет то, что она была написана в тесном общении с моими коллегами сектора «Художественных проблем массмедиа» Государственного института искусствознания. Свою бесконечную благодарность за интеллектуально-питательную и дружескую среду я выражаю Юрию Богомолову, Евгению Дукову, Игорю Кондакову, Наталии Кононенко, Владимиру Мукусеву, Елене Петрушанской, Елене Савицкой, Елене Сариевой, Людмиле Сараскиной, Николаю Хренову, Виолетте Эваллье, Александре Юргеневой. В этом же ряду находится фигура моего научного руководителя Екатерины Сальниковой, которая внесла колоссальный научный и человеческий вклад в то, чтобы эта книга состоялась.

Во время исследования мне довелось поучаствовать в трех увлекательных проектах, которые возглавляли Валерий Вьюгин, Лев Ганкин и Александр Горбачев. Все они дали мне неоценимый опыт творческой коммуникации. С двумя последними из перечисленных исследователей мне довелось познакомиться благодаря проектам Института музыкальных инициатив (ИМИ) — некоммерческой организации, которая своей подвижнически-просветительской деятельностью изменила ландшафт российской поп-сцены.

На протяжении всего пути мои научные амбиции поддерживали друзья — Мария Крупник, Любовь Купец, Екатерина Кузнецова.

Эта книга не вышла бы в свет без ежедневной самоотверженной поддержки моей семьи. Спасибо Дмитрию, Владимиру, Ирине и Варваре Герасимовым, а также Татьяне Журковой за то, что они помогают мне счастливо реализовываться во множестве ролей.

Я бесконечно признательна за вдохновляющую въедливость редактору книги Марии Нестеренко, редактору серии «История звука» Евгению Былине и главному редактору «Нового литературного обозрения» Ирине Прохоровой — за широту взглядов и трепетное отношение к современной культуре.

Часть I

Предыстория

Глава 1

ПОПУЛЯРНАЯ МУЗЫКА В ОТЕЧЕСТВЕННОЙ НАУКЕ

Изучение популярной музыки прошло несколько этапов институализации, и большинство исследователей сходятся в том, что этот феномен довольно трудно поддается анализу. Можно выделить три причины, обусловливающие парадокс мнимой простоты формы и сложность ее осмысления.

Во-первых, любая музыка (шире — искусство вообще) вшита в эпоху своего создания и «закодирована» ею. Популярная музыка укоренена в современной повседневности, оттого кажется понятной каждому, простой, а порой — откровенно примитивной. Но простота популярной музыки — лишь иллюзия. Смысл популярной песни (или ощущение его полного отсутствия) не тождественны этой иллюзии простоты. Эту закономерность в свое время афористично сформулировала Татьяна Чередниченко:

«Песню понимают все, но едва ли кто-то способен объяснить, что же именно он в ней понимает»[6].

Во-вторых, зачастую мы судим о популярной песне по тексту, в лучшем случае — по интонационному строению и аранжировке. Однако современная популярная музыка — это синкретический, комплексный феномен, который не только включает в себя визуальные образы, модели поведения, обусловливается формой трансляции и т. д., но и делает малопродуктивным рассмотрение этих компонентов по отдельности. Только понимание взаимообусловленности и взаимодействия всех составляющих может обеспечить адекватное исследовательское восприятие популярной песни.

В-третьих, современные исследователи, занимающиеся популярной музыкой, давно отказались подходить к ней с «линейкой» художественной ценности. Закономерность, вытекающая из двух предыдущих пунктов, заключается в том, что чем примитивнее (с художественной точки зрения) выглядит музыкальная композиция, тем сложнее добраться до ее сути. Существует масса популярных песен, казалось бы, ни о чем, но почему-то именно они становятся хитами, перепеваются и пародируются на все лады, порождают серию мемов, словом, активно включаются в символический оборот современности. Попытки «списать» данный эффект на деградацию массовой культуры и общества как такового сегодня выглядят бессмысленными. Задача исследователя заключается в том, чтобы попытаться разобраться, как эти песни отражают болевые точки/ценности/устремления своей эпохи и конкретного (со)общества.

Анализ «простой» музыки является особой методологической проблемой, к которой неоднократно обращались ученые самых различных специальностей. Эта, по сути, вводная глава посвящена обзору зарубежных и отечественных подходов к изучению популярной музыки, их исторической обусловленности и смысловой продуктивности. Но перед тем как приступить к изложению основного материала, необходимо сделать несколько важных предуведомлений.

Прежде всего следует прояснить разницу между созвучными понятиями: популярная музыка и поп-музыка. На сегодняшний день в западной традиции принято разграничивать их следующим образом. Согласно «Новому музыкальному словарю» Гроува под популярной музыкой понимается музыка, «появление которой совпало с процессами индустриализации в XIX веке и которая отвечает вкусам и интересам городского среднего класса. Соответственно, популярная музыка включает в себя широкий спектр музыкальных жанров от водевилей и шоу менестрелей до хеви-метала»[7]. В свою очередь, поп-музыка понимается как один из жанров популярной музыки, который возник в результате рок-н-ролльной революции 1950‐х годов и развивается сегодня, активно вбирая в себя элементы различных других жанров популярной музыки[8].

Если в западной исследовательской практике такое разграничение понятий является устоявшимся, то в России оно только начинает выкристаллизовываться. Поэтому следует оговорить, что в случае с историей отечественной популярной музыки к ней закономерно будут относиться самые различные жанры: массовая песня, эстрадная музыка (в том числе ВИА), рок-музыка и даже бардовская песня, так как все эти направления в тот или иной период были востребованы у самой широкой аудитории. Соответственно, при обзоре этапов развития отечественной научной мысли о популярной музыке я буду обращаться к литературе, посвященной многим из вышеперечисленных направлений.

Ввиду того, что на сегодняшний день популярная музыка является весьма востребованной и хорошо разработанной сферой научных изысканий, данная глава ни в коей мере не претендует на энциклопедичность и обзор всех существующих подходов. Ее цель скорее заключается в прослеживании ключевых парадигм в отечественной науке. Поэтому, например, я не затрагиваю обширную тему исполнительской интерпретации популярных песен, но оговариваю аспекты изучения музыкальных видеоклипов, которые в современной презентации поп-песен нередко затмевают вокально-артистические данные исполнителя.

1960–1970‐е годы:

популярная музыка в борьбе с кавычками

Не секрет, что советская идеология оказывала принципиальное влияние как на систему создания и функционирования популярной музыки (решающая роль цензуры и формальное пренебрежение коммерческими интересами), так и на видение ее значения (приоритет воспитательной и эстетической функций над развлекательной). Поэтому, несмотря на то что между зарубежными и отечественными исследовательскими парадигмами есть точки пересечения, рассматривать их следует отдельно.

Показательно, что термин «популярная музыка» в среде советских исследователей негласно отвергался, вероятно, не в последнюю очередь потому, что являлся калькой с англоязычного (то есть прозападного) определения. В начале 1970‐х годов один из самых маститых, проницательных и «идейно тактичных» советских музыковедов — Арнольд Сохор — формально объяснил неудобство этого определения его жанровой широтой, «так как наряду с эстрадной песней и куплетами из оперетты популярность в тех или иных условиях могут обрести и оперная ария, и фрагмент симфонии, и „серьезный“ романс, явно принадлежащие к другой области»[9]. В данном случае происходит трудноуловимое смещение разговора о видах (разновидностях) музыки, на ее жанры, которые воплощаются в конкретных музыкальных формах[10].

Так или иначе, в отечественной научной традиции популярная музыка чаще всего именовалась массовой или эстрадной. Одной из разновидностей массовой музыки была советская массовая песня, которая занимала особое положение как новый жанр музыки для людей новой социальной формации. Понятие эстрадной музыки отчасти воспринималось менее политизированным, нежели понятие массовой музыки, и подразумевало композиции более лирического и развлекательного характера.

Например, в трехтомном издании «Русская советская эстрада» в главах «Песня на эстраде» в понятие эстрадной музыки включаются композиции самого разного жанрово-стилистического генезиса — от цыганских и городских романсов[11] до «песен гимнического характера, песен высокого гражданского содержания, в которых преобладает торжественное, патетическое начало»[12]. Но гораздо точнее отличительные особенности эстрадного жанра определяет А. Н. Анастасьев во вступительной статье первого тома, посвященной специфике эстрадного искусства в целом. Автор приводит следующие родовые черты эстрады: 1) самостоятельность отдельного номера, из множества и жанрового разнообразия которых складывается «большая форма» эстрадного концерта; 2) яркость, броскость и легкость восприятия эстрадного номера; 3) непосредственное, прямое обращение артиста к зрителю, отсутствие «четвертой стены»; 4) приоритет комического начала[13].

Отдельный вид массовой музыки в советском искусствоведении составляла западная эстрада. Помещенная в кавычки или заклейменная определением «буржуазная», эта музыка описывалась как идейно чуждая, эстетически ущербная[14], пробуждающая низменные инстинкты[15] и уводящая в наркотическую реальность[16]. Таким образом, несмотря на «родовое» свойство популярной музыки преодолевать любые национальные, территориальные и политические барьеры, советские ученые, в силу идеологических причин, старательно стремились развести массовую музыку на «нашу» и «не нашу», на «правильную» и «ложную»[17].

С позиции сегодняшнего дня такое разделение выглядит условным, поскольку предполагает оценочную иерархию «массовых музык». Это разграничение приводило к неизбежному восприятию популярной музыки не только с музыкально-эстетической, но и с социально-идеологической точки зрения. И если в западной научной традиции превалирование социологического ракурса обусловливалось пренебрежительным отношением музыковедов к феномену популярной музыки, то у нас, наоборот, ввиду идеологической важности изучение массовой музыки, в том числе музыковедами, поощрялось, но строго регламентировалось.

Одной из главных интенций советских исследователей было понимание того, что к популярной музыке нельзя подходить с инструментарием традиционного музыковедения. Его недостаточно, во-первых, потому, что законы устройства этой поп-музыки совершенно иные, нежели музыки академической традиции:

…музыка, обладающая секретом массовости, специфической простотой, часто лапидарностью структуры, требует от исследователя не меньшей, если не большей, тонкости, нежели сложное произведение классики. С этим не всегда мирится сознание профессионала из мира «большой» музыки, привыкшего к определенной иерархии ценностей, которой, как кажется, должны соответствовать и затрачиваемые усилия мысли, и сложность исследовательского «инструментария»[18].

Во-вторых, методологии музыковедения не хватает для анализа феномена, выходящего за рамки «музыкального»:

«…изучать массовую музыку <…> необходимо с учетом ее социологической специфики, ее социальных функций в конкретной жизненной обстановке»[19].

Методологической базой для советских музыковедов служила интонационная теория Бориса Асафьева, к которой обращались и зарубежные ученые[20]. Именно на ее основе созданы доскональные и глубокие отечественные исследования. Среди них: работа Арнольда Сохора[21], посвященная советской песне первой половины XX века и рассматривающая этот жанр с позиции исторического развития, особенностей бытования и интонационного строения; фундаментальное исследование Владимира Зака[22], который разбирает ладовое строение, вариативность песенной формы, взаимодействие слова и мелодики, ритмические и интонационные комплексы; а также трехтомный труд Веры Васиной-Гроссман[23] о вокальной музыке XIX–XX веков, где в качестве примеров активно используется музыка советских композиторов. Помимо этих работ, дискурс о советской массовой песне постоянно поддерживался многочисленными публикациями обзорного характера[24].

Насущные и в то же время неоднозначные суждения были связаны, во-первых, с жанровым репертуаром советской массовой песни, а во-вторых, с проблемой «лирического начала». Как выяснялось, массовая песня крайне неохотно подчинялась «политике партии», и в революционных песнях нет-нет да и проступали интонации «мещанской» музыки[25], а всенародной любовью все больше пользовались не гимнические, а задушевные мотивы. Последние долго находились под подозрением, и поэтому музыковеды порой разносили в пух и прах лирические песни, которые тем не менее, пережив советскую эпоху, до сих пор остаются на слуху[26]. Лишь в начале 1980‐х годов недоверие к интимной тематике постепенно сменилось признанием ее роли. Но и тогда развитие лирического направления понималось в перспективе взаимосвязи «с общими процессами становления социалистического общества: вступлением его в новую, более высокую фазу развития»[27].

В потоке советских массовых песен было множество конъюнктурных, «проходных» сочинений, но в нем же рождалось и немало шедевров, вплоть до сегодняшнего дня активно циркулирующих в музыкальном словаре эпохи. Политический заказ отчасти преодолевался с помощью углубления в анализ собственно эстетической сферы, сосредоточенности на исследовании музыкально-поэтических закономерностей. Как раз этот аспект и обусловливает методологическую ценность советских музыковедческих работ на современном этапе изучения «легкой» музыки.

Совсем иначе обстояло дело с изучением зарубежной популярной музыки в СССР. Зачастую советские исследователи, говоря о западной массовой/популярной музыке или культуре брали это словосочетание в кавычки, тем самым указывая на его условность и (или) фиктивность[28]. Для усиления эффекта отчуждения от такой музыки в название работы часто выносились слова «кризис», «критика» (и их производные), так как только в свете такого подхода можно было официально заниматься явлениями западной культуры в СССР[29]. Кроме того, идеологическая подоплека обусловливала явно выраженное смещение исследовательского ракурса в сторону социологии (зачастую — спекулятивной) и вела к крайне скупому разговору о собственно музыкальных особенностях зарубежной поп-культуры[30].

Однако антибуржуазная позиция советских исследователей, во-первых, не отменяла возможность искренней внутренней симпатии к иностранной популярной музыке (подобный феномен «двоемыслия» подробно описан Алексеем Юрчаком)[31]. Во-вторых, несмотря на железный занавес, отечественные ученые были хорошо осведомлены о зарубежных подходах к изучению «легкой» музыки[32]. Наконец, несмотря на давление идеологии, они выявляли перспективные, в своей сути до сих пор актуальные, ракурсы в анализе популярной музыки.

Среди важных тем поднимались вопросы мифотворческого характера популярной музыки и массовой культуры в целом[33], ритуально-экстазного характера массовых музыкальных действий[34]. Но так как эти ракурсы были возможны лишь в отношении буржуазной «массовой культуры», то описывались они исключительно в негативном, оценочно-осудительном ключе.

На фоне всех этих перипетий, во многом определявшихся политической обстановкой, особого внимания заслуживают исследования Валентины Конен. Она, имея смелость заниматься в СССР американской музыкой, смогла сформировать собственную, историко-методологическую парадигму. Начав с генезиса национальной американской музыки[35], в дальнейшем подробно занимаясь джазом[36] и, в частности, блюзом[37], Конен пришла к построению концепции «третьего пласта», в которой был представлен длительный путь эволюции популярной музыки, начиная с позднего Средневековья вплоть до XX века. Благодаря концепции Конен современная популярная музыка (в том числе советская массовая песня) переставала быть феноменом «сегодняшнего дня», возникшим из ниоткуда, а начинала пониматься как закономерная и неотъемлемая часть общемирового музыкального процесса, с не менее насыщенной историей, чем «музыки» профессиональной или фольклорной традиции. Впоследствии концепция Конен ляжет в основу большинства серьезных отечественных исследований о джазе и роке, речь о которых пойдет чуть ниже.

Наряду с музыковедами и социологами значительный вклад в понимание функционирования популярной музыки внесли аналитики массмедиа (или, как тогда говорили, средств массовой коммуникации — СМК). Однако тесная взаимосвязь того же телевидения и популярной (эстрадной) музыки была осознана далеко не сразу. Ввиду просветительской установки всей советской культуры работы 1960–1970‐х годов в обсуждении вопросов взаимодействия музыки и телевидения отдавали явное предпочтение «серьезным» жанрам (опере, балету, симфонии, инструментальному и камерно-вокальному творчеству)[38].

Коллективная монография «Телевизионная эстрада»[39], вышедшая в 1981 году, и сегодня поражает актуальностью поднятых проблем и прозорливостью суждений. Во-первых, авторы одними из первых открыто заговорили о важности развлекательной функции эстрады. Несмотря на то что главной ее задачей формально называется идейно-воспитательная, по содержанию самих текстов в центре исследовательского внимания находится именно развлекательная[40]. Во-вторых, авторы стремились подойти к этой, считавшейся несерьезной, сфере максимально серьезно и показать, что для ее анализа необходимы собственные, особые методы.

Таким образом, к середине 1980‐х годов в советской науке оформились три направления (во многом схожие с западными), которые брались за изучение популярной музыки. Преобладающим направлением было социологическое, правда, сильно искаженное идеологическими диссонансами. Музыковедческий подход был наиболее сильно представлен в исследованиях, посвященных советской массовой песне. Наконец, «неожиданно» плодотворным оказался только формировавшийся инструментарий медиаисследований. Как и зарубежным ученым, отечественным аналитикам популярной музыки нередко приходилось преодолевать как внутренние (профессиональные), так и внешние (институциональные) предубеждения в отношении предмета изучения. Но из‐за давления идеологии советским исследователям это было сделать, с одной стороны, проще, так как популярная музыка понималась как важнейшее средство пропаганды. Но, с другой стороны, в силу этих же условий, им было гораздо сложнее подойти к анализу этого феномена по-настоящему объективно.

1980–1990-е:

перестройка эстрады и ее осмысление

Перестройка и распад СССР полностью перекроили существовавшую картину мира как в отношении самой популярной музыки, так и в подходах к ее изучению. В это десятилетие, с одной стороны, были во многом сняты идеологические ограничения, что позволило исследователям быть максимально смелыми в своих выводах. А с другой, от постепенно уходившей в прошлое советской эпохи новая научная парадигма успела унаследовать основательность подходов и добротную методологию.

Для данного этапа отечественных исследований о популярной музыке характерна работа с большими массивами музыкальной культуры, проявляющаяся в стремлении отрефлексировать те или иные тенденции на стилистически разнообразном материале и на протяженном временнóм отрезке. Особенно востребованным оказывается междисциплинарный подход, в котором анализ музыкальных произведений становится неотделим от изучения социокультурных условий их бытования. Так начинает формироваться культурологическая парадигма исследований популярной музыки, очень схожая в своих интенциях с западными popular music studies. В ее рамках, во-первых, постепенно снимается противоречие между «высокими» и «низкими» жанрами, «легкой» и «серьезной» музыкой — границы между ними становятся предельно подвижными, взаимообусловленными и требующими комплексного (совместного) рассмотрения. Во-вторых, помимо жанрового плюрализма, исследователи обнаруживают исторические параллели и закономерности в бытовании популярной музыки, что впоследствии станет объектом исследования фундаментальных работ[41].

В этом периоде необходимо выделить исследование Анатолия Цукера[42], посвященное взаимопроникающим тенденциям в академической и популярной музыке XX века; монографию Валерия Сырова[43], рассматривающего генезис рок-музыки, и работы Евгения Дукова[44], прослеживающего закономерности бытования «легких жанров» в ракурсе городской и развлекательной культуры. Эти исследования, на стыке музыковедения, социологии и культурологии, выявили тесную связь популярной музыки и музыки академической; показывали, как средства технической фиксации музыки (от нотной до звуковой записи) влияли на ее развитие; анализировали, какую роль в различных жанрах играли принципы новизны и канона. Развивая методологию Валентины Конен, эти авторы писали о том, что популярная музыка, появление которой по привычке приписывалось XIX веку, на самом деле всегда присутствовала в истории культуры.

Отдельного внимания в этом круге авторов заслуживает Татьяна Чередниченко, наравне с музыкальным авангардом занимавшаяся и советской массовой культурой[45]. В своей первой монографии «Кризис общества — кризис искусства. Музыкальный „авангард“ и поп-музыка в системе буржуазной идеологии» (1985)[46] Чередниченко, несмотря на жесткое идеологическое давление, впервые на страницах академического издания разбирала творчество западных певцов и рок-групп, таких как: Элвис Пресли, Rolling Stones, Grateful Dead, Edgar Broughton Band, Velvet Underground, Дэвид Боуи. Резонанс этой книги, замечает Федор Шак, был подобен эффекту троянского коня:

Исследователь критически высказывался о вытесняемом цензурой феномене, однако даже такая негативная позиция была наделена информационной ценностью, поскольку, убрав из нее обязательное марксистское содержание, читатель получал возможность ознакомиться с труднодоступным в СССР материалом[47].

Более того, на страницах этой книги Чередниченко подступается к своей будущей концепции советской массовой культуры. В частности, она рассматривает взаимодействие «Ты» и «Я» в текстах поп-песен, анализирует, почему сюжетной основной современных хитов является тема любви, а в качестве музыкальной основы выступает танец. Попутно автор хлестко проходится по особенностям имиджа зарубежных поп-звезд.

Исследовательский алгоритм, сформированный Чередниченко на материале западной поп-культуры, впоследствии оказался актуальным и для анализа отечественных реалий. Ее следующая книга «Между „Брежневым“ и „Пугачевой“: Типология советской массовой культуры» (1993)[48] стала новой вехой в осмыслении популярной музыки. Советская эстрадная музыка рассматривается в этой монографии сквозь призму социально-политических процессов, происходивших в стране на протяжении XX века. Несомненным достоинством книги является сочетание панорамного взгляда с хирургической точностью определений, особенно цепких в отношении музыкально-жанрового генезиса шлягеров. Однако стоит отметить, что идеологическая подоплека и непосредственная включенность Чередниченко в анализируемый период порой придавали ее суждениям излишнюю оценочность. Впрочем, это свойство — погруженность исследователя в анализируемую эпоху и его зависимость от личностного опыта — западная наука о популярной музыке уже давно признала одной из неизбежных своих составляющих[49].

Еще одно направление исследований, мощно заявившее о себе в середине 1980‐х годов, связано с рок-музыкой. Следует отметить, что публикации о роке как публицистического, так и исследовательского характера начали появляться в СССР еще в 1970‐е годы[50]. Но ввиду того, что рок-культура зачастую понималась как часть «буржуазной массовой культуры», то и отношение к ней исследователей было окрашено в соответствующие идеологические тона. С началом перестройки из подполья неофициальной культуры начали выходить не только отечественные рок-группы, но и профессионально анализирующие этот вид музыки ученые[51]. Разработанные на базе рок-музыки исследовательские подходы нельзя обойти стороной, так как они способствовали осмыслению функционирования и анализу популярной музыки в целом.

Постепенно начинает складываться отдельный и весьма обширный массив аналитической литературы о рок-музыке, который подробно рассмотрен в кандидатской диссертации[52] и в книге[53] Елены Савицкой. Исследования, посвященные рок-музыке, весьма условно можно разделить на три направления. Первое составляют энциклопедические, справочно-обзорные издания. Второй пласт образуют литературоцентричные труды, концентрирующиеся на анализе текстов рок-песен[54]. Наконец, в третью группу входят музыкально-стилистические работы, которые после книг А. Цукера и В. Сырова, выявлявших взаимодействие рок-музыки с другими видами музыки, становятся все более специализированными и узконаправленными.

С позиции изучения популярной музыки исследования о роке важны потому, что сформировали не только алгоритмы анализа «массовых жанров», но и определенное отношение к популярной музыке в целом. Во-первых, рок-исследования в очередной раз подтвердили важность социокультурной составляющей в анализе массовых видов музыки[55]. Во-вторых, они обусловили некоторый перекос в сторону анализа текстов, что вполне предсказуемо по причине литературоцентричности и самого русского рока. На волне изучения рок-поэзии со временем появляются филологические работы, скрупулезно анализирующие слова поп-песен[56]. Очевидно, что поп-музыка проигрывает в плане смыслов, заложенных непосредственно в текстах песен, в метафоричности языку рока[57]. Соответственно, в-третьих, рок-культура и ее исследователи во многом определили отношение к поп-музыке в целом. Рок начал пониматься как «высокий» жанр популярной музыки, а в более радикальных воззрениях — полностью обособляться от нее. Но, на мой взгляд, такое отмежевание часто оказывается искусственным, потому что, с одной стороны, поп-музыка активно заимствует в своей практике «наработки» рок-музыки. С другой стороны, часто рок-композиции достигают верхних строчек хит-парадов и, соответственно, становятся неотъемлемой частью массового музыкального словаря. Таким образом, граница между рок- и поп-«музыками» оказывается предельно подвижной, что позволяет применять методологию рок-музыки по отношению и к поп-музыке, особенно в части выявления социокультурных и музыкальных закономерностей.

2000–2010-е:

изучение видеоклипов и переосмысление советской песни

Несмотря на то что дискурс о современной популярной музыке малопродуктивен без анализа визуальной составляющей, в отечественной науке до сих пор не получил систематического изучения феномен музыкальных клипов. В середине 1990‐х годов, в связи с появлением в нашей стране и стремительным разрастанием индустрии музыкального видео, стало крайне востребованным понятие клипового мышления, часто выступавшее в роли неутешительного диагноза современному обществу. Однако и попытки осмыслить этот феномен в своей сути немногим отличались от него самого: были фрагментарными, пестрили яркими метафорами, но не стремились дать некую целостную, законченную систему представлений.

Формально за последнее время накопилось относительно большое количество работ, обсуждающих музыкальные клипы. Но их авторы лишь успевают наметить контуры явления, нащупывая его, как части «слона», под тем или иным углом — искусствоведческим[58], лингвистическим[59], коммуникационным[60], философским[61], изредка — культурологическим[62]. В отличие от западных источников у нас до сих пор существует лишь одна монография, более или менее системно рассматривающая феномен клипа, — это книга Эрики Советкиной «Эстетика музыкальных видеоклипов» (2005)[63]. Автор стремится рассмотреть «генеалогию» музыкального клипа в таких жанрах, как киномюзикл, киномузыка и музыка театра, а также в явлениях светомузыки и мультимедиа. Есть даже попытка систематизация клипов, во-первых, по технологии изготовления изображения (оригинальные, анимационные[64]), во-вторых, по типу изложения изобразительного материала (документальные, сюжетные, эклектико-коллажные, смешанные, фоновые, хореографические, фильмовые, смешанные)[65]. Однако Советкина не выходит за рамки формального перечисления и не успевает проанализировать главное — смыслы, которые транслируют приводимые ею в качестве примеров клипы.

Поэтому с позиции задач определения генезиса видеоклипов, их систематизации и описания, на мой взгляд, гораздо продуктивнее оказываются идеи, высказанные в статьях Франциски Фуртрай[66], Натальи Самутиной[67] и Татьяны Шеметовой[68]. Так, Ф. Фуртрай видит предтечи возникновения формы видеоклипа в коллажной технике живописи и в дизайне. Коллаж еще до появления клипов отразил «фрагментарность, хаотичность и хрупкость бытия в эпоху мировых войн»[69]. А дизайн с его стремлением к эстетизации товаров актуализировал форму видеоклипа как «художественной рекламы» поп-исполнителей[70]. В свою очередь, Н. Самутина предлагает две, на мой взгляд, весьма эффективные системы классификации клипов. Первая из них базируется на отношении к нарративу (нарративные[71]/ не-нарративные[72] клипы), а основанием для второй классификации является доминирующая задача, формирующая визуальный тип[73]. Т. Шеметова предлагает еще несколько подходов к описанию клипов. Во-первых, семиотический — рассматривающий видеоклип как поликодовый текст. Во-вторых, культурологический подход, который предоставляет возможность через алгоритм «формульного повествования» Кавелти «описать весь комплекс значений, который несет конкретный исполнитель, то есть его формулу, и проследить, как эта формула вписана в тот культурный сегмент, который она представляет, как она отражает этот культурный сегмент и участвует в его формировании»[74]. Наконец, третий подход связан с эстетическим описанием клипа и строится на выявлении точек максимальной аттрактивности, которые возникают на пересечении вербальных, иконических и музыкальных кодов[75].

Однако существует негласное предубеждение о вторичности (если не второсортности) отечественной индустрии музыкального видео. Безусловно, по многим внешним параметрам российский шоу-бизнес копирует западные стандарты, но в процессе этого копирования неизбежно возникают большие смысловые «зазоры», а также проявляются специфические социокультурные тренды.

На фоне не озвучиваемого, но подразумеваемого в научном сообществе пренебрежения к современной российской поп-музыке наблюдается исследовательский бум в отношении советской массовой музыкальной культуры и, в частности, советской массовой песни. Переосмысление началось еще в 1990‐е годы в отдельных статьях отечественных и зарубежных исследователей и достигло определенного пика в 2000-х, став темой развернутых научных жанров (монографий, диссертаций и разделов в учебниках по истории музыки). Ренессанс в изучении советской массовой музыки, как и советской культуры в целом, во многом был связан с изменением политической ситуации, стремлением осмыслить историю исчезнувшей страны и обусловлен возможностью с новых позиций проанализировать всем хорошо знакомые явления.

Одним из магистральных подходов в отношении советской массовой музыки стало стремление выявить ее мифологическую (мифотворческую) составляющую. Очень условно исследования, посвященные соотношению мифологии и идеологии в советской массовой музыке, можно разделить на два типа. В первых ставится цель реконструировать исторические условия возникновения идеологически заданных мифов. В частности, в статьях Татьяны Горяевой[76], Владимира Коляды[77], Елены Петрушанской[78], Марины Раку[79], Виктории Тяжельниковой[80] анализируются декларативные документы эпохи, приводятся воспоминания современников, обсуждаются вопросы, связанные со способами и средствами музыкальной пропаганды. В свою очередь, другие исследователи больше озабочены пониманием ментально-идеологической основы советских мифов и их смысловых доминант. Например, Феликс Розинер для классификации советской массовой песни применяет методологию волшебной сказки Владимира Проппа[81], а Раиса Абельская и Симха Кацман — концепцию карнавальности Михаила Бахтина[82]. Одной из самых востребованных тем становится песенная мифология концепта родины, которая подробно разбирается в работах Ханса Гюнтера[83], Светланы Бойм[84], Веры Лелеко[85] и Елены Степановой[86].

Отдельное направление составляют историко-музыковедческие исследования, посвященные описанию направлений и стилей советской эстрадной музыки. Нередко эти работы являются частью учебных пособий[87], но даже в рамках достаточно строгого академического жанра отдельные авторы проявляют яркую индивидуальность в постановке вопросов, обозначении тенденций и в анализе, казалось бы, известных явлений. Таковы работы вышеупомянутых Евгения Дукова[88], Анатолия Цукера[89], а также Барбары Швайцерхоф[90], Елизаветы Уваровой и Леонида Левина[91].

Среди современных отечественных публикаций о популярной музыке особое место занимают исследования Юрия Дружкина. Две его монографии «Метаморфозы телепесни» (2012)[92] и «Песня как социокультурное действие» (2013)[93], несмотря на малый тираж, задают большие концептуальные перспективы в изучении популярной музыки.

Подводя предварительные итоги, можно отметить следующие проблемные и вместе с тем перспективные направления в развитии отечественных исследований о популярной музыке.

Во-первых, существует острая необходимость соотнесения отечественных подходов с парадигмой западных исследований, как минимум — знакомство с ней. Как ни странно, но в закрытом Советском Союзе зарубежную исследовательскую методологию знали гораздо лучше, нежели сегодня — в эпоху глобализации и интернета.

Во-вторых, при достаточно обширном массиве литературы, посвященной советской массовой музыке, наблюдается явный провал в изучении современной российской поп-музыки. Безусловно, данный пробел можно списать на «недоброкачественность» самого материала, мол, по художественно-эстетическим критериям нынешняя поп-музыка не идет ни в какое сравнение с советской эстрадой. С этим заявлением действительно сложно поспорить. Но сегодня к анализу поп-музыки необходимо подходить не с точки зрения художественной ценности, а с желанием разобраться, почему эта музыка столь популярна. Какие подсознательные потребности обыкновенного человека она воплощает/отображает/формирует? Как эта музыка характеризует свою эпоху?

В-третьих, и в связи со всем вышесказанным необходимо четко понимать, что внешняя (а порой и показная) бессмысленность содержания поп-песен отнюдь не равна тем смыслам, которые они транслируют своим слушателям и о своих слушателях.

Глава 2

ЭСТРАДНАЯ МУЗЫКА НА СОВЕТСКОМ ТЕЛЕВИДЕНИИ

В советское время официальная идеология возлагала на песенный жанр большую ответственность за морально-нравственный облик народа, что предполагало разговор на непреходящие темы и наличие критериев профессионального качества произведений. Эстрадная музыка нередко становилась повесткой дня Всесоюзных съездов композиторов, где скрупулезно разбирались достоинства и проколы авторов-песенников[94]. Однако даже многочисленные идеологические фильтры не могли полностью очистить песенный поток от «инородных элементов». Существовало две основные претензии, предъявляемые к эстрадным песням: преобладание личностно-интимного содержания над общественно-гражданским; проникновение в музыкальную ткань ритмов зарубежных танцев (твиста, рок-н-ролла, буги-вуги и т. д.), а также интонаций старинных мещанских, а еще хуже — цыганских романсов. Это положение очень выразительно иллюстрирует цитата из проекта доклада Т. Хренникова на Всесоюзном съезде Союза композиторов СССР с правками В. Кухарского (1962):

Надо честно признать, что образцы откровенной безвкусицы проникли и в массовый музыкальный быт последних лет, в частности, в область эстрадной песни. Здесь свою роль сыграли и усилившийся приток зарубежной легкожанровой продукции, не всегда доброкачественной, и чрезмерная уступчивость отдельных композиторов и исполнителей, охотно потрафляющих невзыскательным вкусам. Я не буду приводить большого количества примеров — они уже не раз фигурировали на наших пленумах последних лет. Напомню только о справедливой критике некоторых эстрадных опусов Эдуарда Колмановского: этот безусловно способный композитор, завоевавший известность своей удачной песней «Я люблю тебя, жизнь», в последнее время прельстился шумным эстрадным успехом и стал усиленно воскрешать уныло-слезливый «интим» (эти слова подчеркнуты, а фрагмент отчеркнут на полях и написан комментарий: «жаргон») — явно мещанского пошиба. Стоит подчеркнуть, что потакание неразвитым вкусам людей, не сумевших смолоду приобщиться к хоровому искусству, — дело нехитрое, но я бы сказал, очень опасное и злое. Ибо каждая мещанская песенка, как вредный грибок, быстро распространяется в быту, рождая среди неустойчивой молодежи ответный поток подражаний, формируя ее эстетический кодекс[95].

Суть неизбежных противоречий красноречиво сформулировала Татьяна Чередниченко:

Советская эстрада несла на себе груз идеологической серьезности, ее проверяли агитпроповскими критериями, тяжесть которых нависала «санкциями». В то же время при всех сакрализаторски-карательных претензиях агитпропа его роль воспитывающего «массовика» фатально тянула за собой амплуа «затейника»[96].

Именно на качелях цензуры и развлекательности была вынуждена существовать советская эстрадная (она же популярная) музыка. Однако положение между двух огней отнюдь не мешало, а возможно, даже способствовало регулярному появлению на советской эстраде подлинных шедевров. В этом кроется один из многих парадоксов песенного жанра. Действительно формальный «срок годности» отдельной песни редко выходит за рамки одного сезона. Тем не менее этот «недостаток» предельно условен, и на временно́й дистанции нередко оборачивается преимуществом. Песня как ни один другой музыкальный жанр умеет мгновенно схватывать и запечатлевать дух времени, оставаться в памяти своеобразным слепком эпохи, «вытягивающим» за собой остальные его приметы. Эти «издержки» и вместе с тем достоинства жанра емко описала Лиана Генина:

Песенный конвейер безжалостен и быстр: сегодня — образец, завтра — трафарет. Остановить, затормозить процесс нельзя: песня задохнется в медленном режиме, она не будет успевать за нами. Отсюда постоянное ощущение провала, спада, кризиса. Ощущение обманчивое: просто поделок больше, чем открытий. Так всегда бывает в искусстве, но в песне — в сотни, в тысячи раз больше. А потом оказывается, что это была песенная эпоха «Подмосковных вечеров», или «За того парня», или «Нежности»[97].

Меня будут интересовать три ключевых аспекта взаимоотношений популярной музыки и телевидения в СССР. Первый — телевизионно-технический — связан с проблемами адаптации музыкального материала к телеэкрану.

Второй аспект — социально-культурный — посвящен тому, как образы, транслируемые на телеэкране, соотносились с повседневной жизнью и официальной идеологией советского общества в различные периоды; какие ценностные идеалы формировала и одновременно отзеркаливала популярная музыка на телеэкране.

Наконец, третий аспект — музыкально-презентационный — выявляет роль телевидения в появлении и утверждении фигуры сверхпопулярного исполнителя. Отметим, что изначально эта проблема для советского ТВ и эстрады в целом была противоестественна не только ввиду идеологической установки на создание бесклассового общества, но и ввиду иных внутренних установок самой эстрады. Поэтому я постараюсь проследить, как первоначальная идея служения артиста народу претерпела кардинальные изменения и постепенно, во многом благодаря телевидению, за популярными певцами стала закрепляться репутация «небожителей». Таким образом, меня прежде всего будет интересовать внешняя среда бытования телепесни, а именно: каким образом популярная музыка «переносилась» на телеэкран, какие ценности она выражала и какова была ее действительная роль в повседневной жизни советского общества.

В выборе передач для анализа я руководствуюсь двумя критериями. Во-первых, новизной представленного в той или иной программе подхода к музыкальному материалу, во-вторых — степенью популярности передачи и, соответственно, характером ее влияния на умы и сердца советских людей.

Эстрадные концерты в поисках формата

Как известно, первыми музыкальными передачами на отечественном телевидении (а по сути, и первыми телевизионными передачами вообще) были выступления оперных певцов и академических музыкантов, а также фрагменты оперных и балетных спектаклей. Причем все без исключения исследователи отмечают парадокс, что качество изображения и звука первых трансляций заведомо не могло соответствовать даже минимальным критериям эстетического восприятия, однако успех этих передач был колоссальным вне зависимости от предпочтений первых телезрителей. На начальном этапе развития телевизионного вещания все были увлечены, во-первых, самим техническим средством, во-вторых, возможностями его просветительского потенциала. Именно поэтому для телевизионного показа было выбрано безусловно положительное, правильное и достойное всеобщего внимания искусство — классическая музыка. Была важна сама трансляция, демонстрирующая и утверждавшая постулат общедоступности «высокого» искусства, и мало кто задумывался о форме подачи музыкального материала.

Тот факт, что первых телевизионных трансляций удостоились большие жанры академической музыки, наложило определенный отпечаток и на последующие трансляции эстрадных концертов. Так, молодежной по духу и безусловно эстрадной по жанру передаче «Алло, мы ищем таланты!», присутствует целый ряд признаков, характерных для ритуала скорее филармонического, нежели эстрадного концерта. Прежде всего, это гробовая тишина в зрительном зале в паузах между выступлением и выходом артистов. Во время исполнения песни аудитория также отнюдь не выражает бурные эмоции, а, наоборот, сосредоточенно вслушивается в музыку. Внутренние переживания превалируют над необходимостью их внешнего проявления. Порой создается ощущение, что зрители в зале как бы сдерживают свою непосредственную реакцию. Такое поведение публики, по свидетельству В. В. Мукусева, лично участвовавшего в создании подобных телепрограмм, во многом обусловливалось условиями съемки. Дело в том, что зритель, оказавшийся в телестудии, муштровался окриками режиссера, занятого прежде всего постановкой кадра с исполнителем, а отнюдь не запечатлением непосредственной реакции публики. В то же время каждый сидящий в зале испытывал определенный груз ответственности за свое поведение, так как знал, что оно транслируется на всю страну и оттого должно быть образцовым.

Построение программы описываемого выпуска «Алло, мы ищем таланты!» тоже задает атмосферу филармонического ритуала. Так, на протяжении всей передачи ведущий — Александр Масляков — объявляет сразу блок из трех-четырех песен, тем самым малый жанр как бы искусственно монументализируется и облачается в форму «псевдосюиты».

Свой вклад в атмосферу непререкаемой солидности происходящего также вносит эстрадно-симфонический оркестр, располагающийся на сцене и сопровождающий выступление певцов и вокальных ансамблей. С одной стороны, оркестр укрупняет, а иногда и утяжеляет изначальный характер песни детальной, многотембровой и насыщенной мелодическими подголосками аранжировкой. С другой — он играет важную роль в визуально-образном статусе певца. Последний зачастую лишь чуть выступает вперед на фоне музыкального коллектива, а при дальних планах вообще сливается с оркестрантами. Певец, таким образом, никак не отделяется от коллектива музыкантов, воспринимается не уникальной и единолично царящей личностью, а одним из представителей исполнительской братии, лучшим среди равных.

Наконец, немалую долю академичности общему облику телевизионной картинки сообщает и поведение самих исполнителей, которые предельно неподвижны и вытянуты по струнке перед стоящим микрофоном. Подобная статичность музыкантов даже при исполнении песен откровенно танцевального характера замечается моментально, выглядит наивной и даже инфантильной, особенно в глазах зрителя, смотрящего эти программы из сегодняшнего дня.

При всей официозно-парадной обстановке, вышколенности участников и сосредоточенности зрителей в передаче «Алло, мы ищем таланты!» находится место и для непосредственного, открытого общения. В перерывах между блоками песен Александр Масляков берет за кулисами интервью у только что выступавших исполнителей. Этот прием очень востребован и в современных телевизионных шоу. Однако только в передаче полувековой давности видна его сценарно-драматургическая суть и цель — создание эффекта живого и искреннего диалога со зрителем. Дело в том, что участники «Алло, мы ищем таланты!» действительно являются обыкновенными советскими гражданами, правда, с необыкновенными музыкальными способностями. Большинство из них пока не стали профессиональными артистами, и, соответственно, в их поведении нет и тени бравады или самолюбования, в той или иной степени проявляющихся в поведении сложившихся артистов.

На примере конкретной программы «Алло, мы ищем таланты!» можно отчетливо проследить, как телевидение выполняло свои прямые функции — фиксировало и транслировало ситуацию как бы повседневного человеческого общения, улавливало и показывало саму жизнь. В подобного рода передачах, участниками которых становились, казалось бы, рядовые граждане (к ним также можно отнести программы «А ну-ка, девушки!», «С песней по жизни»), проявлялась и одновременно формировалась очень важная для советского сознания мифологема гармоничной личности — человека, который совмещает в своей деятельности продуктивный профессиональный труд с богатым духовным развитием[98].

Идея таких программ основывалась на том, что артисты на сцене (герои программы) не особо отличаются от зрителей в зале (а также и от телезрителей), ни внешне (предельно простые и скромные наряды, сдержанная манера поведения), ни по социальному статусу (простые рабочие предприятий из разных городов страны). Именно человеческая типичность героев утверждалась в качестве одной из главных причин их показа по телевидению. На глазах у телезрителей должен был рождаться образ обыкновенного необыкновенного советского человека — скромного труженика с выдающимся творческим потенциалом[99].

Столь целомудренное поведение героев программы «Алло, мы ищем таланты!» во многом объясняется и статусом самой эстрады в те времена. Советская эстрада 1960–1970‐х годов, в отличие от современного шоу-бизнеса, отнюдь не чувствовала себя хозяйкой положения, привилегированным законодателем ценностей и моделей поведения. Она обитала как бы на краю более важных социальных процессов — не трудилась сама, но прославляла труд; не влияла на политику, но была насквозь патриотична. Даже на всецело своей территории личных чувств и переживаний популярная музыка и ее герои были предельно сдержанны, деликатны и по-хорошему серьезны. Не было характерной для сегодняшнего дня игры на публику и с публикой, а было нередко угловатое, внешне скованное, но очень искреннее отношение к слушателю не только как к равному адресату чувств, но и как к строгому ценителю самого музыкального произведения. Суть эстрады виделась не в самодемонстрации исполнителя, а в отклике на эмоциональные ожидания самых обычных людей; эстрада не противопоставляла себя слушателям, а стремилась быть с ними в непрерывном содержательном диалоге.

«Голубой огонек»

Поэтика столика

В первые два десятилетия своего становления телевидение только нащупывало специфику своего языка, а формы подачи музыкальных произведений, как уже говорилось выше, в основном осваивались на материале классической музыки. Поэтому неудивительно, что на протяжении 1930–1950‐х годов безусловное первенство по экранной визуализации и интерпретации эстрадной песни принадлежало кинематографу (достаточно вспомнить вершинные достижения — фильмы Г. Александрова «Веселые ребята», «Цирк» и «Карнавальную ночь» Э. Рязанова)[100].

Лишь в начале 1960‐х годов родилась форма музыкально-развлекательной передачи, приспособленной именно под законы телевидения, — «Голубой огонек». Определяющий фактор успеха и уникальности данной программы заключался в организации особого пространства телевизионного кафе. Эта идея воссоздания в студии обстановки неформального, дружеского общения принадлежала Алексею Габриловичу, а фактически была почерпнута из окружающей повседневности. Авторам программы удалось уловить совершенно не относящуюся к телевидению, абсолютно «бытовую», но очень важную примету своего времени — появление и стремительное разрастание молодежных кафе. «Кафе стали на манер аквариумов — со стеклянными стенами всем на обозрение. И вместо солидных, надолго, имен вроде „Столовая-43“, города и шоссейные дороги страны усыпали легкомысленные „Улыбки“, „Минутки“, „Ветерки“», — замечают П. Вайль и А. Генис[101]. Их слова подхватывают другие исследователи, добавляя, что:

…не в ресторанах с их степенностью, традициями и дорогими блюдами, а именно в «стекляшках» говорили о политике и искусстве, спорте и сердечных делах. Атмосфера демократичности, открытости определяла и в то же время определялась даже внешним видом и названиями этих мест общения[102].

С одной стороны, кафе — это безусловно публичное, общественное пространство. К тому же для большинства выпусков «Голубого огонька» поводом служил общий, совместно отмечаемый праздник — будь то окончание трудовой недели или встреча Нового года. С другой, за каждым столиком в кафе сидят лишь несколько человек, тем самым образуя малую группу общения.

По своей сути идея телевизионного кафе была весьма провокационна относительно официальной идеологии, но она наглядно фиксировала происходивший в этот момент поворот к ценностям частной жизни. В самых разных социальных контекстах «люди откровенно старались создавать обстановку интимности (сокровенности, задушевности, закрытости от внешних вторжений)»[103]. Эта тенденция на макроуровне овеществлялась в хрущевской жилищной политике, когда многие семьи наконец получили отдельные, пусть и малогабаритные, квартиры. Причем и в интерьере квартир люди стремились воссоздать камерную, приватную обстановку, например с помощью «бокового» света — настенных бра, а также вошедших в моду торшеров[104]. В случае же с кафе приватное общение происходило на публике, но от этого не переставало быть приватным. Столики с другими посетителями оказывались частью декорации межличностного общения. Посиделки в кафе утверждали новую эстетику досуга с элементами «сладкой жизни», когда человек может свободно распоряжаться своим временем и получать удовольствие от обслуживания, неторопливой трапезы, дружеской беседы. Как выяснится впоследствии, во многом именно это ощущение неформального человеческого общения и обеспечивало подлинный успех «Голубого огонька» в первое десятилетие его существования.

Помимо правильно созданной атмосферы, форма передачи максимально отвечала принципам социокультурного функционирования самого телевидения. Прежде всего, это домашний характер просмотра в кругу близких. Возможность не только получать эстетические впечатления, но и делиться ими в процессе — эту обстановку как раз и воссоздавало телевизионное кафе. В то же время и «посетители» телекафе, и телезрители прекрасно осознавали реальный масштаб аудитории, которая отнюдь не ограничивалась ни публикой в студии, ни домашним кругом смотрящих. Эта цифра была огромна и вызывала восхищение техническими возможностями телевидения[105].

Телевизионное кафе создавали и между зрителями и артистами. Благодаря мизансцене, когда поющий исполнитель прогуливался между столиками и обращался к сидящим за ними людям, возникала полная иллюзия отсутствия какой-либо дистанции между артистом и публикой, в том числе и телевизионной[106]. К тому же на столах в студии всегда имелось, пусть и символическое, угощение: как минимум чай с конфетами или же ваза с фруктами. Таким образом, за столиками в телекафе происходило совмещение приема пищи духовной и насущной. С одной стороны, эта мизансцена и в социальном, и в материальном измерениях становилась проекцией того идеала комфорта и благополучия, который предвещала эпоха наступающего коммунизма. С другой, эта же обстановка была отсылкой к дореволюционной, в своей сути предельно буржуазной, эпохе кабаре, с ее культом «хлеба и зрелищ».

«Голубой огонек» был новаторским явлением не только в найденном принципе взаимодействия публики и артистов, но и в отношении телевизионной подачи музыкального материала. Форма передачи позволила выделить песню как самостоятельную единицу разворачивающегося действия. Часто сценарий программы предполагал общую фабулу — праздник, обрамлявший самые разные эстрадные (не только музыкальные) номера. Постепенно режиссеры «Голубых огоньков» начали использовать обособленную постановку музыкальной миниатюры. Содержание песни пробовали обыграть с помощью бутафории (например, в руках у певицы оказывался зонтик, телефон или детские игрушки), а со временем в условно прямой эфир стали включать заранее записанные номера, которые, по сути, были предвестниками видеоклипов. Возможность изъять песню из «репортажного»[107] течения программы позволяла режиссерам применять различные монтажные и изобразительные спецэффекты. В частности, создавать иллюзию передвижения в пространстве, проецируя на заднем фоне мелькающий пейзаж; переносить действие в необычное место; применять комбинированные съемки. Именно из таких вставных номеров в «Бенефисах» Е. Гинзбурга вырастает идея театра песни, о чем подробно пойдет речь чуть дальше.

Впрочем, тенденция оформлять песни в самостоятельный номер стала одной из причин изживания жанра телекафе. В своих рассуждениях о передаче Е. Корчагина приходит к выводу, что, подменяя истинное общение исполнителей и гостей в студии постановочным, отказавшись от принципа общего драматургического решения каждого выпуска, «Голубой огонек» в конечном итоге превратился в «мозаику, где рисунок в целом не важен, а каждый конкретный камешек самоценен»[108]. Практика показала, что именно живое, непосредственное общение было сутью всей программы. Со временем

«Голубой огонек» из скромного, почти интимного, немноголюдного кафе превратился в самую большую, сложную по организации и постановке развлекательную программу. <…> В результате он стал терять самое главное свое качество — непосредственность и искренность общения собравшихся в телевизионном кафе людей. Он превратился в гала-концерт, проложенный торжественным представлением передовиков народного хозяйства и знатных людей науки[109].

Таким образом, «Голубой огонек», являвшийся брендом советского развлекательного телевидения, одним из бесспорных его достижений, к 1980‐м годам не избежал печальной участи и постепенно забронзовел вместе со всем телевидением. Так, центром притяжения в интерьере новогоднего выпуска «Голубого огонька» 1981 года становится зеркальная сцена-подиум, подсвеченная лампами. Зрители в студии, в свою очередь, располагаются по бокам от сцены на мягких диванчиках-кушетках, возле которых стоят невысокие столики со всевозможными яствами. Причем и артисты, и публика одеты по большей части в экстравагантные, театрально-броские костюмы, за которыми уже не видно самих людей, но отчетливо явлены карнавальные маски. После каждого номера артиста, выступающего на сцене-подиуме, окружает толпа восторженно аплодирующих «посетителей» телекафе. Но этой мизансцене отнюдь не удается вернуть искомое живое общение исполнителей и гостей праздника. Наоборот, здесь проявляется и утверждается архетип взаимоотношений кумира и поклонников, которые могут взирать на артиста лишь снизу вверх, а он, согласно роли, получает зримые доказательства своего успеха и славы.

Важно отметить и произошедшую смену музыкального материала в «Голубом огоньке — 81». Классика теперь вновь была представлена в большом объеме: оперные арии, романсы, балетные па-де-де и даже фрагменты скрипичных концертов. Однако эта метаморфоза в музыкальной политике свидетельствует отнюдь не о возросшей любви советских граждан к классическому искусству. Скорее, это еще один признак того, что передача окончательно перестала отвечать истинным запросам и умонастроениям общества, улавливать дух времени и была вынуждена прикрываться дежурно-парадным, нравственно безупречным репертуаром. Репутация самой академической музыки, безусловно, страдала от такого использования, так как начинала ассоциироваться с тотальным официозом.

Однако фактическое отмирание формы телевизионного кафе, произошедшее к началу 1980‐х годов, породило ностальгию по нему, проявившуюся в желании вернуть прежнюю атмосферу, хотя бы в контексте отдельного номера. Так, все в том же выпуске «Голубого огонька — 81» инсценировка песни «Возвращение» в исполнении Аллы Пугачевой воспроизводит ситуацию дружеского общения за праздничным столом. В обновленном контексте очень ярко проявляется ирония атрибута — пресловутого столика. Если в первых выпусках самого «Голубого огонька» он задавал ситуацию непосредственной, живой беседы, то в этом номере водруженный на сцену, накрытый парадной скатертью и ломящийся от избытка яств, он становится безапелляционным символом постановочности и зрелищной избыточности как самой программы, так и манеры поведения певицы. Вычурная жестикуляция и наигранная свойскость примадонны на фоне никудышной игры массовки за столиком довершают общий эффект кривого зеркала по отношению к изначальному замыслу легендарной передачи.

Еще одну попытку реанимации формы телекафе можно увидеть в выпуске программы «Шире круг» 1988 года, посвященном майским праздникам. Запись программы происходила на стадионе «Лужники», и камера периодически панорамировала «зрительный зал», чтобы представить масштаб присутствующей публики. Среди обширного поля с обыкновенными спортивными скамейками и сидящими на них зрителями выделяется оазис из нескольких столиков, барной стойки и веселящейся группы пестро разодетых людей. Именно здесь находится альтернативный сцене эпицентр праздника жизни, участниками которого становятся популярные артисты и просто статисты. На их фоне еще более серой и бессловесной выглядит масса зрителей на стадионе. Здесь вовсю проявлялся контраст между горсткой избранных, наслаждающихся всей полнотой праздника, и наблюдающих за ними зрителями в роли бесправного большинства.

«Бенефисы» Евгения Гинзбурга

От театра песни к музыкальному телешоу

Итак, к 1970‐м годам на телевидении сложились определенные каноны подачи музыкального материала, в частности эстрадной песни. Львиную долю эфира занимали записи парадных концертов, к которым постепенно стали тяготеть и телевизионные конкурсы молодых талантов («Алло, мы ищем таланты!», «А ну-ка, девушки!»), и «Голубые огоньки». Простора для каких-либо новаторских решений оставалось все меньше, когда на телевизионном экране в 1974 году вышел первый выпуск программы «Бенефис».

Идея программы, на первый взгляд, была незамысловата — представить различные грани дарования того или иного знаменитого артиста, разыграв театрально-музыкальный капустник. И первые три выпуска программы, посвященные Савелию Крамарову, Сергею Мартинсону и Вере Васильевой, удерживали форму театрального бенефиса. Законы телевизионного экрана вносили определенные изменения в этот, казалось бы, традиционный жанр. Именно они определили кардинальную трансформацию изначальной идеи передачи, превратив ее в творческую лабораторию как для режиссера передачи Евгения Гинзбурга, так и для самой эстрадной песни[110].

Первая группа возможностей для театрального бенефиса, предоставленных телевидением, была связана со скоростью смены и, соответственно, с количеством примеряемых бенефициантом масок. Если в первых выпусках программы каждый из заглавных героев выступал в роли конферансье и лично представлял того или иного персонажа в своем исполнении, то впоследствии примеряемые маски шли каскадом одна за другой, накладываясь и чередуясь с феерической скоростью уже в пределах одного музыкального номера.

Другой характерной чертой телевизионных «Бенефисов» стала их демонстративная избыточность. Поначалу она проявлялась в изобильной бутафории, нагромождении на первый взгляд никак не сочетающихся друг с другом предметов мебели, произведений искусства, костюмов, осветительной техники, в общем, всего, что только могло иметь хотя бы косвенное отношение к театру, — от старинной кареты до связки баранок. Присутствовали и различные изобразительные спецэффекты. Сначала они проявлялись по большей части в забавном оформлении титров, то есть располагались по краям трансляции. Но с каждым выпуском они все больше начинали определять ее суть, выражаясь в прихотливом использовании монтажных склеек, ракурсов съемки, в движениях камеры и в воссоздаваемых пространствах, а также во всевозможных цветовых фильтрах и световых эффектах.

Фонтанирующая чрезмерность «Бенефисов» выплескивалась не только во внешнем оформлении, но и определяла их драматургическую организацию. Идея театрального капустника позволяла авторам программы смешивать все и вся — различные жанры, стили, исторические эпохи, а также оправдывала виртуозное жонглирование самыми разными литературными сюжетами и персонажами. В каждом новом выпуске программы происходило все большее разбухание количества повествовательных линий, героев и исполняемых ими песен, что неизбежно создавало ощущение эклектичности. Александр Липков проницательно определял истоки этой мозаичности в карнавальном духе всей передачи[111], что, безусловно, верно. Однако по прошествии времени эклектичность «Бенефисов» видится, прежде всего, безусловным признаком наступающей эпохи постмодернизма. По своей сути «Бенефисы» Гинзбурга были глубоко полемичны как по отношению к общепринятому стилю показа песни, так и ни много ни мало к базовым устоям советской идеологии. Однако обо всем по порядку.

В 1960‐е годы появилось понятие театра песни, предполагавшее не только вокальное, но и игровое воплощение музыкальной миниатюры[112]. Н. И. Смирнова характеризовала это явление следующим образом:

Театрализация песни, которая существовала давно, теперь обретает специфические черты. Она и в особых приметах интонирования, и в филировке звука, и в новых формах ритмообразования, и в легировании музыкального текста, во введении большого числа цезур, а также в жесте, мимике, приемах мизансценирования. Все это служит стремлению раскрыть внутренний мир героя, о котором поется в песне, созданию атмосферы взаимоотношения образов, если их оказывается в песне несколько, выявлению отношения к их нравственному и духовному укладу со стороны автора, от имени которого поет исполнитель[113].

Думается, неслучайно такой всплеск интереса к мизансценической и актерской интерпретации произошел именно в десятилетие массового распространения телевидения, которое стало не только законодателем форм подачи популярной музыки, но и ее главным транслятором. Переход публики из пространства концертного зала в домашнюю обстановку потребовал существенных изменений в характере коммуникации артиста и с воссоздаваемым образом, и с самой аудиторией. В режиме телевизионного показа, в отличие от концерта, было сложно увлечь слушателей ощущением непосредственной вовлеченности. С одной стороны, телевизионный экран максимально приближал лицо артиста и создавал иллюзию личностного контакта с ним. С другой — экран дистанцировал ощущения телезрителя в сравнении с ощущениями публики на концерте. Восприятие телезрителя оказывалось уже не столько эмоциональным, сколько аналитическим[114]. Именно поэтому актерский рисунок в исполняемой песне должен был стать более отчетливым, то есть максимально убедительным и заразительным.

Однако стремление к театрализации песни нередко ограничивалось лишь внешними приметами, что неминуемо приводило к полемике в кругах критиков и режиссеров. Вот как описывает свое отношение к этому приему один из первых режиссеров музыкальных программ отечественного телевидения Т. А. Стеркин:

Песню во что бы то ни стало стремились «изобразить». И зачастую вокальное произведение тонуло в натуралистических декорациях, бутафории, реквизите, среди которых переодетые артисты воссоздавали «живые картины» под музыку песен и романсов. Смешно и грустно было смотреть и слушать, как, например, под песенный текст «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат…» в кадре показывали исполнителей, изображавших спящих вповалку бойцов! В таких случаях мастерство вокалистов утрачивало свое достоинство, а сила их воздействия на слушателей неизбежно снижалась[115].

По формальным признакам «Бенефисы» Гинзбурга можно отнести как раз к утрированно театрализованному экранному жанру. В них присутствовали все составляющие: драматические артисты в амплуа певцов, большое количество театрального реквизита, фрагменты драматических произведений. Однако на самом деле жанр «Бенефисов» трудно поддается однозначному определению. Совершенно точно можно отметить признаки, направившие развитие «Бенефисов» в противоположную от телетеатра сторону. Во-первых, это щедрое использование самых актуальных для своего времени приемов кинематографического монтажа и спецэффектов, причем заимствованных в основном из зарубежного кино[116]. Во-вторых, с каждым выпуском программы единицей ее драматургического развития все более отчетливо становится воплощение конкретной песни (поэтому сегодня «Бенефисы» Гинзбурга нередко называют первыми советскими видеоклипами). Именно этим объясняется мое столь пристальное внимание к этой программе, благодаря которой можно пошагово проследить процесс превращения идеи театра песни в сверхпопулярную сегодня форму музыкального шоу.

Как уже говорилось, в первых трех выпусках программы бенефициант выступал одновременно в роли конферансье, представляя исполняемых им героев и выступающих коллег-артистов. Эти подводки не только увязывали различные номера, но прежде всего демонстрировали уникальную возможность ТВ максимально приближать, одомашнивать личность даже самого знаменитого артиста, создавать у телезрителей ощущение личного и доверительного общения[117]. В последующих «Бенефисах» (Ларисы Голубкиной, Людмилы Гурченко и Татьяны Дорониной) бенефициант — это уже герой с тысячью лиц, и становится очень сложно понять, какая из масок артиста отражает его настоящую природу. Например, мизансцена с одиноким креслом во вступлении «Бенефиса» Ларисы Голубкиной предполагает, что актриса изначально предстает в роли самой себя. Но по характеру и содержанию ее речи мы понимаем, что перед нами отнюдь не сама Голубкина, а одна из ее героинь — мисс Дулиттл. В «Бенефисе» Людмилы Гурченко истинное лицо актрисы раскрывается под самый занавес программы, становится ее кульминацией и оттого производит буквально катарсический эффект. После бешеной череды бесконечных масок произносимый актрисой монолог воспринимается как исповедь, отражающая всю суть актерской профессии:

У мамы 40 детей. И все дочки. Разные. Добрые, глуповатые, красивые, ловкие. Несчастные, милые, грубые, счастливые. Разные. Людям, конечно, нравится не каждая. А маме дороги все. И если говорить совсем откровенно, то в жизни нас не существует. Есть только мама. Ну а мы живем в ваших сердцах, вашей памяти. Если, конечно, вы нас не забыли.

Суммировав вышеописанные примеры из различных выпусков «Бенефисов», можно отчетливо проследить изменения, произошедшие в драматургии самой передачи. От представления актера как в чем-то обыкновенного человека «Бенефис» приходит к идее показа актера в максимальном количестве амплуа, свидетельствующих о его профессиональном мастерстве, демонстрирующих его неординарное дарование, поэтому задушевный диалог с телезрителем здесь становится уже неуместен. Из передачи-беседы, перемежающейся музыкально-театральными зарисовками, программа превращается, по сути, в шоу, определяющими характеристиками которого становятся красочность, многоликость и чарующая недостижимость образов. За бенефициантом уже открыто утверждается статус звезды — выдающейся личности, которая умеет притягивать внимание зрителя своей харизматичностью, артистизмом и бьющей через край энергетикой.

Эффект перехода от театральности в область фантазии прослеживается также в работе режиссера с пространством. Декорации и интерьеры первых «Бенефисов» предельно условны и просты, несмотря на то что они могут быть до отказа наполнены самыми различными атрибутами театра (бутафория) и даже телевидения (прожектора и камеры). Телезрителю явлен закулисный мир, в котором нет строгой упорядоченности предметов, и даже сцена в отсутствии зрителей кажется не более чем репетиционной площадкой. В последующих выпусках декорации не теряют своей театральной природы, но, во-первых, становятся все более подробными и натуралистичными, а во-вторых, работают на структуризацию места, в котором разворачивается действие конкретного сюжета.

В свое время Александр Липков определял парадигму становления и развития «Бенефисов» как движение от зрелищно-концертной формы к мюзиклу, от театральной структуры к кинематографической[118]. С одной стороны, в передаче действительно все больше проявлялись черты мюзикла, а именно: эстетическая всеядность, «вторичная» сюжетная основа, а также главенство музыкальных, сценических и хореографических компонентов. С другой стороны, было нечто, что не позволяло даже «Бенефисы» Ларисы Голубкиной и Людмилы Гурченко назвать полноценными мюзиклами.

Главная причина такого внежанрового положения «Бенефисов» заключается в присутствии множества драматургических линий, порой никак между собою не связанных. Для канона мюзикла действительно характерно наличие параллельно развивающихся сюжетов, но только двух — условного и реалистичного. Как поясняет Лариса Березовчук, «условный план действия представлен вокальными и танцевальными эпизодами, а реалистически-жизнеподобный связан с изобразительной средой»[119]. В «Бенефисах» же все представляемые миры предельно условны. Они нагромождены друг на друга без каких-либо причинно-следственных связей. Как констатирует Александр Липков, «привычная драматургическая логика здесь отсутствует. Главная сюжетная линия то и дело теряется, оттесняется побочными ответвлениями: „второстепенное“ становится главным, „главное“ — второстепенным»[120]. Исследователь объясняет подобную свободу наличием иной логики — логики игры, которая в свою очередь определяется законами карнавальной эстетики[121]. Но сегодня с ретроспективной точки зрения причины подобной жанровой поливалентности «Бенефисов» видятся в том, что в этой программе нащупывался принципиально новый способ презентации музыкального материала, в которой каждая конкретная песня становилась эпицентром смыслового действия, а значит, и определяла движение общей драматургии.

«Бенефисы» оказались преддверием клиповой эпохи и во многом предвосхитили эстетику этого формата. Склонность Евгения Гинзбурга к монтажной эквилибристике способствовала появлению и утверждению в его программе излюбленного приема, когда исполнитель представал в амплуа сразу нескольких героев. Монтаж позволял никак не оправдывать эту смену персонажей. В итоге музыкальный материал был единым, а визуальный — избыточным; последнего было несоизмеримо больше. Собственно, именно этот принцип и лег в основу последующей клиповой индустрии.

Таким образом, «Бенефисы» можно назвать первыми видеоклипами на советском телевидении. Другой вопрос, что в то время отдельный музыкальный номер еще не мог восприниматься как самодостаточное явление. Необходимо было подавать песни связанными хотя бы формальной драматургической логикой. Но именно в «Бенефисах» наглядно показано, как эта логика трещит по швам, и в итоге намеренно нивелируется. Современному зрителю достаточно сложно воспринимать выпуски программы как некое единое зрелище, притом что постановка отдельных номеров действительно впечатляет. Та эпоха еще не была готова подавать музыкальный номер «автономно», вне связи с другими музыкальными номерами или драматургическим сюжетом. «Бенефисы» улавливали наступление формата видеоклипа, но еще не были готовы к разомкнутой структуре подачи музыкального материала. Этот процесс нащупывания нового формата, с одной стороны, составляет безусловное достоинство этой программы и в то же время является причиной ее некой промежуточности и невостребованности сегодня.

«Бенефисы» нельзя с уверенностью отнести к видеоклипам не только из‐за временнóй протяженности программы, но и по причине ее иной ментальной установки. Во-первых, главная функция видеоклипа — это реклама исполнителя. Идея же «Бенефисов» заключалась в показе множества персонажей, которых играет один актер; суть программы определяли скорее примеряемые артистом маски, нежели он сам. Во-вторых, в «Бенефисах» никоим образом не скрывается «вторичность» представляемого материала, наоборот, режиссер стремился вызвать у телезрителей как можно большее число аллюзий на уже известные произведения. Именно поэтому в «Бенефисах» были так востребованы классические сюжеты, которые, помимо всего прочего, способствовали созданию особой формы общения с телезрителем. Как пояснял Александр Липков,

свойство общеизвестности, которым обладает классика, создает особую коммуникативную ситуацию, при которой и фабула, и характеры становятся лишь поводом для свободной импровизации, для игры, в которую вовлекаются и актеры, и зрители. Авторы [ «Бенефисов»] не скрывают, что дурачатся, и предлагают также и зрителю включиться в ту же игру, дурачиться вместе с ними, вместе с компанией настроенных на ту же волну шутливого общения приятелей, сидящих сейчас у своих телевизоров, а в прочее время читающих те же газеты, книги, смотрящих те же фильмы и телепередачи[122].

В видеоклипах же, наоборот, всегда присутствует претензия на уникальность демонстрируемого на экране — прежде всего, конечно, важна уникальность исполнителя, его дарования и в том числе стиля жизни. Если «Бенефисы» стремились включить зрителя в общую игру с символами и героями, то видеоклип показывает недостижимость статуса исполнителя, тем самым утвердить и подтвердить в глазах зрителя его звездность.

«Бенефисы» Евгения Гинзбурга были предельно новаторским явлением на советском телевидении не только благодаря тем новым формам, что нащупывал режиссер в работе с музыкальным материалом. Отличительной чертой программы была нарочитая космополитичность разыгрываемых в ней сюжетов. Причем следование зарубежным стандартам проявлялось буквально во всем. Прежде всего, в подборе музыки — в адаптации иностранных шлягеров, а также в использовании ритмов и стилей зарубежной эстрады для оригинальных сочинений. Среди литературных первоисточников программы также преобладают зарубежные авторы. Так, в «Бенефисе» Савелия Крамарова есть запоминающаяся сценка с ковбоем; Вера Васильева ведет свой бенефис, выступая в роли Графини из «Севильского цирюльника»; не говоря уже о метасюжетах «Бенефисов» Ларисы Голубкиной и Людмилы Гурченко — «Пигмалионе» Бернарда Шоу и бульварном романе тайн, соответственно.

Но главный вызов программы заключался даже не в подборе художественных первоисточников, а в том, что наряды и поведение героев «Бенефисов» были предельно далеки от норм советской идеологии. В «Бенефисе» Ларисы Голубкиной, основанном на сюжете «Пигмалиона», главная героиня из бойкой, хамоватой цветочницы превращается в даму с аристократическими манерами, и эта смена социального статуса (противоречащая коммунистическим принципам) подается как нравственное преображение, внутреннее восхождение героини. Людмила Гурченко в своем «Бенефисе» нередко предстает в роли женщин легкого поведения, использующих свое положение для наживы на мужских слабостях. Даже Татьяна Доронина блистает в ролях легендарных исторических обольстительниц — Елены Прекрасной, Шехерезады и королевы Марго. По сути, в «Бенефисах» нет ни одного актуального с точки зрения политической идеологии «морально выдержанного» сюжета. Здесь утверждаются исключительно ценности личного счастья, наслаждения жизнью и вечного праздника. Среди героев — сплошь короли и королевы, сердцееды и куртизанки, проныры и простаки. Среди мест действия — рай («Бенефис» Сергея Мартинсона), гарем («Бенефис» Татьяны Дорониной), монастырь и бордель («Бенефис» Людмилы Гурченко).

«Бенефисы» были противоположностью всему тому, что было в заэкранной реальности советских граждан, — подступающему дефициту (избыток бутафории внутри кадра), общественным нормам (идея вечного карнавала) и официальной политике (засилье иностранного, западного). Магическим понятием для «Бенефисов» была свобода, которой тоже не было в реальности, но которая пронизывала все составляющие программы — начиная от художественной свободы в распоряжении историческими эпохами и литературными сюжетами, вплоть до свободы нравов, то и дело мелькающей в текстах песен. Потому «Бенефисы» и вызывали столь бурный резонанс и среди критиков, и в обществе, что уводили прочь от действительности и вместе с тем отражали бессознательные устремления своей эпохи.

«Кабачок 13 стульев»

Музыкальный подиум культурного обслуживания

Другой передачей, воспринимавшейся в свое время в качестве энциклопедии заграничного стиля жизни, был «Кабачок 13 стульев». Он выходил на советском телевидении с 1966 по 1980 год и имел феноменальную популярность на протяжении всего периода своего существования.

С точки зрения соответствия официальной идеологии концепция данной передачи строилась на принципах интернациональности — одном из важнейших постулатов всей советской системы[123]. Однако декларируемая интернациональность «Кабачка…» на поверку оказывалась предельно двоякой. С одной стороны, передача пользовалась удивительным успехом во многом благодаря тому, что в ней репрезентировался образ отнюдь не советской, а кардинально отличной, недоступной и вожделенной западной жизни.

С другой стороны, Польша была страной социалистического лагеря и только поэтому могла фигурировать в советской телепрограмме. Быт, совершенно не похожий на советскую повседневность, тем не менее никто не именовал открыто буржуазным или западным. Скорее всего, сущность этого стиля жизни никто и не осознавал и уж тем более не формулировал прямо. «Кабачок…» родился из бессознательной тяги позднесоветского человека к «скромному обаянию буржуазии». Но в еще большей степени — из опять же бессознательного желания дистанцироваться от советской повседневности, выйти за пределы советской эстетики быта.

Однако, как становится понятно из воспоминаний одного из авторов программы А. Корешкова, на более рациональном уровне обращение к польскому антуражу явилось приемом смягчения сатирических интонаций программы. Как только место действия задумывавшейся передачи было перенесено в Польшу, а товарищи превратились в панов и пани,

у телевизионного начальства утихла головная боль по поводу «остроты» материалов: ведь теперь все эти глупости и головотяпство, дурацкие неурядицы и административные просчеты были не у нас, а там, у них, в Польше. Вот так советский телекабачок стал польским… якобы польским, но ведь это уже детали[124].

«Заграничность» «Кабачка…» ощущалась так остро прежде всего потому, что в передаче был показан совсем другой опыт уважительного отношения к человеку вне зависимости от его социального статуса и профессиональных достижений. Сама смена обращения к героям с бесполого и набившего оскомину «товарища» на непривычные для советского уха «пан» и «пани» не просто переносила место действия в другую страну. Через обращение проецировалось иное мироощущение, при котором человеческое достоинство уважалось априори, где к человеку относились как к господину. Задавалась высокая планка учтивого светского общения, которое по определению исключало любые проявления хамства и фамильярности, столь характерные для обыденной советской действительности.

«Кабачок…» открывал двери в мир, где формы повседневной жизни были предельно эстетизированы, приятны и комфортны. Здесь каждого с радостью усаживали за столик или приглашали к барной стойке, любой напиток, даже простую воду, наливали в бокал, а еще и развлекали юмористичными сценками и эффектными музыкальными номерами. Причем в роли обласканных заботой посетителей чувствовали себя и телезрители. Они были как бы виртуальными потребителями этого невероятно галантного сервиса, которого так не хватало в их реальной жизни. Завсегдатаи «Кабачка…» нередко высмеивают друг друга, показывают свою недалекость, меркантильность и другие самые заурядные человеческие недостатки. Однако к ним продолжают проявлять уважение и заботиться об их комфорте. «Польские сатирики, — вспоминает неподражаемая пани Моника Ольга Аросева, — сохранили свободу входить в частное существование человека и подмечать в нем, независимо от надоевшего всем до смерти социального статуса, смешное и чудное, вечные черты»[125]. По сути, «Кабачок 13 стульев» был одной из первых программ отечественного телевидения, где появился образ клиента — человека, которому всегда рады и которого хорошо обслуживают вне зависимости от его личностных качеств и социального положения.

Казалось бы, пространство «Кабачка» во многом воспроизводит мизансцену общения за столиками, о которой шла речь в связи с выпусками «Голубого огонька». Однако в формате этих передач есть принципиальные отличия. «Голубой огонек» к 1970‐м годам, по сути, превратился в официальное мероприятие. Приглашение туда было необходимо заслужить трудовыми успехами или же талантом. Это был официальный «смотр» достижений советского народа, официальная общегосударственная встреча важного праздника в мизансценах и декоре клубно-ресторанного общения, непринужденности и развлечений. Официальная советская культура заимствовала стилистику развлекательной, массовой несоветской культуры, повседневного досуга с элементами «сладкой жизни», но стремилась держать все это в узде, подавая в весьма умеренных дозах. Участники «Голубого огонька» чувствовали на себе особую ответственность, так как знали, что их показывают на всю страну, и это ощущение искусственной веселости собравшихся неминуемо передавалось и телезрителям.

Творческая кухня «Кабачка…» была устроена совсем иначе. Это было своего рода телекино про вымышленных героев и будни ресторанно-клубного заведения. «Кабачок…» претендовал на то, что показывает повседневный стиль жизни своих персонажей. А между тем собирались в «Кабачке…» отнюдь не выдающиеся личности, не передовики производства, не заслуженные доярки, не космонавты и не звезды Большого театра. И если попадание в «Голубой огонек» являлось своего рода наградой, сакральным даром государства своему нерядовому гражданину, то «Кабачок…» невольно транслировал новый идеал доступного повседневного досуга.

Атмосфера, царящая в «Кабачке», отчетливо фиксирует произошедшую к 1970‐м годам смену общественных ориентиров и ценностей. В качестве повседневной модели поведения задается уже ситуация не работы и трудовых отношений, а развлечения и наслаждения маленькими радостями жизни. Если «Голубой огонек» в пору своего расцвета «зажигался» исключительно по торжественным праздникам (Новый год, 8 Марта, 1 Мая), то подразумевалось, что «Кабачок…» открыт ежедневно. Завсегдатаям «Кабачка…» не нужно было ждать особого повода для веселья (хотя сама передача, безусловно, являлась событием в досуге ее телезрителей). Герои программы как бы сами инициировали свой праздник, сами его организовывали и от души им наслаждались.

Несмотря на то что многие персонажи представляются и именуются по роду своих профессий (пан Директор, пан Профессор, пан Спортсмен и т. д.), обозначенные виды деятельности оказываются предельно номинальными и условными. Посетители «Кабачка» предстают по большей части отдыхающими. Трудовые будни завсегдатаев проходят где-то за дверями «Кабачка», а упоминание о работе зачастую происходит исключительно в ироничном ключе, становится поводом для шуток друг над другом. Для героев программы неформальное общение на житейские темы превалирует над служебными обязанностями. Тем самым ситуация праздника, веселья, свободного времяпрепровождения утверждается как неотъемлемая часть жизни людей.

Важнейшим атрибутом праздника жизни, происходившего в кабачке, была одежда героев. Джинсы, цветастые пиджаки, яркие сочетания галстуков и рубашек у панов; идеально уложенные волосы, вечерний макияж, экстравагантные платья и броские аксессуары у пани. Известно, что выпуски «Кабачка…» многими телезрителями воспринимались как негласный показ мод. Потрясающие воображение рядового советского человека наряды были необходимы как своего рода визуальная компенсация повсеместно нарастающего дефицита.

Именно в стенах «Кабачка…», пожалуй, впервые на телеэкране, женщины могли быть просто женщинами, без строгого определения их гражданских или социальных функций. Здесь им можно было не стесняться своей красоты, привлекательности и даже сексуальности, наоборот, эти качества понимались как их первоочередные достоинства. Пани открыто строили глазки своим кавалерам, а те влюблялись в них, очарованные исключительно внешней красотой избранниц. Проявление личных чувств и приватное общение получали право публичной демонстрации, тем самым вольно или нет утверждалась важность этих чувств и в жизни рядовых людей.

Например, в одном из выпусков «Кабачка» пани Зося (Валентина Шарыкина) исполняет лирическую песню с характерным названием «Что я без тебя». Номер начинается с того, что героиня неспешно зажигает свечи на причудливом канделябре и при этом смотрит печальным взглядом сквозь камеру. Потом она подходит к зажженному камину и облокачивается на него, а огонь отбрасывает мягкие тени на ее лицо, полное тоски и нежности. Наконец, в кадре появляется Михаил Державин, однако он предстает не в роли пана Ведущего, а в качестве собирательного образа мужчины, по которому, как предполагается, страдает героиня песни. Пани Зося пристально-щемящим взглядом всматривается ему в глаза, обходит за спиной и любуется им с другой стороны. Взгляд героини становится все выразительней и печальней, но тут камера плавно скользит дальше и обнаруживает рядом с плечом пана Ведущего пана Владека (Роман Ткачук), в глаза которого героиня начинает смотреть с не меньшим чувством и теплотой. Потом фланирующая камера фиксирует столь же нежный взгляд пани Зоси на пана Вотрубу (Виктор Байков), пана Гималайского (Рудольф Рудин). В конце героиня проходит мимо этой череды мужчин и предпочитает остаться в своем лирическом одиночестве.

На протяжении всего музыкального номера камера стремится обнажить внутренние переживания героини, показать ее тихое отчаяние в поисках своего героя. Проявление личных чувств не скрывается, а, наоборот, становится объектом эстетического любования, пристального изучения и зрительской рефлексии. К тому же здесь присутствует завуалированный элемент игры как с чувствами лирических героев, так и с ожиданиями телезрителей. Зритель верит и искренне сопереживает героине ровно до тех пор, пока камера не начинает скользить вдоль череды «героев-любовников», когда открывается, что страдания пани Зоси — это скорее кокетливое перебирание кавалеров, нежели серьезные чувства. В этой инсценировке проявляется и непринужденное отношение к состоянию влюбленности (демонстрация своеобразной свободы отношений), и в то же время есть критическое отношение к чувствам как таковым, которые, выясняется, могут быть чрезвычайно изменчивы в своей природе.

Причем такое раскрытие личных чувств героя выглядело вполне естественно. Внутри «Кабачка…» была как бы установлена скрытая камера, которая фиксировала жизнь его обывателей. А с другой стороны, они словно знали о том, что должны быть занятными и кого-то развлекать своей болтовней, пением и перипетиями взаимоотношений. Конферанс ведущего размыкал герметичность «междусобойчика» завсегдатаев, тем самым посвящая и зрителей в происходящее действие.

Форма «Кабачка…» на современный взгляд была предельно гибридной[126]. Сами авторы именовали его телевизионным театром миниатюр. Однако сегодня в ней можно увидеть прообразы таких форматов, как реалити-шоу, юмористическое шоу. Ю. А. Богомолов также справедливо называет «Кабачок…» ситкомом, в котором функцию эмоционального стимулятора вместо традиционного закадрового смеха «выполняла песенка под закадровую фонограмму»[127]. На мой взгляд, эту передачу вполне можно считать еще и полноценным музыкальным шоу.

Все песни, звучавшие в «Кабачке…», были непременно зарубежными, исполнялись на непонятных для большинства телезрителей языках и, по сути, никак не были связаны с разворачивающимися в программе сюжетами. Отметим, что данный принцип был полной противоположностью драматургической организации «Бенефисов». Если Евгений Гинзбург в итоге пришел к тому, что каждая песня развивала собственную сюжетную линию, тем самым формируя общую драматургию передачи, то в «Кабачке…» песня должна была выполнять функцию своеобразной смысловой ферматы, универсальной прослойки между комическими репризами.

В итоге в «Кабачке…» драматургическое сцепление основного действия с песней оказывалось предельно условным. Антураж музыкального номера тоже обставлялся скромно: привлекался интерьер подвальчика со столиками, оркестр музыкантов, лишь изображавших игру, и нехитрые танцевальные па в исполнении персонажей. Движение камеры было достаточно статичным и предсказуемым. Но даже этот набор художественно-выразительных средств выводил презентацию музыкального номера на совершенно иной уровень восприятия.

Так, в сравнении с ранее описанным характером присутствия в кадре участников программы «Алло, мы ищем таланты!» передвижение в пространстве завсегдатаев «Кабачка…» выглядит очень органичным, изящным и раскованным. Дело не только в том, что в одном случае мы наблюдаем за певцами на сцене, а в другом — за изображающими пение актерами, для которых двигательная пластика является частью профессии. В последнем случае явлена другая ментальная установка, в которой артисты озадачены не столько техникой исполнения музыкального произведения, сколько тем, чтобы показать, какое удовольствие от происходящего действия получают их герои. Чистое развлечение, не обремененное какими-либо социальными функциями, перестает быть зазорным, наоборот, именно в нем и видится смысл всего представляемого действия.

Новое прочтение в кадре получает и стандартный предметно-пространственный интерьер кафе. Например, в одном из выпусков «Кабачка…» пани Зося под залихватские ритмы песенки про марионетку бойко фланировала с подносом вокруг столиков с одинокими красавцами. По ходу своего движения она то крутила поднос в воздухе, то переставляла с него на стол и обратно блюдца, то, перебрасывая из руки в руку бутылку, изящно разливала ее содержимое по бокалам. И телезрители, прежде всего, видели очаровательную девушку, беззаботно флиртующую с мужчинами, а отнюдь не официантку, выполняющую свои служебные обязанности. Музыка же была всего лишь фоном и поводом для искрометной игры с окружающими людьми, предметами, пространством и телезрителями.

В «Кабачке…» во время звучания песни, кроме всего прочего, зритель мог, не отвлекаясь на содержание диалогов, во всех подробностях рассмотреть изысканные наряды артистов. Пан Ведущий открытым текстом сообщал, что герои поют не свои песни, не своими голосами. Но как замечает А. Корешков,

зрителям не было дела до производственной кухни «Кабачка», главное, что они слышали потрясающую песню Далиды и видели очаровательную пани Катарину в невиданном в те времена в их городке сногсшибательном платье от Диора. Это было сильнее любого обмана в таком уютном кабачке «13 стульев»[128].

Музыкальная пауза превращалась в своего рода узаконенный показ мод, поскольку сама по себе демонстрация одежды самоценностью не обладала, этот процесс было необходимо облагородить неким художественным обрамлением, создать видимость содержательности.

С другой стороны, только в таком «камуфляже» на советском экране могла звучать зарубежная популярная музыка. Зритель никогда не видел настоящих исполнителей песен, не представлял их манеры поведения и весьма приблизительно понимал общий смысл звучащих слов, полагаясь лишь на подводку пана Ведущего. «Кабачок 13 стульев» был вымышленным миром, и только в нем разрешалось более-менее легально слушать, но при этом не видеть (!), зарубежные хиты. На официальной эстраде этой музыки как бы не существовало. Необходимы были морально надежные проводники — завсегдатаи «Кабачка…», которым можно было бы доверить визуальное представление песен «сомнительного содержания». На советский экран проникала зарубежная музыка только при условии, что ее истинный исполнитель неизменно оставался за кадром. Но и это воспринималось как верх дозволенного. «Кабачок…» давал возможность почувствовать вкус другой жизни, своим существованием он стремился, насколько это возможно, пробить брешь в железном занавесе и вместе с тем остаться в границах допустимого. Конечно, обзор мира через эту брешь был весьма искаженным и ограниченным, но от этого еще более заманчивым и недостижимым.

«Утренняя почта»

Песенные оазисы индивидуалистических ценностей

Другой долгоиграющей передачей советского музыкально-популярного телевидения была «Утренняя почта», первый выпуск которой вышел на телеэкран в 1974 году. Впоследствии этой программе суждено было оставаться актуальной и в период перестройки, и в условиях постсоветского телевидения. Формально под таким названием существует передача даже сегодня, хотя ее содержание и известность далеки от былого влияния.

Экранная живучесть «Утренней почты» в немалой степени объясняется универсальностью формы, позволявшей в свое время встраивать и адаптировать в ее структуру практически любое содержание. Изначально подразумевалось, что программа целиком и полностью выстраивается на основе музыкальных заявок самих телезрителей. И хотя на самом деле «Утренняя почта» составлялась исключительно по редакторской воле[129], тем не менее подобная формальная установка отвечала одному из базовых лозунгов советской системы — «удовлетворению нужд трудящихся». Настоящее ноу-хау программы заключалось в совмещении квазирепортажных реплик ведущего и относительно автономных музыкальных номеров. Впоследствии именно этот принцип обеспечил актуальность программы в эпоху видеоклипов, поскольку позволял свободно «вшивать» в структуру передачи самый различный аудиовизуальный материал.

Найденный в «Утренней почте» гибридный формат соединял прежде несоединимое ни в техническом, ни в идейном плане. Репортажный, претендующий на документальность стиль подачи материала, когда подводки сняты на различных натурных объектах — на улицах города, в зоопарке, на стадионе, в метро, музее и т. д. — в зависимости от заявленной темы передачи. Конферанс перемежался показом замкнутых, самодостаточных сюжетов, представленных в музыкальных номерах. Причем последние зачастую уводили зрителя в сферу иллюзий, далеких от реальности. В итоге содержание программы постоянно балансировало на соотношении правды и вымысла, документальности и фантазии.

Так как первые выпуски «Утренней почты» увидели свет в 1974 году, то конферанс был в них, по сути, рудиментом культуры предыдущего периода, нацеленной на непременное просвещение аудитории. В середине 70‐х еще невозможно было пустить в эфир музыкальные видеоклипы, чья функция сводилась бы исключительно к развлечению. Необходимо было снабдить их хотя бы минимумом повествовательно-полезной информации. В подводках к песням нередко звучали достаточно серьезные сентенции, излагалась некая мораль (о том, что кто-то непременно должен ждать тех, кто в море; о музее любви, вход в который открыт для всех, и так далее). Но мысли, сквозившие в словах ведущего, отнюдь не всегда стыковались с содержанием музыкальных номеров и чем дальше, тем больше вступали в открытое противоречие.

Другая функция конферанса в «Утренней почте» (помимо формального выдерживания морально-нравственной позиции и изложения полезной информации) заключалась в создании единой формы передачи. В связи с «Бенефисами» Евгения Гинзбурга уже говорилось, что в период 70‐х годов музыкальный видеоролик еще не имел право обособленного функционирования, вне связи с какой-либо идеей, объединяющей разрозненные номера. Именно поэтому в большинстве выпусков «Утренней почты» задается общее направление. Среди тем — польза занятий спортом, посещение музеев и зоопарка, а также выпуски о московском метро, зеркалах, кошках, кораблях… Но порой общая тема заводила совсем не туда, куда метили авторы программы. В качестве примера можно привести выпуски «Утренней почты» 1983 года о зоопарке и зеркалах. В первом случае клетки, являющие собой строго очерченные границы передвижения, необходимость постоянного пребывания животных на виду у любопытствующей толпы, болезненное переживание ими постоянного разглядывания, отсутствие личного пространства, неволя, неестественная среда обитания и так далее — все это создает неожиданные параллели с реалиями советского быта и, даже более того, с политической репутацией страны[130]. В свою очередь, большинство инсценировок музыкальных номеров в программе о зеркалах открыто утверждает эстетику самолюбования, что очень созвучно задачам презентации в шоу-бизнесе, но предельно противоречит формальным принципам советского мироустройства.

Наконец, ведущий был необходимым посредником между исполнителями и телезрителями. Причем с каждым годом роль ведущего становилась все важнее из‐за нарастающей необходимости как-то примирить проблемы обычных людей со все более удаляющимися от реальности образами на телеэкране.

Ретроспективный взгляд на «Утреннюю почту» обнаруживает отчетливую перемену в характере взаимодействия исполнителей с аудиторией. Поначалу артисты рассказывали о своих песнях сами, легко переходя от задушевной беседы со зрителем к непосредственному исполнению музыки (первые выпуски 1974–75 гг.). Они скромно, без ложного пафоса, в режиме как бы документальной съемки-интервью, представляли себя и свои песни.

В этом отношении показателен номер с участием венгерского певца Яноша Кооша[131], в котором он исполняет одну из своих самых знаменитых песен «Почему это так хорошо». Зрителю демонстрируется как бы закулисная жизнь телевизионной площадки. Певец появляется в студии, уставленной всевозможной аппаратурой — массивной камерой, долговязыми прожекторами, на полу переплетаются провода кабелей. Явлена будничная изнанка телевизионного процесса, которая, безусловно, для обыкновенного зрителя является сакральной по определению, но в данном контексте подается как заурядная, чисто техническая и ничем не примечательная рабочая обстановка.

Такому восприятию телевизионной студии способствует и поведение самого певца. Появляясь в кадре, он по-свойски вешает на штатив прожектора пиджак и начинает неспешно прогуливаться среди громоздкой техники. Коош то заправски облокачивается на камеру, то наводит ее объектив на телезрителя, то вертит прожектор или же подкручивает штатив. Одним словом, всем своим поведением певец пытается казаться самым обыкновенным рабочим телевизионной студии. Причем эта незамысловатая обстановка и манера поведения принципиальным образом противоречат эмоциональной тональности исполняемой музыки. Звучит широкая, размашисто-полетная мелодия, передающая накал испытываемых героем чувств; голос певца оттеняет мощная многотембровая фактура эстрадного оркестра, а в это время на экране телезритель видит одинокого человека и статичную, безучастную к звучащему в песне накалу страстей телевизионную аппаратуру. Скорее всего, подобный контраст между музыкой и общей обстановкой был обусловлен желанием представить певца как обыкновенного человека. Подразумевалось, что артист примеривает на себя роль обывателя, священнодействующего за кулисами недоступного взгляду большинства мира телевидения. Тем самым, с одной стороны, певец в своей роли заштатного работника как бы становился ближе и понятнее зрителю. А с другой стороны, он не терял своего статуса особого человека, существующего в том другом, заэкранном мире.

Со временем это ощущение деланой простоты в общении певцов с телезрителями начинает проявляться все сильнее. В выпусках середины 1980‐х годов стало очевидным, что если тот или иной исполнитель приглашался в соведущие программы, то он воспринимался как снизошедшая к народу звезда. В этом случае официально заявленная тема выпуска смещалась на личность приглашенного гостя, который не упускал возможности рассказать о своих концертах, увлечениях и знаменитых друзьях[132]. Поэтому столь усиливалась роль ведущего, который бы смог создать иллюзию простого задушевного диалога со зрителем, выступить от лица интеллигентного обывателя, запросто общающегося с музыкальными знаменитостями. Именно в этом амплуа и прославился Юрий Николаев, которому, как никому другому, удавалось предугадать мнение телезрителей. Всем своим поведением он сглаживал тот диссонанс, который нередко могли вызывать у зрителя демонстрируемые в клипах образы, с каждым годом все более удаляющиеся от действительности.

Вообще же тема ухода от реальности, по сути, становится лейтмотивом эстрады 1980‐х годов. А «Утренняя почта» на правах своеобразного телевизионного летописца новой, все более несоветской эпохи фиксировала изменения. На примере этой передачи отчетливо просматриваются кардинальные сдвиги, происходившие с популярной музыкой, а вместе с ней и обществом последнего десятилетия СССР. Перечислю главные.

1. Появление эксцентричных персонажей, которые начинают завоевывать все больше пространства внимания и претендовать на универсальность и тотальность своей модели поведения.

2. Формирование культа звездных исполнителей, утверждение личности артиста, который ничего не созидает, а занимается исключительно презентацией самого себя. При этом удовольствие, получаемое от процесса самолюбования, не скрывается, а, наоборот, предъявляется как свидетельство безоговорочного успеха.

3. Создание идеалистических пространств комфортной, безоблачно-курортной жизни, утверждающей индивидуалистические ценности и предельно далекой от повседневной реальности и катаклизмов, происходивших в этот период в обществе.

Универсальной же категорией для характеристики эстрады конца 1970–1980‐х годов является безудержно нарастающая карнавализация, с ее смещением верха и низа, постоянной сменой ролей и игрой со смыслами. Однако у этого карнавала есть очень горький привкус — предчувствие грядущей катастрофы. Именно потому, что почва под ногами становилась все более зыбкой, герои популярной музыки все чаще стремились унестись прочь от действительности, создать ирреальные миры роскоши, беззаботного веселья и вседозволенности. Татьяна Чередниченко очень точно диагностировала приметы эпохи, в которой «шоу с дымами, фонтанами, мигающими цветными лампочками указывали на некие несбыточные мечты, страшно далекие от повседневности»[133]. У зрителя, особенно наблюдающего за этим действом из сегодняшнего дня, рождается устойчивое ощущение, что этот пир разыгрывается во время чумы. Предлагаю присмотреться к нему внимательнее.

Карнавал, воцаряющийся к 80‐м годам на отечественной эстраде, свидетельствует о коренных изменениях, происходящих в отношениях между государственной системой и индивидом. Именно эстрада ярче всего фиксирует нарастающий конфликт между официальной идеологией и ее восприятием рядовыми людьми. Правда, делает она это на своем языке, который требует особого подхода в интерпретации.

Исследуя природу средневекового и ренессансного карнавального смеха, Михаил Бахтин многократно подчеркивает, что тот был оборотной стороной исключительной односторонней серьезности официальной церковной идеологии[134].

В свою очередь, популярность почти антисоветских образов, моделей поведения на эстраде 1980‐х годов была своеобразной, во многом подсознательной, реакцией общества на все более очевидное и тягостное лицемерие режима. Чинная ритуальность партийных начальников отзывалась гулкими ритмами танцев диско; пустопорожняя демагогия — все более обессмысливающимися текстами песен; безразличное отношение системы к человеку выливалось в нарастающую на эстраде экзальтацию личных чувств; наконец, затянувшаяся холодная война оборачивалась жадным подражанием имиджу западных исполнителей.

Популярная музыка, желая того или нет, неустанно вела работу над разрушением границ официально регламентируемого советского мироустройства. Притом что тексты песен и образы в клипах были по сути предельно эскапичными, именно они отображали истинные желания и потребности общества. В своей статье «Общественное сознание и поп-музыка»[135] Евгений Дуков объясняет подобную взаимосвязь тем, что песня на протяжении всей истории человечества была одной из форм коллективной памяти. А поп-музыка в ситуации наступившего в XX веке дефицита механизмов формирования исторического сознания стала все более активно вбирать в себя и транслировать социальный опыт различных поколений. Официальная советская идеология уже не могла дать то, к чему стремился обыкновенный человек, — элементарного бытового комфорта, не ущемляющего человеческое достоинство. А пространство поп-музыки как раз позволяло создавать такие идеалистические оазисы по принципу «все включено». Они вращались внутри неприглядной действительности не только в вербальном, но и в аудиовизуальном (клиповом) воплощении. Эстрада оттого и становилась все более востребованной, что могла хотя бы иллюзорно дать то, чего не было в реальности.

Это парадоксальное проникновение эстрадного мышления во все сферы жизни замечали и современники эпохи:

Промышленность, сельское хозяйство, наука, художественная поэзия, драматургия, критика, публицистика, музыка, театр, кино, цирк, спорт — все эти виды общественной активности приобретали к исходу десятилетия [70-х] все более и более празднично-показной, эстрадный характер. Подведение квартальных, годовых, пятилетних итогов <…> по всей стране превращалось в некое подобие гала-концертов, грандиозных шоу со всевозможными световыми, пиротехническими эффектами и раблезианскими банкетами[136].

Поначалу проявления различного рода «инобытия» были точечными, как бы случайными, локализованными в пределах отдельных музыкальных номеров. Но со временем характер их присутствия становится лавинообразным. Особенно ярко данный процесс наблюдается на примере разрастания количества чудаковатых героев, появившихся на музыкально-телевизионном экране в 80‐е годы, и в их характере взаимоотношений с аудиторией.

Эксцентричные персонажи если и возникали на телеэкране в начале 80‐х годов, то прекрасно осознавали свое полулегальное положение. Чудаки располагали к себе зрителя своей добродушной веселостью, открытостью, а также смелостью быть не как все. Так, в одном из выпусков «Утренней почты» под названием «Необыкновенное путешествие на воздушном шаре» (1983) прозвучала песня о музыкальных эксцентриках в исполнении квартета «Сердца четырех»[137]. В визуальном отношении номер был поставлен нехитро: группа музыкантов в костюмах звездочетов пела забавную песенку, несмело приплясывая в такт музыке. Пространство студии, залитое голубым светом, имитировало условное небо с картонными облаками, воздушными шариками и необычными «музыкальными инструментами» — пилой, решетом, самоваром, расческой и веником, на которых, согласно песне, играют ее герои. Весь антураж инсценировки предполагал, что подобные блаженные чудики обитают где-то вне привычного пространства (показательно их переселение на небеса). К музыкальным эксцентрикам можно было необычным способом заглянуть в гости (ведущие программы попали к ним на воздушном шаре), но такой визит оставался не более чем вымыслом, абсурдом, каковым всеми — и участниками, и зрителями — воспринимался весь музыкальный номер.

Схожие причудливые типажи появлялись и в других выпусках «Утренней почты» тех лет, от отдельных номеров (например, песня «Комната смеха» в исполнении ансамбля «Ариэль»)[138] до общей идеи всей программы. В последнем случае речь идет о выпуске, посвященном эстраде 1930–1950‐х годов (1983), где трое ведущих в роли персонажей немых фильмов нарочито жестикулируют, размахивают тросточками и театрально закатывают глаза. Примечательно, что поначалу эксцентричные герои «Утренней почты» зачастую были лишены разговорных реплик и вынужденно изъяснялись на языке жестов, в лучшем случае — словами песен, что еще больше усиливало их несуразность и чудаковатость. Они явно не вписывались в номенклатуру официальных классов советского общества, были забавными и безобидными, но совершенно чуждыми системе субъектами.

Однако спустя буквально несколько лет подобные герои из люмпенов эстрады превратились в ее законодателей. В выпусках «Утренней почты» середины 80‐х годов появляется все больше групп и отдельных исполнителей, чей имидж построен на стратегии эпатажа, но не добродушного, как прежде, а вызывающе нахрапистого. Откровенно антисоциальное поведение начинает подаваться и, соответственно, восприниматься не как недоразумение, а как некий эталон свободы от излишних условностей и устаревших норм. Количественное разрастание таких героев и их новое положение, безусловно, было напрямую связано с процессами, происходившими в обществе. Подступающая эпоха гласности выплескивала на поверхность всех, кто прежде не вписывался в стандарты официального уклада, вне зависимости от того, насколько вразумительно и достойно подражания было их поведение. Непохожесть любого порядка начинает априори возводиться в достоинство. Музыкальные клипы того времени демонстрируют безудержное упоение от вседозволенности, и чтобы удивить в следующий раз, приходилось все дальше уходить за грани вразумительного.

Имидж чудиков середины 80‐х годов был зачастую замешан в первую очередь на стремлении возвеличить пустяк и воспеть несуразность. Например, Крис Кельми, развалившись на берегу у моря, стенал о том, что ему «лень переползти в тень»; Сергей Минаев решал проблему избыточного веса своего героя, от которого девушки «плутовки <…> бегут, словно от винтовки». Раньше подобные плоские, прозаичные и откровенно трешевые сюжеты никак не могли попасть в песню, которая при этом исполнялась бы совершенно серьезно. Тем не менее такой «творческий» продукт пользовался немалым спросом, и тому есть вполне закономерное объяснение. Большинство людей уже не имели сил, чтобы верить докладам о мнимых успехах в экономике и социальной сфере. Разочарование от официальных заявлений сублимировалось в развлекательном жанре, в песнях, которые, по сути, были столь же бессмысленны, как и официальные заявления. И то и другое подсознательно уравнивалось в своей заведомой абсурдности. Однако обыватель, из духа противоречия, устав от идеологического давления и как бы назло системе, скорее соглашался более серьезно воспринимать шлягерные пустышки, нежели политические прокламации.

Важно отметить, что если в средневековой культуре отдушина карнавального мироощущения открывалась на строго определенный период, то в СССР, начиная с 80‐х годов, она оставалась включенной постоянно, с каждым годом увеличивая обороты. Данный факт ставит весьма нелицеприятный диагноз политической системе и психологическому самочувствию общества. Возможность альтернативы малопривлекательной действительности индивид получал лишь в пространстве вымышленных эстрадных героев и видеоклиповых миров, где можно было примерить чужие роли, увидеть другую — красивую — жизнь. Вот что замечал по этому поводу Е. Лебедев:

Создавая полый внутри муляж мира, эстрада обильно инкрустировала его зеркальным осколочьем, которое искрометной круговертью лучиков и бликов увлекало коллективную душу публики в псевдосказочную, псевдокрасивую и псевдоосмысленную жизнь[139].

Поначалу подобный экскурс в непривычное пространство совершался, опять же, лишь в пределах отдельного музыкального номера. Возвращаясь к примерам из «Утренней почты», можно вспомнить обольстительную исполнительницу танца живота, исполнявшую номер в декорациях пещеры и огненных факелов (выпуск про зоопарк). Из этой же серии была сценка с придворными танцами героев в кринолинах и париках (выпуск про зеркала) или, например, гонки на ледовых парусниках и атрибуты горнолыжного курорта (выпуск о пользе занятий спортом). С каждым разом экзотических пространств и образов набиралось все больше, а в скором времени уже место действия целого выпуска становилось все более удаленным от реальности и повседневных забот. «Утренняя почта» осваивала то пустыню (выпуск из Алма-Аты), то морское побережье (выпуски из Одессы, Алушты). Участники передачи отправлялись в круиз на роскошном лайнере (в заглавии передачи скромно именовавшимся теплоходом); летали на самолете с Карелом Готтом за штурвалом; поселялись в центре моды «Люкс», временной хозяйкой которого назначалась Алла Пугачева, и так далее, вплоть до путешествий во времени, когда местом действия становились развалины усадьбы Царицыно (выпуск об эстраде 1930–1950‐х годов).

Не только место действия, но и содержание сюжетов и музыкальных номеров программы все дальше уводили телезрителей от прозаичных будней. Излюбленными образами видеоклипов становятся плещущиеся волны, палящее солнце, пляж, отдыхающие, веселящиеся люди. Воссоздаваемый на телеэкране мир наполнен предметами роскоши — машинами, дворцовыми интерьерами, экстравагантными вечерними нарядами, залит разноцветными лучами дископрожекторов. Но главная роскошь подразумевается в том, что все эти блага находятся в свободном пользовании у пребывающих в этом мире героев.

Еще больше усиливает ощущение недоступности показываемой жизни мотив одинокого героя, страдающего на фоне роскоши, например на палубе морского лайнера с карликовой собачкой на руках (Андрей Разин)[140] или в безлюдном салоне самолета с охапкой цветов на столике (Анне Вески)[141]. Всем своим видом артисты демонстрируют как бы полное безразличие к окружающему их богатству, притом что именно благодаря ему они утверждают свое особое положение небожителей. Они и есть звезды, для которых не существует бытовых проблем и хлопот, которые могут всецело отдаваться своим чувствам, отчего последние обретают статус архиважных и как бы трансцендентных.

Безусловно, в пределах «Утренней почты» остается место для «стерильных» музыкальных зарисовок, в которых певцы выступают на фоне заурядного пейзажа (например, городского парка) и как есть, без всяких спецэффектов исполняют свои песни. Однако рядом с такими роликами соседствуют, прорываются и в итоге перетягивают на себя внимание совсем другие, выламывающиеся из границ привычного образы. Очень условно эпатирующих героев середины 80‐х годов можно разделить на три группы.

1. Сусальная шпана. Мальчиковые группы (бойз-бенды) во главе с красавчиком-солистом, играющие на вздыбленных электрогитарах и демонстрирующие последние веяния модного прикида — джинсовые куртки, импортные кроссовки и футболки с загадочными надписями. Их поведение стремится быть вызывающим, залихватским, нигилистским. Они вводят в обиход такое понятие, как «тусовка» — бесцельное времяпрепровождение в компании себе подобных. Они во многом паразитируют на имидже рок-музыкантов, которых в то время с большим трудом пропускали в эфир. Показной протест новоявленных бойз-бендов предельно условен и гламурен в своей сути. Бунтуя против устоев советского строя, они оказываются всецело во власти западных кумиров, которым пытаются провинциально подражать. Поэтому все их формальное буйство в большинстве случаев выливается в слащавые стенания о безответной любви. По сути, они балансируют где-то между образами несостоявшихся пионеров, обделенных вниманием и воспитанием, и растоптавших свой партбилет участников ВИА. Предоставленные самим себе, они во всевозможных вариантах разрастаются на обломках уходящего строя.

2. Роковая дива. Образ независимой, порою агрессивной женщины, часто по сюжету песни страдающей от одиночества и неразделенных чувств. Так же, как и в случае с псевдопротестом мальчиковых групп, страдания поп-дивы носят исключительно показной характер, поскольку являются «издержками» ее звездного статуса, утверждают ее незаурядность. Поп-дива как бы не нуждается ни в каком окружении, предстает вне коллектива или же использует его в качестве свиты, на правах толпы поклонников.

Интересно проследить, как в видеоклипах еще советских поп-див переосмысливаются символы уходящей эпохи. Например, один из клипов Ирины Понаровской для «Утренней почты» снимался в здании Одесского театра оперы и балета. В свое время оперный театр был одним из оплотов официальной культуры СССР, соразмерный ее масштабам и культуртрегерским амбициям. В новом же контексте оперный театр становится резиденцией предельно чуждой ему поп-культуры. Происходит прежде немыслимая, но вполне отражающая реальное положение дел диспозиция: классические артисты оказываются в прямом и переносном смысле на подтанцовке у массовой культуры. Показательно, что в клипе зал оперного театра пуст. Зажжены все люстры и прожектора, все сияет и блестит, создавая соответствующий фон для явления новой примы — эстрадной поп-дивы.

Не менее кардинальной перелицовке подвергся другой символ советской системы — промышленный завод. В клипе Аллы Пугачевой на песню «Птица певчая» атрибуты тяжелого физического труда — железная арматура, опустевшие производственные помещения, фонтаны искр и дым: одним словом, становятся декорацией для песни о несчастной любви. Заброшенный завод делается наглядным свидетельством подступающей (наступившей?) разрухи, но никто не оплакивает уходящую эпоху. Наоборот, обломки незыблемых прежде основ помогают подчеркнуть блеск и размах личности певицы. Именно она на правах мессии способна предложить альтернативу удручающей обстановке, но преодоление кризиса связывается не каким-либо реальным действием, а с уходом в мир грез.

3. Экстатичная дискотолпа. Танцпол становится главным атрибутом поп-музыки середины 80‐х годов. Происходит тотальная «дискотизация» как музыкальной индустрии, так и общества в целом. Причем предельная утилитарность и двигательная схематичность дискотанцев позволяет освоить их любому и свободно присоединяться к коллективному телу. Даже профессиональные танцевальные коллективы не скрывают аллюзий на архаическую природу исполняемых танцев (например, в выпуске «Утренней почты» про музеи есть очень провокационная пляска как бы первобытных охотников, которую исполняют артисты-мужчины в набедренных повязках). Танцы заполоняют музыкальный телеэфир к месту и не месту. Создается ощущение, что диско-ритмы пронизывают все сферы общества, служа своеобразным двигательным наркотиком и для танцующих, и для наблюдающих со стороны.

Прослеживается интересная историческая параллель. Одной из форм утверждения новой идеологии на заре СССР были коллективные марши, являвшиеся непременным атрибутом праздничных парадов и демонстраций. Они были своеобразным ритуалом, в котором вся страна вышагивала вперед к светлому будущему. Универсальной формой коллективного движения на закате советской цивилизации становится дискотечное топтание на месте в темноте, рассекаемой вспышками прожекторов и взмахами рук и ног в блестящих комбинезонах. Причем подобная двигательная активность отнюдь не инициировалась сверху, как в случае с маршем на демонстрациях, а, наоборот, была одной из форм протеста официальной культуре. Динамика происходивших в обществе изменений привела к тому, что официальная культура и субкультура поменялись местами в своих базовых признаках, а также по масштабу распространения. Вот как описывает новый расклад этих категорий Татьяна Чередниченко:

«Официальное» тянет за собой ассоциации из ряда «аппаратное», «бюрократическое», «чуждое интересам народа». Личное как танец-лирика конкретизируется через связанный с широкой популярностью Пугачевой смысл «неофициальное». «Неофициальное» сопряжено с «массовым», «демократическим», «отвечающим интересам народа». Таким образом, «официальное» придает «общественному» значения «узкогрупповое» и даже «лично-своекорыстное», тогда как символ «личное», профильтрованный «неофициальным», обретает значение «важное для многих» и даже «всенародное»[142].

Если марши на самом деле способствовали, по крайней мере поначалу, объединению людей в духовно-двигательном порыве, то в случае с диско-танцами конечный результат оказывается ровно противоположным. Последние подразумевают

энергичное и пластически затейливое движение в узком пространстве, достаточном для ширины разведенных рук. Они означают атомизированность индивида, как бы «вытаптывающего» свое личное место под «солнцем» (под юпитерами и софитами дискотеки или эстрадной сцены), причем «вытаптывающего» столь активно, что чужой ноге нет никакой возможности на это место наступить[143].

Но главное различие между маршем и дискотанцем заключается в том, что первое является строго организованным действием, с заранее выверенной траекторией движения, а танцорами на дискотеке движет исключительно стихийное проявление физиологических и эмоциональных реакций на музыку. Утверждение дискотеки в качестве главной формы досуга молодежи с середины 80‐х годов свидетельствует о крахе всей системы советской цензуры. Все попытки сдержать, отсеять, запретить «чуждые советскому человеку элементы» иной, по преимуществу западной, культуры в итоге работали на ее укрепление, утверждение и разрастание. Ажиотаж вокруг зарубежной популярной культуры, как мы могли убедиться на примере не только видеоклипов из «Утренней почты», но и выпусков «Кабачка…» и «Бенефисов» Е. Гинзбурга, через систему запретов на самом деле взращивался самой официальной политикой. Когда казенные препоны были окончательно отменены перестройкой, хлынувший в страну поток образов не давал возможности их адекватной оценки.

Часть II

Предперестроечное время и перестройка:

несоветская советская эстрада

Последнее десятилетие СССР стало одновременно одним из самых духоподъемных и трагических периодов отечественной истории. Популярная музыка, которую тогда было принято называть эстрадной, чутко реагировала, а во многих случаях предвосхищала последствия социально-экономических перемен. Как и для всей страны, переход из 80‐х в 90‐е стал для массовой культуры переломным. По наблюдению Анатолия Цукера, это был

едва ли не самый богатый и многокрасочный период в истории современной отечественной массовой музыки, когда идеологический контроль терял силу, а с середины 80‐х годов вообще перестал действовать, а коммерческий еще не сформировался, еще не сложилась развитая поп-индустрия, машина шоу-бизнеса еще не подчинила своим законам всю сферу массового музыкального искусства[144].

Взаимоотношения популярной музыки, представленной зачастую песенным жанром, и социальной действительности никогда не были однозначными. Согласно наблюдению Юрия Дружкина, песня — это

маленький, но очень чувствительный культурный организм, обладающий способностью гибко приспосабливаться ко всем особенностям своей среды, ко всем контекстам своего существования: культурным, социальным, экономическим, технологическим… Песня — довольно простой организм, но живущий в сложном мире и предельно открытый для этого мира. Сложность отношений песни с различными сторонами мира, в котором она живет и с которым взаимодействует, становится ее собственной сложностью[145].

Песни периода распада СССР с лихвой вобрали и по-своему отразили всю сложность реальности, притом что их содержание (как музыкальное, так и словесное), казалось бы, становилось все проще и площе. Причины кажущейся примитивности песен рубежа 1980–1990‐х годов обусловлены, прежде всего, профессиональной «разгерметизацией» музыкальной эстрады. Во-первых, разрыв между композиторскими школами академической и популярной музыки в этот период становится катастрофическим. Если раньше самые маститые композиторы академического направления (Т. Хренников, Д. Шостакович, А. Шнитке, Р. Щедрин) работали в эстрадных жанрах, а также любили «вживлять» эстрадные мелодии в произведения крупной формы, то молодое поколение композиторов-академистов постепенно отмежевалось от эстрадного жанра. К 1990‐м годам успешные композиторы советского кино (Э. Артемьев, В. Дашкевич, Г. Канчели, А. Петров) практически перестают писать песни, а следующее за ними современное поколение академических композиторов (П. Айду, Д. Курляндский, С. Невский, П. Карманов) в жанре эстрадной песни не работает совсем.

Во-вторых, в советское время существовала когорта композиторов и поэтов-песенников, специализировавшихся на сочинении именно эстрадной музыки[146]. Данная специализация, помимо всего прочего, предполагала серьезную профессиональную подготовку, не уступавшую в основательности академической. В середине же 1980‐х годов место профессиональных композиторов и поэтов все чаще занимают авторы-дилетанты — выходцы из самых различных социокультурных сред[147]. Их главное преимущество заключалось в том, что они интуитивно улавливали дух времени и старались выразить его доступными им музыкально-художественными средствами. На смену профессиональной выучке приходит принцип «мы тоже так можем», а различия между профессиональным и полулюбительским творчеством фактически нивелируются.

Тем не менее формально музыкальная эстрада времени перестройки наследует бóльшую часть тематики песен предыдущих десятилетий. Как и раньше, поют о любви, о людях разных профессий, о родной природе и достижениях техники. Однако внешняя преемственность изнутри оказывается предельно условной. Прежние смыслы и идеалы в новых песнях подвергаются полной инверсии, словно отражаясь в кривом зеркале. Так, на смену целомудренному восхищению объектом любви приходит мода на любовь-потребление (Крис Кельми — «Ночное рандеву»); вместо воспевания профессии звучит насмешка над незавидной долей ее заурядного представителя (группа «Комбинация» — «Бухгалтер»); прежнее любование родными просторами выливается в ностальгию по краткосрочной деревенской любви (Валентина Легкоступова — «Ягода-малина»), а вера в технический прогресс оборачивается усталостью от бесконечного бега по кругу (Михаил Боярский — «Рыжий конь»). Причины подобной инверсии обусловливаются, во-первых, изменениями, произошедшими в соотношении категорий общественное/личное, во-вторых, изменением статуса песни как таковой.

По наблюдению Юрия Дружкина, классическая советская песня, формировавшаяся в довоенный период, была больше чем песней, она была неотъемлемой частью общего жизнемифа[148], в котором гармонично сосуществовали общественное и личное[149]. С 1970‐х годов во всех сферах советской жизни, и в искусстве в частности, это гармоничное соотношение начинает постепенно расшатываться. Уже к середине десятилетия личное окончательно выходит на передний план, а общий жизнемиф распадается на множество локальных[150]. Первыми субкультурами, выделившимися по принципу молодежности на фоне прежде универсальной массовой культуры, стали вокально-инструментальные ансамбли (ВИА) и наследующие им рок-группы. Тем не менее для ВИА песня продолжала быть основным материалом в строительстве собственного жизнемифа. А вот «рок-песня, — констатирует Ю. С. Дружкин, — последняя, о которой можно еще сказать, что она „больше чем песня“. Собственно, рок и стал той точкой, где песня, еще оставаясь „больше чем песней“, уже становится „меньше чем песней“»[151].

К середине 1980‐х годов нарастает процесс отчуждения, происходящий как в отношениях индивида с государством, так и в отношениях песни с аудиторией. Человек уже не скрывает свою обособленность от интересов государства и идеологии, а песня постепенно становится меньше, чем песней, начиная выполнять сугубо развлекательные функции. Самым ярким примером и одновременно симптомом этого многогранного процесса отчуждения становится дискотека. Евгений Дуков, размышляя об особенностях коммуникации людей на дискотеке, говорит об обостренном чувстве «публичного одиночества» и господстве автокоммуникации по типу «я» — «я». «Здесь, — продолжает свою мысль исследователь, — каждый может перекраивать культуру своего времени с той степенью независимости от общепринятых стандартов, которая определяется уровнем развития его индивидуальности»[152]. Музыка, сопровождающая дискотанец, необходима прежде всего для того, чтобы задать темп движения. И несмотря на то, что во многих дискохитах музыка воспевается как квинтэссенция экстатического состояния (группа «Мираж» — «Музыка нас связала», Наталья Гулькина — «Дискотека»), в этой ситуации она выполняет исключительно служебную функцию по синхронизации движений.

Пласт популярной музыки середины 1980-х — начала 1990‐х годов отнюдь не выглядит однородным и не поддается универсальной интерпретации. Именно поэтому мои размышления будут иметь «сериальную» структуру. В каждой главе этой части будут выявляться и разбираться отдельные аспекты в тематике популярных песен описываемого периода. Отдельно следует оговорить, что я практически не затрагиваю пласт рок-культуры того времени. С одной стороны, именно в этот период, как известно, рок начинает выходить из подполья, невероятными темпами расширяет свою аудиторию и фатальным образом влияет на умонастроения людей. Безусловно, многие темы, заявленные рок-музыкантами, ввиду их чрезвычайной актуальности, тут же подхватываются поп-музыкой. Но, с другой стороны, в этот же период обнаруживаются кардинальные идеологические разногласия между рок- и поп-музыкой, сводящиеся к проблеме товарно-потребительских отношений и к принципиальному различию слушательских установок.

Глава 3

НОВЫЕ ОТТЕНКИ ЛЮБОВНЫХ ПЕРЕЖИВАНИЙ

Любовная лирика всегда доминировала в песенном жанре, безотносительно его временнóй и национальной принадлежности. Поэтому, несмотря на то что официальная советская идеология стремилась выстроить такую картину мира, в которой общественное (коллективное) преобладало бы над личным (интимным), уже с середины 1930‐х годов стали очевидными процессы лиризации эстрады[153]. Однако присутствие темы личного тем не менее было строго дозировано. Как отмечает Юрий Дружкин, в классической советской песне 1950–1960‐х годов «личному (любви, дружбе) соответствовали более скромные пространственные характеристики — лодочка, скамеечка, дворик, городок, непогашенное окно и т. п. Этим как бы подчеркивалось существование другой части общей картины, на которую личное не претендует»[154]. В 1970‐е годы, по наблюдению Т. В. Чередниченко, происходят взаимосвязанные процессы постепенного отмирания жанра гражданственного марша-гимна и пафосной романтизации лирической песни:

Расстаться сразу с монументалистикой типа «Партия — наша надежда и сила…» было трудно, <…> поэтому мощь и размах, ранее закрепленные за агитпропрепертуаром, откочевали в личную сферу. «Я» стало вдруг громадным, события личной жизни обрели космический масштаб[155].

Кардинальное смещение тематических и смысловых акцентов в эстраде 80‐х годов оформилось в три типа песенно-любовных сюжетов. В первом из них любовь заполняет собой весь мир лирических героев, максимально наращивает эмоциональный пафос и предстает как событие, подчиняющее себе ход всей человеческой жизни. Второй тип песенной лирики в каком-то смысле развенчивает и уравновешивает первый тем, что предельно обытовляет романтику личных переживаний; мир героев наполняется самыми прозаичными предметами и подробностями, казалось бы, не имеющими к «настоящей» любви никакого отношения. Наконец, третий апробирует ментально не свойственное отечественной культуре измерение любви как потребления, когда герои стремятся непременно что-либо получить от своего партнера, а также претендуют на единоличное и тотальное обладание им. Далее предлагаю рассмотреть вышеперечисленные направления по порядку.

«Любовь, похожая на сон»:

мотив всепоглощающей страсти

Тему всепоглощающей и фатальной страсти открыла на отечественной эстраде Алла Пугачева. Именно она не только песнями, но и всем своим обликом утверждала образ свободной, не скованной никакими предрассудками женщины, живущей накаленными до предела чувствами. Ее героини забывали про все на свете и бросались в любовь, как в море, с головой («Айсберг»[156]); пророчили своему любимому в отсутствии себя лететь с одним крылом («Без меня»[157]); зависали в своей любви, как в невесомости («Две звезды»[158]), — одним словом, воспевали любовь как единственно возможный способ существования личности.

Такая крайняя форма зависимости от любви нашла столь острый отклик у широкой аудитории во многом благодаря тому, что помогала выстроить альтернативную реальность, была действенным средством отстранения от рутины. Характерное для поп-музыки бегство от действительности в мир чувств неоднократно подчеркивали и западные исследователи, говоря о том, что «любовь, в качестве главенствующей темы популярных песен, стала представляться решением всех проблем»[159]. Но именно для отечественной культуры, с ее катастрофическим разрывом между духовными устремлениями и неприглядностью окружающей обстановки, потребность в иллюзорном, наполненном любовными страстями мире, была особенно актуальна.

Помимо Аллы Пугачевой, находящейся в это время на пике своей популярности, на высоких подмостках появляются имена Вячеслава Добрынина, Владимира Маркина и Александра Малинина. Подростковая аудитория получает свою альтернативу в виде поп-групп «Форум», «Мираж», «Ласковый май», «Фристайл», «На-на». Даже рок-движение откликается истошным хитом «Я хочу быть с тобой»[160] группы Nautilus Pompilius. Однако нагляднее и примечательнее всего этот мир всепоглощающей страсти воплощается в фигуре Александра Серова.

Серов одним из первых на отечественной эстраде объединил в своем имидже внешнюю брутальность и полную внутреннюю подчиненность чувствам. Перед публикой предстал мачо, складывающий все свои неоспоримые достоинства на алтарь призрачной возлюбленной, причем без какой-либо надежды на взаимность. В СССР случился новый виток сексуальной революции. Теперь уже не только женщина могла быть просто женщиной, не обремененной какими-либо социальными ролями и функциями, но и мужчина получает право не стесняться, а, наоборот, упиваться своей внешней привлекательностью и особой маскулинной энергетикой. Зарубежный титул секс-символа становится востребованным у представителей отечественной популярной культуры как женщин, так и мужчин.

Своеобразным слепком экстатического переживания любви является одна из самых знаменитых песен в исполнении Александра Серова «Ты меня любишь»[161]. Ощущение накала страсти, которая не может быть удовлетворена до конца, создается как с помощью слов и музыки, так и через визуальные образы в клипе. В музыкальном отношении долгое накопление энергии на протяжении куплета в припеве прорывается в декламационное скандирование на предельно высоких нотах и постоянными перепадами в низкий регистр, которые каждый раз как бы обрушивают окончание фраз на интонационно-«нулевую» точку. До предела заполнить эмоциями пространство стремится не только размашистая мелодия и насыщенная виртуозными пассажами аранжировка, но и слова, претендующие на пафос высокой поэзии. Так, вполне бытовая ситуация возвращения домой сравнивается с «вечным сюжетом роденовским». Другая малопонятная, но эффектная метафора в строчке «птицей парящей небо судьбы распластано». В свою очередь, героиня не просто любит, но, уподобляясь создателю, лепит, творит, малюет своего возлюбленного. А для последнего любовь, словно в античной трагедии, непрерывное страдание, с болью, муками и пытками (эти слова неоднократно звучат в тексте). Всеми этими средствами задается вневременной характер повествования, подразумевается, что для героев не существует другого мира, находящегося за пределами их чувств, они словно застыли в своей любви и живут «как существо единое» в вечно длящемся поцелуе.

Не менее оторваны от привычной советской действительности и образы в клипе: круизный катер, на котором уединились влюбленные; роскошные апартаменты с роялем и зеркалами во всю стену. Неземной красотой наделена и героиня клипа, в роли которой снялась одна из самых привлекательных актрис советского экрана Ирина Алферова. Большинство ракурсов в клипе снимается панорамирующей камерой с высоты птичьего полета, что также выводит восприятие происходящего на уровень божественно-наблюдательный. В клипе даже есть кадр, где героиня стоит со свечкой в храме, что недвусмысленно отсылает к новой религиозности и героев клипа, и всего постперестроечного общества. Апофеозом разворачивающегося действа становится пылающий в огне рояль, на фоне которого певец продолжает неистово петь о своей любви. Акт сожжения оказывается очень эффектным и семантически насыщенным зрелищным приемом. Пылающий музыкальный инструмент как бы подчеркивает равнодушное отношение героев к несоветской роскоши, окружающей их. Уничтожение рояля воспринимается отнюдь не как трагедия, а как захватывающий аттракцион. Окружающий мир летит в тартарары, но герой не выходит из своего транса, всем своим обликом воплощая идею фанатичной преданности чувствам. В целом же и песня, и клип утверждают один из главных постулатов массовой культуры, выражающийся в стремлении заключить образы экстраординарного в клише обыденного[162]. Однако подобное расточительство ценностей и чувств особенно остро, можно сказать, драматически контрастировало с реалиями разваливающегося советского общества.

«Два кусочека колбаски у тебя лежали на столе»:

кухонная романтика и доморощенная эротика

Параллельно с темой всепоглощающей страсти с середины 1980‐х годов на советской эстраде заявила о себе другая тенденция, связанная с предельным обытовлением любовных переживаний. Из сферы личных отношений начинает постепенно выхолащиваться какой-либо романтический трепет, место которого занимают заурядные приметы повседневности. Тексты песен наполняются всевозможными, зачастую неприглядными подробностями быта, постепенно оформляется новое направление, которое условно можно определить, как «кухонная» романтика. Здесь сливаются сразу два течения. Во-первых, блатная песня, которая также очень щепетильно относится к мелочам и любит описывать детали окружающей обстановки, должные свидетельствовать о правдивости повествования. Во-вторых, любование обыденными действиями и ситуациями было характерно также и для лирических песен 1960–1970‐х годов. Обращение к быту как бы отвоевывало приватное пространство у официального дискурса, заявляло о самом существовании сферы личных чувств. Теперь же, с середины 1980‐х годов и особенно ярко на стыке 1990‐х, через бытовую неустроенность любовных отношений проводятся прямые параллели с неустроенностью самогó советского общества, всех сторон жизни, так как бóльшая часть жизни свелась исключительно к личному и, соответственно, к этому самому неприглядному быту. Нарастающий бытовой натурализм заявил о себе на всех уровнях эстрадной песни — в текстах, музыке и в клипах.

Привлечение бытовых деталей в песенную любовную лирику могло как оттенять романтику переживаний, так и полностью ее нивелировать. Например, кондуктор и паромщик — представители самых заурядных профессий в хитах В. Маркина[163] и А. Пугачевой[164] — становятся невольными поверенными влюбленных. Своим присутствием они задают рамку объективной реальности, не позволяют героям полностью раствориться в своих чувствах, постоянно напоминая о сиюминутности момента и неумолимости обстоятельств. Однако ни все понимающий кондуктор, ни дарящий надежду паромщик не разрушают романтики отношений, а, наоборот, делают ее еще пронзительней.

Совсем иначе сказывается на отношениях стремление героя песни Игоря Корнелюка «Милый»[165] везде поспеть и все достать в эпоху нарастающего дефицита. В погоне за новым видеомагнитофоном, модными кроссовками, костюмом и туфлями герой напрочь забывает о существовании возлюбленной, притом что все вышеописанные хлопоты связаны с его собственной женитьбой[166]. Анекдотичный по своей сути сюжет, тем не менее фиксирует весьма печальное положение дел, в котором суета вокруг быта полностью подменяет само существование. Герой, бегающий из одной очереди в другую, перестает быть вменяемым, у него не остается времени на размышления и проявление каких-либо чувств. В эпоху дефицита товаров самым большим дефицитом оказывается человечность — вот о чем, оказывается, повествует эта ироничная песенка с заводным мотивом.

К концу 1980‐х годов определенная часть эстрадных песен окончательно смиряется с неприглядностью окружающей обстановки, перестает ждать заоблачной романтики и начинает видеть ее в самых обыденных вещах. Любовь в прямом смысле слова переселяется на кухню, расцветая за чаепитием и поеданием колбасы. В 1988 году популярность завоевывает песня «Чашка чаю»[167] в исполнении ВИА «Веселые ребята», а хитом 1991 года становится песня «Два кусочека колбаски»[168] в исполнении группы «Комбинация». В первом случае рисуется идиллическая картина «опьянения» от любви за чашкой чая. Оказывается, абсолютное счастье вполне может уместиться «под старинным абажуром, что излучает мягкий свет». И пусть где-то там, в большом мире «цветных огней гирлянды развесил город на домах», настоящие чувства вполне могут обойтись без этого. В свою очередь, «два кусочека колбаски», с особым распевом-смакованием слова «кусочека», выкладываются на стол в качестве нехитрой «валюты» за любовь[169]. Горькая ирония становится навязчивым привкусом ухаживаний, завязывающихся от полной безысходности. Законы купли-продажи проникают в самую сокровенную сферу человеческих отношений, и этот факт отнюдь не скрывается, а, наоборот, жадно воспевается всепроникающей эстрадой, постепенно приобретающей очертания попсы.

Начиная с середины 1980‐х годов, в масштабы кухни умещается не только поэзия, но и музыка эстрадных шлягеров. Заметно сужается и ограничивается набор используемых музыкально-выразительных средств: от внешних (оркестровые аранжировки полностью вытесняются тембрами из компактного синтезатора) до внутренних (предельно сжимается диапазон мелодий и разнообразие в их гармонизации). Эстрадные хиты становятся все доступнее, в том числе для непрофессионального пения. Насколько в свое время было сложно исполнить без подготовки, скажем, песню «Лебединая верность»[170], столь же легко теперь ложатся на слух и голос «Белые розы»[171] «Ласкового мая».

Причудливое сочетание уже далеко не советской откровенности в проявлении чувств на фоне все того же советского быта становится специфической приметой видеоклипов конца 1980-х — начала 1990‐х годов. Стремление соответствовать канонам западной цивилизации проявляется, прежде всего, в особом внимании к деталям обстановки, окружающей героев клипов. Камера окончательно покидает студию и перемещается на натурные декорации: улицы, дискотеки, рестораны, обыкновенную квартиру. Столь же тщательно иллюстрируются этапы якобы повседневного поведения героев. Если это сборы на дискотеку, то непременно показывается процесс макияжа, выбора бижутерии и одевания, вплоть до распыления дезодоранта-аэрозоля (Наталья Гулькина — «Дискотека»). Если это песня о школьной любви, то клип детально воссоздает сценки неловкого ухаживания во дворе и последующей встречи былых влюбленных на мраморной лестнице шикарного ресторана (ВИА «Веселые ребята» — «Розовые розы»). Однако если в западной клиповой индустрии этого периода предметы интерьера понимаются как нечто само собой разумеющееся, не более чем антураж для презентации поп-исполнителя, то в отечественных видеороликах атрибуты окружающей обстановки затмевают исполнителей и становятся, по сути, главными героями. Не порицаемый более культ вещей позволяет начинающим отечественным клипмейкерам окончательно сместить фокус внимания на внешние формы. Прежняя ограниченность телевизионной пищи для глаз выливается в визуальное чревоугодие видеоклипов.

Большое внимание уделяется не только вещам в кадре, но и любовным отношениям героев. Маниакальное стремление к наглядной иллюстрации прежде затемняемых (в прямом и переносном смысле слова) сфер жизни оформляется в особое клиповое направление доморощенной эротики. Одним из самых ярких примеров подобного рода является клип группы «Комиссар» на песню «Ты уйдешь» (1990). На протяжении видео досконально показываются все этапы любовного соблазнения. Однако практически в каждом кадре иллюзия красивой жизни сталкивается с неприглядными атрибутами советского быта. Женские ножки в чулках и на каблуках поднимаются по обшарпанной подъездной лестнице; вино на ужине при свечах распивается из граненых стаканов. Предельно крупным планом показывается поедание лакомств, понимающееся как неотъемлемая часть акта соблазнения, между тем как на заднем плане мелькают до боли знакомые советские баночки для хранения сыпучих продуктов. Откровенные сцены раздевания, любовных объятий и заигрываний соединяются в кадре с деталями, разрушающими какую-либо романтику, а точнее, рождающими особый вид романтики «на дому» и «как у всех». В эстетике клипа ярко запечатлелось сосуществование двух культур, находящихся в оппозиции. Отживающая свой век советская культура вызывала все большее внутреннее отторжение, ее стеснялись и считали пережитком, но она продолжала молчаливо присутствовать в жизни людей, по-прежнему составляя большую часть их быта. Приветствовалась другая, западная массовая культура, обладающая, как известно, удивительной способностью к ассимиляции. Однако подражание западным штампам только ярче обнажало пропасть, зияющую не только между романтическими отношениями и бытовой действительностью, но и между двумя цивилизационными парадигмами. Открылись шлюзы цензуры, и многие творцы отечественной массовой культуры стремились продемонстрировать все грани захлестнувшей общество свободы: как товарно-денежных отношений, так и отношений полов. Однако они не владели тем комплексом приемов эстетизации любви на экране, который сложился в западной массовой культуре в условиях постепенного раскрепощения нравов. В итоге канон так называемого социалистического реализма мутировал в канон бытового натурализма. На стыке 80‐х и 90‐х годов зритель впадал в шок от откровенности постельных сцен, сегодняшнего же зрителя шокирует неприглядность самой «постели».

«Ты будешь мой!»:

потребление, инфантилизм и малолетство объектов любви

Еще одной тенденцией песенно-любовной тематики конца 1980-х — начала 1990‐х годов стало стремление к безраздельному обладанию объектом любви, неразрывно связанное с мотивом использования партнера. В прежде немыслимом процессе «приватизации» души и тела, заявившем о себе в поп-музыке этого периода, можно выделить следующие градации. Во-первых, агрессивное стремление к единоличному обладанию партнером; во-вторых, инфантильное потребление такого партнера, который оказался в зоне доступности, и, наконец, замешанный на ревности культ малолетства.

Примечательно, что на безоговорочное и в своей сути агрессивное обладание партнером стали претендовать в первую очередь представительницы слабого пола. На стыке 1980–1990‐х годов впервые на отечественной эстраде появляются песни, героинями которых становятся женщины-вамп. Они не скрывают, а, наоборот, предъявляют в качестве манифеста свое стремление властвовать и обладать мужчиной. Однако в их образе предполагающуюся инфернальность перевешивает разухабистая неудовлетворенность своей женской долей. Все большей популярностью начинает пользоваться образ женщины, решившей самостоятельно и открыто взяться за свое личное счастье, наперекор всем общепринятым нормам.

Так, встав на высокий каблук независимости, певица Анастасия (Минцковская) в лучших традициях Аллы Пугачевой предрекает своему возлюбленному неминуемую гибель («без меня ты пропадешь»). Однако если в шлягере Пугачевой звучало искреннее сострадание к своему герою («ты ищи себя, любимый мой, хоть это так непросто»), то героиня песни «Высокий каблук» занята собственным самоутверждением посредством унижения своего кавалера[172]. Не менее агрессивно звучит заявление «Ты будешь мой» из уст солистки группы «Фея» Светланы Разиной. Героиня песни стремится к тотальному обладанию своим партнером «каждую минуту», «летом и зимою». Важно отметить, что эти собственнические настроения смешиваются с чувством раздражения: «я к твоим ошибкам стала нетерпима». То есть нетерпимость по отношению к другому человеку не мешает чувствам, а, наоборот, повышает их градус. Впервые с эстрады начинает транслироваться модель взаимоотношений, построенных не на «притяжении сердец», а на запале агрессии. Причем подобный характер связи утверждается не только в словах песни, но во всем облике исполнительницы и в стиле ее общения с аудиторией.

На сохранившемся видео концертного исполнения песни Светлана Разина предстает в предельно андрогинном образе. Певица одета в длинный френч, лосины до колена, белые перчатки. Она стремительно перемещается по сцене, потрясывая кулаками. Таким образом, создается ощущение, что артистке несвойственны какие-либо женственные черты. Женщина как бы вынуждена в прямом смысле слова бороться за своего партнера, и в этой борьбе единственно возможной победой понимается лишь полное и безграничное обладание им. Изменился не только общий вектор тематики песен с коллективного на личное. Принципиально изменился вектор и внутри самой темы личного: теперь стало цениться не то, что влюбленные могут дать друг другу, а то, что могут друг от друга получить.

Вполне закономерно, что в этом русле песенно-любовных отношений по-особому зазвучала тема ревности, в частности в хите «Вишневая „девятка“» группы «Комбинация». В период только зарождавшихся рыночных отношений обладание последней моделью отечественного автопрома, да еще и благородного вишневого оттенка, для среднестатистического человека представлялось верхом материального благополучия. Однако вместо завидного положения машина приносит с собой разлад, занимая положение новой «возлюбленной». Претензии героини на обладание партнером простираются столь далеко, что не приемлют каких-либо иных объектов внимания, кроме ее самой:

Меня одну лишь ты любил,

Дарил вниманье и цветы,

Ее купил — меня забыл,

Теперь все время с нею ты.

Твоя вишневая «девятка»

Меня совсем с ума свела.

Твоя вишневая «девятка»

Покой мой напрочь отняла.

Твоя вишневая «девятка»

Опять сигналит за окном.

Твоя вишневая «девятка»

Ты полюби ее потом.

Таким весьма своеобразным способом отечественная эстрада фиксировала оборотные стороны долгожданного вещевого благоденствия. В полных кокетства словах прятался бессознательный страх перед утратой человеческих отношений взамен на обладание материальными благами. Но теми же самыми песнями эти материальные блага воспевались, потому как, катаясь на вишневой «девятке», предъявлять претензии возлюбленному гораздо приятней.

В противовес женской агрессии в этот же период на отечественной эстраде появляются герои-мужчины, больше не стремящиеся бороться за даму сердца, а соглашающиеся на ту, которая по воле случая окажется рядом. Так, Алексей Глызин в хите «Ты не ангел»[173] поет о своей влюбленности в девушку с подпорченной репутацией («сколько всего о тебе говорят»), но для него она «сошла с небес» и «стала святой». Если в данном контексте герой еще стремится возвысить свою отнюдь не безупречную возлюбленную, то в другой, не менее популярной песне Криса Кельми «Ночное рандеву» из отношений заведомо удаляется какой-либо романтический флер. Его место занимает прагматичный цинизм взаимного потребления, когда свидание с первой встречной, пусть и проходящее «на бульваре роз / в фейерверке грез», тем не менее воспринимается исключительно как «шанс от скуки», зарифмованный с неминуемой разлукой. Явлена неприкрытая утилитарность отношений; любовные приключения понимаются как способ скоротать время, без каких-либо обязательств и эмоциональных вложений. Причем герой добровольно обрекает себя на постоянное пребывание в этом поиске девушек на одну ночь: «Завтра прежний путь я начну с нуля, / Ночная магистраль, черная петля». И если в словах песни подобная обреченность не выглядит желанной (петля все-таки черная), то в клипе она эффектно обставлена атрибутами красивой жизни: скользящей в свете ночных огней машиной и ужином в дорогом ресторане. Проявляется и утверждается новая эстетика инфантильного потребления, когда человек не прилагает, как прежде, усилий для получения благ, а принимает их как бы по касательной, без особых затрат. Немаловажно также то, что в данном списке потребляемого оказываются не только предметы, но и люди.

Нетрудно заметить, что к концу 1980‐х годов на отечественной эстраде, отзеркаливающей проблемы и противоречия перестроечного общества, растет количество девиантных тем. Наряду с женской агрессией и мужским инфантилизмом особой популярностью начинает пользоваться тема любви к малолетним девочкам. Причем это не любовь-обожание на расстоянии, а открытое заявление о своих правах на юное сердце и… тело. Хитом 1988 года становится песня «Девчонка-девчоночка»[174] в исполнении Жени Белоусова, а через пару лет его успех повторит Сергей Чумаков с песней «Жених»[175]. Обе песни исполняются от имени разгоряченных ревностью молодых людей; в обоих — любовь к несмышленой и наивной героине перемежается желчными угрозами в адрес ухажера-соперника[176]. Но главное, что в этих сюжетах есть недвусмысленное стремление к безраздельному обладанию чужой на данный момент возлюбленной. В первом случае за ночь с девчонкой-девчоночкой герой «готов отдать все на свете», а во втором несостоявшийся жених переживает, что его «кроху беззаветную» раскудрявят, бросят и прощения не попросят (слушателю предоставляется возможность самостоятельно домысливать, какое именно действие скрывается за глаголом «раскудрявить»). Важно, что и в том и в другом случае сочувствие к участи малолетней героини на деле оказывается предельно показным, служит не более чем отвлекающим маневром в преследовании собственных интересов.

В этих песнях явлен целый букет прежде не поощряемых, а зачастую вообще запретных тем. Среди них: ревность, уязвленное самолюбие, стремление к физическому обладанию, малолетство и недалекость (а может, даже глуповатость) героини. От воспеваемых раньше возвышенных чувств и совершенства объекта любви не остается и следа. Герои и чувства мельчают как внешне (по возрасту), так и внутренне (по своему характеру и содержанию). Воцаряется мода на незрелость вкупе с разочарованием, союз которых, на самом деле, противоестественен[177].

Если горьковатый привкус песен Е. Белоусова и С. Чумакова в какой-то степени компенсируется приторной сентиментальностью и внешней привлекательностью их исполнителей, то неофициальный хит 1989 года Russian girl группы «Комбинация» [178] без обиняков повествует о любви «на экспорт»[179]. От русской девочки требуется only love, а вся мишура ухаживания с прогулкой под руку, танцами в посольстве и стоянием кавалера на коленях воспринимаются не более чем атрибутами красивой жизни, взятыми напрокат, так же, впрочем, как и набор английских фраз, вплетенных в текст песни. Эта песня принесла первую славу прежде никому не известной группе из Саратова. «Комбинация» эпатировала публику, открыто предъявляя обществу новую систему взаимоотношений (не только с заграницей), в которых любовь становится товаром. Подспудно же эта песня уловила один из главных внутренних страхов перестроечного общества: как иностранец легко покупает любовь русской девочки, так и одна более могущественная страна может начать потреблять другую, находящуюся в вынужденном положении содержанки.

Глава 4

ПОТЕРЯННЫЕ ГЕРОИ ПЕРЕСТРОЕЧНОЙ ЭСТРАДЫ

Игры с гендером:

мальчики как девочки

В советской культуре классического периода (условно обозначим его 1950–1970 годами) игры с гендерной принадлежностью были возможны лишь в пределах театральной условности. Самым ярким примером подобного рода был комический дуэт Вадима Тонкова и Бориса Владимирова, ставших знаменитыми под именами своих персонажей Вероники Маврикиевны и Авдотьи Никитичны. Однако колоритность этих героев определялась в большей степени не травестийностью, а возрастной принадлежностью. Подразумевалось, что именно в силу своего возраста Маврикиевна и Никитична столь ворчливы и остры на язык.

На рубеже 1970–1980‐х годов на олимпе советской эстрады появляется Валерий Леонтьев, которого открыто и довольно часто обвиняли в излишней откровенности и женственности сценических костюмов. Весь внешний облик Валерия Леонтьева и его удивительная кошачья пластика явно подрывали устои советской, идеологически выверенной картины мира. Это было провокацией во многом и потому, что являлось калькой с образов западных исполнителей. Однако в содержании песен артиста модели мужского и женского поведения оставались вполне традиционными. Гиперпластичность и умопомрачительные костюмы были необходимы певцу скорее для того, чтобы выразить неординарность своей творческой натуры, «взлететь дельтапланом» над остальной громоздкой и чинной советской эстрадой. Леонтьев, безусловно, играл с мерой дозволенного, но прекрасно осознавал это и не пытался ее опровергнуть или изменить.

Между тем такие игры с условностью становились все более популярными и к середине 80‐х годов привели к карнавализации всей эстрады. Примерка чужих нарядов все чаще становится элементом шоу, одним из действенных ингредиентов развлечения публики. В качестве примера упомяну выступление группы «Веселые ребята» с песней «Бродячие артисты». В свое время (отметим, что песня появилась в 1984 году) такие аляповатые наряды и броский макияж у исполнителей-мужчин (!) были весьма вычурными и непривычными на ТВ. Но в этом случае выбор оправдан профессиональной принадлежностью героев песни к театру.

В конце 80‐х годов на формально советской, а по духу уже далеко не советской эстраде начинают пользоваться колоссальной популярностью певцы, которые не просто заигрывают с женскими образами, а примеряют их вполне всерьез. Во-первых, внешняя привлекательность певцов-мужчин становится их ведущим, а порой и единственным достоинством (Алексей Глызин, Евгений Белоусов, Юрий Шатунов, Виктор Салтыков). Во-вторых, герои песен больше не боятся проявлять гиперэмоциональность и быть сентиментальными. В итоге и по внешним данным (чертам лица, длине волос, силуэту фигуры, стилю одежды), и по модели своего поведения эти певцы становятся неотличимы от женщин.

В качестве одного из показательных примеров нарастающей в конце 80‐х годов мужской сентиментальности вновь обратимся к творчеству Александра Серова, а именно к песне «Я люблю тебя до слез»[180]. Само название песни манифестирует предельный накал в проявлении чувств, по идее, отнюдь не соответствующий стереотипам о традиционном мужском поведении. Но весь пафос песни как раз в том и заключается, что исполняется она мужчиной. Герой отрицает ложь «красивых фраз», однако именно из них и сплетена вся песня. Обстановка, которую воссоздает герой в своем воображении — облако из роз, устеленное лепестками белых роз ложе, — наполнена атрибутами мечтаний, характерных скорее для женщин, нежели для мужчин. В порыве страсти герой песни даже отвергает наличие у себя одного из самых главных мужских признаков — ума, именно в отсутствии последнего он и любит свою даму сердца. При этом вся эта гиперэмоциональность и предельная сентиментальность героя песни накладывается на весьма брутальный внешний облик самого певца — Александра Серова. Таким образом, на эстраде набирает популярность новый лейтмотив, суть: мачо тоже плачут.

В этот же период одним из кумиров миллионных стадионов становится Женя Белоусов, который не только по содержанию исполняемых песен, но и во всем своем облике аккумулирует исключительно женские качества. Копна длинных волос, мягкие черты лица, вытянутая худощавая фигура, с обязательным акцентом на талии в одежде, лишенный низких обертонов голос и полные сентиментальных стенаний песни[181] — все это свидетельствует об окончательной инверсии гендерных ролей. Крайне важно отметить, что Женя Белоусов, в отличие от Валерия Леонтьева, был кумиром новой формации, когда сценический образ певца стал пониматься как продолжение и неотделимая часть его собственной человеческой натуры. Женя Белоусов уже не просто лицедействовал, примеряя на себя феминный образ, а жил в этом образе постоянно.

В данной феминизации образов эстрадных исполнителей-мужчин, с одной стороны, проявлялся негласный бунт против советской системы, выражалась усталость общества от безусловно правильного и должного. Та популярность, которую имели такие певцы, была проверкой границ дозволенного и одновременно свидетельством готовности общества к кардинальным переменам. С другой стороны, подмена мужского поведения женским говорила о внутренней неуверенности, существовавшей внутри этого самого общества, об ощущении своего бессилия, невозможности действовать и на что-либо реально влиять.

Игры с возрастом:

юноши с «изношенными» душами

Своеобразным отголоском и одновременно продолжением обозначенной тенденции смещения гендерных ролей становится культ малолетства, о чем говорилось выше в связи с появлением в песнях лирических героинь-девочек. Гораздо моложе становятся и сами исполнители песен. Несмотря на все меры, предпринимаемые цензурой, повальной и сногсшибательной популярностью стали пользоваться подростковые группы. Только некоторые из них, такие как «Форум» и «Электроклуб», были допущены к появлению на официальном телевидении. Но гораздо большую популярность получила группа, для советских массмедиа как бы не существовавшая, а именно — «Ласковый май».

С одной стороны, эти группы вольно или нет наследовали традиции предыдущей эпохи, в частности субкультуре вокально-инструментальных ансамблей. Как и ВИА, они отмежевывались от общепринятой культуры по принципу молодежности и имели полуофициальный статус[182]. Как и их предшественники, подростковые группы конца 80‐х изначально понимались как самодеятельные, вроде бы сами собой образовавшиеся коллективы. Они нередко позиционировали себя как своеобразную «кузницу самородков», в которой исполнители являются авторами слов и музыки (что опять же формально отделяло их от официальной структуры Союза композиторов, но далеко не всегда было правдой).

С другой стороны, то, как и о чем пели эти новоявленные подростковые группы, подрывало одну из базовых концепций советской идеологии — концепцию счастливого и беззаботного детства. Эти коллективы породили моду на незрелые чувства, а содержание большинства песен констатировало полную дезориентацию этих юных героев в большом «взрослом» мире. Вместе с наивностью чувств в их песнях сквозила отнюдь не детская разочарованность и совсем, по идее, не свойственная такому возрасту усталость от жизни. На сцену вышли юноши с «изношенными» душами.

Всем своим видом подобные группы воплощали концепцию «падших ангелов», из последних сил сопротивляющихся суровым законам большого мира. У большинства солистов этих групп были неокрепшие после мутации голоса, сдавленные и как бы «приплюснутые» по тембру, на высоких нотах срывавшиеся в стон. Они пели о незрелых чувствах, и практически любая их песня была как бы о вечной первой любви. Они воплощали комплекс подростковой неуверенности в себе и вместе с тем открыто транслировали, пожалуй, впервые на советской эстраде, имидж суперзвезды западного образца.

Чем же объяснялся их непредвиденный колоссальный успех? Ведь в художественно-содержательном плане это был явный шаг назад, так шокировавший все остальное позднесоветское общество.

Причины, на мой взгляд, две. Первая заключается в том, что новые бойз-бенды предложили образ нового героя времени или героя нового времени, оказавшегося очень созвучным умонастроению и самоощущению не только молодежи, но и общества в целом. Вторая причина связана как раз с художественно-выразительными средствами, которые использовали эти коллективы. Рассмотрим и то и другое по порядку, на нескольких наиболее показательных примерах.

Главной чертой нового героя, заявившего о себе в творчестве подростковых поп-групп конца 80‐х годов, стала его заурядность, по сути, антигеройность. Персонажи этих песен зачастую заняты самобичеванием, перечисляют бесконечные недостатки (свои собственные или же объектов любви) — рисуют картину полной безысходности и непреодолимого отчаяния. Такой тотальный пессимизм бытия был полностью противоположен официальному образу жизни «простого советского человека». Однако он попал на благодатную почву комплекса национальной неполноценности, который обострился к середине 80‐х годов. Песенное творчество облекало эти ментальные проблемы в поэтическую форму.

Шлягер «Кони в яблоках» группы «Электроклуб» — яркий пример таких умонастроений. Геройские функции здесь передаются коням, которые также олицетворяют мечту («Кони в яблоках, кони серые, / Как мечта моя, кони смелые»). Однако герой, от лица которого ведется повествование, даже не стремится соответствовать собственным идеалам, более того, даже не стесняется констатировать это свое несоответствие, по сути — никчемность («Скачут, цокают, да по времени, / А я маленький, ниже стремени»). Заведомое несовпадение мечты и реальности не вызывает у героя никакого протеста или как минимум разочарования. Он как бы заранее смирился со своим маленьким ростом, читай — заурядностью и ординарностью. В клипе показаны породистые лошади, запряженные в белую карету, которая откровенно контрастирует с серостью окружающего пейзажа. А прежде столь важный символ молота трансформируется в небольшой молоток, стучащий по подковам и эффектно визуализирующий ритм ударной установки.

Попутно замечу, что вместе с разочарованностью в реальности, не оправдавшей больших надежд героев, в текстах песен все отчетливее нарастает заведомая разочарованность и в объектах любви. Достаточно привести лишь названия нескольких песен: «Обманщица» группы «Поющие сердца», «Маленькая лгунья» в исполнении Жени Белоусова и песню с красноречивым обращением «Гадюка» в исполнении Сергея Чумакова.

На примере песни «Кони в яблоках» также отчетливо прослеживается и вторая тенденция, шокировавшая в свое время интеллигентскую часть советской общественности. Заключается она в предельном упрощении музыкально-поэтического языка. В случае с песней «Кони в яблоках» автором музыки является Давид Тухманов, а автором слов — не менее известный поэт Михаил Танич. Но даже профессиональные композиторы и поэты-песенники, дабы быть популярными, оказываются вынужденными стилизовать свои сочинения под вид самодеятельных. На официальном телевизионном параде эстрады «Песня года», начиная с конца 80‐х годов, обладателями дипломов за лучшие композиции все чаще становятся непрофессиональные авторы или же мало кому известные сочинители из провинции. Очевидной становится тенденция депрофессионализации эстрады. Стадионы в конце 80‐х собирают уже не только именитые, обласканные властью и славой певцы, но и никому не известные «подворотные» группы, сколоченные в провинциальных ДК (группы «Ласковый май» и «Комбинация» — самые яркие здесь примеры). Популярностью пользуется то, что бросает открытый вызов как идеологической цензуре, так и профессиональной выучке, которой прежде славилась советская эстрада.

Постулат о том, что искусство должно быть ближе к народу, сыграл с советской идеологией злую шутку. Именно в конце 80-х — начале 90‐х эстрада становится как никогда близкой к простым людям — предельно понятной по содержанию и незамысловатой по художественному решению. Артисты, в одночасье ставшие кумирами миллионов, сами с трудом понимают секрет своей невероятной востребованности. Они ничем не отличаются от обычных людей (за исключением внешних данных), особо не напрягаются, чтобы развеселить и развлечь публику. В основе взрывной популярности новых групп и исполнителей находится заурядность. Возможность быть обыкновенным воспринимается как некое откровение. Оказывается, не надо играть героя, чтобы им стать.

Таким образом, на мой взгляд, проявилась накопившаяся за долгие десятилетия усталость общества от парадности и предустановленной правильности официальной идеологии. В кино, особенно авторском, такие внешне заурядные герои появились гораздо раньше, еще в 1970‐х годах. Но такие фильмы часто не пускали в широкий прокат, да и в их содержание надо было еще вникнуть. А поп-музыка дала выход этой накопившейся усталости от правильного с помощью предельно ясных слов и простых, но запоминающихся мотивов песен.

Этот пласт поп-музыки наследовал традиции золотого века советской эстрады, что проявлялось прежде всего в том, что незамысловатые песни говорили о большем, чем казалось на первый взгляд. Некоторым образцам подобного музыкального творчества удалось предельно простыми средствами выразить весьма непростые идеи. В качестве такого примера можно вспомнить неувядающий хит «Белые розы» группы «Ласковый май». Прямой смысл легко считывается: судьба роз сравнивается с судьбой всего поколения эпохи перемен, вынужденного расти «зимой», то есть в самое неблагоприятное для естественного роста время. Кроме того, здесь есть прямые аллюзии на бессмысленность и анонимную беспощадность власти, которая что-то «выдумывает» и уводит розы (читай — людей) в мир «жестоких вьюг» и «холодных ветров». Тут же звучит и мотив безответственности этой некой высшей власти, которая оставляет умирать, то есть обрекает на неминуемую гибель, сорванные ею розы («Люди украсят вами свой праздник лишь на несколько дней / И оставляют вас умирать на белом холодном окне»). В то же время отношения между розами и людьми так и остаются до конца не проясненными. С одной стороны, белые розы выбираются в качестве символа беззащитности людей, а с другой стороны, согласно прямому содержанию слов, жестоки с розами именно люди. Получается, что люди сами являются причиной своего несчастья, а это уже поистине экзистенциальная проблема.

Необходимо отметить, что эзопов язык песен «Ласкового мая» улавливал и выражал умонастроение не только поколения неокрепших душ. По наблюдению Евгения Дукова,

на концертах «Ласкового мая» можно было видеть слезы и взрослых, и детей. Взрослые прослезились, услышав известные им философские, бытийные истины от мальчика (полная аналогия библейскому «Устами младенца…»), дети же, наконец, обрели собственный язык, постигли формулу своей жизни. И одни, и другие были глубоко тронуты, но совершенно разным. Простота используемых здесь клише позволяет «впечатывать» в них глубоко личное содержание, обслуживая столь значимую сегодня автокоммуникацию[183].

Однако в песне важно не только содержание, но и ее исполнение. Юра Шатунов прежде всего занят самолюбованием, подтверждающим статус суперзвезды, а не тем, чтобы донести смысл песни. Именно этот мотив «звездного успеха» и возьмет в дальнейшем на вооружение отечественный шоу-бизнес, превратив незрелые подростковые чувства и мечты в ходовой товар на рынке поп-музыки.

Эстрада в предчувствии заката

Многие исследователи советской эпохи сходятся во мнении, что изначальный пафос советской идеологии заключался в снятии конфликта отчуждения между индивидом и обществом, индивидом и результатами его труда, наконец, между индивидом и государством. Наиболее подробно и, что важно, применительно к художественной культуре этот процесс рассматривает Людмила Булавка. Ее концепция основывается на том, что советская культура

несла в себе качественно иное <…> отношение к проблеме отчуждения. Она содержала в себе некий внутренний посыл, установку на снимаемость-снятие-снятость отчуждения, причем не только в абстрактно-гуманистической, а (NB!) в конкретно-культурной и конкретно-исторической форме[184].

Разотчуждение, то есть процесс преодоления отчуждения, согласно мнению автора, «конструирует художественный микрокосмос советской культуры, одновременно являясь основанием жизненных ориентаций ее субъекта»[185].

В этом же ключе о срастании идеологии как проекции идеального мироустройства и отнюдь не совершенной реальности рассуждает Юрий Дружкин. В предыдущей главе я уже ссылалась на его концепцию жизнемифа:

Человек жил как бы двойной жизнью. Он сам, его социум, его материальное окружение были погружены одновременно и в объективную реальность, и в миф. Важнейшим элементом этого мифа была песня. С одной стороны, она «отражала» и проектировала жизнь, а с другой стороны, сама выступала органической частью этого мира и этой жизни. Человек не просто слушал и пел песню, но жил в пространстве песни и дышал ею[186].

Однако, прослеживая этапы развития советской песни, Юрий Дружкин констатирует, что с 1960‐х годов начался процесс преодоления устоев, основывавшийся на

развитии противоречия между мифологией и идеологией. Официальная позиция тех лет отстаивала сохранение за собой приоритетного права на идеологическое использование мифа. Она стремилась сохранить миф как государственную идеологему. Созревавшее гражданское общество заявляло свои права на миф, стремясь использовать его как неотчужденную силу самого общества, как его естественный духовный орган[187].

Поначалу процесс отчуждения охватывал лишь локальные сообщества людей, острее всего проявляясь в среде диссидентства или, в более обобщающем определении Владимира Винникова, в феномене эмиграунда[188]. В музыкальной культуре эмиграунду были созвучны сначала барды, а впоследствии — рок-музыканты. Однако долгое время эти отклонения от идеологической доминанты жестко пресекались и списывались как издержки «вредоносных» субкультур. И лишь к 1980‐м годам подобное ощущение «ненужности, казалось бы, родным и „своим“ государству и обществу, эта объективная ситуация личного бессилия», по наблюдению Винникова, достигли критической отметки[189].

Большая эстрада также порой поднимала тему социальной отчужденности и потерянности индивида. Но так как петь открыто об этом было невозможно, то в качестве все оправдывающих декораций выбиралась театральная, а лучше — балаганно-цирковая тематика. Одним из первых шлягеров подобного рода стал «Арлекино»[190], появившийся в 1975 году и выведший на всесоюзную сцену Аллу Пугачеву. Подобно Штирлицу из «Семнадцати мгновений весны», который стал неосознанной проекцией тотального конформизма советских граждан[191], невероятную популярность «Арлекино» отчасти можно объяснить тем же вынужденным лицедейством, которому, как выяснилось, было подвержено практически все общество. Безусловно, главный конфликт песни был гораздо шире и, по сути, вневременным: столкновение творческой личности и окружающей действительности[192]. Однако синдром драматического несовпадения внутреннего самоощущения («Я Гамлета в безумии страстей который год играю для себя») и внешних обстоятельств («мною заполняют перерыв»), к середине 1970‐х годов испытывали уже не только художественная интеллигенция, но и большинство «простых советских людей». Такое «арлекинное» существование на границе двух миров Алексей Юрчак объясняет через понятие «вненаходимости», когда «человек продолжает жить и функционировать в формальных рамках государственной системы, но выключается из большей части его буквальных смыслов»[193]. На позднем этапе существования советского государства излюбленный конфликт искусства «художник vs общество» причудливым образом получает особую актуальность в социальном измерении.

Двуличие, о котором поется в песне, своеобразно запечатлено не только в тексте, но и в музыке. Основной мотив куплета закольцован вокруг одного тона, что символически передает бег персонажа по арене. Припев же открывается размашистым запевом (основанном на октавном скачке), который должен передать неординарный масштаб личности. Но весь интонационный пафос сразу скатывается к заводному верчению вокруг все той же опорной ноты из куплета. При этом на относительно легковесный интонационный материал ложатся весьма глубокие по мысли слова. Наконец, и раскатистый смех в куплете отнюдь не располагает к веселью, а, наоборот, крайне обостряет ощущение внутренней трагедии персонажа[194].

В 1982 году Алла Пугачева исполнила другую песню на театрально-цирковую тематику, открыв на правах ведущей популярную телепрограмму «Новогодний аттракцион»[195]. Появление песни «Куда уехал цирк?»[196] обусловливалось прежде всего тем, что съемки передачи проходили в цирке на Цветном бульваре. В данном контексте песня воспринималась дословно: речь в ней шла о буднях бродячих артистов. Но совсем иначе — значительно глубже и неоднозначнее — зазвучала эта песня в исполнении Валерия Леонтьева. Леонтьев не только иначе расставил вокально-интонационные акценты; на переосмысление песни наталкивает ее инсценировка в телестудии (говоря современным языком, видеоклип).

При практически полном отсутствии декораций и монтажных изысков видеозапись обладает исключительной зрелищной притягательностью прежде всего благодаря неординарному актерско-пластическому дарованию певца. Валерий Леонтьев в лучших традициях театра одного актера представляет всех персонажей, упомянутых в песне, — от слонов и погонщиков верблюдов до змеи и бумажных голубей. Это постоянное пластическое «перебирание» действующих лиц на фоне звучащего лейтмотивом вопроса «Куда уехал цирк?» рождает образ потерянного героя: то ли артиста, отставшего от труппы, то ли человека вообще, не находящего привычные ориентиры существования. А в следующих строчках: «Куда уехал цирк, он был еще вчера, / И ветер не успел со стен сорвать афиши. / Но больше не горят его прожектора, / Под куполом оркестр его не слышен» проступают печальные намеки на ни много ни мало судьбу советского государства. В этой песне, как и в «Арлекино», казалось бы, сугубо художественный вневременной конфликт оказывается созвучным определенному социальному контексту. Это ощущение личной потерянности героя усиливает очень простой мизансценический прием. Во вступлении и в финале песни певец как бы выходит из своей тени, вначале становящейся гораздо больше, нежели он сам и, соответственно, сжимающейся в конце. Таким образом, возглас удивления в названии песни — «Куда уехал цирк?» — ни много ни мало вырастает в острый социально-политический вопрос без ответа.

Неразрешимый конфликт соседства

Для советской идеологии коммунальный быт играл очень важную роль. На заре нового государства в создание этой формы проживания свой вклад внесли не только советские архитекторы, но и последствия форсированной индустриализации и урбанизации страны. Чтобы сгладить неизбежные конфликты коммунального быта, пропаганда, в том числе и художественная, утверждала жизнерадостность и даже выгодность жилищного сплочения (уплотнения). Однако уже в 1960‐х годах

новые идеологические парадигмы, овеществленные в хрущевской жилищной политике, а также усиление влияния западной культуры с характерным для нее фетишем индивидуализма привели к повышению ценности частной жизни[197].

Но, несмотря на впечатляющие темпы строительства, квартирный вопрос, а вместе с ним и проблема взаимоотношений индивида с социальным окружением становились все острее.

Эстрадная музыка, как заведомо развлекательный жанр, не могла себе позволить говорить о проблемах коммунального быта всерьез. Но и не замечать их совсем она тоже не могла. Компромисс был найден в том, что большинство песен о коллизиях соседства писались в полушутливом тоне и имели ярко выраженный иронический характер. Таким способом нараставший в реальности конфликт социального отчуждения частично снимался через осмеяние. Вместе с тем динамика развития темы соседства на эстраде фиксирует существенные изменения в социальном взаимодействии людей, в понимании рядовым советским человеком своего личного пространства и в позиционировании себя в нем.

Чтобы проследить эту динамику, для начала обратимся к шлягеру конца 1960‐х годов — песне «Замечательный сосед»[198] в исполнении Эдиты Пьехи. Песня рисует идиллическую картину соседства с трубачом, к домашним занятиям которого не только все привыкли, но и стали извлекать из них пользу. Главный герой песни создает бодрое настроение («как же нам не веселиться»), поднимает соседей на работу («мне будильник ни к чему, потому что доверяю я соседу своему»), чем не только дисциплинирует, но и подталкивает к взаимовыручке. Он же развивает культурный кругозор соседей-пенсионеров, пытающихся отличить по тембру кларнет от трубы, наконец, прививает любовь к музыке, превращая ее в насущную потребность («никогда не засыпаю, если не услышу я / Пап-пап-па-па-да-па-пап-пап»). Словом, для большинства героев песни необходимость соседства с музыкантом превратилась из проблемы в развлечение.

Отсутствие слов в припеве предельно упрощает процесс подпевания и выводит на первый план ритмическую основу, подчеркивает танцевальный характер музыки. Причем именно главный герой песни, игре которого подражает певица, оправдывает бессловесный припев, а по сути — беззаботно-гедонистический характер времяпрепровождения. Такому восприятию способствует не только музыка с ритмической основой чарльстона, но и знаменитый акцент Эдиты Пьехи, усиливающий привкус заграничного, невероятно притягательного стиля жизни. В итоге в этой песне, что характерно для всей отечественной культуры 1960‐х годов, достигается удивительная гармония между прозападным мироощущением и сюжетом из реалий советского коммунального быта.

Следующий этап отношений с соседями контрастирует с лучезарной песней о замечательном соседе. Одним из хитов Аллы Пугачевой в середине 1980‐х годов стала песня «Делу — время», более известная по первой строчке припева «Эй, вы, там, наверху»[199]. Лирическая героиня справедлива в своих претензиях к шумным соседям, однако ее никто не воспринимает всерьез. Она воплощает архетип недалекой и склочной тетки, речь которой составлена из осколков назидательных сентенций («испила чашу я до дна», «стыд и срам», «этот ваш кордебалет», «все участковому скажу»). Из-за постоянного, маниакального повторения на манер заклинания пословицы «Делу — время, а потехе час» несчастная женщина оказывается на грани помешательства. Однако ее полувменяемое состояние никого не заботит, не вызывает сострадание, а, наоборот, служит исключительно для создания комического эффекта. Получается, что требующий соблюдения общественного порядка признается ненормальным, а нормой жизни понимается оголтелое веселье. Двойственна и музыка песни. С одной стороны, быстрый темп и постоянное «кручение» мелодии нагнетает возмущение героини. С другой стороны, эти же средства задают ритм и настроение для танцующей толпы. В итоге, чтобы как-то выжить в мире тех, кто только и делает, что «куролесит-колесит», героине приходится присоединиться к докучающей компании («сама я к вам сейчас приду»), то есть стать одной из возмутительниц спокойствия.

Все эти лейтмотивы красочно обыгрываются в видеоинсценировке песни[200]. Здесь также сосуществуют два мира. Первый представляет главную героиню в заштатной домашней обстановке, неизменными атрибутами которой являются бигуди, чрезмерно большие очки, головная повязка и бесформенный халат. Алла Пугачева в роли нервной домохозяйки названивает буйным соседям по телефону, пьет трясущимися руками валерьянку и потряхивает шваброй в сторону потолка. Другой видеообраз описывает вечеринку. В нем беззаботно веселятся молодые и привлекательные люди. Когда героиня наконец решает к ним присоединиться, происходят кардинальные метаморфозы как в ее внешности, так и в окружающем пространстве. Домохозяйка на манер Золушки превращается в «королеву бала»: бигуди заменяет роскошная шевелюра, под халатом оказывается вечернее платье, а неуклюжие очки сменяются на модные солнцезащитные. Переход в мир веселья показан как чудесное возвышение. Камера с особым упоением смакует момент подъема героини, пританцовывающей в стеклянном лифте под блики прожекторов, в некое отнюдь не жилое и очень просторное помещение. В нем сосуществуют вычурная колонна, увенчанная старинными часами и купидоном, хрустальный мостик и яркая красная танцплощадка. Продолжением обыкновенной квартиры оказывается некая фантазийная студия, лишенная каких-либо будничных атрибутов.

Таким образом, личное стремление к покою («Ну дайте, дайте тишины!») наталкивается на обстоятельства, которым в итоге героине приходится подчиниться. Радостное веселье хоть и навязано героине извне, подается как весьма приятное и воодушевляющее. Из назойливо брюзжащей соседки она превращается в «звезду» импровизированной дискотеки. То есть, как и в случае с «Замечательным соседом», очевидные неудобства оборачиваются благоприятными возможностями, и конфликт общежития разрешается гармоничным взаимодействием.

Если в хите Аллы Пугачевой есть явное стремление вырваться из малопривлекательного быта и возможность примирения с соседями, то в песне «Эй, гражданка»[201], которую несколькими годами позже спела Ирина Понаровская, с постоянными бытовыми неурядицами уже все смирились, а налаживать отношения с соседями никто не собирается. Песня стала симптоматичным слепком эпохи перестройки, причем бóльшая часть показательности заключается не столько в ее художественном содержании, сколько в визуальном воплощении.

Клип на эту песню без всяких прикрас и изысков представляет быт коммунальной квартиры. Кардинально улучшить условия проживания никому из соседей не представляется возможным, поэтому каждый начинает обустраивать свои «метры» согласно собственным нуждам, различными способами пытаясь нивелировать сам факт вынужденного общежития. Так, главная героиня песни отгораживается от своих соседей с помощью видео- и звуковоспроизводящей техники:

Непременно каждым утром

Я включаю телевизор

И, конечно, репродуктор,

И еще магнитофон.

Ничего, что очень громко,

Все я слышу, все я вижу,

Даже слышу, как соседи

Мне кричат со всех сторон…

«Эй, гражданка у окна,

Ты же в доме не одна!

Почему же целый дом

Должен слушать этот гром?»

В клипе огромное количество звуковоспроизводящих устройств: ими заставлена вся комната героини, они присутствуют даже в самых неожиданных частях общей кухни, а с переносными приемниками разгуливает каждый второй. «Напичканность» малогабаритного пространства техникой в сочетании с убогим бытом и перенаселенностью создает иронический эффект: с одной стороны, насмешке подвергается сам быт, а с другой, косвенно ставится диагноз эпохе. Желание иметь личное пространство и управлять собственным расписанием наталкивается на «правду жизни», а именно: на необходимость жить в тесном взаимодействии с другими людьми, не являющимися ни родственниками, ни друзьями. И если в «Замечательном соседе» находилось множество причин, превращавших занятия соседа-трубача в общественное благо, то в данном случае уже никто не пытается примириться с чьими-то капризами «быть культурнее других». Соседи «Гражданки» сами обзаводятся звуковоспроизводящей техникой и объявляют борьбу на выживание под девизом «кто кого перешумит» («И теперь ты день за днем / Будешь слушать этот гром!»). Главная причина конфликта заключается в том, что обывательское сознание уже стало индивидуалистическим, а окружающая инфраструктура осталась коммунальной. Изобилие же техники, как было сказано выше, становится своеобразной компенсацией за невозможность кардинальным образом изменить условия жизни. На развалинах советской идеологии открывается ярмарка отсутствующего благосостояния.

Вышеперечисленные противоречия между желаемым и действительным венчает неслучайно совпадающее обращение «Эй», настойчиво повторяемое и в хите Аллы Пугачевой, и в песне Ирины Понаровской. В этом «Эй» проявляется заведомо панибратское отношение с примесью пренебрежения, притом что уже каждый «простой советский человек» на бессознательном уровне ощущает потребность в уважении к своей личности. Начинается расцвет индивидуализма и эгоизма, прикрываемый ироничной беззаботностью и весельем как родовыми чертами эстрады.

Одиночество обыкновенных

Итак, на излете советской эпохи обыкновенный человек в полной мере ощутил собственное несовпадение с некогда значимой идеологией и государством в целом. Связь с ближайшим социальным окружением, как было показано выше, также находилась в затяжном кризисе. Но настоящая трагедия заключалась в том, что круг отчуждения сузился до границ отдельно взятой личности. Ощущение бессмысленности существования и экзистенциального одиночества — чувства, которые прежде были прерогативой больших, не вписывающихся в систему личностей, теперь начинают испытывать самые обыкновенные, заурядные люди. Это осознание своей заурядности вместе с комплексом брошенности и обреченности становятся главными чертами в портрете лирического героя конца 1980‐х годов. Такие герои в большом количестве встречаются в кинематографе той поры, отчасти они есть в рок-музыке. Однако в рок-движении еще был очень силен мотив протеста, противоположный заурядности и направленный на преодоление разобщенности. Поэтому мир маленького человека с его житейскими проблемами, безответными влюбленностями и непреодолимым чувством потерянности в большом и чуждом мире, как ни странно, нагляднее всего запечатлела не рок-, а поп-музыка.

Чувством одиночества и неуверенности в себе страдают самые разные, непохожие друг на друга песенные герои. От инфернальной, вроде как булгаковской, «Маргариты»[202] Валерия Леонтьева, которая «опять одна, совсем одна» до «Веселых ребят» с песней «Бологое»[203], в которой в общем-то весьма идиллическая картина курортного романа и предвкушение новой встречи обрывается неожиданным предположением: «а вдруг не ждут меня». От одиночества бегут и плетущийся «тихонько позади» влюбленной пары незадачливый соперник (песня «Ты замуж за него не выходи»[204], группа «Электроклуб»), и молящий о сострадании герой высокой поэзии Алексея Кольцова (песня «Улетели листья»[205] была «визитной карточкой» группы «Форум»). Пожалуй, самым показательным и неувядающим хитом из этой серии остается «Зеленоглазое такси»[206] в исполнении Михаила Боярского.

Эта песня стала неутешительным развоплощением образа отважного и авантюрного Д’Артаньяна, с которым неразрывно ассоциировался Михаил Боярский после выхода знаменитого фильма на рубеже 1970–1980‐х годов. Нынешний герой Боярского жаждет не громких подвигов, а обыкновенного покоя («Вот и осталось лишь снять усталость»); отдает предпочтение не самостоятельному действию, а отстраненному созерцанию («Отвези меня туда, / Где будут рады мне всегда»). Притом что героя песни явно не устраивает та ситуация, в которой он на данный момент пребывает, все полномочия по ее изменению отдаются такси («притормози и отвези»), то есть воле случая, неким безличным структурам. Герой отчаянно ищет пристанище, где «все понимают», где ему «будут рады всегда» и где «не спросят, где меня носит». От куртуазных чувств и изысканности в их проявлении не осталось и следа. Место высокого слога занимают полусленговые штампы и вообще бессловесная интонация «о-о-о». Именно ей перепоручается выражение внутренней боли, которую герой уже не в силах высказать словами. Неслучайно и то, что этот мотив вычленяется для коллективного подпевания. Не трансформируется ли в него знаменитый девиз мушкетеров «Один за всех, и все за одного»? Но если девиз был направлен на преодоление чувства одиночества, то лейтмотив, однообразно повторяющийся на протяжении всей песни, это чувство одиночества загоняет в полную безысходность.

Общему ощущению бессилия и хандры вторят и визуальные образы в клипе на эту песню. С первых кадров Боярский предстает без своих знаменитых атрибутов: отсутствующая шляпа оголяет лоб с залысиной, залихватские усы превратились в заросшую бороду. Нервное курение сигареты за сигаретой, интерьер обыкновенной советской квартиры и две свечи подыгрывают образу изможденного интеллигента, в котором вольно или нет выступает Михаил Боярский. В основной части клипа певец-актер вроде бы пытается вернуться в хорошо знакомое амплуа героя-любовника. Но черный кожаный плащ оказывается чрезмерно длинным и большим, выглядит не столько эффектным аксессуаром, сколько обузой. Часто используемый в клипе ракурс съемки сверху искусственно уменьшает фигуру главного героя, а его непрерывное метание то по пустынной набережной, то по питерским дворам-колодцам нагнетает ощущение неустроенности.

Былую цельность, яркость и масштаб (как дарования, так и личности) с середины 1980‐х годов теряют не только герои, но и героини стремительно обновляющейся эстрады. Статность певиц предыдущего поколения сменяется угловатостью новых «звезд», широкий диапазон и безукоризненная выучка — неокрепшим, как бы подростково-детским тембром и пением-говорением. Универсальные лейтмотивы женской доли (судьбоносная любовь, «лебединая верность» и семейное счастье) уступают место описанию мимолетных увлечений, перечислению атрибутов благосостояния и постоянному бегству от скуки. На смену эмоционально зрелым певицам с ярко выраженной женственностью (Валентина Толкунова, Людмила Сенчина, Анна Герман) приходят исполнительницы-девочки с неокрепшими голосами и неоперившимися чувствами (Екатерина, сначала просто Катя, Семенова, Ольга Зарубина, чуть позже — Наташа Королева). Среди многочисленных девичьих ансамблей выделялись группы «Мираж» и «Комбинация» (в составе последней выступала впоследствии небезызвестная Алена Апина). Большинство певиц нового поколения не имели профессионального музыкального образования и начинали восхождение на эстраду в качестве любителей. Их природные данные (как вокально-музыкальные, так и внешние) были приятными, но отнюдь не примечательными или выдающимися. При этом они снискали безусловную популярность, зачастую столь же колоссальную, сколь и кратковременную. Екатерина Семенова и Ольга Зарубина были постоянными участницами телевизионных программ («Утренняя почта», «Песня года», «Шире круг»), сотрудничали с именитыми композиторами (Давидом Тухмановым, Игорем Николаевым, Вячеславом Добрыниным). Группы «Мираж» и «Комбинация» прославились в обход официальных СМИ, собирая стадионы на полулегальных гастролях и выдав ряд хитов, ставших музыкальными символами перестройки.

Лейтмотивом самых известных песен новых звезд конца 1980‐х годов, в частности Екатерины Семеновой и Ольги Зарубиной, становится тема одиночества и заведомой нереализованности. Героини заняты по большей части рефлексией своей слабости и безвольности, постоянно оглядываются на окружение, пытаясь соотнести свои поступки с общепринятыми нормами, и в итоге расписываются в своей полной несостоятельности. В ряду подобных героинь стоит «Школьница»[207] Екатерины Семеновой, которой «так в любви признаться хочется, но молва, как мама в поговорке, не велит». Героиня Ольги Зарубиной озабочена тем, что, живя на улице Разгуляй, совсем не гуляет и, следовательно, не может выйти замуж[208]. Однако при всей неудовлетворенности текущей ситуацией она так и не решается что-либо изменить: «Вот брошу все, пойду гулять по Разгуляю, / Да все никак, пока никак не соберусь». Такие героини, с одной стороны, страдают от того, что не могут реализовать свои желания и чувства, а с другой стороны, боятся стороннего осуждения, стесняются быть не как все. Они не в состоянии даже по-настоящему рассердиться («на минутку рассержусь я не на шутку, только после рассмеюсь»[209]), в очередной раз проявляя свою незрелость, склонность к эмоциональным перепадам подросткового возраста.

Одной из самых популярных и показательных песен, представлявших образ новой героини конца 80‐х годов, стала композиция «На теплоходе музыка играет»[210] в исполнении Марины Зарубиной. Сюжет этого шлягера укладывается в стандартную схему курортного романа и повествует о переживаниях героини, которая напрасно ждет возвращения возлюбленного.

Теплоходный гудок разбудил городок,

На причале толпится народ.

Все волнуются, ждут, только десять минут

Здесь всего лишь стоит теплоход.

Припев:

На теплоходе музыка играет,

А я одна стою на берегу,

Машу рукой, а сердце замирает,

И ничего поделать не могу.

Уже в первом куплете и припеве обнаруживается принципиальное изменение прежней диспозиции между коллективным и индивидуальным. Если раньше девчонки стояли в сторонке гурьбой и делили нерадостную статистику на всех[211], то теперь героиня со своими переживаниями остается в полном одиночестве и противопоставляется веселой толпе, встречающей теплоход. Более того, по законам драматургии, играющая на теплоходе музыка и атмосфера всеобщего веселья многократно усиливают ее ощущение одиночества и брошенности. Примечательно и то, что отчаянию героини от несоответствия ожиданий и реальности сопутствует инфантильность («ничего поделать не могу»), которая нарастает с каждым последующим куплетом:

Вот опять теплоход убавляет свой ход.

Я того, что не сбудется, жду.

Первый снег в городке, первый лед на реке.

Я к тебе по нему не дойду.

Несоответствия обнаруживаются не только внутри сюжета песни, но и в его музыкальном воплощении. В музыке ничего не намекает на трагедию, заявленную в тексте, наоборот, в ней превалирует танцевальный характер, интонационно простые и постоянно повторяющиеся мотивы. Что это: художественный прием (музыка самой песни должна передавать беззаботность той музыки, что звучит на теплоходе) или же дань моде диско (нежелание перегружать слушателя чересчур серьезным во всех отношениях содержанием)? Скорее всего, и то и другое. Такое сочетание, а точнее — противоречие между текстом и его музыкальным оформлением, к концу 80‐х годов становится крайне востребованным и остается таковым вплоть до сегодняшнего дня. С одной стороны, оно провоцирует слушателя не вдумываться в содержание слов, превращая последние в метроритмическое «сырье» для заводного мотива. С другой стороны, такой подход и саму песню превращает в «сырье» для сопровождения более важных действий, делает ее ненавязчивым оформлением различных жизненных ситуаций. Управляет процессом всеобщая нацеленность на развлечение, поэтому сиюминутные переживания отдельно взятого человека, так же как истинный смысл слов песни, становятся неважными.

Векторы поиска смысла жизни

Нацеленность на развлечение является одним из родовых свойств массовой культуры. Но на отечественной почве именно к середине 1980‐х годов эта тенденция становится остроактуальной. Так же как с помощью благоустройства личного пространства во времена перестройки пытались прикрыть общее состояние упадка и дефицита, так и жажда безудержного и непрерывного развлечения становится заменителем духовно осознанного проживания действительности.

В этом отношении в советской культуре позднего периода можно найти весьма характерный пример сплава артефактов высокой поэзии, авторского кинематографа и эстрадной музыки. В основе находится стихотворение Арсения Тарковского «Только этого мало», написанное в 1967 году.

Вот и лето прошло,

Словно и не бывало.

На пригреве тепло.

Только этого мало.

Все, что сбыться могло,

Мне, как лист пятипалый,

Прямо в руки легло,

Только этого мало.

Понапрасну ни зло,

Ни добро не пропало,

Все горело светло,

Только этого мало.

Жизнь брала под крыло,

Берегла и спасала,

Мне и вправду везло.

Только этого мало.

Листьев не обожгло,

Веток не обломало…

День промыт, как стекло,

Только этого мало.

Проблематика этого стихотворения заключается, на мой взгляд, в личностном нонконформизме лирического героя. Подводя итог в общем-то успешно прожитой жизни, герой никак не может смириться с чувством глубокой неудовлетворенности, внутренней неуспокоенности. Пройденный путь представляется чересчур благополучным и предсказуемым, в нем настойчиво недостает чего-то важного, явно принадлежащего к сфере экзистенциального: смысла жизни, по-настоящему трагических испытаний или же духовного откровения. В парадигме творческой личности внешне спокойная жизнь грозит оказаться смертью изнутри. Страх перед атрофией души волнует героя и воплощается в лейтмотиве: «только этого мало».

Неслучайно именно это стихотворение своего отца Андрей Тарковский помещает в кульминационный эпизод фильма «Сталкер», когда изможденные всевозможными испытаниями герои добираются до таинственной комнаты в Зоне. Стихотворение становится ключом в развитии сразу нескольких символических слоев фильма. Первый слой связан с образом учителя Сталкера — Дикобразом, которому, по сюжету фильма, принадлежит авторство поэтических строк. Майя Туровская обращает особое внимание на то, что Дикобраз является закадровым персонажем, созданным лишь словом. «В кинематографе Тарковского, — продолжает кинокритик, — это новое. Его соприсутствие в путешествии — предупредительный знак духовного поражения»[212]. Стихотворение оказывается своеобразной «прямой речью» Дикобраза, единственным монологом героя, который играет одну из ключевых ролей, но воочию в фильме так и не предстает.

Второй семантический слой замыкается на фигуре, а шире — на судьбе самого Сталкера. В устах этого героя стихотворение звучит как исповедь, как жизненное кредо и одновременно как неутешительный итог непрестанных метаний. Вот как трактует его переживания Николай Болдырев:

Сталкеру-Тарковскому мало того природно-языческого благополучия (Сталкера судьба, кстати, и этим не одарила), с которого начинается обычно почти любая жизнь — переживания материально-душевного комфорта. <…> Сталкер хочет, чтобы и листья обожгло, и ветки пообломало. Он жаждет перехода в новое свое качество, из чисто природного существа он хочет стать сверхприродным, хочет войти в свое «сверх-Я»[213].

Наконец, третий слой закрепляет за стихотворением статус смысловой квинтэссенции всего фильма. Ведь, по сути, содержанием киноленты оказывается поиск смысла жизни как таковой, стремление постичь цель существования человека и человечества вообще. Ровно об этом же поиске духовного абсолюта, который несводим к личному счастью — «только этого мало», повествует и стихотворение. Таким образом, как и во многих других фильмах, где Андрей Тарковский цитирует стихи своего отца, поэтический текст берет на себя функцию метатекста, который «приостанавливает развитие действия, комментирует сюжет и формирует гипотезу об общем содержании всего фильма»[214].

Фильм «Сталкер» вышел на экраны в 1979 году, а в 1988‐м лауреатом телевизионной программы «Песня года» стала композиция на те же стихи Арсения Тарковского в исполнении Софии Ротару[215]. Однако от заложенных в стихотворении и возведенных фильмом в квинтэссенцию смыслов не осталось и следа. Быстрый темп, назойливая ритм-секция и односложно броский лейтмотив не оставляют никакой возможности вдуматься в смысл звучащих слов, являя полное противоречие между поэтическим содержанием и музыкальным воплощением текста. Музыка инициирует лишь внешнюю, танцевально-двигательную реакцию на песню. Согласно наблюдению Татьяны Чередниченко, такое

сворачивание мелодического развития и обессмысливание текста означали постепенное выхолащивание того переживания, которое стимулировалось традиционной советской песней, а именно — переживания величия и достоинства «простого человека», которому «открыты все пути» в его «широкой стране». На место достоинства приходит тренированность, ловкость, физическая адаптированность, которые выражает атлетический танец, а место «широкой страны» занимает личный «квадратный метр»[216].

Именно в ключе замены переживания-размышления на телодвижение «работает» и разбираемый шлягер.

В стихотворении есть остинатная строчка — «Только этого мало», которой закольцовывается каждое четверостишие. Поэтическим ритмом подчеркивается слово «этого», под которым понимаются различные признаки внешнего благополучия. Композитор В. Матецкий решил использовать столь удобное совпадение и превратил одну-единственную строчку в текст целого припева. В итоге вынужденная заполнять достаточно протяженный музыкальный период, данная строчка стала повторяться по три раза кряду, отчего ее связь с предыдущим контекстом полностью разрывается. Причем музыкальным метроритмом акцентируются исключительно два слова — «только» и «мало» — из‐за чего в смысловом отношении становится совсем неважно, чего именно мало. Наоборот, от утрированного повторения слова «только-только-только» того, чего подразумевается мало, становится слишком много. Возникает ощущение ненасытности, а отнюдь не безысходности. Показательно и то, что именно эта строчка дала название всей песне, в отличие от стихотворения, которое, напомню, называлось по первой строке «Вот и лето прошло».

Изначальный смысл стихотворения теряется не только в залихватском мотиве песни, но и из‐за характера ее презентации Софией Ротару, которая также строго выдерживает эстрадный канон. На видеозаписи упомянутого концерта «Песня года — 88» певица предстает в образе сверхуспешной звезды. Облаченная в блестящий наряд, с ярким макияжем, на протяжении всей песни она двигается в такт и улыбается в камеру. Складывается ощущение, что у нее определенно все хорошо, всего достаточно, и что она совершенно довольна собой и своей жизнью.

Ни музыка песни, ни ее исполнение никак не обозначают звучащий в стихотворении контраст между первыми тремя строками строфы и ее окончанием. О непрестанном поиске смысла жизни речи быть не может, так как смысл, подразумевается, уже найден и заключается в эйфории от собственной красоты, популярности и успеха. «Только этого мало» становится своеобразным слоганом, рекламирующим всеобщий праздник жизни. Весь пафос, изначально звучащий в стихотворении, оборачивается кокетством, а песня превращается в повод для беззаботного заигрывания с публикой. Последняя, в свою очередь, получает возможность самостоятельно домысливать то, чего именно ей может быть мало.

Следующим этапом интерпретации уже самой песни стало ее появление в фильме «Маленькая Вера», снятым режиссером Василием Пичулом в том же 1988 году. Именно этот шлягер слушает в самом начале фильма главная героиня — отбившаяся от рук старшеклассница Вера (Наталья Негода). Песня, по сути, становится смысловым лейтмотивом всего фильма, а тот контекст, в котором она звучит, как ни странно, возвращает стихотворению Арсения Тарковского его изначальный смысл.

У Веры, по меркам предыдущего поколения, есть все в плане материального благополучия: есть что поесть, что надеть, есть куда и с кем пойти развлечься. Но ей отчаянно чего-то не хватает. В этом и заключается личная драма маленькой Веры. А не хватает ей осмысленности существования, некой большой, настоящей, духовной цели, поскольку к добыванию продуктов питания (чем на протяжении всего фильма заняты ее родители) она свою жизнь сводить не хочет. Наоборот, она изо всех сил отрицает какие-либо материальные блага (рвет долларовую банкноту, ходит по дому в рваном халате, на протяжении фильма лишь перекусывает, а не ест). В фильме очень хорошо выписана фактура советского быта, недаром Максим Медведев называет эту картину «примером того, как сделать хит в жанре социального реализма»[217]. Но коммунальный мир оказывается слишком тесным и маленьким для героини, и именно в этом срезе раскрывается изначально звучащий в стихотворении Арсения Тарковского конфликт между формальным благополучием жизни и внутренней неудовлетворенностью героя. И неслучайно шлягер в исполнении Софии Ротару открывает картину о закате советской эпохи.

Глава 5

ПОП- И РОК-МУЗЫКА В ПРОГРАММАХ ПЕРЕСТРОЕЧНОГО ТВ

Одной из главных движущих сил в переходе позднесоветского общества на рельсы перестройки было телевидение. По сути, оно стало локомотивом социально-экономических преобразований, быстро приблизившись к желанной гласности. Но трудно сказать, скорость каких изменений была выше: тех, что телевидение несло в общество, или же тех, что происходили с ним самим.

В главе речь пойдет, на первый взгляд, о факультативной для перестроечного телевидения теме — о роли музыки в структуре телепрограмм, появившихся во второй половине 1980‐х годов. Но если присмотреться, в каких программах, каким образом и какая музыка звучала в эфире, то ее принципиальное значение в смене социокультурной парадигмы становится очевидным.

«Музыкальный ринг»:

публика как герой

Первое, что притягивает внимание современного зрителя «Музыкального ринга», — это дискуссия вокруг исполняемой музыки. Дискуссия зачастую жаркая, острая, неоднозначная порой, очень вдумчивая и всегда заинтересованная. Для сегодняшнего восприятия соотношение музыки и разговоров о ней в пропорции 50/50 кажется «тяжеловесным», так как музыка — это прежде всего шоу, а разговоры — это уже ток-шоу. Форматное мышление современного ТВ старается строго выдерживать «чистоту» жанра.

Тогда же, в середине 1980‐х годов, необходимость дискуссии в рамках «Музыкального ринга» определялась двумя факторами. Первым из них была сама эпоха с ее фетишизацией гласности — слишком долго советское общество находилось в состоянии «молчаливого большинства». Впервые возникает ситуация, когда, по словам Юрия Богомолова, «безъязыкая страна дорвалась до телевизора и могла что-то говорить своим голосом»[218]. От трансляции сконструированной и спущенной сверху «реальности» телевидение переходит к диалогу, который стремится обнаружить подлинную сущность времени. Благодаря новым техническим возможностям и смене политического курса на телевидении расцветает культ обратной связи. И если прежде обратная связь была зачастую медленной и формальной (зачитывание постфактум писем телезрителей), то теперь она становится мгновенной и живой (звонки в студию, интерактивное голосование, анкетирование).

Вторым фактором, обусловившим дискуссионный характер «Музыкального ринга», стала сама музыка. Легендарность этой программы сегодня и ее новаторство тогда заключалось в том, что к трансляции на Центральном телевидении были допущены музыканты из «подполья», чья музыка никак не соответствовала стандартам официальной советской эстрады. Провокационные тексты песен, странная, часто дисгармоничная музыка, эпатажная манера поведения, умопомрачительные костюмы — все это требовало пояснения. По большому счету, «Музыкальный ринг» оказался переходной формой, заключавшей в себе черты сразу двух эпох. От завершающейся советской он унаследовал просветительский пафос — отчасти поэтому и было столь востребовано подробное обсуждение услышанной музыки. А грядущие новые времена «Музыкальный ринг» предвосхитил шоу, с его ориентацией на чистое развлечение и удивление публики.

Двойственность мироощущения проявлялась и в поведении публики. С одной стороны, ринговская аудитория была несопоставимо свободнее в высказывании мнения и демонстрации эмоций, нежели зрительный зал, панорамировавшийся в эстрадных телепередачах прежнего периода («Голубой огонек», «Песня года»). Камера на «Музыкальном ринге» постоянно выхватывает целые группы людей, раскачивающихся в такт музыке, вплоть до случаев выскакивания зрителей на сцену и совместного танца со звездой[219]. Публика легко «засвистывает» и заглушает неодобрительным ревом нелицеприятные, на ее взгляд, суждения и вопросы. Зрителей в ринговской студии порой оказывается не так просто утихомирить — не действует даже пронзительный визг синтезатора ведущей (Тамары Максимовой) и ее призывающие к порядку реплики. Публика становится стихийной, раскрепощенной и, главное, осознающей силу своей реакции.

С другой стороны, зрители в студии не отдаются исключительно эмоциям. Жанр программы подразумевал вопросы, причем особые, ринговские вопросы — не формально-информационного, а дискуссионного характера. И только что балдевшие под музыку люди вдруг превращаются в проницательных критиков, поднимающих нетривиальные темы. Это моментальное переключение из стихии необремененного наслаждения в формат острой дискуссии, на мой взгляд, составляет суть программы и вместе с тем передает дух времени. Создается ощущение, что люди стеснялись отдаться ничем не отягощенному развлечению. На каком-то концептуальном уровне подразумевалось, что развлечение должно быть уравновешено некой продуктивной, мыслительной деятельностью. Просветительский характер эпохи прослеживался в темах раундов (например, «Современный музыкальный стиль и высокая культура музицирования»[220], «Песни, которые несут некоторый заряд духовности»[221]), а также в том, что в студию приглашались именитые представители интеллигенции, задававшие свои вопросы и высказывавшие свое мнение по поводу происходящего (среди приглашенных были, например, композитор Владимир Дашкевич, джазовый композитор и дирижер Анатолий Кролл, писатель Александр Житинский, музыковед Элла Фрадкина, социолог Игорь Кон и многие другие).

Соединение музыкально-исполнительского и разговорно-дискуссионного жанров по-разному сказывалось и на образе музыкантов. Искрометная, яркая и напористая в пении Жанна Агузарова в режиме вопросов превращалась в совершенно растерянную и угловатую девушку. Только что зловещий, отталкивающий своей пластикой паралитика и песней-страшилкой о «бизоньем глазе» Петр Мамонов (солист группы «Звуки Му») в дискуссионной части оказывался заикающимся, скромнейшим и эрудированным человеком. Так же, как публика того времени еще не научилась «играть эмоции», так и музыканты на ринговской сцене не играли в звезд, даже если по факту уже и являлись таковыми. Например, к тому времени сверхпопулярный Валерий Леонтьев скромно извиняется перед зрителями за опоздание и на протяжении всей программы отнюдь не играет на публику в своих ответах на вопросы, а искренне высказывает зачастую весьма глубокие наблюдения.

Следует сказать и об особенностях визуального решения программы. Оформление студии помещало музыканта в центр зрительского круга. Исполнитель оказывался окружен публикой со всех сторон. Не было кулис, задника сцены — вспомогательных, непубличных зон стандартного сценического пространства. Исполнители все время были на виду у публики, они не могли никуда от нее спрятаться. Особенно остро такая диспозиция начинала работать в части дискуссии. Вопросы неслись из разных секторов, заставляя исполнителя все время крутиться вокруг себя в попытке увидеть визави.

В визуальном оформлении музыкальных номеров не было каких-либо впечатляющих декораций и спецэффектов. В темный фон студии иногда вкраплялись иллюминации с фамилиями соревнующихся исполнителей[222] или, например, воссоздавалась стилистика обычного дворового пространства за счет декораций, имитирующих окна многоэтажек[223]. Все было предельно просто и лаконично в том числе и в освещении — обычно включались разноцветные прожекторы, а самым впечатляющим световым спецэффектом оказывался серебристый шар, создававший в темноте иллюзию звездного неба[224].

Главные же визуальные эффекты возникали за счет операторской работы. Во-первых, камеры максимально приближали исполнителей, не стесняясь заходить за пределы нейтральной дистанции. Телезрители могли видеть при крупном плане пот на лице певца, перебор пальцев на грифе гитары и мельчайшие детали костюмов исполнителей. Такая минимизация дистанции создавала у телезрителя эффект непосредственного присутствия и своеобразное ощущение свойскости исполнителя. Выяснялось, что певец мог потеть от волнения, нервно теребить провод от микрофона, иметь недочеты в костюме, словом, быть обычным человеком.

Помимо минимизации дистанции по отношению к исполнителям, операторы брали самые умопомрачительные, в буквальном смысле слова головокружительные ракурсы. Они забирались чуть ли не под ноги к гитаристу или же помещали камеру прямо под ладони играющего на рояле пианиста, давали изображение под самыми разнообразными углами, вплоть до перевернутого кадра. В сущности, операторы «Музыкального ринга», занимаясь клиповым монтажом в прямом эфире, кардинально изменяли традиционные способы съемки песенного шоу.

Наконец, во многом из‐за такого спонтанного монтажа у зрителя формировалось устойчивое впечатление, что камер в студии много. В кадр все время попадали операторы. Тем самым у события появлялась особая аура важности, так как оно фиксировалось сразу множеством камер, а исполнители автоматически получали статус звездности, пусть пока негласный и не вполне осознаваемый.

Таким образом, «Музыкальный ринг» во многом предвосхитил и определил приемы, ставшие неотъемлемыми в арсенале современного ТВ. Среди них: 1) максимальное приближение исполнителя и иллюзия отсутствия дистанции между ним и публикой; 2) виртуозный клиповый монтаж и 3) многоракурсное запечатление, сообщающее событию особую важность, как бы сказали сегодня — медийность.

В качестве конкретных примеров я рассмотрю три выпуска «Музыкального ринга». Первый — 1986 года с участием уже тогда сверхпопулярного певца Валерия Леонтьева. Второй из выбранных выпусков, также 1986 года, — это первый телевизионный эфир группы «Браво» с Жанной Агузаровой, которых «выводила в свет» Алла Пугачева. Наконец, третий выпуск будет посвящен рок-музыке. Он вышел в эфир в 1989 году и назывался «Рок-Москва против рок-Ленинграда». Таким образом, в нашем распоряжении окажутся исполнители различных стилей и разной степени известности.

Валерий Леонтьев:

проверка на звездность

К 1986 году Валерий Леонтьев был лауреатом премии Ленинского комсомола (за пропаганду советской эстрадной песни среди молодежи и высокое исполнительское мастерство), а также с 1980 года неизменно фигурировал в тройке лидеров в номинациях «Певец года», «Песня года», «Диск года» по опросам газет «Московский комсомолец», «Комсомольская правда» и «Смена». Словом, к моменту выступления на «Музыкальном ринге» певец находился на пике и своей профессиональной формы, и слушательской популярности.

Уникальность «Музыкального ринга» заключалась в том, что жанр программы раскрывал не только музыкально-исполнительские дарования своих героев, но и их коммуникативно-человеческие качества. «Мы все прекрасно знаем его песни и сценический образ, — говорит перед появлением певца Тамара Максимова, — но вопрос в том, знаем ли мы и понимаем самогó Валерия Леонтьева». И надо сказать, что ценность выпуска «Музыкального ринга» с его участием заключается по большому счету в том, что сверхпопулярный певец смог раскрыться как неординарная личность не только на сцене, но и в осмысленном, искреннем диалоге с аудиторией. Таким интеллигентным, вдумчивым, живым и остроумным собеседником Леонтьев перед телевизионной публикой ни до, ни после, пожалуй, не представал.

Ринговская аудитория, известная своей критичностью, не стеснялась задавать порой весьма каверзные вопросы. Например, про преобладание в репертуаре певца танцевально-развлекательных песен, о необходимости рок-музыки в СССР, про перепевку «чужих» песен или, наконец, про булавки в костюме. На все, даже явно провокационные вопросы Леонтьев отвечал с неизменной выдержкой — вежливо, добродушно и с юмором. На сцене стоял с виду обыкновенный человек, но в то же время аудитория понимала, что перед ней неординарная личность. Неслучайно многие вопросы с разных сторон затрагивали тему славы. Одни Леонтьев виртуозно парировал[225], а на другие успевал ответить по-философски глубоко[226].

Важнейшую роль в сломе привычного образа Леонтьева как сверхпопулярного артиста сыграл выбор исполненных на «Музыкальном ринге» песен[227], разных по тематике — от исповедально-лирических баллад («Легенда»[228], «Ангел мой крылатый»[229]), через вопросы о судьбе планеты («Звездные войны»[230], «Наедине со всеми»[231]), до разомкнутой композиции об обратной стороне славы («Звездный час»[232]). Все представленные песни отличались нетривиальным содержанием, сложной вокальной партией и требовали от исполнителя серьезных актерских усилий. И надо признать, что певец смог задействовать самые разные грани своего мастерства, представ «героем с тысячью лиц».

Одной из самых проникновенных песен, прозвучавших на «Музыкальном ринге», стала баллада на стихи Франческо Петрарки «Ангел мой крылатый». Эта композиция и тогда, и сейчас явно не укладывается в стандарты поп-музыки. Обращение к ренессансной поэзии, пронизанной религиозно-мистическим опытом, задает вневременной и глубоко личный тон.

Ангел мой крылатый спустился в час заката, по тропинке шел со мной,

Шел со мной вдвоем, жизнь мою видел во взгляде моем.

Он сумел вглядеться в мои печали с детства, будто шел моим путем

Долго, день за днем, сердца будто коснулся крылом.

Лирический герой песни находится в состоянии духовного откровения, пытаясь описать и тем самым заново пережить свою встречу с высшими силами. Песня — это исповедь героя, мысли которого сугубо рефлексивны и направлены внутрь. Леонтьев убедительно передает это состояние погруженности в свой внутренний мир — взгляд певца отрешен, его пластика лаконична.

Необычна и музыка песни. Она как будто избегает привычной припевно-куплетной формы, вырастая в разомкнутую композицию. Интонационно-поступенная, кантиленная и в то же время напряженная мелодия в кульминации срывается в драматичный речитатив, обрываемый паузами.

Колоссальную роль в создании полумистического образа играет съемка. Основной свет в студии погашен, оставлены лишь две световые доминанты — яркий луч прожектора и зеркальный шар, окруженный огоньками гирлянд. На экране возникает то проекция звездного неба, то силуэт певца, подсвеченный золотистым, «солнечным» светом. Порой кадр получается явно засвеченным, но формальный недостаток становится художественным приемом, символизирующим исходящий от ангела небесный свет. Благодаря общей полутьме из кадра практически полностью устраняется зрительный зал, и исполнитель как бы остается наедине с самим собой, что визуально вторит содержанию всей песни.

Единственный зритель, оставшийся в кадре, это девочка-подросток, по ходу музыкального номера превращающаяся в героиню сюжета. В стихотворении Петрарки ангел находит свое воплощение в образе девушки, случайно увиденной лирическим героем. Сосредоточенное лицо девочки-подростка, вслушивающейся в музыку и не подозревающей о том, что ее снимают, становится прообразом этой идеализированной героини. Весьма распространенный операторский прием в данном случае естественно входит в драматургию. С окончанием песни развеивается и созданный оператором образ — включается свет, и девочка-ангел прямо на наших глазах превращается в обыкновенного подростка.

Для того времени этот музыкальный номер был крайне необычен своим сюжетом (обращение к потусторонним силам) и внебытовым хронотопом, удаленным от современности.

Этот выпуск «Музыкального ринга» существенно повлиял на имидж Валерия Леонтьева. Своим выступлением как в музыкальном, так и в «разговорном» жанрах артист продемонстрировал удивительную творческую пластичность и подкупающие коммуникативные способности. На тот момент не было сложившихся схем преподнесения знаменитого исполнителя, моделей общения с аудиторией, определенного набора вопросов: все происходило спонтанно и без наигранности. Певец не боялся раскрыть свое человеческое нутро, а публика не была ослеплена медийностью главного героя. В итоге смог состояться плодотворный, глубокий и обоюдно интересный диалог, который, например, в условиях современных медиа сложно себе представить. Этот диалог случился в момент, когда публика уже не стеснялась задавать вопросы, а исполнитель еще не успел «забронзоветь» в статусе недосягаемой звезды.

«Браво»:

прививка «правильной» музыкой

12 мая 1986 года в выпуске «Музыкального ринга» по многочисленным просьбам телезрителей приняла участие Алла Пугачева. Но выступала она в непривычной роли: «выводила в свет» начинающую, тогда никому не известную группу «Браво» с солисткой Жанной Агузаровой.

Сегодня анализ этого выпуска «Музыкального ринга» интересен по многим причинам. Во-первых, это первый случай публичного продюсирования в СССР. На тот момент даже сами участники программы с трудом давали определение происходящему — меценатство, поддержка, протежирование. Для них было весьма непривычно, что первая певица страны не поет сама, а представляет интересы других музыкантов. Только-только начинался процесс осознания одного из принципов медийности, когда имя одного известного человека может обеспечить славу другому. Фактически за два десятилетия до бума проектов, подобных «Фабрике звезд», на советском ТВ вышла программа с аналогичной драматургией.

Во-вторых, этот выпуск «Музыкального ринга» запечатлел телевизионный дебют группы, которая впоследствии действительно завоюет широкую популярность и будет удерживать ее достаточно долго. Особую интригу создает появление еще неоперившейся Жанны Агузаровой, ее живая и трогательная сценическая органика.

В-третьих, судя по дискуссии, возникшей во время программы, и особенностям прозвучавших песен, это была очередная попытка предложить молодежи новую, всех устраивающую эстрадную музыку. Показательно, что попытка была предпринята сверху и стремилась быть управляемой. Музыка группы «Браво» понималась и выдвигалась в качестве приемлемой альтернативы взрывоопасному андеграундному року. Но обо всем по порядку.

По большому счету, в рассматриваемом выпуске «Музыкального ринга» действовало три главных героя: Алла Пугачева, Жанна Агузарова и зрители в студии. Манера поведения примадонны была весьма вызывающей. С одной стороны, она называла себя «старой больной женщиной», которая готовит себе смену в лице выступающей на сцене группы. С другой, резко осекла намек, что Агузарова может стать ее преемницей: «как она может стать второй, если я одна-единственная». В то же время она как могла защищала растерявшуюся солистку от неудобных вопросов, взяв дискуссию на себя.

Роль Пугачевой в драматургии программы была крайне важна, и неслучайно зрители в студии спрашивали о непростых взаимоотношениях действующей примадонны с восходящей звездой. Было очевидно, что как по вокальным данным, так и по складу темперамента Агузарова во многом схожа с Пугачевой и вполне может добиться столь же феноменального успеха. В случае с «Музыкальным рингом» ставки оказались очень высоки: Пугачева становится для начинающей группы проводником в мир большой эстрады.

Публика в студии, осознанно или нет, чувствовала всю драматичность момента и во многом была ее источником. Среди заданных вопросов были провокационные («Нет ли в выборе названия группы претенциозности, самоуверенности и заведомой уверенности в успехе?»); вопросы, пытающиеся выяснить личностные взаимоотношения между Пугачевой и Агузаровой, а также уточняющие, что такого особенного, помимо вокала, первая певица страны разглядела в Жанне Агузаровой. В какой-то момент прозвучал вопрос о том, не отнимает ли Пугачева шанс пробиться у других групп, оказывая столь мощную поддержку всего одному конкретному коллективу? Словом, публика безошибочно уловила главную интригу передачи, в какой-то момент переключившись с обсуждения музыки и представляемой группы на фигуру примадонны и ее покровительственную миссию. На тот момент (конец 1980‐х годов) подобная коллизия не имела аналогов на ТВ, была непредсказуема и увлекательна. В этом союзе и одновременно противостоянии Пугачевой и Агузаровой чувствовался особый нерв, который впоследствии будет поставлен на конвейер в системе «фабрикованных» звезд.

Несмотря на взрывоопасный авторитет Аллы Пугачевой, самым интересным героем программы, особенно при просмотре сегодня, оставалась Жанна Агузарова. Она вышла на сцену в длинной мешковатой юбке, перетянутой широким красным поясом. Худощавая, с ахматовским профилем — с виду несуразная, но удивительно притягательная. Как только начинала звучать музыка, она мгновенно преображалась — становилось сразу ясно, что музыка — это ее стихия. В быстрых композициях она двигалась очень необычно, как Петрушка, с полусогнутой спиной, болтая руками-«веревками» в разные стороны. В более лирических композициях она продолжала покачиваться из стороны в сторону, так и не разгибая спины. Вокальные данные певицы были поразительными[233].

Однако бешеная, зажигательная энергетика солистки исчезала, как только наступал момент дискуссии. Из напористого дьяволенка Агузарова вдруг превращалась в не выучившую урок школьницу. В музыке певица раскрывалась, не стеснялась быть дерзкой и озорной, а в общении со зрителями сразу зажималась, ощущая свою беспомощность. Музыка позволяла Агузаровой хотя бы отчасти выплеснуть свой темперамент, ее зашкаливающая энергетика была оправдана целью воздействия на публику. Но ее личности было явно тесно в режиме словесной беседы, где требуется самообладание и выдержка. Присутствие публики Агузарову, с одной стороны, заводило, а с другой стороны — ограничивало, напоминало о нормах приличия.

В своем поведении певица воплощала сразу два противоположных типажа: решительного, активного, склонного к приключениям и вечно сомневающегося героя и человека, неуверенного в себе. По большому счету, Агузарова выглядела своеобразным enfant terrible — взрослым ребенком, со строптивым нравом, доставляющим всем массу хлопот, но в то же время притягивающим своим неординарным дарованием. Спустя годы певица так и не смогла по-настоящему перерасти этот образ. Да, за ней закрепился негласный титул королевы эпатажа, но королева оказалась без королевства, заняв свое место в рядах многочисленных фриков девяностых годов.

Практически все песни, которые прозвучали в первом телевизионном эфире группы «Браво», впоследствии стали хитами. Аудитория в студии сразу прочувствовала их корни — танцевальные жанры 60‐х годов, прежде всего твист и рок-н-ролл. Старшее поколение с удивлением услышало давно забытые ритмы, а молодое стало благодарить группу за свежую струю в современной эстрадной музыке. Вместе с этим старшими зрителями группе был предъявлен счет по поводу нехватки духовно-нравственного смысла в текстах песен[234]. В частности, это вылилось в жаркую кулуарную дискуссию — может ли музыка для молодежи быть исключительно развлекательной, не отягощенной высокими идеями? На что Алла Пугачева ответила, что да, может, если она сделана и исполнена профессионально.

Здесь мы наблюдаем принципиальную смену парадигм: переход от музыки, условно говоря, эстрадной к популярной; переход, во многом заданный социальным контекстом. Если для всей предыдущей советской эстрады было важно, чтобы помимо развлечения в песне присутствовало определенное идейно-нравственное содержание, то в новых реалиях расслабление и удовольствие становятся самодостаточными категориями.

Тексты таких песен, как «Кошки», «Голубоглазый мальчик», «Марсианка», сложно воспринимать отдельно от музыки, как некое самодостаточное поэтическое высказывание. Они замысловаты и бессмысленны одновременно; символичны, но несерьезны; схватывают некую эмоцию, но не претендуют на глубину. В сущности, тексты песен «Браво», впрочем, как и их музыка, попадают в нишу между традиционной советской эстрадой и запрещаемым на тот момент роком. Слова этих песен, с одной стороны, метафоричны и иносказательны (что приветствуется в роке), но, в отличие от протестного рока, они беззаботно-безобидны. То же самое касается и музыки. В ней есть задиристость, бравада и терпкость звучания, но все отсылки происходят по отношению к хорошо знакомым жанрам.

Тот факт, что подобную конформистскую и одновременно яркую, имеющую собственный стиль группу выводит на советскую эстраду ее примадонна, свидетельствует о проведении определенной политики. Следуя принципу «Если процесс нельзя остановить, его нужно возглавить», вышестоящие инстанции в очередной раз предлагают молодежи новую «правильную» музыку. По этой же схеме ранее джаз прорывался к массовому слушателю в песнях Леонида Утесова, бардовская песня — в саундтреках к популярным фильмам[235], а рок-музыка «очищалась» от лишних смыслов в системе ВИА[236]. Таким образом, формы, альтернативные официальной культуре, получали свою нишу в монолите советской эстрады и в то же время бдительно контролировались сверху. Выпуск «Музыкального ринга» с участием группы «Браво» стал еще одним шагом в стремлении угодить вкусам молодого поколения. В эфире Центрального телевидения появилась самодеятельная, никому на тот момент не известная группа, которая выступала на высочайшем профессиональном уровне, а также имела протекцию со стороны первой певицы страны. И, судя по дальнейшему успеху группы «Браво», новое поколение эту музыку с удовольствием приняло.

«Рок-Москва против рок-Ленинграда»:

рефлексия в формате шоу

Если изначально «Музыкальный ринг» задумывался как состязание исполнителя и публики в дискуссии, то с 1988 года соревновательная интрига была перенесена на сцену. Теперь «Музыкальный ринг» — это уже не «сольный концерт», а конкурс между двумя исполнителями или музыкальными командами. Кто из них победит — решают телезрители, дозвонившиеся в студию.

Помимо иллюзии рейтинга, голосование телезрителей «оправдывало» выход программы в прямом эфире и одновременно демонстрировало ее техническую оснащенность. Возвышающийся, подобно ареопагу, длинный стол с вереницей телефонных аппаратов; голубые мониторы компьютеров с растущими столбиками голосов — все это утверждало статус программы как современной и продвинутой. Не последнюю роль в этом статусе играла и проникающая в структуру программы реклама. Началась она с беглого упоминания предприятия, изготовившего приз для победителей, а впоследствии закрепилась в виде черно-белых перетяжек и иллюминированных коллажей с эмблемами заводов. Таким образом, из музыкально-дискуссионного клуба программа постепенно превращается в музыкально-развлекательное шоу.

Прямой эфир принципиальным образом влиял как на эстетику «Музыкального ринга», так и на его содержательные аспекты. С одной стороны, операторская работа строилась на импровизационности. В ней было много технических шероховатостей, но зато фиксировалась непосредственная реакция участников программы. С другой стороны, ведущая все время обращалась к телезрителям с призывом внимательно вслушиваться в происходящее, чтобы при голосовании высказывать взвешенное мнение. То есть вместо отдохновения телезрителей формально призывали размышлять. Такая установка была отголоском просветительского дискурса уходящей эпохи. Но в целом при просмотре программы складывается ощущение, что какие-либо сдерживающие фильтры окончательно сняты: все, что происходит в студии, показывается так, как есть, без цензуры. Возникает дух той самой свободы слова, рождается особая атмосфера зрительской эйфории, так как теперь показывать и смотреть можно все.

Выпуск программы «Рок-Москва против рок-Ленинграда» вышел 7 января 1989 года и на протяжении программы неоднократно высказывалось мнение, что это беспрецедентное действо смогло состояться только благодаря тому, что совпало с Рождеством. Но, несмотря на отсылки к религиозному празднику[237], происходящее в студии следовало скорее отнести к шабашу — такой музыкальной «вольницы» центральное ТВ прежде в эфир не выпускало.

На протяжении практически двух часов на площадке «Музыкального ринга» побывали все самые неоднозначные, экстравагантные и непростые для понимания рок-группы двух столиц. Одни искали самобытность в этнической традиции (группа «Вежливый отказ»), другие исполняли замысловатые, протяженные инструментальные композиции (группа «Джунгли»). Третьи фиксировали «чернуху» повседневной реальности (группа «Игры» с песней «Мы прозябаем»), четвертые, наоборот, иронизировали над символами советской эпохи через прием лапидарной идеализации (группа «Центр» с композицией «Навсегда»). Пятые устраивали перфоманс о разложении человека — винтика системы («Звуки Му»), а шестые — смешивали эстетику агитпропаганды 1930‐х годов с современным дискотечным движением (АВИА).

Представленные группы были крайне разношерстны по стилистике и содержательной глубине, но все они определенно не вписывались в какие-либо официально существующие музыкальные каноны. В то же время каждая из них по-своему работала с историческим прошлым и настоящим, пыталась осмыслить и/или что-либо противопоставить существующей системе. По большому счету, вне этой системы градус актуальности групп заметно снижался (что впоследствии станет главным испытанием для всего советского или так называемого русского рока).

Как обычно, не менее важную роль в происходящем на «Музыкальном ринге» играла публика. Правда, теперь она перестала быть однородной. С одной стороны, были зрители в студии, а с другой — телезрители. Первые с каждой композицией все больше раскрепощались, не стеснялись подбадривать исполнителей («Петя, танцуй!») и отказывались успокаиваться, несмотря на призывы ведущей. Словом, все отчетливее осознавали силу стихийной реакции и ловили кайф от демонстративного неповиновения. По мнению Тамары Максимовой, за два года публика в студии

стала вторым героем передачи. Зритель, приходивший к нам, был разным — от балдеющих фанатов до людей, пытающихся самостоятельно разобраться в молодежных проблемах, вкусах, пристрастиях. Но при всей многоликости этот новый для телеэкрана зритель уже ощутил вкус к борьбе мнений. И потому был порой не менее интересен, чем звезды, находившиеся в центре студии[238].

Совсем другой была телевизионная публика. В отличие от в целом радушной реакции зрителей в студии, телезрители в тех немногочисленных вопросах, представленных по ходу программы, жаждали ответов на темы вечных ценностей и морально-нравственных ориентиров, то есть придерживались известной риторики[239].

Наконец, в студии присутствовала и третья группа слушателей — своеобразное экспертное сообщество, состоявшее из артистов (певец Александр Градский, пародист и поэт-песенник Юрий Гарин), композиторов (Владимир Дашкевич, Анатолий Кальварский) и видных представителей интеллигенции (социолог Игорь Кон, музыковед Элла Фрадкина). Многие из них задавали очень меткие вопросы, касающиеся истоков музыкального стиля группы[240], об особенностях удивительной актерской пластики[241]; с ходу давали яркую характеристику затрагиваемой в песнях проблематике[242].

По сути, «Музыкальный ринг» стал местом встречи представителей двух прежде не пересекавшихся культур: официальной (профессиональной) и андеграундной (условно самодеятельной). Первые пытались понять, что собой представляют вторые. Причем некоторые из представителей официальной культуры были хорошо знакомы с творчеством «неформалов»[243], а те, в свою очередь, в стремлении быть вежливыми порой невольно ставили под сомнение высокий статус экспертов[244].

Пожалуй, самым ярким, запоминающимся и шокирующим выступлением стал перфоманс группы «Звуки Му». Тамара Максимова, предвидя реакцию телезрителей, пыталась предупредить их о характере предстоящего зрелища. «В раунде, — анонсировала Максимова, — выступят самые экстравагантные рок-группы, и их выступление — это театральное представление, то есть жанр гораздо более условный, нежели обычный музыкальный номер». Мамонов смел в прах все приготовительные реплики ведущей. Первой он исполнил композицию «Гадопятикна»:

От бизоньих глаз темнота зажглась.

От бизоньих глаз темнота зажглась.

Единый рупь. Единый рупь.

Не разнимут двое. Не разнимут двое.

А в моем дому завелось ТАКОЕ!

Такое…

Гадопятикна. Гадопятикна.

Узнать в этом тексте отсылку к стихотворению Марины Цветаевой[245] весьма сложно, так же как и разглядеть что-либо человеческое в облике перевоплощающегося Мамонова. С виду зрелый интеллигентный мужчина превращается в некое чудовище. Его топчущаяся на месте походка, отсутствующий взгляд, нога, подволакиваемая, словно костыль, изломанные конвульсии тела — все это отсылает к образу то ли паралитика, то ли человека-марионетки, существа, потерявшего свое человеческое начало. Эстетику отталкивающего, инородного монстра довершает широко открывающийся рот с отсутствующими передними зубами.

Вся фигура героя Мамонова символизирует собой распад связной, благопристойной картины мира и расцвет аномалии. Столь же дегуманистична и музыка, сопровождающая перфоманс: обрывки фраз и высокочастотных вокализов накладываются на мерно гудящий однообразный фон.

Но, как показывает Анатолий Цукер, представители рок-движения 1980‐х годов отнюдь не были первооткрывателями подобного способа вскрытия действительности. Ровно этот же инструментарий в конце 1920‐х годов использовало литературное объединение ОБЭРИУ. То, что многие рок-музыканты стали активно обращаться не только к творчеству, но и к стилю поведения обэриутов, во многом объясняется схожестью исторического момента.

Через разнообразные формы смеха советский рок реализовывал свою раскрепощенность, нонконформизм и антидогматизм, отношение к официально принятым социальным и культурным ценностям. Клоунские маски, гротесковое утрирование, граничащее с идиотизмом, образы «шизонутых» — все это было, как и у обериутов, способом остранения реальности, пародирования ее официальных кодов, обнажения ее изначально абсурдистской сущности[246].

При этом происходящее действо оказалось крайне удобным для телевидения ввиду своей зрелищной притягательности. Группы «Звуки Му» и АВИА стали первыми рок-коллективами, которые в своем творчестве сместили акценты с текста и музыки на жест, пластику и шоу. Более того, по мнению Ильи Кормильцева и Ольги Суровой, такая позиция была сознательной и объяснялась «установкой на показ по телевидению и работой на большую аудиторию»[247]. То есть процесс узнавания друг друга был взаимовыгодным: телевидение нашло пусть и шокирующие, но визуально яркие музыкальные коллективы, а прежде андеграундная субкультура получила доступ к широчайшей аудитории.

В этом отношении показательна реакция зрителей в студии «Музыкального ринга»: с каждой песней их восторг неумолимо нарастает и прорывается в свисте, выкриках с места, оглушительных аплодисментах. Такая реакция, казалось бы, полностью противоречит транслируемой «Звуками Му» эстетике разлагающегося бытия. Причина подобного отклика аудитории, видимо, заключается в том, что зритель в студии реагировал не столько на само музыкальное шоу, сколько на то, что такое шоу получило право демонстрироваться на широкую аудиторию.

* * *

Дух заинтересованного общения стал главной ценностью «Музыкального ринга». Это наблюдение становится очевидным, при просмотре выпусков программы, вышедших в 1990–2000‐е годы. В 90‐е Тамара Максимова пыталась реанимировать программу, приглашая к состязанию зачастую «однодневных» звезд шоу-бизнеса. Однако передача сразу потеряла свое лицо, превратившись из музыкально-дискуссионного клуба в очередное танцевально-развлекательное шоу. В 2000‐х телекомпания НТВ запустила собственный «Музыкальный ринг — НТВ», где дискуссию полностью вели критики-журналисты — акулы пера. Был взят курс на скандальность их реплик, что тоже не пошло на пользу передаче. «Музыкальный ринг» так и остался ярким феноменом перестройки.

В очереди за свободой:

программа «Взгляд» как музыкально-развлекательное шоу

2 октября 2022 года исполнилось 35 лет с момента выхода первого выпуска программы «Взгляд», поначалу полгода именовавшейся просто: «„Вечерняя программа“ Главной редакции программ для молодежи»[248]. «Взгляд», безусловно, оставил свой след в истории, во многом определив современное телевидение с точки зрения и контента, и организационной политики[249].

Сегодня о программе «Взгляд» говорят в первую очередь как об информационно-публицистической программе, в которой телезрителя привлекли новизна и острота в оценке событий, новый взгляд на них, открытая публицистичность[250]. Мало кто вспоминает, что в этой программе звучало много самой разнообразной музыки, прежде до эфира не допускаемой. «Взгляд» был первой программой Центрального телевидения, в которой зазвучал андеграундный русский рок и транслировались современные зарубежные клипы[251].

Я хотела бы сосредоточиться именно на музыкальной составляющей программы «Взгляд» в период 1987–1989-х годов. Во-первых, чтобы понимать контекст, очерчу, какие темы и как подавались в инфоблоках программы. Во-вторых, рассмотрю, что за музыка и в каком оформлении звучала во «Взгляде». В-третьих, проанализирую, пожалуй, самый малоизученный аспект — как информационные сюжеты соотносились с музыкальным видео.

Предполагаю, что программа «Взгляд», сознательно или нет, работала с тремя социально-временны´ми пластами. Первый пласт — это «наше прошлое», заключался он в попытке осмысления с новых позиций известных и неизвестных событий в истории страны. Второй пласт — «наше настоящее» — затрагивал самые острые и насущные проблемы перестроечного общества. В такой логике вполне закономерно должен был присутствовать пласт «наше будущее». Но предложить убедительную и привлекательную альтернативу, которая должна прийти на смену окружающему хаосу, было не так-то просто. На отечественной почве ее на тот момент не существовало. Поэтому проекцией «нашего будущего» стало «их», западное, настоящее. Моя гипотеза заключается в том, что ориентация на зарубежный образ жизни, характерная для программы «Взгляд», бессознательно выступала прообразом будущего страны, целью, к которой вели происходившие реформы. Эта, по сути, волюнтаристская установка, с одной стороны, «оправдывала» регулярные репортажи «оттуда» и трансляцию самых причудливых западных клипов. С другой стороны, эта же установка определяла уникальность программы и обеспечивала ей колоссальную популярность[252].

Круг тем, оказывавшихся под прицелом программы «Взгляд», можно условно разделить на три категории. Первую категорию составляют остросоциальные и политические сюжеты, ранее запрещенные к огласке в СМИ до перестройки. Среди них, например, проблема исторической памяти и сталинского наследия[253], история самиздата[254], тема насилия в подростковой среде[255], война в Афганистане[256]. Вторую группу репортажей и дискуссий составляли те, которые формально подхватывали проблематику предыдущей эпохи, но представляли ее в совершенно иной риторике. Это, например, очень востребованная «Взглядом» тема сельского хозяйства и превращения колхозников в фермеров[257]. Или же трудности постройки какого-либо объекта, проблема спекуляции и коррупции, наконец, особенности регулирования кооперативной деятельности[258]. К третьей категории тем можно отнести сферу всего иностранного[259]. В прямом эфире «Взгляда» регулярно зачитывались и комментировались зарубежные новостные ленты, давались репортажи из студий зарубежных СМИ, брались интервью у иностранцев — от канадского фермера до директора представительства американской авиакомпании. Эта стратегия позволила «Взгляду», образно говоря, распахнуть свое окно в Европу, откуда веяло духом долгожданной свободы.

Не менее кардинальными были преобразования и в плане музыкального оформления программы. Надо отметить, что музыки во «Взгляде» было достаточно много — она занимала около трети хронометража программы. И практически все звучащее было «неформатным» с прежней идеологической точки зрения. По словам одного из авторов «Взгляда» Владимира Мукусева, музыкальное оформление программы делилось на две основные категории. Первую группу выступавших составляли прежде подпольные рок-группы, в частности самые остросоциальные «ДДТ», «Кино», «Алиса», «Аквариум», «Агата Кристи» и многие другие. Заслугой «Взгляда» было то, что эти группы, минуя все инстанции, из окраинных домов культуры сразу оказались в эфире Центрального телевидения, а их песни зазвучали на многомилионную аудиторию. Вторую музыкальную группу образовывали современные зарубежные видеоклипы, которые переписывались (а по сути, воровались) c телеканала Euronews[260].

Помимо этого, во «Взгляде», безусловно, были и вполне привычные советскому телезрителю музыкальные жанры: отечественные поп-группы, барды, фольклорные коллективы, вплоть до ансамбля цыганской песни. Но даже традиционная эстрада подавалась во «Взгляде» в непривычном контексте или как минимум с подтекстом. Например, на экране появлялся самодеятельный деревенский хор женщин, лихо голосящих частушки на фоне стены с иконой[261]. Или же бард перепевал старинный романс со словами: «Поручик Голицын, раздайте талоны, корнет Оболенский, купите пшена»[262]. Немаловажную роль играл и жанр музыкальной пародии, в том числе на западных исполнителей. Словом, музыкальное оформление «Взгляда» отражало то бурление и пестроту, которые были характерны для всей эпохи перестройки в целом. Приветствовались самые смелые эксперименты, без особой оглядки на их коммерческую рентабельность, стилистическую принадлежность и художественные достоинства. Эти три года стали особой эпохой на телевидении: оно уже было фактически свободно от диктата идеологических сверхзадач и пока что не попало под гнет коммерческих интересов.

До(с)казывающий рок

Анализировать музыку в программе «Взгляд» более продуктивно и интересно с позиции ее сочетания с информационными сюжетами. Вновь сошлюсь на Владимира Мукусева, который признается, что поначалу никакой драматургической связи между музыкальными вставками и инфоблоками не существовало.

Нам музыкальные редакторы приносили то, что в этот момент появлялось [на телеканале Euronews], а не то, что мы заказывали. Клипы вставлялись в программу без какой-либо связи с сюжетом или с темой передачи и вообще с чем-либо[263].

Но все изменилось в тот момент, когда в руках у Владимира Мукусева оказался документальный фильм Алексея Учителя «Рок», вызвавший бурную реакцию после показа в ленинградском Доме кино. В попытке спасти фильм от цензуры Мукусев решил сделать специальный выпуск «Взгляда», в который вошли бы фрагменты с выступлением андеграундных рок-групп. При этом журналист выстроил драматургию выпуска так, что выступления рок-музыкантов либо предвосхищали сюжет, либо, наоборот, ставили смысловую точку в предыдущем сюжете[264]. К сожалению, этот выпуск программы не сохранился. Но есть возможность посмотреть, как рок-музыка вписывалась в сюжетную канву «Взгляда» на примере других выпусков.

Рок, как одна из немногих форм инакомыслия в советском искусстве, зачастую включался в те сюжеты, где речь шла об острых социальных проблемах. Так, в одном из выпусков[265] жуткие в своей откровенности кадры из фильма про молодежные группировки сменяются выступлением группы «ДДТ» в переполненном ДК. И в том и в другом сюжете показан бунт молодого поколения. Но в первом случае этот бунт губительный и смертоносный, а во втором — он вселяет веру в возможность другой жизни. Ведущие «Взгляда» не дают каких-либо комментариев, но подразумевается, что рок — это то альтернативное и гораздо более безопасное пространство, где молодежь может выплеснуть бушующие в ней страсти. И пусть слова песни Шевчука отнюдь не безобидны[266], но очень уж позитивна его музыка и внешний вид. Щуплый, в больших очках и полосатых штанах, этот человек не воспринимается как носитель агрессии, наоборот, он скорее шут, которому положено озвучивать нелицеприятную правду.

Совсем другой эффект от рок-музыки возникает в выпуске программы «Взгляд», посвященном кооперативам. Открывается он выступлением группы «Кино» с песней «Весь мир идет на меня войной». Гордый профиль Цоя, размытые красные пятна прожекторов и дым в студии, а главное — музыка и слова песни — все это намекало на аскетичный и непреклонный протест. Следующая после музыкального номера подборка интервью прохожих, резко негативно высказывающихся о кооператорах, сразу помещает зрителя в конфликт, задает нерв программы. Довершает символику войны ружье в руках у журналиста Александра Политковского, который размахивает им перед гостями в студии.

В конце 80‐х годов между кооперативным движением и теневой экономикой стоял знак равенства, кооператоры воспринимались в обществе как враги, наживающиеся в период всеобщего дефицита. Во «Взгляде» впервые на многомиллионную аудиторию показали кооператоров как людей прекрасно образованных, предельно честных и радеющих за свой труд. В этом контексте между лирическим героем песни Цоя и первыми советскими предпринимателями обнаруживалось много общего: они все выглядели романтическими героями-одиночками, верящими, что могут противопоставить собственную волю инерции закостеневшей системы.

Рок-музыка стала мощным художественно-выразительным средством в структуре программы «Взгляд». Она схватывала целостный портрет нового поколения и одновременно выдвигала яркие индивидуальности; казалась стилистически предельно разноликой и в то же время образовывала некую общность, словом, рок-движение и программа «Взгляд» в своей сути были крайне созвучны. Как заметил Владимир Мукусев, рок-музыканты в своих песнях «зачастую говорили гораздо точнее, чем герои наших сюжетов. Они говорили эмоциональнее и ставили яркую драматургическую точку в обсуждаемой теме»[267].

Альтернативный Запад

Не менее важную роль в программе «Взгляд» играли современные западные видеоклипы, впервые допущенные к показу на Центральном телевидении. Как уже отмечалось выше, их связь с информационными сюжетами была предельно условной. «Очень редко мы попадали с зарубежным клипом по смыслу в то, что потом показывалось в сюжете, тем более учитывая, что мало кто понимал, о чем поют в песне на иностранном языке». Постепенно взглядовская команда пришла к следующему алгоритму: «когда был перебор с сюжетами на серьезные темы, для некоторого отдыха мы вставляли клип»[268].

Но несмотря на формальное отсутствие драматургической логики, это совмещение отечественных реалий с образами из западной индустрии развлечений порождало причудливые и красноречивые сочетания. Так, в одном из выпусков программы обсуждалась проблема сельского хозяйства. Сначала был дан сюжет о создании с нуля собственной фермы в деревне Андрюково Калининской области, а героем другого репортажа стал канадский фермер в третьем поколении. В первом случае зритель наблюдал подвижнический труд троих переселенцев из Украины, дающих интервью на фоне полуразрушенного забора, а во втором — отправлялся с камерой путешествовать по добротному дому канадского фермера, видел, как с помощью техники и одного помощника тот в одиночку справляется с огромным хозяйством.

После панорамы с идиллическим канадским пейзажем на зрителя обрушивается сцена соблазнения на фоне капота машины. Только через несколько секунд зритель понимает, что это не продолжение репортажа о канадской ферме, а клип группы Chicago на песню Stay the Night[269]. Следующие далее захватывающие гонки на автомобилях в чем-то продолжают фермерскую эстетику: те же деревенские парни в рабочей одежде, полусельский ландшафт, старенький пикап, участвующий в гонках. Только главная героиня клипа в красном кабриолете не вписывается в будни сельского жителя.

С одной стороны, каскадерские трюки никак не соотносятся с репортажем о буднях канадских фермеров. А с другой стороны, трюки становятся его смысловым продолжением, условно говоря, зарисовкой о том, как отдыхают простые канадские парни. Показанный в репортаже мир оказывается в чем-то очень хорошо знакомым советскому обывателю — те же коровы, размеренный сельскохозяйственный труд, неброская природа. А в пространстве клипа у этого мира обнаруживается неизвестное продолжение, притягательное расширение в виде захватывающих гонок и бурных страстей.

В другом выпуске программы возникает не менее причудливое сопряжение. Сначала идет репортаж о кооперативе «Трубопровод». Александр Политковский берет интервью у рабочих прямо на объекте — в траншее, в окружении труб и груды перекопанной земли. Укладчики труб в засаленной прозодежде рассказывают о своих нелегких буднях, о работе без выходных по 12 часов в день, об отсутствии возможности побыть с семьей. После репортажа, без каких-либо комментариев, дается клип Колина Хэя на песню Looking for Jack[270]. В нем к поющему на первом плане исполнителю примеряются различные фоны — то пальмы, то индустриальные конструкции и небоскребы, то подводный мир. В одном из фрагментов певец лежит на полу в остекленных во всю стену апартаментах и перебирает струны белоснежной гитары. Герой клипа, слоняющийся без видимого дела по городу, являет собой разительный контраст с работягами-трубопроводчиками из предыдущего сюжета. В одном из показанных миров — условно «нашем» — явлен тяжелый труд и неприглядная действительность, в другом — «их» мире — расслабленно-отрешенное состояние и высокоцивилизованная среда.

В таком совмещении диаметрально противоположных миров видится бессознательная, но очень важная подоплека. Идиллический мир зарубежных клипов становится необходимым продолжением привычного и зачастую неприглядного советского быта. Благоустроенный «тот» мир оказывается во многом воображаемым, домысливаемым пространством инобытия, альтернативой безрадостной окружающей реальности.

Такое сопоставление двух миров перерастает в фирменный прием программы «Взгляд», хотя и происходит зачастую без какой-либо логической связи. Уже в одном из первых выпусков можно наблюдать следующие друг за другом сюжеты и клипы, в итоге складывающиеся в абсурдистскую череду. Сначала ко дню рождения Джона Леннона показывают фрагменты из клипа с белоснежным загородным домом, а после дают репортаж об очередях, где толпящимся людям пишут их порядковый номер ручкой на ладони. Затем идут фрагменты из фильма «Взломщик»[271] с выступлениями группы «Аукцион» и допросом в милиции неформала, а в стык показывается клип отечественной группы «Маки» с героями ангельской внешности в идиллически-стерильных декорациях курортного кафе. А завершает блок «обучающее» видео от Александра Политковского о том, как самому из двух комплектов индийского белья сшить модное вечернее платье[272]. Райские пространства запросто смешиваются с миром дефицита, а романтические бездельники соседствуют с изнуренными очередниками.

Вся эта вереница сюжетов в сознании современного зрителя превращается в непрерывный оксюморон, но, видимо, она не вызывала такого противоречия в восприятии позднесоветского обывателя. Благодаря «врезкам» из другой, благополучной, идиллической картины мира собственная неприглядная, тяжелая и зачастую стыдная реальность получала пусть и призрачную, но притягательную альтернативу. Мир не замыкался на неустроенном быте, а обнаруживал обнадеживающее продолжение. Да, от сознания неустроенности собственного мира в сравнении с другим рождалось чувство разочарования и отчаяния, но само знание о существовании иного мира создавало иллюзию, что его можно построить и в отечественных реалиях. Во многом эта вера в возможность лучшей доли и ее наглядное запечатление во взглядовских репортажах и клипах «оттуда» было новым идеологическим двигателем, запустившим перестройку.

Перевернутые стандарты

Однако при всей притягательности западного образа жизни программа «Взгляд» не упускала возможности его высмеять и спародировать в лучших традициях карнавально-смеховой культуры. Иногда подобного рода перевертыши были родом «оттуда». Например, в одном из выпусков программы[273] был показан остросатирический клип группы Genesis на песню Land of Confusion[274]. В нем с помощью кукол-прототипов высмеивалась как политическая система Америки (прежде всего, Рональд Рейган), так и герои массовой культуры — от супермена до звезд шоу-бизнеса (Майкла Джексона, Боба Дилана, Мадонны и др.). В клипе мелькает даже кукла Михаила Горбачева, но ее сложно идентифицировать среди общего нагромождения персонажей. Думаю, мало кто из советских граждан, увидевших клип, смог распознать его истинных героев и политический подтекст. Скорее видео воспринималось как забавное кукольное шоу с причудливыми марионетками.

Безошибочно узнаваемыми и безусловно популярными были герои музыкальных пародий Сергея Минаева, который регулярно появлялся в эфире «Взгляда». Так, в одном из выпусков программы Александр Любимов сначала зачитывает новость о приезде в Москву группы Modern Talking и выдержки из интервью с ее солистом Томасом Андерсом. В нем певец высказывает разочарование от поведения московской публики, «которая не продемонстрировала того сумасшествия, к которому он привык у себя дома»[275]. Затем Любимов с загадочной усмешкой предлагает телезрителям обратиться к музыке, но в эфир дается не запись выступления группы Modern Talking, что было бы закономерно, а пародия Сергея Минаева на песню Brother Loui, переведенная как «Братец Луи»[276]. Пародист предстает в образе манерной дамочки в розовом платье-халате, зазывно вихляющей бедрами. С одной стороны, Минаев полностью изменяет и героя песни, и содержание ее слов. Но, с другой стороны, он попадает в точку, пародируя скорее приторно-женственный имидж самого Томаса Андерса и его тягу к самолюбованию.

Концерт Минаева проходил на стадионе «Лужники», и камера неоднократно панорамирует стадион, до отказа наполненный людьми. При этом публика очень активно пританцовывает, хлопает, поддерживает певца громкими выкриками. Такая реакция зрителей явно идет вразрез с характеристикой, данной ей лидером западногерманской группы. Получается, что пародия на сверхуспешную западную поп-группу среди советских граждан имеет гораздо бо́льшую популярность, чем она сама. То есть при всей безоблачности и притягательности образов западной массовой культуры пиетет по отношению к ним отнюдь не является безоговорочным. Оказывается, с инородной фактурой можно играть, ее можно примерить на себя и пытаться ассимилировать. Такое освоение образов западной массовой культуры выглядит интересным, неожиданным и даже дерзким в сравнении с прямым копированием ее стандартов.

Часть III

Девяностые: шоу-бизнес по-русски

Глава 6

ВРЕМЯ РАСКРЕПОЩЕНИЯ:

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ПОП-МУЗЫКИ 1990-Х

В девяностые годы начался новый этап развития поп-музыки, который современные эксперты и обычные пользователи Сети единогласно называют самым ярким, самобытным и проникновенным. Александр Горбачев и Илья Зинин в одном предложении описали суть и сегодняшнее восприятие произошедшего сдвига:

«Былую официозную эстраду отпустили на вольные хлеба — в результате чего она вынуждена была придумывать новый облик, звук и язык: в русской поп-музыке не было времен интереснее и безумнее»[277].

Немалую роль в этом сыграли изменившиеся социокультурные условия.

Во-первых, благодаря разрастающемуся медиапотоку (в этот период телевещание становится круглосуточным) и техническому прогрессу (распространение автомагнитол, портативных плееров и видеомагнитофонов) музыка заполняет все большее пространство в жизни людей. К ней по привычке относятся серьезно — пока в нее вникают и нередко слушают целенаправленно, но вместе с тем именно в этот момент активно заявляет о себе тенденция фонового слушания. Во-вторых, ландшафт поп-музыки в девяностые годы оставался относительно единым. Несмотря на колоссальное увеличение количества исполнителей, большинство слушало одни и те же песни, часто — против своей воли[278]. В-третьих, в самой поп-музыке, вопреки ее превращению в отрасль шоу-бизнеса, оставалось много места для свободы творчества. Андрей Шенталь точно подмечает, что

несмотря на ориентацию на коммерческий успех и сверхприбыль <…>, она [российская попса] была в каком-то смысле докоммерческой. Об этом свидетельствует не только ее нелепый и чудаковатый вид, но и сам процесс ее производства <…>. По словам продюсеров, авторов и исполнителей, большинство песен не были рассчитаны на то, чтобы стать хитами. Главные музыкальные монументы, которые помнят наизусть все жители СНГ, были написаны на упаковках кефира, рождались из случайных напевов, появлялись в разговорах на фоне политических событий[279].

По мнению многих экспертов, популярная музыка в 90‐е годы больше остальных явлений культуры отражала новый этап в развитии российского общества и фиксировала его умонастроения[280]. Сложно отрицать, что это был нестабильный, опасный и крайне напряженный период в истории страны. Большинство населения, столкнувшись с социально-экономическими потрясениями, оказалось за чертой бедности и было озабочено вопросами элементарного выживания. Однако очень малая часть популярных песен тех лет обрисовывает пресловутую «лихость» девяностых прямо. Апокалиптическая картина мира встречается лишь в хитах, которые принято относить к рок-направлению. И то в них есть много допущений. Во-первых, если и рисуется конец света, то он разворачивается в пространстве «на двоих». Например, как это происходит в песнях «Дыхание» группы Nautilus Pompilius («И что в живых остались только мы с тобой, / И что над нами километры воды») и «Цветут цветы» группы «Танцы минус» («И не рыбы вместо рыб, и не люди вместо нас, / Город был, остался дым, город просто погас, / И остался лишь он, запах тела твоего, тела твоего звон»). Во-вторых, к концу десятилетия набирает силу предельно ироничное отношение к опасности, исходящей из окружающей действительности. Знаковыми песнями с подобным настроением являются «Утекай» (1997) группы «Мумий Тролль» («Остались только мы на растерзание-ее, / Парочка простых и молодых ребят») и «Наши юные, смешные голоса» (2002) группы «Ногу свело» («Люди больше не услышат / Наши юные, смешные голоса, / Теперь их слышат только небеса»). Примечательно, что в тексте обоих хитов мелькает фигура маньяка, который, судя по характеру музыки и сюрреалистичности сюжета, воспринимается скорее как чудак или вообще плод воображения лирического героя, нежели хоть сколько-нибудь опасная личность.

Настоящая угроза, с отголоском криминального прошлого страны, возникает лишь в песне Земфиры «До свиданья» (2000). Лирическая героиня, вспоминая свою молодость в родном городе, замечает: «Из „эмки“ стреляют в левую мышцу / И не попадают, что тоже бывает». То есть стрельба на улицах к началу 2000‐х годов подается уже как проза прошлой жизни, переживается не как трагедия, а как рядовое событие, которое упоминается мимоходом в качестве приметы минувшего времени.

Прямолинейное отражение непростой «повестки дня» в популярной музыке 90‐х (в отличие от современного рэпа) прорывалось в сюжеты песен крайне редко и к середине десятилетия сошло на нет. Более всего в этом отношении запомнились хиты группы «Комбинация» с альбомов «Московская прописка» (1991) и «Два кусочека колбаски» (1993), которые подробно разбирались выше. Однако перипетии нелегкой судьбы этих героев — незадачливого бухгалтера, преуспевшего нового русского, несостоявшейся эмигрантки — тоже поданы с большой долей иронии. Острота социально-политических катаклизмов стирается массой предельно прозаичных бытовых подробностей в словах песен и откровенным китчем в их музыке.

В середине девяностых приметы времени иногда проскальзывали в песнях респектабельных певцов, которые, в отличие от группы «Комбинация», не стремились сделать себе имя на эстетике эпатажа. Так, например, в песне «Лимбо» (1994)[281] Валерия Меладзе способность лирического героя видеть сны об экзотических странах противопоставляется миру «подлого чистогана». Реальность вокруг подразумевается настолько удручающей и бесперспективной, что «Чтоб веселей дотягивать до зарплатки, / Чтоб граждане не лезли на баррикадки», героя во сне развлекает песнями Лимбо — «первая красотка на Занзибаре». Схожая стратегия бегства от опостылевшей реальности посредством полузабытья есть и в песне Александра Буйнова «Пустой бамбук» (1996)[282]. Ее герой хлестко описывает раздражающую его реальность: «Напрягают дебаты, сплошь и рядом депутаты. / Напрягают киллеры, / И ОМОН, что меня оберегает, напрягает». Но, стараясь не замечать окружающих проблем, герой в прямом смысле слова прикидывается деревом и настойчиво повторяет: «Но я бамбук, пустой бамбук, я московский пустой бамбук». С помощью такого заклинания, несмотря на всю его комическую абсурдность, герой дистанцируется от потока неурядиц как личного, так и социального толка.

Тем не менее подобные примеры прямой отсылки к приметам времени являются скорее исключением из тематической палитры поп-музыки девяностых. Основной массив хитов той поры, казалось бы, никоим образом не затрагивал социально-политических изменений, а, наоборот, пытался увести слушателя как можно дальше от них, практически полностью замыкаясь в сфере межличностных отношений и мечтаний. Свобода от производственно-гражданской тематики негласно подразумевалась одним из главных достижений популярной музыки на новом этапе ее развития. Однако это не значит, что поп-музыка 90‐х не отражала свое время. Моя гипотеза состоит в том, что «лихолетье» проявлялось не в фиксации конкретных примет, а в состоянии песенной природы, в настроении лирических героев, в их устремленности в неведомые дали и в немалой степени было связано с развенчанием традиционного типа мужественности. В качестве подтверждения своих наблюдений я постараюсь привести максимально известные песни, хиты, которые до сих пор у многих остаются на слуху и являются музыкальными «якорями» своего времени.

«Зима в сердце, на душе вьюга»:

(не)погода как состояние души

В большинстве песен девяностых годов постоянно идет дождь, дует ветер, падает снег, царит зима, а герои страдают от холода и одиночества. Эти лейтмотивы кочуют из песни в песню вне зависимости от принадлежности исполнителей какому-либо музыкальному стилю или сценическому имиджу. Песни с удручающими осадками встречаются в творчестве молодежных поп-групп («Иванушки International»: «Тучи», «Кукла», «Тополиный пух»; «Гости из будущего»: «Зима в сердце»; «Восток»: «Только дождь»), свободолюбивых юношей (Андрей Губин: «Зима, холода», «За тобой»; Леонид Агутин: «Летний дождь»), матерых романтиков (Александр Маршал: «Ливень»; Валерий Меладзе: «Странница осень»), утонченных барышень (Анжелика Варум: «Ля-ля-фа», «Дождливое такси», «Зимняя вишня», «Художник, что рисует дождь»; Валерия: «Самолет»; Лика Стар: «Пусть пройдет дождь») и зрелых певиц (Марина Хлебникова: «Дожди»; Ирина Аллегрова: «Странник»).

Непогода, крайне неуютное состояние окружающей среды вторит столь же плачевному душевному состоянию лирических героев. Зачастую это состояние беспросветно и тотально, из него нет выхода. Об этом в текстах песен говорится или напрямую («все как будто изо льда», Андрей Губин; «весь день льет дождь», «Иванушки International»), или же такое ощущение создается за счет многократного повторения одних и тех же слов, особенно в припеве («Дожди, косые дожди, / Дожди с далекого берега, / Дожди, косые дожди, / Дожди…», Марина Хлебникова). Рисуется бесперспективность бытия («дождливое такси везет меня по кругу», Анжелика Варум), в состоянии ненастья герои как бы «зависают» навсегда («Когда зима устанет где-то на полпути, когда растают реки, будут идти дожди. / Эти дожди пройдут, и снова придет зима…», Валерия).

Очень редко возникает возможность некоего альтернативного состояния («все не так уже плохо», Александр Маршал; «Но скоро весна, снег растает, и тогда / За белой стеной мы останемся с тобой», Андрей Губин). Но даже эта вера в светлое будущее не имеет никакой почвы, нет никаких гарантий, что счастье действительно наступит с окончанием зимы или дождя, так как герои бездействуют, полностью уходя в переживание сиюминутного состояния. Порой они задумываются о том, что «надо как-то дальше жить» (Анжелика Варум), но как именно — непонятно.

Чаще всего лирические герои находятся в процессе расставания или уже свершившегося одиночества, которое, в отличие от героев песен конца 2010-х[283], переживают крайне болезненно. В русле традиций романтизма Он (Она) остается один на один со своими переживаниями и недружелюбной природной стихией, которая, с одной стороны, усиливает отчаяние, а с другой — как бы плачет вместе с ним (нею). Недаром на пару с дождем и снегом в песнях часто льются слезы («я не плачу, это просто дождь, прощай»[284]).

Такое обилие осадков и героев, павших духом, перерастает в нечто большее, чем случайное совпадение художественного приема. Неуютная природная стихия набирает критическую массу и становится отражением экзистенциальной неопределенности, фиксирует бессознательный страх обыкновенного человека перед отсутствием ясных жизненных перспектив, оказывается символическим эквивалентом безвременья и одиночества. Казалось бы, в этих песнях нет ни одной приметы конкретного времени, но они неразрывно связаны с ним настроением, характером вчувствования в окружающий мир и бесконечной жалостью, возникающей по отношению к судьбе лирических героев. Их состояние не мимолетно и вызывает сочувствие, несмотря на всю клишированность эмоций и слов. В период 90‐х мейнстримная поп-музыка не боится запечатлевать «непарадные» чувства, наоборот, она «купается» в них, во многом как бы компенсируя строгую дозированность подобных эмоций в шлягерах советского времени. Таким образом, удручающая погода и упадническое состояние, с одной стороны, отражало умонастроение эпохи, а с другой стороны, являлось негласным отмежеванием новой поп-музыки от жизнерадостности советской эстрады.

Со временем лейтмотив затяжной непогоды вымывается, теряет свою психологическую подоплеку и становится не более чем декорацией. С появлением и разрастанием ареала гламурных образов глубокая депрессия лирических героев сменяется налетом легкой грусти под капли дождя («Блестящие» — «Облака», «Чай вдвоем» — «Ласковая моя»).

«Но моя мечта в небе летает»:

поиск обетованного места и путешествие в никуда

Другим лейтмотивом отечественной поп-музыки 90‐х становится тяга к перемене мест. Лирические герои то и дело отправляются в странствие или хотят перенестись в некое заповедное пространство. В отличие от обычного путешествия их пункт назначения предельно размыт, не определен и, по сути, не столь важен. «И в свой чудесный, дивный край ты мне дорогу покажи» — обращается в своей песне Александр Маршал к орлу, так и не уточняя, что это за край и где он находится. Важно само стремление отправиться в путь за призрачной мечтой (идеей, свободой, возлюбленной) — синонимичный ряд целей тоже предельно условен. Сплошь и рядом возникает ситуация вненаходимости заветного места и, соответственно, его заведомой недостижимости. Что-то очень далекое («Звезда моя далекая» Дмитрия Маликова, «Милая моя далеко» Андрея Губина, «Ты сейчас далеко» Светланы Владимирской), трудноописуемое, не формулируемое в понятиях («Туда — никуда, никуда» Михея и Инны Стилл, «Там, только там» «Блестящих», «Лететь куда-то в даль» «Амеги», «Ты где-то там, за горизонтом» Валерии).

На такое обилие неопределенных наречий в текстах песен обратил внимание и Андрей Шенталь, предположив, что с их помощью поп-музыка «задавала утопический горизонт „хорошей жизни“, который был обещанием счастья, а не его исполнением»[285]. Это подтверждают и сами лирические герои, которые, понимая всю тщетность своих надежд, не готовы от них отказаться: «Моя мечта в небе летает, / Сбыться не может, но утешает» (строка из песни Валерия Меладзе «Мечта»); «Я приду туда, где ты / Нарисуешь в небе солнце» (строка из песни Татьяны Снежиной «Позови меня с собой», ставшей популярной в исполнении Аллы Пугачевой). Случается, что искомая идиллия приобретает более конкретные очертания («За розовым морем, на синем побережье» — строка из песни «За розовым морем» Татьяны Овсиенко). «А у реки, а у реки, а у реки» (строка из песни «А у реки» группы «Отпетые мошенники»); уже упоминавшийся Занзибар (в песне «Лимбо» Валерия Меладзе), но и эти локации по большей части оказываются или приснившимися, или нарисованными, то есть существующими исключительно в воображении.

Герои срываются с насиженных мест, предпочитая неизвестность путешествия комфорту размеренных будней («Выйду, дому поклонюсь <…> / И пойду искать края, где живет любовь моя» — строки из песни Валерия Меладзе «Не тревожь мне душу, скрипка», «А я сяду в кабриолет, / И уеду куда-нибудь» — строки из песни Любови Успенской «Кабриолет»). Появляется вереница героев-странников, которые нигде не задерживаются надолго и постоянно находятся в пути («И твой сапог в пыли дорожной утонул опять» — строка из песни Леонида Агутина «Хоп Хей Лала-Лей»), песни с говорящими названиями: «Мальчик-бродяга»[286], «Странник»[287], «Беспризорник»[288]). Другим же героям путешествие, пусть и выдуманное, помогает справиться с монотонными буднями. «Осень их не испугает сереньким дождем», — утешает своих героев Татьяна Овсиенко в песне «За розовым морем». На схожем сопоставлении серых будней и ярких устремлений строится сюжет неоднократно цитированной песни «Мечта» Валерия Меладзе.

Отправляющиеся в путешествие герои очень отличаются по характеру и бэкграунду. Среди них встречаются отчаянные романтики (герои песен Валерия Меладзе, Леонида Агутина, Андрея Губина, Дмитрия Маликова), изнуренные души («Странник» Владимира Преснякова, героиня песни «Позови меня с собой»), недалекие «братки» («Отпетые мошенники» с песней «А у реки»), изломанные девицы (героини Валерии, группы «Блестящие»). Таким образом, тяга к путешествиям охватывает самых разных персонажей, становясь настойчивой приметой времени.

Отсутствие пункта назначения в бесконечных странствиях лирических героев проще всего связать с эскапистским характером массовой культуры, которая стремится предложить красочные миры как альтернативу рутинной повседневности. Однако, на мой взгляд, путешествие в никуда в поп-музыке 90‐х оказалось еще одним проявлением духа свободы. Изобилие фантазийных и заведомо недостижимых пространств было связано не только с бегством от действительности, но и со стремлением противостоять прагматичности и утилитарности предыдущей эпохи с ее плановой экономикой. В советское время официально было принято считать, что всегда известно, кто, куда и зачем направляется (от поездок по туристической путевке до курса партии). В новых же реалиях (а скорее — мечтаниях) перемещение в пространстве теряет свою прагматичность, предустановленность и предсказуемость. Путешествие становится синонимом свободного фантазирования, ничем не скованного, не привязанного к чему-либо. Снятие границ (физических и ментальных) как раз и открывает простор для воображения, благодаря которому появляются все эти далекие пространства, подразумеваемые преодолимыми и недостижимыми одновременно.

«Забери меня, милая мама»:

маленькие, беззащитные и брошенные герои

Среди типажей лирических появляется череда маленьких, беззащитных, часто обиженных судьбою персонажей, чья участь незавидна и должна вызывать безусловное сочувствие. Классическим героем подобного рода стал «Беспризорник» группы Hi-Fi. Еще один странствующий персонаж, покинувший дом ради призрачного счастья («Убежал я из дома / Бродить по сказочным мирам»), который то ли стремится вернуться обратно («Я прошу, забери меня, мама, / С улиц городских обратно домой»), то ли ищет смерти («Где ты, мой ангел-хранитель, / Возьми, если сможешь, меня к небесам»). Неопределенность, подвешенность его нынешнего положения усилена рядом страдательных метафор — раненая птица, усталый огонь, беспризорная тоска. Герою только и остается, что верить в неосуществимую мечту — что его кто-то заберет и приютит («А я на улице опять. / И за плечом спит мой ангел, / Я не желаю погибать»).

Тема слишком быстрого и оттого драматичного взросления звучит и в хите группы «Иванушки International» «Кукла». Его сюжет строится вокруг незавидной судьбы куклы — другого маленького, брошенного персонажа, оказавшегося никому не нужным («Весь день ты ждешь, / А хозяйка где-то с рыжим»). Игрушка подразумевается одушевленным существом («у куклы слезы на глазах») и становится символом прощания с детством. Бесчисленное количество имен («Кукла Маша, кукла Миша, кукла Саша и Ариша») представляет происходящее взросление как типичную ситуацию, неминуемый этап жизни. Но песня подспудно намекает на то, что брошенными «куклами» вскоре станут сами хозяйки, которых и утешают сладким шепотом солисты бойз-бенда («Кукла Маша, не плачь, / Кукла Даша, не плачь, не плачь, не плачь»). В результате жалость к кукле сливается с жалостью к судьбе ее хозяйки, пусть формально и предстающей в рамках сюжета счастливой влюбленной.

Схожая подмена объекта сочувствия встречается в песне «Крошка моя» группы «Руки вверх». Лирический герой — солдат срочной службы, который с нетерпением ждет письма от своей возлюбленной, сомневаясь в ее верности («Нет, нет ни строчки от тебя, ни словечка от тебя, / Зря поверил я твоим признаниям»). Однако в сюжете проскальзывает любопытная инверсия. Казалось бы, «крошка моя» — аналог английского baby, ласковое обращение к девушке, которую воспринимают как маленького ребенка, то есть как объект заботы и безусловной симпатии. Но беззащитным, психологически уязвимым оказывается сам лирический герой, умоляющий свою пассию вспомнить о нем («Ты обещала написать, обещала рассказать / Как живешь, как тебе там сложно»). Немалую роль в возникающем эффекте сочувствия играет образ солиста Сергея Жукова — приторно симпатичного мальчика с полудетским тембром голоса. В итоге «крошкой» оказывается солдат — герой, который, по идее, должен быть олицетворением мужественности, но, проявляя свою слабость, вызывает невольное сострадание.

У всех этих героев — «Беспризорника», «Куклы», «Крошки»-солдата — авторы песен обнаруживают очень уязвимое, человеческое нутро, которое они скрывают кто за хулиганской бесшабашностью, кто за фабричной пластмассой, а кто за военной униформой. Все герои на самом деле оказываются маленькими (малолетними), доверчивыми и, увы, обреченными на разочарования. Благодаря такой амбивалентности — несоответствия непроницаемой внешности буре разыгрывающихся внутри персонажей эмоций — у них возникает объем, они выглядят психологически интересными и небанальными. Более того, они становятся героями целого поколения, которое маскировало свою наивность за эпатажем нахлынувшей свободы, прятало потерянность за броскими рекламными слоганами, словом, старательно примеривало чужие образы и роли. Такие песни недаром становились хитами, так как маленькие, беззащитные герои выступали бессознательным альтер эго для представителей большого и часто жестокого мира.

Нередко таких персонажей замещали животные, чья судьба прочитывалась в иносказательном духе. Так, овечка в одноименной песне Алены Свиридовой выступала символом бессловесной влюбленности и нерешительности лирической героини («Я не скажу ни слова, лишь в глаза взгляну тебе снова, / Замру, вздохну, опять замру, сама себе тихо скажу: / „Ах, ты, бедная овечка, / Что же бьется так сердечко“»). Снегири в одноименной песне «Иванушек International» становились олицетворением безропотной жертвенности, иррациональной самоотверженности лирической героини («Снегири-герои, погляди, / Словно капля крови на груди, / Но в каком невидимом бою ранены они / За мечту свою, за любовь свою»). Так, хрестоматийный сюжет расставания приобретал ауру «высокой» трагедии.

Но, пожалуй, самым противоречивым и оттого эффектным тотемным героем стала бабочка в песне Валерия Меладзе «Самба белого мотылька». Вновь возникает инверсия, только в обратную сторону: в данном случае, казалось бы, беззащитная и обреченная на гибель бабочка выступает в роли расчетливой покорительницы мужских сердец («Ты так любила яркие цветы, / Что по ним как бабочка порхала, / И, даря поклонникам мечты, / Сердца никому не обещала»). Лирическая героиня, подобно танцующему над пламенем мотыльку, сознательно идет по дороге недолгой, но наполненной сильными эмоциями жизни («Самба белого мотылька / У открытого огонька, / Как бы тонкие крылышки не опалить. / Лучше мало, да без тоски / Жить, как белые мотыльки»). А песня ставит экзистенциальный вопрос: что важнее в жизни — ее длина или динамизм? Музыка пряными ритмами и роскошной, мощной аранжировкой с медными духовыми в припеве однозначно отвечает, что краткость жизни сполна искупается ее яркостью. Шлягер о, казалось бы, сугубо личной драме становится программным сценарием для целого поколения, которое не задумываясь обменивало временнýю ограниченность бытия на остроту переживаний.

«Плейбой рядом со мной»:

новое поголовье мальчиков

Мальчики и юноши, которые вышли на сцену в конце 1980‐х годов (группа «Ласковый май», Женя Белоусов, Дима Маликов, Виктор Салтыков и группа «Форум»), постепенно становятся лирическими героями в песнях 1990‐х годов. Изначально новый образ хрупкой мужественности воплотился в композициях, спетых от лица героинь-женщин, разлученных с любимым расстоянием (Ирина Аллегрова «Странник», 1991; Светлана Владимирская «Мальчик мой», 1993). В этих хитах преобладал мотив материнской заботы о бывшем возлюбленном, песня была своеобразной молитвой за судьбу все еще любимого и, по ощущениям героини, беззащитного человека («Странник мой, дорогой, / Где же ты, что с тобой? / Ты в какой неведомой стране? / Странник мой, мой малыш, / В этот час ты не спишь»[289]). Мальчиком (малышом) герой представлялся, поскольку оказывался перед лицом большой жизни, связанной с трудностями и испытаниями («Мальчик мой, пусть твоя звезда / Скажет мне, что с тобой»[290]). Мысли о возлюбленном выступали своеобразной моральной поддержкой, эмоциональным оберегом для «полуоперившегося» и «выпорхнувшего» из-под опеки героя.

В середине 1990‐х образ «мальчика» в глазах героинь-женщин диаметрально меняется. Мальчик становится синонимом игрушки, мужчины для утехи, с которым не связаны глубокие эмоциональные переживания. Он лишь удовлетворяет сексуальные и «представительские» запросы своей подруги (Наталья Ветлицкая «Плейбой», 1994; Ирина Салтыкова «Голубые глазки», 1996). В таких отношениях женщина открыто берет инициативу в свои руки и распоряжается визави, словно марионеткой («А тебя, глупый мальчик, / Никогда не прощу я, / Разве что пожалею иногда-да»). В мужчине оказывается главным прежде всего смазливая внешность («Эти глазки, эти голубые глазки»), сексуальность («Эти ласки, эти неземные ласки») и «подвешенный язык» («Эти сказки, эти колдовские сказки»[291]). Обращение «мальчик» становится уничижительным, подчеркивая авторитарное доминирование женщины в отношениях. Дальнейшую судьбу такого мальчика в начале нулевых зафиксирует Земфира в одноименной песне[292], когда желание героя понравиться и добиться успеха приводит его к тяжелому кризису личности («Мальчик забыл по дороге, / Зачем он бежал, но бежал, / Возмужал, / А еще отрастил себе жало, / И стало бежать тяжелей»).

Параллельно с мальчиками, оказавшимися игрушками в женских руках, формируется облик мальчика в мужской интерпретации, который, наоборот, мыслится олицетворением героя, свободного от всяких отношений и условностей. Неслучайно два главных хита этого периода прочно увязывают фигуру мальчика с типажом странника (Андрей Губин «Мальчик-бродяга», 1994; «Босоногий мальчик» Леонида Агутина, 1994). Примечательно, что оба этих героя мыслятся как альтер эго авторов-исполнителей. На первом месте у них оказывается свобода творчества («Босоногий мальчик тарантеллу танцевал»[293]), передвижения («Не спеши, постой, погоди немного! / Но зовет его дальняя дорога»[294]), свобода от материальных благ («Было время, кто-то был богат. / Кто-то был свободен, словно южный ветер»[295]), поиск себя и своего призвания («Что же ты ищешь, мальчик-бродяга, / В этой забытой Богом стране?»[296]). Вновь заявляет о себе лейтмотив противопоставления благосостояния и комфорта возможности иррационального путешествия по миру, его открытия с разных сторон.

Другой гранью «разгерметизации» традиционной маскулинности становится образ мужчины, который не стесняется плакать и при этом не теряет своей мужской привлекательности. Если в конце 1980‐х главным плачущим певцом был Александр Серов, то в середине 1990‐х его успех затмевает Валерий Меладзе («Актриса», «Как ты красива сегодня», «Красиво»). Его лирический герой открыто признается в своей чувствительности («Не тревожь мне душу, скрипка, / Слез своих не удержу»[297]), а с помощью обилия мелизмов в мелодии, эмоционального перехлеста в тембре голоса и за счет особого, крайне сентиментального взгляда на объект любования создает образ ранимого и вместе с тем харизматичного мужчины. Накал страстей, готовность принести всего себя на алтарь женщине, стремление полностью погрузиться в отношения — все это рисует совершенно иной типаж героя, который полностью противоположен создаваемому и лелеемому глянцевой прессой образу сильного мужчины-профессионала, в частности нового русского[298].

Со временем этот образ чрезмерно сентиментального, слишком зависимого от отношений с женщиной мужчины подвергается ироничной деконструкции в творчестве поп-рок-групп. («Жуки» — «Батарейка», «Би-2» — «Варвара», «Ляпис Трубецкой» — «Ты кинула»). Для всех этих песен характерны: сентиментальные штампы («И страшно подумать, и вряд ли я жизнь доживу»[299]), жалобная интонация («Улетели в трубу все старания, / И остались мне на голову страдания, / И плачу, и плачу, и плачу я»[300]), уменьшительно-ласкательные прозвища («Что ты не мой Лопушок, / А я не твой Андрейка»[301]), повышенное внимание к деталям и исчерпанность отношений, которую лирический герой в упор не желает признавать («Все та же в кране вода, / Все тот же стул без ножки, / И все о том же с утра / Щебечет канарейка, / Лишь у любви у нашей / Села батарейка»[302]). В голосе всех солистов преобладает надрывно-рыдающая интонация, утрированный характер которой на самом деле символизирует предельно ироничное отношение к институту романтических отношений как таковому. Окончательно его разрушает смешение квазивысоких чувств и приземленных просторечий, с помощью которых эти чувства выражаются («С тобой я готов был бежать на край света, / Но ты изменила, сама ты туда удрала»[303]). Столь же нелепо и комично выглядит дотошное (почти шизофреническое по своей подробности) припоминание особенностей совместного быта («Я читал тебе вслух стихотворения, / Покупал дорогие печения. / Я выгуливал твою глупую, глупую собачку, / А помнишь, подарил иностранную жевачку?»[304]).

Таким образом, российская поп-музыка 1990‐х представляет собой весьма широкую палитру мужских образов, пусть и далеких от традиционной маскулинности. Их чувственность, ранимость и податливость можно трактовать как слабость, а можно — как свободу самовыражения. В любом случае они явно отмежевались от представителей так называемой гегемонной маскулинности как советского прошлого, так и изменившегося настоящего. Подобные герои не только льстили самолюбию женской аудитории, но и подспудно утешали тех мужчин, которые с трудом встраивались в обстоятельства новой реальности.

«Ля-ля-фа — эти ноты»:

музыкально-стилистические закономерности

Тематические лейтмотивы новой поп-музыки невозможно воспринимать отдельно от ее собственно музыкальных закономерностей. При всей условности подобного обобщения можно выделить ряд отличительных черт музыкального языка эпохи.

Пожалуй, главным стилистическим свойством отечественной поп-музыки 1990‐х стала ее всеядность, напрямую связанная с официальным открытием всех границ. Если в советское время и даже в период перестройки использование «находок» зарубежных сонграйтеров было строго лимитировано и имело подпольный характер, то новый этап поп-музыки неразрывно связан с активным заимствованием различных музыкальных стилей, копированием вокальных и инструментальных тембров, подражанием ритмическим и интонационным формулам западных поп-хитов.

Свойством «всеядности» обладал весь массив мейнстримной музыки, которую невозможно свести к какому-то ведущему стилю, в отличие, например, от музыки 2010‐х годов, замыкающейся в диапазоне от R-n-B до дип-хауса. Рок-н-ролл («Несчастный случай»), регги (Лада Дэнс, Лайма Вайкуле), латиноамериканская босанова (Леонид Агутин, Андрей Губин), хип-хоп (Богдан Титомир), танцевальный рэп («Отпетые мошенники», «Дискотека Авария»), шансон (Любовь Успенская, Ирина Аллегрова, Маша Распутина), старинный романс («Белый орел», Владимир Пресняков, Александр Малинин), электронная танцевальная музыка («Руки вверх», «Гости из будущего») — вот лишь часть пестрого музыкально-стилистического ландшафта тех лет.

Причем строгих стилистических градаций не было и внутри персонального имиджа того или иного артиста. Например, в творчестве Валерия Меладзе джазовые ритмы и тембры нередко сочетались с ярко выраженными восточными интонациями («Сэра»), а Ирина Аллегрова в одной песне могла подражать лаунджу («Странник»), а в другой — уйти в кабацкую разухабистость («Императрица»).

Пожалуй, самые кардинальные изменения произошли с мелодикой поп-песен. Мелодия перестала создаваться по законам классической песенной драматургии — с поступенным развитием, с выстраиванием диапазона и кульминаций, с четкой обусловленностью тех или иных выразительных элементов. По своему интонационному строению мелодику поп-песен девяностых можно очень условно разграничить на два вида:

1) мелодия минимального диапазона, с большим количеством повторов на одних и тех же ступенях (грубо говоря, это мелодия, которую можно сыграть на клавишах одним пальцем)[305];

2) мелодия, содержащая неподготовленные скачки в высокие диапазоны («Иванушки International» — «Тучи», Алиса Мон — «Алмаз», большинство песен дуэта «Гости из будущего»).

Первый вид мелодики связан с разговорной речью, под которую он мимикрирует. Отчасти это отражает дилетантский характер творчества (чтобы песню могли спеть непрофессиональные вокалисты, в числе которых были не только слушатели, но и сами исполнители). Второй вид мелодики тоже подражает разговору, но на повышенных тонах, периодически переходя в истерику. Мелодия как бы фиксирует эмоциональные перепады настроения. Нередко в пределах одной песни сочетаются оба вида мелодического развития («Белый орел» — «Как упоительны в России вечера»).

В целом в построении мелодий преобладают нисходящие интонации, очень часто встречаются «щемящие секунды в конце фраз»[306] («Нэнси» — «Дым сигарет с ментолом»). В лучшем случае музыкальная фраза завершается на той же ступени, с которой она начиналась (Кристина Орбакайте — «Музыкант»), но зачастую она уходит вниз (Владимир Пресняков — «Странник»).

В мелодике преобладает мотивный тип развития в его простейшем варианте. Берется предельно короткий музыкальный фрагмент, который потом «штампуется» по секвенциям или же «расцвечивается» разными гармоническими функциями. В кульминации мелодия нередко транспонируется на полтона или тон выше, тем самым маркируя накал страстей.

Мелодические конструкции в своей сути очень просты, но вместе с тем они имеют запоминающуюся особенность, какую-либо изюминку — ритмическую перебивку (Андрей Губин — «Ночь») или скачок, которые приобретают статус выразительного элемента на фоне преобладающего «топтания» на месте (Марина Хлебникова — «Чашка кофею»). Тем не менее по сравнению с современными композициями в поп-песнях девяностых присутствует определенная мелодическая щедрость. Заключается она не столько в выразительности самой мелодии, сколько в стремлении до отказа наполнить композицию различными мелодическими мотивами, которые порой складываются чуть ли не в полифоническое полотно (Анжелика Варум — «Дождливое такси»). Другой отличительной приметой «расточительности» являлось проведение всей темы припева в инструментальном вступлении (интродукции). С одной стороны, авторы песни сразу выкладывали все свои музыкально-выразительные «козыри», а с другой — увеличивали количество повторов и, соответственно, обеспечивали мгновенное запоминание/узнавание песни.

По сравнению с советской эстрадой серьезно сокращается гармоническое разнообразие, фактически сужаясь до «прожиточного» трехаккордового минимума. Излюбленной гармонической схемой для обыгрывания одного и того же мотива становится хрестоматийный ход I–VI–IV–V (например, именно на нем построено большинство хитов группы «Руки вверх»). Но вместе с тем в гармонии происходят радикальные эксперименты. Самые смелые из них, естественно, в рок-музыке, отдельные композиции из которой активно звучат в мейнстримных хит-парадах (например, песни группы «Агата Кристи»). Некоторое разнообразие в традиционную гармоническую схему вносят представители национальных течений (например, Константин Меладзе) или композиторы с профессиональным образованием (Игорь Матвиенко, Юрий Варум, Игорь Крутой).

Определяющим фактором музыкальной привлекательности теперь становится не мелодия, а аранжировка. Продолжается начатое в эпоху перестройки активное обращение к электронным тембрам. Но если в СССР тембры синтезаторов, особенно поначалу, были признаком композиторского эксперимента и/или «продвинутости» группы[307], то в 1990‐е годы синтезатор становится самым дешевым способом создания поп-музыки. Параллельно с копированием характерных тембров западных композиций[308], продолжается поиск оригинальных (и даже самобытных) электронных звучаний (группа «Гости из будущего»).

Помимо запоминающихся тембров, особый акцент в аранжировке делается на партии ударных, которая нередко перекрывает все остальные составляющие музыкальной партитуры. Балом правит так называемая прямая бочка ввиду простоты применения и в связи с ориентацией на танцевально-двигательную реакцию слушателей. До наступления эры затейливых битов (примерно с 2010‐х годов) диапазон ритм-секции зачастую сливается с общим потоком тембров. Более того, не считается зазорным использование драм-машины.

Еще одной характерной приметой поп-музыки девяностых стало ее наклонение. По выражению Юлии Антиповой, постперестроечная российская поп-музыка буквально утопает в миноре[309]. Причем минорное наклонение характерно даже для песен с условно счастливым сюжетом (Татьяна Овсиенко — «Женское счастье»). Очевидно, что минор становится отголоском постоянной непогоды в сюжетах песен, но вместе с тем мрачная семантика минора уравновешивается, а нередко практически полностью нивелируется быстрым темпом музыки, ее танцевальным характером. В итоге возникает особый эффект «меланхолии на драйве».

Наконец, нельзя не упомянуть еще два неотъемлемых атрибута отечественных поп-песен девяностых — это распетые гласные звуки и слащавый, преимущественно женский бэк-вокал. Распетые гласные («о-о-о», «у-е», «а-а-а») постепенно отделяются от конкретных слов («Музыка на-а-ас связала»[310]) и становятся «наполнителями» ритмических квадратов («Желтые тюльпаны — о-о-о»[311]). Они несут не только техническую функцию заполнения вынужденных пауз, но и приобретают символическую нагрузку невыразимости всей полноты чувств лирических героев с помощью слов. Схожим образом работает и бэк-вокал, который подразумевается концентрированным, нечленораздельным воплощением экзистенциальной тоски лирических героев («Как упоительны в России вечера — у-у-у»). В целом же эти бесчисленные «о-о-о» становятся выражением коллективного томления всей эпохи, пораженной пафосом раскрепощения и разочарования одновременно.

«Девушки бывают разные»:

характеристика сценических имиджей поп-исполнителей

Представленная ниже градация, конечно же, крайне условна, потому что многие поп-артисты могут с успехом быть отнесены как к одной, так и к другой группе. Ввиду того что многие из исполнителей являются сценическими долгожителями и за это время успели порой кардинально изменить свой имидж, то в своей классификации я буду руководствоваться теми качествами, которые преобладали в их образе именно в период 1990‐х годов. Классификация выстраивается по гендерному признаку, так как стилистические градации были и остаются крайне подвижным критерием. Как я уже говорила, многие артисты привлекали и привлекают в свое творчество приемы из самых разных музыкальных направлений.

Начну обзор с характеристики женских образов сольных исполнительниц.

Одним из самых популярных и вместе с тем экстравагантных типажей, особенно востребованных в начале 1990‐х годов, был образ опытной, зрелой женщины, знающей себе цену и не стесняющейся быть неправильной, порой даже порочной. Природа этого образа была весьма амбивалентна. С одной стороны, такая героиня играла роль «простой русской бабы», которой хочется любви («Манит, манит, манит карусель / В путешествие по замкнутому кругу»[312]). А с другой стороны, в поисках этой любви героиня была готова на самые отчаянные поступки, жила с размахом, расхристанными чувствами («Гуляй, шальная императрица»[313]). В этом амплуа прославились: Ирина Аллегрова, Любовь Успенская, Маша Распутина. Последняя была, безусловно, самой яркой из них. Ее говорящий псевдоним не столько отсылал к фигуре царедворца Григория Распутина, сколько должен был служить дословной характеристикой репутации певицы. Схожего образа искушенной, прожженной героини придерживалась в 1990‐е годы и Алла Пугачева, исполняя такие хиты, как «Девочка секонд-хенд» и «Мадам Брошкина».

На противоположном полюсе женских типажей находился совсем другой образ — утонченной, хрупкой женственности. Именно в 1990‐е годы утверждается новое понимание женщины как объекта для любования и любви, но не более того. Женский мир празднует свою герметичность («А я говорю — разберусь сама»[314]), так как благодаря состоятельности своего спутника («Я верну тебе все, что ты подарил»[315]), такая героиня получает возможность полностью погрузиться в заботу исключительно о своей внешности и успехе у противоположного пола. Подобный имидж, «„новой русской“ женщины, существующей в парадигме дорогих подарков и модной косметики»[316], на российской сцене преимущественно транслировали: Наталья Ветлицкая, Анжелика Варум, Валерия, Кристина Орбакайте и Алена Свиридова.

Разновидностью предыдущего женского типажа становится образ сексуально соблазнительной женщины, героини, которая прежде всего делает ставку на привлекательность своего тела. Она не скрывает, а, наоборот, педалирует приоритет внешних данных над всеми прочими, в том числе и вокальными. Среди представительниц такого имиджа были: Алена Апина, Ирина Салтыкова, Лариса Черникова, Марина Хлебникова, Лада Дэнс. Облегающие наряды, экстремальные мини-юбки, глубокое декольте, провокационные позы и движения, намеренно пустой взгляд — вот неизменные атрибуты их сценического образа. В исполняемых ими композициях создавался очень стерильный от каких-либо внешних проблем мир, где все интересы замыкались между местоимениями «я» и «он».

Вышеописанный образ уравновешивался другим, отчасти «пуританским» образом родной, уютной женщины-жены («Женское счастье — был бы милый рядом»[317]). В таком образе на первый план выходит эмоциональная отзывчивость и стремление к редко достижимой в рамках песни идиллии семейного счастья («Главней всего — погода в доме»[318]). Наиболее часто образ этой героини возникал в песнях Татьяны Овсиенко, Татьяны Булановой, а также Ларисы Долиной.

Наряду с образом зрелой женщины на отечественной поп-сцене был востребован и образ вечной девочки, как бы застрявшей в отрочестве старшеклассницы, в меру наивной и мечтательной, которая постоянно живет в ожидании чуда («Там ждет меня красивый мальчик / На золотом коне»[319] или «Где ты, милый, единственный?»[320]). Именно в этом контексте продвигались имена Наташи Королевой (вновь говорящий псевдоним), Натали, Кати Лель, Алсу. Примечательно, что большинство из этих исполнительниц выбирало для сцены или уменьшительные, «домашние» имена или же намеренно отказывались от фамилий, претендуя на роль то ли подружки, то ли знакомой соседской девчонки.

Наконец, еще одну группу составляли экстравагантные девушки без возраста, подчеркнуто не стремящиеся быть привлекательными, но оттого еще больше притягивающие к себе внимание. Такая героиня обладает мощным энергетическим зарядом и создает собственный, внешне непроницаемый, ни на что не похожий полуабсурдистский мир («Я — ворона / На-на-на-на»). Наибольшей известности в этом имидже певицы, выламывающейся из шаблонов традиционных женских ценностей, в середине 1990‐х добилась Линда, а на излете десятилетия этот образ начали развивать и довели до апогея в начале 2000‐х годов Земфира и Чичерина.

Галерея мужских образов в 1990‐е годы также значительно расширилась и кардинально изменилась в сравнении с типажами певцов на советской эстраде. Со сцены уходят глубокие, темброво насыщенные, бархатистые, поставленные голоса. В русле общих изменений главным качеством в образе певца оказываются не его вокальные данные, а личностная харизма, нередко сконструированная искусственно. И если раньше, в советское время, под мужественностью, прежде всего, подразумевалась роль мужчины как верного сына Родины или же ударника производства («Первым делом — самолеты»[321]), то теперь мужественность начинает ассоциироваться исключительно с финансовой состоятельностью и успехом у противоположного пола («Мой Ваня твердо знает, что почем, / В делах, как волк, и ураган в постели»[322]).

Неслучайно бóльшая часть певцов, начавших свою сольную карьеру в 1990‐е годы, создает облик привлекательного, харизматичного мужчины, часто брутального. При этом и репертуар певцов выстраивается исключительно вокруг темы взаимоотношений полов. То есть мужской песенный мир, как и женский, тоже становится герметичным, замкнутым в рамках метаний между «ты» и «я», редко добираясь до стадии «мы». Самыми яркими представителями в образе опытного и с головой погруженного в чувства героя-любовника были: Кай Метов, Александр Буйнов, Валерий Меладзе, Александр Маршал, Леонид Агутин, Сосо Павлиашвили, Олег Газманов, Михаил Шуфутинский, Игорь Крутой, Игорь Николаев.

На эстраде был востребован не только имидж вечной девочки, но и образ вечного мальчика — худосочного обаятельного юноши, приторно миловидной внешности, с неокрепшим голосом и крайне чувствительной психикой. Первопроходцами здесь были Юра Шатунов («Ласковый май»), Виктор Салтыков («Форум»), Алексей Глызин («Веселые ребята»), Владимир Пресняков — младший. Их инфантильный типаж, казалось бы, рассчитанный исключительно на подростковую аудиторию, стал бессознательным ответом на сложные вызовы времени. Новый герой предложил своему поколению стратегию бездействия посредством полного растворения в любовных переживаниях. В 1990‐е годы этот образ достигает пика популярности в творчестве таких исполнителей, как Женя Белоусов, Дима Маликов, Андрей Губин, Мурат Насыров, Влад Сташевский.

Третью группу сольных исполнителей-мужчин, популярных в 1990‐е годы, образуют певцы, чье артистическое начало перевешивает их гендерную принадлежность. В их имидже превалирует трикстерство. Они эпатируют публику своим поведением, умопомрачительными, совсем не мужскими нарядами. Они не боятся быть не такими, как все, наоборот, делают экстравагантность нарочитой. Их предшественником на советской эстраде был Валерий Леонтьев, а в новом десятилетии его эстафету подхватили Филипп Киркоров, Шура, Борис Моисеев, Аркадий Укупник, лидеры групп «Мумий Тролль» (Илья Лагутенко) и «Ногу свело» (Максим Покровский), кабаре-дуэт «Академия» (Александр Цекало).

Не менее пышным цветом в 1990‐е годы расцвели различные поп-группы. Причем формировались они не по принципу общности музыкальной (тембр голоса) или же человеческой (дружеские отношения), а по типажу внешних данных и зачастую были исключительно продюсерским, то есть коммерческим, проектом. Разнообразие типажей участников помогало охватить с помощью одной и той же песни гораздо большую аудиторию, нежели в случае с сольным исполнителем. Кроме того, от участников поп-групп не требовалось столь яркой харизматичности, как от сольных певцов. Неслучайно ближе к 2000‐м годам повсеместной практикой стала замена одного участника коллектива на нового, причем перестановка подавалась не как потеря, а как повод напомнить группе о себе.

Любопытная закономерность заключается в том, что если в сольном исполнительстве гораздо большее разнообразие было в женских, нежели в мужских образах, то в поп-группах дела обстояли наоборот. Женские составы работали примерно с одинаковым набором запросов, главный из которых заключался в сексуальной притягательности и в формальном разнообразии внешних данных участниц группы (подробнее — чуть ниже). В мальчиковых группах, так называемых бойз-бендах, разнообразных типажей было значительно больше.

Первой стратегией продвижения мальчиковых поп-групп был образ парня-сорвиголовы. Манера поведения, цели и идеалы были рассчитаны прежде всего на их же сверстников — парней от 15 до 25 лет, для которых артисты должны были служить примером для подражания («Эй, приятель, посмотри на меня, делай, как я»[323]). Главная установка таких героев — это получать кайф от жизни и выглядеть круто в глазах окружающих. Несмотря на важную роль тусовки, подтверждающей статус героя, в основе его убеждений лежит концепция «я»-культуры. Никаких проблем, кроме самоутверждения, в таком сообществе как бы не существует. Герои песен этих групп исповедуют утилитарное отношение к сексу и стремятся завоевать местный авторитет («Мальчишник»), получают кайф от общения в «тусовке» («Дискотека Авария», «Отпетые мошенники»), стремятся путешествовать и танцевать («Кармен»). С одной стороны, создаваемый ими мир являет собой разновидность эскапизма. С другой стороны, такой стиль жизни дает и артистам, и их поклонникам иллюзорное чувство своего сообщества, своей тусовки, убеждая каждого участника в том, что быть бездельником и получать кайф от жизни — это круто.

Другая стратегия бойз-бендов строится на создании образа пай-мальчиков и рассчитана прежде всего на девочек-подростков, для которых участники группы служат проекцией идеального бойфренда. Безусловно, типажи участников таких поп-групп напоминают образ вечного мальчика, популярного среди сольных исполнителей, но не отличаются яркой индивидуальностью. Состав группы формируется, а впоследствии и различается фанатами исключительно по параметрам внешности (рыженький, длинноволосый, высокий и так далее). Основная тематика песен строится вокруг любовных переживаний и предполагает, опять же, полную поглощенность ими. Причем эти переживания имеют пубертатный, незрелый характер: все замыкается на теме взаимных/невзаимных симпатий («Друг твой не пришел — вечер не сложился / Просто не пришел и не извинился»[324]). Самыми популярными представителями такой стратегии стали группы: «На-на» (с акцентом на открытую сексуальную провокацию), «Иванушки International», «Руки вверх», «Чай вдвоем», «Нэнси» и чуть позже — группа «Премьер-министр». Именно с последней из перечисленных групп начинается эпоха безликих мальчиковых коллективов, в которых, как и в случае с девчачьими составами, участники заменяются регулярно и безболезненно.

Наконец, третья категория бойз-бендов использует стратегию мужского братства. Сценический образ таких коллективов рассчитан на более зрелую аудиторию, что считывается и в репертуаре. Тематика песен выходит за границы «ты и я» и обращается к историческому времени (песня «Как упоительны в России вечера»), национальной идентичности (песни: «Не валяй дурака, Америка!»[325] и «Коммунальная квартира»[326]), а также работает с темой войны (песня «Комбат»[327]). Наиболее яркие группы подобного плана: «Любэ», «Лесоповал», «Белый орел», «Дюна», отчасти — «Браво»[328].

Женские поп-группы 1990‐х, увы, не могут похвастаться таким многообразием сценических и тематических амплуа. Поэтому говорить о неких образных кластерах не представляется возможным, скорее, речь может идти об отличительных чертах отдельных коллективов.

Одной из первых и, пожалуй, единственной по-настоящему самобытной девчачьей группой 1990‐х годов стала группа «Комбинация». Будучи продюсерским проектом, эта группа тем не менее представляла собой уникальный микс китча и злободневности. Проблема эмиграции женщин в поисках лучшей доли (песни American boy, Russian girls), смена отношения к профессиональному призванию с героического на ироническое («Бухгалтер»), издержки консьюмеризма («Вишневая „девятка“»), последствия экономических реформ («Два кусочека колбаски») — все эти темы подаются в намеренно несерьезной, насквозь ироничной манере. В музыкальном плане песни «Комбинации» манифестируют предельную мелодическую упрощенность мотивов, вплоть до открытой примитивности. Но в то же время с помощью инструментовки (тембры балалайки и гармошки) и характера многоголосия, выстраиваемого в псевдонародной манере, этой группе удается создать «саунд» с квазирусскими народными корнями. И если для отечественной публики это звучит как китч, в лучшем случае — как постмодернистская ирония, то иностранная аудитория воспринимает эти песни за чистую монету, мгновенно считывая национальный колорит.

К середине 1990‐х годов национальная самоирония в поп-музыке окончательно вытесняется стремлением соответствовать международным стандартам. Поэтому женские поп-группы начинают формироваться по образу и подобию зарубежных girl’s bands, самой известной из которых в России была группа Spice Girls. В музыкальный коллектив набирается максимальное количество участниц (например, в группе «Стрелки» официально было семь), таким образом достигалось максимальное разнообразие внешних данных девушек. Однако на самом деле артистки лишаются не только личностной индивидуальности, но оказываются трудноразличимы внешне, так как подбираются по параметрам модельной внешности. Единственным отличием солисток друг от друга оказывается цвет волос. Тематика песен подобных поп-групп закономерно замыкается на проблемах взаимоотношений полов, с абсурдной установкой на непрерывный поиск своего единственного мужчины («Пятый мой совсем не такой…»[329]). В рамках этой стратегии очень важным фактором становится процесс самопрезентации, позиционирование себя как неповторимой («Как звезда самая дальняя <…> Для тебя в небе сверкаю я»[330]), что, опять же, противоречит логике хотя бы потому, что лирическая героиня любой песни одна на всех участниц группы. Первым проектом подобного рода стала поп-группа «Стрелки». Впоследствии ее инициативу подхватили «Блестящие», «Шпильки» и «ВИА Гра». Однако расцвет этих поп-групп пришелся уже на 2000‐е годы, когда их гламурно-беззаботный образ оказался более созвучен с относительно стабильным периодом в новейшей истории страны.

На этом фоне похожих как две капли воды женских поп-групп выделялась своим романтизированным имиджем группа «Лицей», участницы которой, помимо личностной индивидуальности, демонстрировали навыки игры на музыкальных инструментах. К стандартной теме взаимоотношений между «я» и «ты» они подключили обостренное чувство времени, придавшего их песням чуть ли не философский подтекст («Ну давай у листьев спросим, / Где он, май, вечный май»[331]).

Наконец, другим успешным проектом, выбивающимся из шаблонов девчачьих коллективов, стала группа «Тату». Продюсеры сделали ставку на малолетство и нетрадиционную сексуальную ориентацию, группа спровоцировала разрыв национальных стереотипов, эффектно сработавший на популярность как в России, так и за рубежом. Однако в основе их образа лежал хорошо знакомый образ маленькой, хрупкой, беззащитной вечной девочки. Другой вопрос, что, связав двух таких девочек сексуальным влечением друг к другу, продюсеры получили взрывоопасную смесь, которая определила как музыкальную энергетику песен группы, так и ее имидж в целом.

Еще одну когорту среди молодежных поп-групп составляли смешанные составы, в которых присутствовали и девушки, и юноши. Также зачастую являясь всецело продюсерскими проектами, такие группы часто распадались, раскрутив одну-две песни. Один из клипов группы «Гости из будущего» на песню «Ты где-то» даже обыгрывает и тем самым рефлексирует на болезненную для любой поп-группы тему распада и мгновенной замены участников. Сюжет клипа, с одной стороны, показывает, как страдают оба участника и их творческий потенциал из‐за разрыва. С другой стороны, казалось бы, наметившееся воссоединение в рамках клипа так и не состоится — на место солистки уже найдена другая, пусть и менее яркая девушка. Клип эффектно использует злободневный сюжет, но даже в условных рамках жанра не дает хеппи-энда, отчасти пророчествуя закономерную судьбу и этой группы тоже.

Градацию среди смешанных поп-групп уместно проводить по тому, насколько члены коллектива принимают участие в создании музыкального материала. По одну сторону окажутся те группы, участники которых пишут песни сами (такие, как «А-студио», «Гости из будущего»). Вполне закономерно, что эти коллективы как раз и выглядят наиболее интересными, запоминающимися и «долгоиграющими». По другую — группы, которые в лучшем случае исполняют написанные кем-то песни, а в худшем — лишь открывают рот под фонограмму. Среди таких групп в 1990‐е годы прославились: Hi-Fi, «Восток», Revolvers, «Амега».

Несмотря на кратковременную славу, этим смешанным по составу коллективам нередко удается выйти за рамки традиционной любовной лирики, характерной для однополых поп-групп. Например, любовные переживания, согласно моде, окрашиваются в «неправильную» сексуальную ориентацию (песни «Нелюбовь», «Беги от меня» группы «Гости из будущего»). Или же появляется тема поиска своего предназначения в этом мире (песня «Лететь» группы «Амега»), и, вообще, взгляд лирического героя на мир обретает философскую неопределенность (песни «Не дано», «Глупые люди», «Черный ворон» группы Hi-Fi).

Таким образом, тема поиска своей гендерной идентичности становится характерным признаком всего периода 1990‐х годов. Типажи героев на постсоветской эстраде лишь отражают общий тренд, заключающийся в окончательной победе ценностей приватного мира над проблемами большого, внешнего мира, служащего лишь фоном для предельно личной истории героя («Главней всего — погода в доме, / А все другое — суета…»[332]). И если на советской эстраде непременно звучали песни общечеловеческого, гражданско-патриотического содержания, то в 1990‐е годы главной темой популярных песен становятся горести и радости частной жизни.

Вполне закономерно, что и певцы начинают выстраивать свой имидж, ориентируясь не на слушателя вообще, а на конкретную, так называемую целевую, аудиторию. Поэтому и становятся важны аспекты внешности и гендерно-возрастные особенности исполнителей, которые, согласно правилам западного шоу-бизнеса, давно являлись определяющими факторами в продвижении того или иного артиста.

Однако в 1990‐е годы распределение ролей, характер моделей поведения в нашей стране находились в стадии становления, еще не существовало устоявшихся правил и стереотипов — они лишь нащупывались продюсерами, исполнителями, да и самой публикой. Неслучайно именно в этот период с размахом заявляет о себе тема нетрадиционной сексуальной ориентации. Безусловно, во многом популярность нетрадиционной ориентации была связана с общей социально-политической вольницей, захлестнувшей всю страну, с возвеличиванием идеи вседозволенности. Но, думаю, всплеск и общественный интерес к этой теме во многом обусловливался общим чувством неуверенности, неопределенности и непонимания происходящего. Подвижность сексуальной ориентации была отчасти одним из барометров нестабильности и непредсказуемости всей окружающей среды[333].

Глава 7

ВИДЕОКЛИПЫ: ЭНЦИКЛОПЕДИЯ ОБРАЗОВ КРАСИВОЙ ЖИЗНИ [334]

В девяностые годы в отечественной поп-музыке официально появился и впоследствии начал активно распространяться новый медиаформат — музыкальный видеоклип. Новорожденная российская музыкальная индустрия начинает активно осваивать заграничную форму презентации (рекламы) артистов, что меняет и конструируемые имиджи поп-исполнителей, и содержание их песен.

В музыкальных клипах меня будет интересовать прежде всего визуальная составляющая. Собственно музыка и тексты интересуют меньше — тем более что с образным рядом клипа они связаны далеко не всегда: в этом тоже можно увидеть примету эпохи, когда само наличие новой визуальной культуры было гораздо важнее, чем смыслы, которые она предположительно выражала. Во многом это объясняется тем, что российский шоу-бизнес в тот период только начинал осваивать технологии, которые на Западе развивались постепенно, начиная с середины 1970‐х годов.

Как и в предыдущей главе, особый акцент будет сделан на том, как в поп-музыке отражалась эпоха — переходное, смутное и во многих аспектах очень тяжелое, кризисное время 1990‐х годов. На первый взгляд, окружающая действительность большинства граждан никак не соответствовала ярким, провокационным и одновременно лакированным образам, которые транслировали клипы, но одно оказалось неотделимым от другого. По меткому наблюдению Андрея Шенталя,

несмотря на расхождение материального и идеального, попса не была эскапистской, она задавала утопический горизонт «хорошей жизни», который был обещанием счастья, а не его исполнением[335].

Примеры, к которым я буду обращаться, максимально разнообразны — именно потому, что задача прежде всего в том, чтобы выявить общие тенденции и характерные приметы времени. Имидж конкретного исполнителя будет интересовать меня ровно настолько, насколько он соответствует настроениям исследуемой эпохи; этические и эстетические особенности конкретного клипа — настолько, насколько они характеризуют его как продукт массовой культуры определенного периода.

Фастфуд для глаз:

новые режимы создания и потребления популярной музыки

Как уже неоднократно отмечалось, к началу 1990‐х годов произошел принципиальный слом в самой сущности российской популярной музыки, который отразился и в названии всей отрасли: из советской эстрады она превращается в российский шоу-бизнес. Новые стандарты в музыкальной индустрии были закономерным продолжением и расширением общей политики снятия запретов в культуре, отмены цензуры и внедрения принципов так называемой рыночной экономики. Музыкальная индустрия именно благодаря видеоклипам оказывается в авангарде этой социальной революции. На волне кардинальных общественных сдвигов, связанных с распадом СССР, кажется, что окончательно отменяются какие-либо требования к качеству художественного материала, воцаряется полная свобода самопрезентации. Теперь можно демонстрировать тело и варианты сексуальных отношений; петь об удручающей правде жизни или рисовать картину сказочной роскоши.

Ключевую роль в изменении способов восприятия популярной музыки сыграло телевидение, которое в период с конца 1980‐х до середины 1990‐х годов и само активно трансформировалось. До начала перестройки большинство музыкальных программ советского телевидения, во-первых, были объединены некой общей сюжетной канвой, а во-вторых, проходили через систему редакторской цензуры. Поводом для тематического объединения эстрадных песен могли быть праздники («Голубой огонек», тематические концерты «Ко дню…»), литературные сюжеты («Бенефисы» Гинзбурга), скетчевые диалоги («Кабачок 13 стульев»), письма телезрителей («Утренняя почта»)[336]. Таким образом, популярная музыка возникала в телевизоре, с одной стороны, очень дозированно (преимущественно по праздникам, в лучшем случае — по выходным). С другой — телевидение тяготело к искусственному укрупнению изначально малой формы песни, к ее растягиванию во времени. Никто не предполагал, что музыкальным номером можно заполнить паузу, а музыку можно воспринимать в фоновом режиме, между делом. Просмотр музыки по телевидению, как и просмотр телевизора вообще, воспринимался как самостоятельное событие, требующее целенаправленного внимания[337].

Телевидение начала 1990‐х годов унаследовало от перестроечного телевещания внутреннюю мультижанровость программ и коллажность в подаче материала. Музыкальные номера продолжали внедряться в структуру самых разных по формату передач. Так называемые музыкальные паузы были в интеллектуальной игре «Что? Где? Когда?» и в семейной викторине «Счастливый случай»; клипы регулярно появлялись в утренних шоу и в молодежных программах типа «…До 16 и старше». Наконец, музыка нередко играла важную роль в популярных сериалах — например, сюжет «Элен и ребята» крутился вокруг репетиций студенческой поп-группы, а заставка сериала «Дикий ангел» по сути была полноценным музыкальным видеоклипом.

Параллельно шел поиск новых собственно музыкальных телеформатов. «Утренняя почта» стала еще более развлекательной, а вел ее теперь поющий комический дуэт Лолиты Милявской и Александра Цекало (они же Кабаре-дуэт «Академия»). Из рубрики «Взгляда» вырос немного снобистский «МузОбоз» Ивана Демидова. Сергей Минаев собирал артистов в программе «50 × 50». Юрий Николаев перевел на русский формат детские певческие телеконкурсы в «Утренней звезде». Валдис Пельш проверял коллективную музыкальную память в игре «Угадай мелодию». Альтернативная и рок-музыка получили прописку в эстетских программах «Джем» и «Программа „А“». (Почти все эти программы существовали вплоть до конца 1990-х.) Наконец, с появлением кабельного вещания возникли и целые каналы, контент которых преимущественно состоял из клипов: с 1989 года в Москве работал «2 × 2», в 1993 году его дополнил канал BIZ-TV, в 1996 году появился полностью музыкальный канал «Муз-ТВ», а в 1998 году открылся русскоязычный MTV[338].

Вместе с телевидением принципиальным образом изменяются и режимы его просмотра. Еще в перестройку, по свидетельству Екатерины Сальниковой, «сформировался другой темпоритм обращения к телевидению, более частый и интенсивный. <…> Время бодрствования перед включенным экраном теперь могло растягиваться далеко за полночь»[339]. В свою очередь, присутствие музыки на телевидении тоже становилось фактически постоянным. Не только на зарубежных кабельных, но и на центральных общедоступных каналах российского телевидения клипы появлялись в сетке телевещания практически круглосуточно. С утра их показывали в утренних шоу типа «Доброе утро»; после обеда — в молодежных программах вроде «…До 16 и старше» и «Джема»; вечером и ночью — в «50 × 50» и «МузОбозе».

Этот же период совпадает с расцветом индивидуальной видеотехники. Любимые клипы, а иногда и весь эфирный поток зарубежного MTV, который ретранслируют кабельные вещатели, записываются на видеокассеты. Их пересматривают целенаправленно — в одиночку или с друзьями; нередко они становятся фоном для домашних праздничных застолий, свидетельствуя о продвинутости хозяев. В 1990‐е уже не песня, а клип оказывается явлением, которое перерастает само себя, образуя новые, широко востребованные жизнемифы.

Главный жизнемиф музыкальных клипов был связан с образом другой жизни. Восприятие музыкального видео рядовым отечественным зрителем было очень схоже с восприятием западной рекламы и западной телепродукции вообще. Российский телезритель смотрел рекламу «как зритель, а не как потребитель»[340] — и в этом же статусе зрителя, а не меломана он смотрел и видеоклипы. Была важна не столько музыка, сколько визуальные образы: внешний облик исполнителя (одежда, макияж, прическа), его манера двигаться, непривычные интерьеры и ландшафты, окружающие предметы (от плюшевых игрушек до ультрасовременной техники). Перефразируя высказывание Екатерины Сальниковой, российский зритель воспринимал клипы не как рекламу музыканта или песни, а как рекламу «другой жизни в другой предметно-пространственной среде»[341].

Российские видеоклипы оказывались причудливой смесью. Редкие из них снимались «там», при этом практически каждый копировал стандарты зарубежного клипмейкерства (вплоть до очевидного плагиата[342]). Экстенсивное освоение нового жанра — способы демонстрации артиста и его частей тела, хаотичный монтаж, выстраивание многослойного нарратива и так далее — все это вместе с колоссально расширившимися техническими возможностями и местными особенностями давало поразительные в своей экспрессивности и экстравагантности образцы клиповой продукции. Тогда эти эксперименты становились поводом для жарких публичных дискуссий об упадке российского общества; сегодня они зачастую вызывают ностальгию.

В потоке образов:

музыкально-визуальные закономерности

Не секрет, что родовой чертой музыкальных видеоклипов является их визуальная избыточность. За чрезмерной множественностью образов, транслируемых в единицу времени, стоят законы внутренней организации поп-музыки и система ее ротации в медиа. Эндрю Гудвин обращает внимание на семантическую важность постоянного повторения. Он отмечает, что «повторение происходит на трех уровнях: в песнях, между песнями и в медиапространстве»[343]. Во-первых, в самой песне есть постоянно повторяющиеся музыкальные элементы (куплет, припев, связка-проигрыш). Во-вторых, разные поп-песни часто строятся на похожих ритмических, интонационных и гармонических мотивах. В-третьих, внутри медиапространства песня регулярно воспроизводится на радио, по ТВ в виде клипа, который крутится многократно; также песня может использоваться в рекламе[344]. Таким образом, визуальная избыточность видеоклипа, с одной стороны, должна компенсировать постоянные музыкальные повторы внутри поп-песни, увлечь слушателя-зрителя, удержать его внимание на себе. С другой стороны, ускоренная подача визуальных образов обусловлена тем, что клип исходно предназначен для того, чтобы его смотрели много раз[345].

На рубеже 1980–1990‐х годов увеличивается количество визуальных образов, демонстрируемых в музыкальных клипах. Нарушая все законы человеческого восприятия, клипмейкеры стараются утрамбовать в единицу времени максимальное количество кадров. В общемировой практике этот поворот во многом был обусловлен новыми технологиями съемки и появлением компьютерных спецэффектов. В нашей стране технологический поворот совпал с историческим. С распадом СССР в России появилась не только техника, на которой можно было снимать и монтировать видеоклипы, — началась новая эпоха, двигателем которой стала идея свободы. Снятие каких-либо запретов вылилось в эйфорию от новых возможностей. Это состояние очень хорошо фиксировала клиповая индустрия.

Скорость монтажа и темпоритм музыки

Характерная примета отечественных видеоклипов 1990‐х годов — существенное увеличение скорости монтажа. С одной стороны, это можно объяснить желанием использовать по максимуму технические и финансовые ресурсы, оказавшиеся в распоряжении клипмейкеров. С другой стороны, вслед за увеличением скоростей обыденной жизни многократно увеличивается и средний темп поп-композиций, за которым, в частности, пытается поспеть монтаж видеоклипов.

Взаимодействие темпоритма музыки и движения видеоряда строится несколькими основными способами. В первом темпоритм музыки подчеркивается за счет внутрикадрового движения; самый популярный прием в этом смысле — всевозможные танцы. С этой же целью, по наблюдению Эндрю Гудвина, в клипах может фиксироваться сам процесс исполнения музыки (игра на музыкальных инструментах), а также прыжки, бег и различная жестикуляция[346].

Вполне закономерно, что в девяностых отечественные клипы переживают танцевальный бум. Практически в каждом видео присутствуют движения, пусть далеко не всегда умелые и уместные, часто скопированные («Кармен» — «Лондон, гудбай!») с западных образцов или пародирующие их (Татьяна Буланова — «Мой ненаглядный»). Ключевой фактор тут — новое понимание тела как самодостаточного сексуально-притягательного объекта, воздействующего на инстинктивный уровень зрительского восприятия: отечественная клиповая индустрия как бы заново открывает для себя и своего потребителя архаический пласт взаимодействия звука и действия.

Во втором способе для визуальной фиксации темпоритма музыки активно используются монтажные склейки. И если в традиционном кинематографе мастерство монтажера традиционно заключается в незаметности склеек, то в клипах, наоборот, переход от одного кадра к другому часто подчеркивается и совпадает с метром песни. Например, в клипе группы «Иванушки International» на песню «Вселенная» (реж. Сергей Баженов, 1995) каждые четыре такта регулярно отбиваются монтажными вставками с разбегающимися цветными лучами. Склейки отчасти структурируют перенасыщенный компьютерной графикой и космическими образами видеоряд, визуально привязывают его к ритму звучащей музыки.

В клипе Дмитрия Маликова на песню «Нет, ты не для меня» (реж. Олег Гусев, 1994) видеоряд следует за ритмической структурой песни сразу на нескольких уровнях, но прежде всего с помощью монтажа. Кадры резко сменяют друг друга — в некоторых случаях этот прием усиливается затемнениями и титрами. Визуальное пространство клипа «выложено» в виде черно-белых квадратов шахматной доски; периодически среди них вспыхивают красные квадраты, четко совпадая с ритмическим акцентами в песне. Наконец, персонажи клипа импульсивно размахивают руками, отмеряя движение музыки внутри кадров. При этом фигурирующие в клипе «настоящие» музыканты, играющие на классических скрипках и виолончелях, загримированы под мимов и почти не двигаются: естественные движения нарочито минимизированы в пользу технологических.

Третий способ взаимодействия музыки и визуального ряда связан с характером движения камеры. И если монтажные склейки структурируют развитие музыки по вертикали (метроритм), то характер движения камеры порой пытается передать горизонтальное (мелодическое) развитие музыки. Показательный пример — клип Ирины Салтыковой на песню «Голубые глазки» (реж. Сергей Кальварский, 1996). На протяжении всего клипа камера постоянно двигается по кругу, изредка меняя направление: операторский прием, который в каком-то смысле созвучен музыке с ее предельно простой мелодической структурой, состоящей из многочисленных повторов. Песня как бы замыкается на саму себя — так же, как закольцовывается движение камеры. В конечном итоге эти приемы оказываются адекватной манифестацией самолюбования, которому, по сути, и посвящен клип. Все его герои чувствуют себя моделями, находящимися на подиумах, и провоцируют на вуайеристскую позицию своих потенциальных зрителей; для усиления эффекта крутится не только камера, но и сами подиумы.

Оба этих приема — непрерывного внутрикадрового движения камеры и самолюбования — доведены до предела в клипе на песню Валерия Меладзе «Девушки из высшего общества» (реж. Виктор Конесевич, 1996). Весь ролик снят одним кадром, в котором проходит бесконечная череда девушек; у каждой из них — свое определяющее действие, которым поглощена героиня (гадает на ромашке, читает книгу, рисует себе усы, пьет шампанское, красит ресницы и так далее). Постоянное перемещение камеры передает ощущение непрерывного, бесконечного течения музыки и в то же время — неисчерпаемости женских типажей. За ритмическое структурирование видеоряда отвечает сам певец, который плавно перемещается на заднем плане параллельно камере и старательно покачивает головой в такт музыке.

Наконец, четвертым и, пожалуй, основным способом соотнесения темпоритма музыки и визуального ряда клипа является скорость монтажа. В отличие от техники монтажных склеек в данном случае совпадение музыки и видеоряда должно прослеживаться не столько в метрическом, сколько в темповом измерении: речь идет о поиске общей скорости движения внутри кадра и музыки. При этом в 1990‐е годы, когда отечественный шоу-бизнес только осваивал новую форму музыкального видео, клиповый монтаж был, как ни парадоксально, крайне предсказуемым в своей хаотичности и очень опосредованно соотносился с темпом музыки. Дело доходило до того, что скорость монтажа оказывалась самоцелью и совершенно отрывалась от характера музыки (Александр Каштанов — «Холодный ветер»). Вместе с тем встречались весьма нетривиальные способы соотнести скорость видеоряда и темпа песни. Один из них можно увидеть в клипе на песню Анжелики Варум «Зимняя вишня» (реж. Е. Сердюковский, 1996). Скорость движения в кадре выстраивается в этом клипе на двух уровнях сообразно скорости двух музыкальных «слоев» песни. Очень быстрому биту соответствует эффект ускоренной перемотки (таймлапс) в кадрах проезда певицы — или героини, которую она играет — по ночному мегаполису в машине; подчеркивает пульс песни и дергающаяся камера. С другой стороны, мелодия песни развивается относительно неспешно — и этому темпу соответствуют длинные, как бы зависающие в пространстве крупные планы героев клипа. Все эти эффекты были бы не более чем аттракционом, если бы не слова песни, в которых также зафиксированы две прямо противоположные концепции времени. В куплете поется: «День за днем, из года в год ускоряет время ход». Припев повторяет: «Некуда спешить, ночь — одинокий плен, / И ты не ждешь от жизни перемен». То есть в тексте присутствует и понимание скоротечности жизни, и усталость от ощущения застывшего, непреходящего времени. Смена темпов в клипе работает на ту же двойственность: какие-то моменты наполнены мирской суетой, другие — «остановлены», растянуты.

Визуальные эффекты и умонастроение эпохи

Анализируя значение цветовой гаммы в музыкальных клипах, Кэрол Верналлис обращает внимание на то, что «эстетическая теория определяет и музыку, и цвет как язык эмоций»[347]. Далее исследовательница уточняет, что «некоторые цвета [в клипах] ассоциируются с эпохами — неон 1990‐х против пастельных тонов 1980-х, — а другие цвета связывают с музыкальными жанрами. Долгое время клипы альтернативного рока отличались очень насыщенным зеленым и синим цветом»[348]. В российском же музыкальном видео 1990‐х годов самыми популярными цветовыми кодами были сине-голубой и черно-белый — причем вне зависимости от жанра.

Так, сине-голубые фильтры активно используются в клипах ультрамодных молодежных поп-групп («Гости из будущего» — «Беги от меня», Hi-Fi — «Не дано», «Иванушки International» — «Кукла»), эпатажных шоуменов (Шура — «Отшумели летние дожди», Борис Моисеев и Николай Трубач — «Голубая луна») и «классических» эстрадных певиц (Анжелика Варум — «Художник, что рисует дождь»). С черно-белой гаммой все обстоит примерно так же: к ней обращаются и начинающая Валерия («Самолет»), и уже состоявшаяся Татьяна Овсиенко («Вечер»), и экстравагантная Линда («Ворона»), и традиционалистский Владимир Пресняков — младший («Странник»), и оптимистическая поп-группа «Амега» («Лететь»), и пессимистическая рок-группа «Сплин» («Орбит без сахара»).

Еще одной важной визуальной приметой отечественных клипов 1990‐х годов является обилие воды в кадре. Она может проливаться с неба в виде дождя (Шура — «Отшумели летние дожди», «Восток» — «Только дождь»), капать с потолка (Леонид Агутин — «Летний дождь»), заполнять пол в студии («Иванушки International» — «Кукла», «На-на» — «Прикинь, да»), струиться по стеклу (Анжелика Варум — «Художник, что рисует дождь») и даже литься потоком на голову солиста (Сосо Павлиашвили — «Я и ты», вышеупомянутый «Странник» Владимира Преснякова). В большинстве случаев такие клипы оказывались прямолинейной визуализацией текстов песен и передавали сквозящую в них экзистенциальную «подвешенность», отражали одну из граней нестабильного, полного катаклизмов времени[349].

Клишированность «водных» визуальных эффектов даже вышучивали в юмористической телепрограмме «Оба-на!». В одном из выпусков Игорь Угольников, загримированный под Элвиса Пресли, выступал от имени музыкального продюсера с советами начинающим поп-звездам. «В видеоклипах всегда должен быть фильтр либо голубой, либо зеленый; женщины должны быть всегда только рыжие, обязательно вентилятор крутится, и вода — лучше ведрами, много воды, чтобы все текло…» — поучал он[350].

Такую популярность этих приемов можно объяснить по-разному. Российские клипы редко обнаруживают взаимосвязь, подмеченную Кэрол Верналлис, которая писала о том, что в черно-белом видео «тембр музыки может проявляться менее ярко»[351] (пожалуй, отчасти соответствует этому тезису «Вечер» Татьяны Овсиенко). Также можно вспомнить, что большинство поп-песен девяностых написаны в миноре и что у этого обстоятельства есть экстрамузыкальные причины. На мой взгляд, визуальные эффекты, так же как и музыкально-выразительные средства этих песен, становятся неосознанным выражением определенного мироощущения эпохи. За синими и черно-белыми фильтрами, за бесконечными осадками скрывается чувство необъяснимой и непреодолимой тоски, отчаянной безысходности, подвешенности в неизвестности, неуюта и холода. Так индустрия поп-музыки завуалированно вторит умонастроениям эпохи. Формально звучащие песни и демонстрируемые видеоклипы совсем не об этом, но их общая музыкальная и визуальная тональность набирает критическую массу и становится психологической характеристикой исторического периода. Визуальные эффекты отражают внутренний пессимизм, невозможность преодоления конфликтов и бессознательной усталости.

Собирательный образ героя на российской поп-сцене того периода тоже отражает это мироощущение. Он нерешителен, инфантилен, изломан; его экстравагантность похожа на способ защиты от непредсказуемой окружающей действительности; его эпатаж как бы помогает не замечать уходящую из-под ног реальность. Яркий пример подобной двойственности — образ Шуры: с одной стороны, разодетого в пух и прах паяца-гомосексуала, а с другой — беспризорника с выбитыми зубами.

Таким образом, за модными визуальными трендами оказываются спрятаны более глубокие подтексты, характеризующие свое время. В противовес жизнерадостной установке советской эстрады нарождающийся российский шоу-бизнес играет на болезненности новой эпохи и, сам того не желая, отражает ее суть.

Изображение солиста vs выразительность мелодии

Исследуя закономерности соотношения музыки и изображения в клипах, Эндрю Гудвин приходит к выводу, что «музыкальное видео может быть рассмотрено как зеркало ведущего положения голоса в поп-музыке через приоритет лица исполнителя»[352]. На мой взгляд, это наблюдение можно конкретизировать и продолжить следующим образом: чем интонационно выразительнее мелодия поп-песни, тем большую роль в клипе играет крупный план солиста. Другими словами, яркая мелодическая основа позволяет минимизировать в клипе количество визуальных аттракционов, перенося зрительский интерес на лицо исполнителя. Его мимика, в свою очередь, становится концентрированным выражением эмоционального содержания песни, тем самым смещая внимание с внешних эффектов клипа на внутреннее переживание самой музыки.

Безусловно, немаловажную роль в соотношении между количеством образов, задействованных в клипе, и интонационной выразительностью мелодии играет темп музыки. С очень большой долей условности можно сделать обобщение, что восприятие подвижного темпа тяготеет к двигательному (танцевальному) отклику на музыку, а медленного — к ее эмоциональному проживанию.

На российской поп-сцене 1990‐х годов, пожалуй, одними из самых интонационно выразительных песен были хиты Валерия Меладзе, написанные его братом Константином. В отличие от не менее знаменитых женских баллад того периода («Не плачь» Татьяны Булановой, «Городок» Анжелики Варум) первые баллады Меладзе («Не тревожь мне душу, скрипка», «Как ты красива сегодня») получили клиповое воплощение. На примере этих музыкальных видео отчетливо проступает вышеописанная связь между выразительностью мелодии и характером изображения певца. Оба клипа Меладзе выполнены в аскетичной манере: в них задействована всего одна локация, появляется минимум второстепенных персонажей, а бóльшую часть времени занимают крупные планы певца, вдохновенно смотрящего вдаль. Пространство в клипе на песню «Не тревожь…» (реж. Л. Арифулина, 1994) заполнено стерильно-идиллическим белым цветом, эффектно оттеняющим фигуру певца. В клипе на песню «Как ты красива…» (реж. А. Петросян, 1996), наоборот, лицо исполнителя выхватывает из темноты луч света. И в том и в другом случае камера пристальнее всего следит за выражением лица героя, передающего эмоцию песни, в то время как в памяти слушателя-зрителя надолго обосновывается мелодия припева.

Необходимо напомнить, что интонационно развитый, мелодически колоритный тематизм был весьма редок в поп-музыке 1990‐х годов. Широкий диапазон и интонационная искусность мелодий советской эстрады сменяется утрированно опрощенными, схематичными мелодическими ходами, умещающимися зачастую в пределах октавы. Одним из способов «компенсации» интонационной ограниченности песни становится активная работа с визуальным рядом клипа. Помимо вышеописанных монтажных приемов, клип наполняется большим количеством локаций, look’ов и статистов. Таковы в своей сути практически все клипы Ларисы Черниковой, Ирины Салтыковой, Марины Хлебниковой, Натали, Дмитрия Маликова, Андрея Губина, групп «Дюна», «Дискотека Авария», «Отпетые мошенники», «Иванушки International», «Руки вверх» и многих других артистов из 1990-х. Таким образом, визуальная избыточность и порой аляповатость видеоклипов тех лет была во многом вызвана интонационным кризисом. Поп-песня лишилась своего главного козыря — выразительной мелодики, но набирающая обороты индустрия видеоклипов виртуозно воспользовалась этим интонационным кризисом, чтобы до предела нарастить собственные возможности.

Локация и аранжировка

Еще одним способом сопряжения музыки и изображения в видеоклипе является выбор локации, соотносящейся с содержанием песни. На музыкальном уровне наиболее последовательно эта взаимосвязь прослеживается в аранжировке песни.

Начиная с эпохи ВИА, в отечественную поп-музыку постепенно приходят тембры электронных инструментов. С середины 1980‐х годов появляются синтезаторы, кардинально меняющие не только тембровую палитру, но и сам способ создания поп-песни. Как уже говорилось, к началу 1990‐х годов большинство хитов отечественной эстрады пишутся с помощью одного синтезатора, разнесенного по нескольким звуковым дорожкам. С одной стороны, синтезатор открывает простор для экспериментов со звуком. С другой, для большинства песен начала 1990‐х годов характерен однотипный набор плоских синтезаторных тембров, поддерживаемых и одновременно заглушаемых драм-машиной.

Скромные ресурсы саунд-дизайна поп-песен 1990‐х годов перекликаются с характером декораций, в которых разворачиваются сюжеты видеоклипов. Во многих клипах в качестве локаций выбирается повседневная среда: школа (Светлана Рерих — «Две ладошки», Натали — «Ветер с моря дул»), двор («Руки вверх» — «Студент») или будничное городское пространство («Нэнси» — «Дым сигарет с ментолом», Татьяна Овсиенко — «Запомни меня молодой и красивой», Валерий Сюткин — «На краю заката»). Поначалу эти пространства никаким особым образом не обрабатываются, не облагораживаются и эстетически не переосмысляются, выступая понятным привычным фоном для разыгрываемого в клипе сюжета. Лишь к концу 1990‐х годов заурядные пространства начинают воспроизводиться искусственно, в виде декораций — и тогда в них появляется театральная условность, выверенность деталей и некоторая идеализация (Татьяна Овсиенко — «Наш двор», Hi-Fi — «Глупые люди», Аркадий Укупник — «Поплавок»).

Однако в общем потоке, безусловно, были исключения — песни и клипы, выделяющиеся из массы своим специфическим музыкальным и визуальным колоритом. Причем зачастую эти категории совпадали. Например, гнусаво-причмокивающий тембр саксофона с синкопированным пиццикато струнных в «Сэре» Валерия Меладзе получал в клипе яркое воплощение в виде танцовщицы в красном платье и группы бродячих музыкантов, загадочно двигающихся ночью вдоль набережной. Похожая модель работала в «Розовом фламинго» Алены Свиридовой: темброво насыщенная партитура песни с глубокими, ритмически нелинейными басами преображалась в клипе в фантазийное пространство озера-оазиса. Визуально рифмуясь с окружающей растительностью, в середине этого пространства находилась сама певица, а сопровождавшие ее музыканты находились под водой.

Отдельно стоит рассмотреть, как работают сюжет песни, ее музыка и визуальная среда в клипе Мурата Насырова «Мальчик хочет в Тамбов» (реж. Андрей Лукашевич, 1997). Как известно, в основе данной композиции лежит хит Tic, Tic Tac бразильцев Carrapicho. На волне популярности песни в Европе Сергей Харин написал русские слова; результат — как песня, так и клип — имел вирусный эффект, стал своего рода мемом.

Латиноамериканская ритмическая основа Tic, Tic Tac вместе с интонационно простыми, но национально колоритными мелодическими мотивами определили то, что «Мальчик хочет в Тамбов» сильно выделялась в общем потоке отечественных поп-песен. Российские аранжировщики постарались максимально точно скопировать «саунд» песни — впрочем, заменив акустические тембры гитары и маракасы на привычную синтезаторную «магму» и куда менее выразительный ксилофон. Русский текст песни и вовсе не имел ничего общего с оригиналом: автор «перевода» ориентировался прежде всего на фонетическую схожесть слов. На первый взгляд, сюжет песни представляет собой абсурдный набор мелодраматических штампов. С одной стороны, есть некий мальчик, который отчаянно хочет в Тамбов, но не может туда попасть. С другой, в куплетах повествование ведется с позиции девушки, которая сначала утешает некоего мальчика на берегу моря, а потом наслаждается случайным романом с ним.

Здесь важно сочетание жизнерадостной, зажигательной музыки с заложенной в тексте невозможностью осуществления желания, пусть необъяснимого и безрассудного в своей сути (в тексте никак не объясняется, зачем мальчику нужно в Тамбов). Песня создавала устойчивое ощущение того, что может быть очень весело и хорошо, даже несмотря на то, что мечты заведомо неосуществимы: как кажется, это очень рифмуется с мироощущением российских 90-х.

Корреспондирует с духом эпохи и клип «Мальчик хочет в Тамбов». В нем как будто создается атмосфера танцевального праздника на курорте, но создается она заведомо условно, с теми же техническим поправками, с которыми сделала российская аранжировка бразильской песни. Настоящий курорт заменяют нарочито искусственные декорации, а в группе полураздетых танцующих девушек появляется пара персонажей совсем из «другой оперы» — из голливудской черной комедии «Семейка Аддамс». Эти персонажи выглядят инородными телами в пространстве «курортной зоны» и вместе с тем оказываются вполне созвучны общей карнавальной атмосфере. Эти два героя, во-первых, замещают собой ту пару влюбленных, о которых поется в песне, а во-вторых, повышают градус праздничной условности происходящего, окончательно превращая его в большой прикол. На этом фоне сам Мурат Насыров — босой, в белой тунике и в интеллигентских очечках — выглядит еще одним персонажем всеобщего карнавального безумства.

Таким образом, «Мальчик хочет в Тамбов» оказывается уникальным мультикультурным миксом, соответствующим природе российских девяностых с их распадом понятно устроенного универсума на пеструю абсурдную мозаику. Бразильская музыка сопровождается псевдолатиноамериканскими танцами, которые исполняют герои из голливудской черной комедии. Поет песню певец с ярко выраженной азиатской внешностью, а герой его песни при этом зачем-то стремится попасть в город, расположенный в центральной части России.

В поисках места: разновидности окружающей среды

Уже упомянутая проблема выбора нетривиальной локации для съемки видеоклипа стала актуальной для отечественной поп-музыки относительно недавно. Выход визуализируемой песни за пределы статичной телестудии начался в эпоху перестройки. Флагманом в этом процессе была уже упоминавшаяся программа «Утренняя почта», которая отправляла своих героев то в пустыню, то на морское побережье, но в целом для первых российских видеоклипов такие внебудничные натурные локации были исключением.

В девяностые годы начинается бурное освоение самых разнообразных пространственных декораций, которые вместе с нарративным сценарием превращают клип в мини-фильмы. Новый формат окончательно выкристаллизовывается именно тогда, когда каждый ролик начинает стремиться предъявить собственный необычный пространственно-временной антураж. В этом потоке локаций и декораций можно проследить закономерности, сквозь которые заявляет о себе эпоха. Очертить разновидности клиповых пространств удобно по шкале их комфортности — от уютных и притягательных до отталкивающих и депрессивных.

Ретро и современность

Пожалуй, самые «комфортные» пространства в клипах девяностых годов связаны с псевдоисторическими декорациями. Это неслучайно: именно в этот период отечественная массовая культура заново открывает для себя прошлое. Во-первых, исторические события и эпохи получают новую интерпретацию, а во-вторых, приходит понимание, что эта интерпретация может быть бесконечно вольной. На отечественном телевидении начинается бум исторических сериалов («Петербургские тайны», «Королева Марго», «Графиня де Монсоро») и рекламных роликов, отсылающих как к мировой, так и к национальной истории (самым знаменитыми из них, безусловно, была рекламная кампания банка «Империал»)[353].

В отличие от сериалов и рекламы клипы обращаются не к конкретному историческому времени, а предпочитают абстрактное прошлое, которое необходимо для создания эффектного антуража. Пышные парики и кринолиновые платья, скачки на лошадях и поездка в старинном автомобиле, вызов на дуэль и спасение из темницы прекрасной дамы — вот круг визуальных лейтмотивов, то и дело возникающих в квазиисторических клипах[354]. Причем свободное сочетание современных реалий с декорациями из прошлых эпох было не только характерной приметой таких клипов, но и в большинстве случаев оставалось неотрефлексированным, проявлялось как бы невзначай. Оно возникало ввиду жизни взахлеб — избыточности мироощущения эпохи, приводившего к стремлению совместить в одном опусе все средства разом. Например, в клипе Владимира Преснякова на песню «Замок из дождя», действие которого разворачивается в декорациях старинного замка, длинные волосы певца прихвачены широким тканевым ободком (характерным аксессуаром 1990-х), а в кульминационный момент певец оголяет торс. Полуобнаженное тело демонстрирует и Влад Сташевский в клипе на песню «Любовь здесь больше не живет», где он выступает в роли благородного принца в белоснежном одеянии со шпагой и плащом. Главное же несоответствие проявляется в манере поведения героев квазиисторических клипов. В них всегда присутствует пара страстно обнимающихся и целующихся влюбленных, что настолько же противоречит куртуазной культуре прошлых веков, насколько отвечает эстетике телесного раскрепощения новой эпохи[355].

Сугубо современными оказываются не только детали одежды и манера поведения героев, но и сюжетная канва песен. Если «Замок из дождя» отсылает к прошлому хотя бы через заголовок, то текст песни Николая Трубача «Пять минут» рисует реальность определенно нашего времени — проводы героя на поезд и мимолетное свидание «на перроне у вагона». В клипе мы видим счастливую пару в костюмах начала XX века. Они катаются на старинных роликах, велосипеде и автомобиле, постоянно держась за руки, обнимаясь и целуясь, то есть, опять же, ведут себя так, как современные влюбленные. Игра в героев из прошлого создает притягательную картинку, которая решительно не соответствует содержанию песни.

Наряду с клипами, в которых историческое прошлое подавалось с романтическим пафосом, а приметы современности возникали незапланированно, в девяностые создавались ролики, которые намеренно стремились выявить параллели между прошлым и настоящим. Показательно, что такой подход был характерен прежде всего для музыки, стилизованной под блатную песню. Его примерами могут служить «Морозов» Татьяны Овсиенко и «За пивом» кабаре-дуэта «Академия». Обе песни в шуточно-разухабистом, кабацком стиле пропагандируют гедонистический образ жизни — и сюжет обоих клипов разворачивается в условном прошлом. В клипе Татьяны Овсиенко действие происходит в эпоху немого кино, под эстетику которого стилизован и видеоряд. Вожделенный жених лирической героини является купцом, владеющим ресторацией, оружейной и мануфактурной лавками. Герои клипа напропалую кутят, едят, выясняют отношения друг с другом и прислугой — словом, живут на широкую ногу. Перефразируя мысль Веры Зверевой об исторических проектах на ТВ, в клипе использование языка старого кинематографа создает ощущение удаленности прошлого, однако отстранение, ирония и сам выбор темы связывают происходящее на экране с сегодняшним днем[356]. Ведь, по сути, в роли главного героя в «Морозове» предстает прототип современного нового русского. С помощью шутливой реминисценции он получает «родословную», тем самым наращивая свой символический статус в настоящем.

Отдых и творчество

Следующей, не менее притягательной и распространенной локацией в клипах 1990‐х годов был курорт. И если в клипах перестройки южные пейзажи зачастую оказывались самодостаточными декорациями, то в девяностых начинается их смысловое обживание — через сюжетный подход.

Во-первых, курортное пространство понимается как место для двоих. Показательно при этом, что зачастую ситуация совместного отдыха подается как воспоминание, а исполнитель песни (он же — главный герой клипа) находится уже вне этого идиллического контекста. Совместное купание в море и катание на карусели (Татьяна Овсиенко — «Давай оставим»), романтический танец (Валерий Меладзе — «Посредине лета»), посиделки влюбленных на берегу моря (Катя Лель — «Я скучаю без тебя») — все эти виды курортного времяпрепровождения «вклеиваются» в сюжет клипов как мгновения утраченного счастья, о которых герой рефлексирует в неприглядном настоящем. По сегодняшним меркам характер отдыха и занятия влюбленной пары выглядят крайне невинно. Но в тот момент был важен сам факт демонстрации частного досуга на экране, и как следствие — медиатизация приватной сферы, акцентирование ее важности и символическое возвеличивание понятия «личной жизни».

Во-вторых, курортное пространство позиционируется как место для творчества. Для зарождающейся в девяностые годы поп-индустрии важным становится миф о свободе самовыражения и приоритете артистического начала. Чем меньше того и другого остается в реальной индустрии, тем настойчивее она их конструирует в визуальных образах. Курортный ландшафт становится выигрышной декорацией для творчества, пространством вдохновения. Самый простой и действенный способ заключается в привнесении в природный пейзаж музыкальных инструментов. Так, в клипе на песню «Мальчик хочет в Тамбов» Мурата Насырова фигурируют ксилофон и маракасы; в клипе «За розовым морем» Татьяны Овсиенко — ударная установка, гитары и труба; а в «Тополином пухе» группы «Иванушки International» на берег моря выносятся микрофоны и звукорежиссерский пульт.

Двор и школа

Несмотря на то что девяностые принято воспринимать как время отказа от всего советского, в клипах этого периода часто появляются зарисовки дворово-соседской среды и возникает неотделимая от них тема коллективного быта. В таких видео создается самодостаточный универсум с массой причудливых, непохожих друг на друга персонажей. Герои клипов занимаются своими делами: выпивают за общим столом во дворе (Аркадий Укупник — «Поплавок»), готовят еду и развешивают белье на кухне («Дюна» — «Коммунальная квартира»), совместно наводят марафет у одной из подружек («Руки вверх» — «Студент»), отплясывают все вместе зажигательный танец (Татьяна Овсиенко — «Наш двор»), нянчат детей, выбивают пыль из подушек и пьют шампанское на балконах (Hi-Fi — «Глупые люди»). В визуализации всех этих прелестей коллективного сосуществования можно выделить два подхода. В первом превалирует ирония над издержками общежития (Укупник, «Дюна», «Руки вверх»), во втором — идиллическая беспроблемность «открыточного» быта, очищенного от каких-либо неурядиц и конфликтов (Овсиенко, Hi-Fi). Таким образом, в одинаковых декорациях раскрываются противоположные концепции социального взаимодействия.

Наиболее ярко первый вариант коллективного сосуществования представлен в клипе группы «Дюна» на песню «Коммунальная квартира». В нем выведена комическая вереница персонажей разных национальностей и профессий, проживающих в одной квартире. Все они толкутся то на кухне, то в очереди в туалет, но вынужденная теснота их явно не удручает, а объединяет. Милиционер играет в ладушки с проституткой; другой герой развлекает злополучную очередь в туалет игрой на аккордеоне — и все завершается общим танцем. Поверх этой толчеи философским лейтмотивом звучат слова припева: «Это коммунальная, коммунальная квартира, / Это коммунальная, коммунальная страна». С одной стороны, здесь заметна ностальгия по коллективному существованию, по жизни (советской) «большой семьей». С другой стороны, четкая привязка к настоящему подразумевает, что такое вынужденное совместное проживание никуда не делось и до сих пор составляет повседневность многих граждан[357]. Дружелюбное взаимодействие разнообразных героев вырастает в своеобразную национальную идею, которая оказывается созвучной принципам советского общества, но получает совсем иную — предельно ироничную — трактовку в условиях изменившейся реальности.

Другая концепция соседско-дворового универсума представлена в клипе группы Hi-Fi на песню «Глупые люди» (реж. А. Гимпель). Камера фланирует между изящными балконами многоквартирного дома, запечатлевая его обитателей за различными действиями: молодая мама укладывает в коляску ребенка, внучка подстригает деду бороду, комичный толстяк-культурист упражняется с гантелями, изящная девушка в беретке развешивает белье, компания отмечает семейное торжество, наполняя бокалы шампанским… Все герои предельно благообразны, полностью погружены в свои нехитрые занятия и являют идиллию повседневного бытия. Мимо всех персонажей фланируют в невесомости участники группы. Они приковывают к себе взоры обывателей, а некоторых из них даже наделяют сверхспособностями к левитации. Откликаясь на философскую претензию слов («Глупые люди солнце на блюде едят. / Кто-то рассудит, все наблюдая свысока»), клип визуализирует идею о параллельном сосуществовании обыденного и надбытового пространств. Однако быт, показанный в клипе, далек не только от настоящих реалий, но и от какой-либо коллективности. На первый план выходит поэтика приватного мира, каждый участник которого живет обособленно.

Такое двоякое прочтение коллективного сосуществования в клипах «Дюны» и Hi-Fi очень характерно для эпохи девяностых. В это время ценности частной жизни начинают открыто доминировать в массовой культуре. Вместе с тем по-прежнему сильно ощущается влияние советского коллективизма, которое проявляется и на ментальном, и на бытовом уровнях. Это наследие постоянно напоминает о себе, несмотря на то что кардинально расходится с «рекламными» образами приватного универсума.

Не менее кардинально в сравнении с советскими установками в клипах девяностых переосмысляется еще один социальный институт — школа. Она часто возникает в качестве антуража в песнях, рассчитанных на подростковую аудиторию, и изображается исключительно как место для любовных переживаний. Учебный процесс превращается в профанацию, служа ширмой для любовной интриги. Главной целью урока становится не получение знаний, а расширение чувственного опыта. Детально, крупным планом в клипах показываются короткие юбки и обтягивающие платья героинь, их длинные ноги и высокие каблуки. Нарушается не только дресс-код, но и субординация, так как романтические отношения вспыхивают не столько между одноклассниками (Натали — «Ветер с моря дул»), сколько между учеником и преподавателем (Светлана Рерих — «Ладошки», «Вирус» — «Попрошу тебя»).

Фигура учителя при этом получает несколько вариантов интерпретации. В классической версии в роли преподавателя выступает грузная и чопорная женщина в возрасте, которая олицетворяет силы противодействия влюбленным (Натали — «Ветер с моря дул»). В новом контексте чопорная училка в фантазиях подростка перевоплощается в сексапильную барышню, активно заигрывающую с учеником (Светлана Рерих — «Ладошки»). Наконец, учитель-мужчина может оказаться тайным воздыхателем ученицы-подростка («Вирус» — «Попрошу тебя»), что нарушает как советские, так и современные нравственные табу, но оказывалось вполне приемлемым («прикольным») в реалиях массовой культуры девяностых. Постсоветская сексуальная революция, воплотившись в музыкальных клипах, подрывала сразу два оплота нравственности — школу как институт знаний и статусно-возрастные устои.

Город, которого нет

Оборотной стороной нахлынувших в девяностые годы всевозможных свобод стало острое чувство одиночества и беззащитности индивида. Это пронзительное состояние, казалось бы, противоположное развлекательности, находит свое выражение как в песнях, так и в клипах «лихого» десятилетия. Одним из излюбленных мест действия музыкальных роликов того времени становится условное нигде, лучше всего фиксируемое английской идиомой in the middle of nowhere. Характерной чертой такой локации является крайне неприветливая природная среда, зачастую — пустынный пейзаж, в который привносятся различные осколки цивилизации: разрушенное здание и фонарь (Михей — «Туда»), диван и лампа («Амега» — «Лететь»), старинный автомобиль («Иванушки International» — «Тучи»), экраны с изображением (Анжелика Варум — «Осенний джаз»). В зависимости от степени эмоциональной угнетенности лирического героя песни эти предметы могут нести на себе следы разрушения и заброшенности (Михей — «Туда»).

Большинство музыкальных композиций, отснятых в таких декорациях, претендуют на философское содержание, повествуя об одиночестве, поиске себя и обетованного места в мире. Поэтому неслучайно основной пустынной локации в клипе часто противопоставляется некий параллельный мир, находящийся в неопределенном месте, нередко застывший в невесомости (космический корабль в «Тучах», висящие города в «Туда», мерцающие изображения на экранах в «Осеннем джазе», слайды с дикими животными в «Лететь»). Эти объекты становятся своеобразной проекцией «подвешенного» состояния героев — потерянных, лишенных опоры и каких-либо устоев, пребывающих в прострации. Окружающая среда оказывается совершенно безразличной к их переживаниям, персонажи остаются один на один со своими поисками и чувствами.

Зачастую такие герои демонстрируются в кадре поодиночке, даже если исполнителей песни и действующих лиц в клипе несколько. В видео на песню «Осенний джаз» Анжелики Варум (реж. Олег Гусев) утрированное одиночество, граничащее с нарциссизмом, достигает апогея в экспозиции с тремя экранами в пустыне и мерцающим на них изображением певицы — получается своеобразное одиночество в кубе, с помощью которого на самом деле утверждается исключительный (звездный) статус певицы. Со временем данный мотив «одинокого странника» в пустыне теряет какую-либо содержательно-экзистенциальную подоплеку и превращается в гламурную картинку путешествия без цели — один из самых популярных сценариев современных музыкальных клипов.

Режиссеры музыкальных клипов редко выбирали в качестве локации по-настоящему неприглядную, отталкивающую среду — вероятно, работал фактор компенсации: слишком неприглядной для большинства людей была сама реальность. Тем не менее в потоке видеоклипов девяностых можно выделить отдельный вид локаций, связанных с депрессивной индустриальной средой. Начинается она с фиксации жизни городских окраин — однотипные многоэтажки, голая местность и бесцельно слоняющиеся герои («Технология» — «Странные танцы», «Сплин» — «Орбит без сахара»). До определенного момента никакой романтики в такой фактуре серых будней не прослеживалось, однако на излете девяностых она начинает появляться. Например, в клипе на песню «Беспризорник» группы Hi-Fi создается антураж квазиамериканских городских трущоб, в которых «отрываются» современные подростки. Подвал условного промышленного здания превращается в место модной тусовки: нависающие массивные трубы, капающая с них вода и лужи, вечная полутьма, освещаемая кострами в железных бочках, и толпа самозабвенно танцующих тинейджеров. Индустриальный пейзаж начинает переосмысляться как вполне уютное и привлекательное место для своих.

Следующей стадией символического «обживания» депрессивных зон становится поэтизация заводских руин. В клипе Линды на песню «Ворона» (реж. А. Петросян) фигурирует заброшенный завод с массивными трубами, ржавыми лестницами, балками и перекрытиями. На их фоне фланируют люди-мумии; на решетке, засыпанной песком, сменяют друг друга магические знаки, а поверх всего этого периодически проплывает гигантская рыба. Схожие, пусть и менее смелые визуальные средства использует в клипе на песню «Ворон» группа Hi-Fi. В обоих случаях заведомо отталкивающее пространство и ворох странных объектов утверждают инаковость героев, их уникальность, эксцентричность, невписываемость в традиционную среду и общество. Исходная удручающая среда художественно переосмысливается, превращается в эффектный антураж, максимально удаленный от действительности.

Гораздо более правдиво выглядит неуютная среда, складывающаяся из противопоставления городской суеты и замкнутого пространства, в которое помещаются герои. В клипе Николая Носкова на песню «Я тебя люблю» (реж. А. Петросян) кадры мегаполиса перемежаются с историей сумасшествия героя. Он находится в абстрактной комнате, обитой противоударными матами и заполненной атрибутами больницы (капельница, столик с лекарствами). Мужчина периодически то лежит на каталке в позе ребенка, то ударяет молотом по стенам, то разбивает о стол бутылки, явно находясь в измененном состоянии сознания. Городская суета оказывается созвучной рою мыслей в голове героя, а теснота окружающего пространства — ощущению безысходности. Схожее противопоставление «бегущего» города и запертого в четырех стенах героя встречается в клипе Земфиры на песню «Ариведерчи» (реж. А. Солоха). В обоих примерах совмещение этих двух локаций создает эффект дискомфорта, который работает не столько на визуальном, сколько на метафорическом уровне: на героя давят, с одной стороны, сверхскорости мегаполиса, а с другой — навязчивость собственных мыслей.

Столь разноплановое прочтение индустриально-городской среды, кажется, отражает содержательную амбивалентность самой эпохи девяностых. Удручающее окружающее пространство, поданное без прикрас и эстетического переосмысления, напрямую соотносится с реальностью того времени. Но подобный подход совершенно противоречит идее притягательного стиля жизни, упакованного в красивую, блестящую картинку, что для клиповой индустрии девяностых было главным и непреложным принципом существования. Поэтому параллельно с прямолинейной фиксацией разрухи появляются клипы, в которых эта разруха становится предметом любования и даже культа. Такое переосмысление «родного пепелища» ведется по технологиям западной массовой культуры, но заставляет по-другому взглянуть на собственный окружающий пейзаж, увидеть в нем незапланированное обаяние и отчасти примириться с действительностью. Реальность, которая в социально-политической плоскости стыдливо замалчивается (унылые городские окраины, закрывающиеся заводы и разваливающаяся вместе с ними тяжелая промышленность), новая поп-музыка превращает в арт-объект, придавая ей новую символическую ценность: кто знает, возможно, современная российская джентрификация отчасти есть следствие этой нехитрой романтизации.

Осколочный миф

Особенности пространственной среды — это лишь один из множества аспектов, с помощью которых можно попытаться «заархивировать» музыкальные клипы девяностых годов. Представить их исчерпывающую характеристику крайне сложно ввиду мозаичности как жанра, так и самой эпохи. Но даже такой точечный обзор показывает, какой большой и семантически насыщенный путь прошла музыкальная индустрия за исторически короткий временной отрезок. С одной стороны, она активно впитывала и переосмысливала стандарты западного формата — порой неумело и аляповато, но всегда смело и вдохновенно. С другой стороны, популярная музыка подспудно закрывала предыдущую, советскую, эпоху, то вступая с ней в открытое противостояние, то бессознательно переосмысливая ее лейтмотивы.

Как известно, искусство, даже уходя от реалистического дискурса, продолжает фиксировать картину мира своего времени. Клипы девяностых, пусть и не стремясь к тому, стали зеркалом эпохи девяностых, запечатлели ее атмосферу. Они не сложились в какую-то связную и устойчивую картину мира, потому как ее не было и в реальности. Клипы были осколками и обрывками разрушенного стабильного мира, из которых складывались новые разрозненные миры, мифы, иллюзии.

Благодаря своей всеядности клипы поставляли зарисовки новых умонастроений, актуальных поведенческих и эстетических трендов. Этот родовой принцип клиповой культуры — свободное смешивание всего со всем как нельзя лучше рифмовался с духом свободного брожения, характерным для всего десятилетия. Клипы 1990‐х демонстрировали хаотичное наслоение стилей, образов, героев и их поведения. Столь же нелинейными были отношения между музыкой, словами песни и ее визуальным воплощением. В рамках одной композиции могли соседствовать лапидарный мотив, нечаянно-философский смысл и по-карнавальному пестрый видеоряд (таких примеров много в творчестве Шуры и, как ни странно, Андрея Губина).

Другим свойством клиповой культуры, который ярко соотносился с эпохой, стала скорость. Идея ускорения социальных процессов была одним из главных лозунгов перестройки, а в девяностые стала реальностью. Плотность информации и событий, быстрая смена лидеров и их статусов, колоссальная динамизация жизни общества — все это, пусть и опосредованно, оказалось созвучным мелькающей эстетике видеоклипов. Причем осмысленность и того и другого мельтешения одинаково вызывала сомнение.

На фоне современных клипов клипы 1990‐х выглядят крайне наивными и часто технически несовершенными, но в большинстве из них есть подкупающая искренность в воплощении даже самых сумасбродных сценариев. Неслучайно на волне ностальгии по девяностым поп-звезды наших дней усердно копируют не только тексты и саунд поп-песен того времени, но и воспроизводят визуальные мемы в своих видеоклипах (Тима Белорусских — «Витаминка», Дима Билан & Polina — «Пьяная любовь», Aleks Ataman & Finik — «Ой, подзабыли». И если в клипах 1990‐х китч возникал незапланированно, зачастую был следствием избытка идей и скудности технических ресурсов, то китч в современном музыкальном видео выглядит крайне цинично — он «паразитирует» на слабостях «покойного», но совершенно не отражает его исходный характер, его болезненную сложность.

Глава 8

«СТАРЫЕ ПЕСНИ О ГЛАВНОМ»:

РЕСАЙКЛИНГ СОВЕТСКОЙ КУЛЬТУРЫ [358]

Телевизионный музыкальный проект «Старые песни о главном», выходивший на Первом канале в 1995–2001 годах, запустил мощный медийный тренд на реактуализацию советской эпохи. Первые три выпуска «Песен…» не только представили весьма причудливую ретроспективу советской популярной культуры (музыки, кино, телевидения, социального быта), но и диагностировали социокультурную парадигму 1990‐х годов. Несмотря на изначально коммерческий характер и развлекательность, передача аккумулировала противоречивые смыслы, связанные с анализом прошлого и фиксацией настоящего.

«Старые песни о главном» отразили процесс абсорбирования современной отечественной поп-культурой наследия культуры советской. Как отмечает Альмира Усманова, «поп-культура сориентировалась гораздо раньше литературы или кино, уловив социальную и политическую конъюнктуру, и выжала из советской песенной культуры все, что смогла»[359]. Меж тем Роберт Бэрджойн, анализируя схожие тенденции в отношении реактуализации рок-музыки XX века в США, делает очень важное наблюдение, отчасти объясняющее, почему именно популярная культура оказывается флагманом в процессе социально-исторической рефлексии:

Коммерческая переработка прошлого является формой поминовения (commemoration), которая все чаще принимает форму обращения к наследию <…>. Возможно, даже более влиятельная, чем официальная память в настоящее время, коммерческая культура инициирует дискурсы памяти, обращаясь к коммерческим продуктам и образам как к одному из аспектов национального наследия <…>. Наряду с другими институтами американской массовой культуры, такими как кино и телевидение, музыкальная индустрия ревностно увековечивает и себя, часто претендуя на роль хранителя прошлого нации[360].

То есть интерес к советской культуре, и в частности советской эстрадной музыке, необходим как для сохранения памяти, так и для развития современной поп-культуры, с помощью обращения к прошлому наращивающей собственные смыслы.

«Старые песни о главном» уловили тренд, который сегодня кажется закономерным и повсеместным. Однако, чтобы понять всю революционность обращения к советскому в середине 1990‐х годов, необходимо вспомнить, насколько иным был ландшафт популярной культуры того времени.

С распадом Советского Союза у людей появился доступ к зарубежной популярной культуре. Так, телевидение начала 1990‐х годов было нацелено на адаптацию западных форматов вещания: прямые эфиры, ток-шоу, музыкальные клипы и различные зарубежные сериалы[361]. Набиравшая обороты практика домашних видеопросмотров была сосредоточена в основном на голливудском кино разных лет: в «приватном кинотеатре» российский обыватель досматривал то, что не мог и не успел посмотреть в советское время.

Как было показано в предыдущих главах, не менее кардинальные изменения происходили и в самóй популярной музыке. Артисты новой эпохи конструировали свой облик как будто от противного, в противовес законам советской эстрады. Тематика популярных песен «загерметизировалась» в пространстве любовной лирики, гражданский и тем более коллективистский пафос почти не были востребованы. В целом произошло предельное опрощение всех музыкально-выразительных средств, недостаток которых должны были компенсировать визуальные спецэффекты и экстравагантные наряды артистов.

Однако в какой-то момент, с одной стороны, стала проявляться пресыщенность аудитории этим буйством новых форм, а с другой стороны, популярная культура нового образца начала испытывать острый кризис идей. Этого не скрывал и Константин Эрнст, вспоминая в одном из интервью о причинах обращения к советской эстраде:

Почему мы в свое время сделали «Старые песни о главном»? Не из‐за того, что появились ностальгические настроения. Нет. Мы не могли сделать новогоднее шоу, в репертуаре артистов не было достаточного количества хитов для наполнения трехчасовой программы. И тогда мы прильнули к библиотеке века[362].

Несмотря на то что продюсеры проекта — Леонид Парфенов и Константин Эрнст — сработали на опережение, тем не менее обращение к наследию советской эстрады вызвало массовый спрос и оказалось столь актуальным отнюдь не случайно. Можно выделить как минимум три фактора, сыгравших ключевую роль в успехе проекта. Первый фактор — социальный. Подобно тому, как в свое время большой стиль в голливудском и советском кино стал способом «художественной обороны, нейтрализации ощущения остроты общественных угроз, защиты от них с помощью символической гармонизации картины мира»[363], так и «Старые песни о главном» в эпоху «лихих девяностых» предложили нации очередной способ дистанцирования от социальных катаклизмов посредством символического путешествия в идеализированное прошлое.

Второй, не менее важный фактор — музыкальный. В середине 1990‐х годов большинство отечественных популярных песен делалось по лекалам западных поп-хитов. Буквально все музыкальные параметры (интонация, тембр голоса, аранжировка), а также тематика песен и внешний вид артистов подгонялись под тренды мировой музыкальной индустрии. Первый выпуск «Старых песен о главном» был преимущественно построен на киношлягерах 1930–1950‐х годов, в которых профессиональные советские композиторы сознательно культивировали интонации русской народной музыки[364]. И хотя в рамках телевизионного проекта эти песни были спеты субтильными голосами под стилизованные в народном духе синтезаторные фонограммы, национальные интонации, заложенные в самой музыке, сработали, что называется, на подсознательном уровне.

Наконец, третий фактор, благодаря которому «Старые песни о главном» обеспечили себе успех, — драматургический. Сами того не осознавая, продюсеры Первого канала представили новаторскую форму новогодней программы. До этого момента даже на советском телевидении ни «Голубые огоньки», ни легендарные «Новогодние аттракционы» Евгения Гинзбурга, ни тем более традиционные «Песни года» не пытались объединить вереницу эстрадных шлягеров сюжетной рамкой. Подразумевалось, что калейдоскоп разных по характеру песен и ситуация встречи Нового года автоматически соединят как участников праздничной программы, так и ее телезрителей. В первом выпуске «Старых песен о главном» вместо привычных новогодних гирлянд и певцов в вечерних нарядах действие происходило в условно деревенских декорациях, артисты были одеты в стилизованные костюмы, а сами герои связаны различными отношениями (любовными, приятельскими, родственными, хозяйственно-профессиональными и т. д.). Эта нехитрая форма драматургии наследовала принципы музыкального ревю. Не будучи полноценным мюзиклом, она тем не менее помогла создать единую, по-своему уникальную и крайне притягательную картину мира.

Таким образом, списывать успех «Старых песен о главном» исключительно на ностальгию по советскому, возникшую в российском обществе к середине 1990‐х годов, было бы слишком просто. По мнению Сергея Ушакина, Парфенов и Эрнст «предложили эффективную модель использования социалистического прошлого: заимствуя культурные формы прошлого, продюсеры одновременно отделяли их от своего первоначального контекста»[365]. При создании передачи авторы проекта отсылали к трем конкретным эпохам советской истории, для каждой из которой выбирали олицетворяющую ее локацию. Первый выпуск реконструировал быт колхоза сталинского периода в его радужно-экстатической ипостаси. Второй выпуск был посвящен периоду оттепели как времени тотального раскрепощения, во многом обусловленного вестернизацией и урбанизацией советского общества. Третий выпуск обращался к эпохе 1970‐х годов, скрадывая эпоху застоя фантазийной переэкранизацией ее знаменитых киношлягеров. Хронологические рамки обозначенных периодов, особенно поначалу, выдерживались не столь строго, а со временем стали размываться, как и границы собственно советской эстрадной музыки. Тем не менее во всех выпусках авторы проекта пытались передать дух, атмосферу определенной эпохи, не только реконструируя, но и мифологизируя ее. Далее на конкретных примерах мы проанализируем алгоритмы этих процессов.

Музыкальные закономерности

Репертуарная политика

Анализируя причины лавинообразной моды на прошлое, которая настигла популярную культуру в 2000‐х, Саймон Рейнолдс справедливо замечает, что «ретро в строгом смысле слова является прерогативой эстетов, знатоков и коллекционеров, людей, обладающих почти научной глубиной знаний в сочетании с острым чувством иронии»[366]. На изначальную локализованность идеи обращения к советскому прошлому и ироничность отношения к нему указывает и Кирилл Разлогов, говоря о том, что

«Старые песни о главном» (безотносительно к собственно эстетическому качеству этих передач) явились реакцией определенной творческой среды (я сказал бы даже — «тусовки») на очевидную тягу массовой аудитории к духовным ценностям недавнего прошлого, еще живым в памяти нынешних поколений. По замыслу ироничность должна была создать необходимую дистанцию, а содержание (старые песни и добрые чувства) — импонировать аудитории[367].

Однако, несмотря на большую долю условности, определенное эстетство и нескрываемую иронию, создатели телепроекта, хотели они того или нет, представили аудитории собственную летопись советской популярной музыки. Включая в проект одни произведения и оставляя за кадром другие, «Старые песни о главном», по сути, создавали новую, альтернативную историю эстрадной музыки СССР, явно отличающуюся от реально существовавшей парадигмы массовых музыкальных жанров.

Первый выпуск телепроекта позиционировался как обращение современных артистов к «кинематографической и песенной классике сталинских времен»[368]. Однако обозначенный хронологический период соблюдался очень условно, так как среди прозвучавших песен оказались: жестокий романс 1910‐х годов («Я милого узнаю по походке»[369]), шлягеры 1960–1970‐х годов (одноименная песня из кинофильма «Девчата»[370], «Песенка шофера»[371] и «Червона рута»[372]). Но даже если не принимать в расчет эти допущения, очевидно, что создатели первого выпуска попытались объединить сразу три очень несхожих по своим внутренним установкам исторических периода: одиозные 30‐е, эмоционально пронзительные военные годы и постсталинский период, уходящий от парадной идеологичности к человекоцентричной оттепели.

Несложно предположить, что и популярная музыка этих периодов весьма отличалась. Однако создатели программы сгладили внутренние противоречия тем, что выбрали песни, в словах и музыке которых преобладало лирическое начало. Даже песни о труде и войне выбирались особым образом: те, в которых герой обращался к возлюбленной, а мелодии были распевными и интонационно выразительными («Ты ждешь, Лизавета»[373], «На побывку едет молодой моряк»[374], «Лейся, песня, на просторе»[375]). Собственно говоря, это не было открытием, потому как лиризация песенного дискурса в советской популярной музыке началась еще в 1930‐е годы[376]. Однако в случае «Старых песен» продюсеры проигнорировали массивный пласт песен, связанных с мобилизационной, официально-пропагандисткой риторикой. Не прозвучало ни одного сочинения с маршевыми или гимническими интонациями, наоборот, основную палитру составили мелодии протяжные и шуточно-танцевальные (вплоть до блатных). Благодаря такому подходу даже самые страшные и трагичные периоды советской истории оказались представленными через призму душевного, человеческого начала.

Подобная репертуарная политика, во-первых, сработала как мощный катализатор ностальгических настроений по советской эпохе, представив ее в идиллическом, приторно-беспроблемном облике. Во-вторых, она намечала тенденцию, которая впоследствии стала ведущей и о которой Сергей Ушакин писал:

«При таком отношении к истории факты прошлого не столько учитываются и регистрируются, сколько активно переживаются — как явления, которые продолжают сохранять свое эмоциональное воздействие»[377].

Именно песни о любви, разлуке, верности, дружбе, взаимовыручке и т. д., то есть об универсальных человеческих чувствах, обозначили эмоциональную связь между прошлым и современностью, символически породнив столь несхожие меж собой эпохи.

Если тотальная лиризация песенного дискурса сталинской эпохи, предпринятая в первом выпуске телепроекта, соответствовала лишь одному из направлений массовой музыки того периода, то в отношении 1960‐х годов, которым был посвящен второй выпуск «Песен…», такой подход был оправдан атмосферой самой эпохи. Неслучайно из представленного массива песен были окончательно исключены какие-либо официально-идеологические мотивы. Репертуарный маятник раскачивался между откровенно беззаботными танцевальными шлягерами («Лада» Шаинского и Пляцковского, «Наш сосед» Б. Потемкина, «Люди встречаются»[378], «Песенка о медведях» А. Зацепина и Л. Дербенева), светлой лирикой («Маленький принц» М. Таривердиева, Н. Добронравова, «Журавлиная песня» К. Молчанова и Г. Полонского, «Я тебя подожду» А. Островского и Л. Ошанина) и драматичными (иногда — псевдодраматичными) песнями-плачами о женской доле («Белый свет» О. Фельцмана, авторы слов — М. Танич и И. Шаферан; «Нежность» А. Пахмутовой, авторы слов — С. Гребенников, Н. Добронравов; «Лунный камень» А. Островского, И. Кашежевой; «Ромашки спрятались» Е. Птичкина, И. Шаферана). Самым патриотичным произведением в таком контексте оказалась песня «Течет река Волга» (М. Фрадкин, Л. Ошанин), а тему труда формально осветили с помощью «Веселого марша монтажников» (Р. Щедрин, В. Котов), который имеет крайне сомнительную музыкально-словесную генетику[379]. В водовороте общего веселья пронзительное высказывание о войне («На безымянной высоте» В. Баснера, М. Матусовского) воспринималось как «вставной протез»[380], как бы не имеющий к представляемой эпохе никакого отношения.

В целом же авторы «Старых песен о главном — 2» как будто дословно следовали за характеристикой Петра Вайля и Александра Гениса, которую те дали популярной музыке 1960-х:

«Радио и грамзаписи безудержно тиражировали песни, лишенные идеологического содержания, как, впрочем, и любого другого»[381].

Одним из проявлений этой тяги к раскрепощению стало наводнение программы «мелодиями и ритмами» зарубежной эстрады. Прежде всего, в программу включается целый ряд песен, написанных зарубежными композиторами («Ямайка»[382], «Люблю я макароны»[383], «Какая странная судьба»[384], «Дилайла»[385], «Каникулы любви»[386]). Да, пока что иностранные шлягеры исполнялись на русском языке, но слова песен на деле были предельно далеки от первоисточника, стремясь передать, прежде всего, несоветский колорит и подчеркнутую беззаботность бытия лирических героев.

В то же время немалая часть представленных шлягеров, несмотря на формальную принадлежность советским композиторам, являлась откровенной стилизацией под «идеологически чуждые» жанры зарубежной музыки, такие как танго («Вулкан страстей»), блюз («Лунный камень»), твист («Лада», «Наш сосед», «Песенка о медведях»). В данном случае мы имеем дело с культурным ресайклингом двойного уровня. Сначала советская эстрада перерабатывала, «реутилизировала» враждебную западную музыку, вплавляя ее ритмы и интонации в повседневность советских граждан, а впоследствии постсоветское коммерческое телевидение с шиком реконструировало эти песни, миметически закрепляя за самими 1960-ми имидж времени невероятной свободы.

Таким образом, обращение «Старых песен о главном — 2» к зарубежной эстраде оказалось востребованным и вполне уместным. Этому способствовал антураж новогодней программы, по определению нацеленной на беззаботность и внебудничность переживаний. Также нельзя отрицать, что шестидесятые годы стали временем смены эстетических ориентиров. По меткому замечанию Екатерины Сальниковой, в этот период

от радикального размежевания с «другим» и «чужим» культура переходит к поиску «своего», понятного, похожего, аналогичного «домашнему», — и готова находить его везде, где только можно. Складывается стилистика игрового вживания в несоветские обстоятельства, стилистика «присвоения» <…> иных социально-общественных гражданских судеб, условностей, проблем[387].

Наконец, в обращении к песням и жанрам заграничной поп-музыки свою роль сыграла и тяга самих девяностых ко всему зарубежному, импортному, вылившаяся в ускоренное и подчас нелепое усвоение западных стандартов. В воссоздаваемом контексте советской эпохи хиты зарубежной эстрады отвечали за «генеалогические» связи между прошлым и современностью, находили общее между 1960-ми и 1990-ми в их распахнутости другому миру, преобладанию ярких красок и безудержной энергетике.

Третий выпуск «Старых песен о главном», обращаясь к эпохе 1970‐х годов, канонизировал алгоритм подбора музыкальных произведений, найденный создателями телепроекта во втором выпуске. Формула успеха заключалась в том, чтобы советская эстрада звучала максимально не по-советски, но вместе с тем сохраняла колорит воссоздаваемой эпохи. От официально поощряемых тем эстрадной музыки 1970‐х остался «прожиточный минимум»: одна композиция о мужественности («Трус не играет в хоккей»[388]) и пара условно патриотических песен («Песня о далекой родине»[389] и «Увезу тебя я в тундру»[390]). Однако в музыкальной архитектонике даже этих песен фактически отсутствуют гимнические, гражданско-мобилизационные мотивы. «Трус не играет в хоккей» представляет собой сплав маршевого метра с интонационными (нисходящие хроматизмы) и ритмическими (синкопы) аллюзиями на джаз; «Песня о далекой родине» наполнена ламентозными, изломанными секвенциями; а «Увезу тебя я в тундру» прежде всего передает характер удалой скачки на просторе, не оставляющей временнóго зазора для патриотической рефлексии.

Во-вторых, в геометрической прогрессии выросло число зарубежных хитов, многие из которых исполнялись не только на языке оригинала (Hafanana[391], Moskau[392], Mummy Blue[393]), но и с привлечением иностранных певцов (Stumblin’ In[394], I Will Survive[395], Rasputin[396]). В советское время большинство этих шлягеров прозвучало в телепередаче «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады»[397]. В рамках «Старых песен о главном» в паре с западными артистами прошлых лет выступали популярные исполнители современной отечественной эстрады[398]. Таким образом, продюсеры программы осуществляли символичное братание поп-звезд сквозь время и континенты, что было точно неосуществимо в СССР. Тем самым они вновь постфактум переписывали историю популярной музыки, теперь уже не только отечественной, но и зарубежной.

В-третьих, отдельный репертуарный пласт «Старых песен о главном — 3» составили всевозможные разновидности любовной лирики. Из музыки к кинофильмам отдавалось предпочтение шлягерам, посвященным любовным переживаниям героев («Ищу тебя»[399], «Мне нравится»[400], «Эхо любви»[401]). Расцвет эпохи ВИ[402]А был проиллюстрирован хитами, спетыми от лица юношей, воздыхающих о девушках («Алешкина любовь»[403], «Для меня нет тебя прекрасней»[404], «Звездочка моя ясная»[405]). Причем, как справедливо рассуждает Юрий Дружкин, в песнях ВИА история разрушенных отношений зачастую не портит праздничного настроения:

Под эти песни танцуют и веселятся. А кто кому снится или не снится, кто и почему «шла с другим», и как это «я влюблюсь в другую лучше», никого всерьез не волнует. Ибо серьезное восприятие подобных коллизий сильно расходилось с господствующим в то время и в той среде «танцевальным мироощущением». В этом мироощущении нет ничего страшного. Здесь <…> не может быть серьезных трагедий, а лишь досадные недоразумения[406].

Именно такое беззаботное мироощущение оказалось востребованным в контексте как новогодней программы, так и развлекательной культуры девяностых в целом.

По сути, в «Старых песнях о главном — 3» практически не осталось песен экзистенциального характера. Внебудничные размышления и непраздничные эмоции в новогодней программе были строго дозированы. На этом фоне практически философскую глубину обрели играющие на сентиментальных чувствах песни-размышления о жизненном пути (песня из кинофильма «Генералы песчаных карьеров»[407], «Есть только миг»[408], «Надежда»[409]). Драматичные «Кони привередливые»[410] в самом конце программы, с одной стороны, представляли пласт неофициальной советской эстрады, а с другой, скорее должны были усилить накал подогретых алкоголем чувств телезрителей, а не подразумевали проникновение в метафорический смысл слов.

Таким образом, мы вновь видим искажение исходной палитры эстрадной музыки, что полностью отвечает принципам ресайклинга. В выборе композиций для третьего выпуска «Старых песен о главном» заявляла о себе не столько воссоздаваемая эпоха 1970‐х, сколько воссоздающая эпоха 1990‐х с ее культом приватного мира, западного образа жизни и максимальным абстрагированием от проблем окружающей действительности. Заново сконструированный звуковой фон другой эпохи уводил прочь от современности, но в то же время и не погружал по-настоящему в минувшее. Было создано мифическое аудиовизуальное пространство, зависшее между историческими периодами и подсвечивающее каждую эпоху необходимыми красками, осуществляющее из будущего гламуризированную ретушь ушедшего времени.

Неслучайно на протяжении всех трех выпусков «Старых песен о главном» продюсеры выбирали для «переработки» преимущественно музыку из кинофильмов, откликаясь на начинавшуюся в стране моду на ремейки[411]. Помимо колоссальной популярности самих песен, авторы проекта получали отправную точку для (ре)конструкции типажа героя и окружающей его среды. И если в первом выпуске телепроекта были очевидны прямые сюжетные и визуальные цитаты из первоисточников, то к третьей части авторы «Старых песен о главном» все смелее играли с контекстом, помещая песню из одного фильма в сюжетно-стилистические декорации другого. Важно отметить, что именно киномузыка, с ее яркой хара́ктерностью, сюжетной и визуальной предустановленностью позволяла активно и наглядно трансформировать исходную художественную реальность, заново пересобрать характеры героев и обстоятельства действия, то есть внедриться не только в историческое прошлое вообще, но и в структуру конкретного автономного произведения искусства.

Исполнительская манера

«Старые песни о главном» не только адаптировали под современность историю советской эстрадной музыки, но и провели кардинальный пересмотр манеры пения и тембров исполнителей. Ведущую роль в этой «реинвентаризации» эстрадных голосов, безусловно, сыграла новая эпоха. Осуществленная в телепроекте ретроспектива продемонстрировала колоссальный разрыв между вокальной школой советских и современных популярных певцов. Певческая манера отражала свое время, иначе говоря, в изменении тембров исполнителей важно услышать собственный голос (запрос) определенной эпохи.

Анализируя особенности классической советской песни 1930–1950‐х годов, Юрий Дружкин говорит о «равновесии песни и пения. И то и другое должно было быть одинаково безупречным. Песенное исполнительство опиралось преимущественно на академическую вокальную школу. А школа эта, помимо прочего, включала в себя серьезную актерскую подготовку»[412]. Таким образом, классическая вокальная выучка и «актерский подход к работе со словом, интонацией, образом в целом»[413] обеспечивали высокий, профессиональный уровень исполнительской манеры эстрадных певцов сталинской эпохи.

С 1960‐х годов происходит постепенное размывание академической безупречности в исполнительском интонировании. По мнению Татьяны Чередниченко, этот процесс начался с появлением на советской эстраде Майи Кристалинской, когда

вокал стал обрастать стилизованными форсировками, моделировать эмоциональное и физическое усилие, культивировать напряженность. Близость к микрофону, доносившему призвуки дыхания, раскрывала «нутро» для слуха публики, превращала услышанное певческое усилие в художественный факт, едва ли не более значимый и во всяком случае больше волнующий, чем мелодия и слова. Тем самым на первый план выдвигалась личность исполнителя и притом в ореоле некоего страдания (эмоционально-смысловой эквивалент физиологического напряжения при пении)[414].

Вплоть до середины 1980‐х годов на советской эстраде существовало своеобразное «двоемирие» тембров. С одной стороны, присутствовали бархатистые, темброво богатые голоса с академической выправкой, широкого, везде одинаково хорошо озвученного диапазона. Обладателями таких голосов были: Муслим Магомаев, Юрий Гуляев, Эдуард Хиль, Нина Дорда, Мария Пахоменко, Анна Герман, Валентина Толкунова, Людмила Зыкина, Иосиф Кобзон, Лев Лещенко. В большинстве случаев они неразрывно связывались с официальным дискурсом, выступали аудиовизуальной квинтэссенцией положительного образа советского человека. С другой стороны, в 1960–1980‐е годы на этой же эстраде, но символически «во втором отделении концерта» заявляли о себе исполнители совсем другого плана: Эдита Пьеха, Гелена Великанова, София Ротару, Елена Камбурова, Алла Пугачева, Клара Румянова, Олег Анофриев, Валерий Леонтьев. Их манера пения не стремилась к безупречности: иностранный акцент у Пьехи, андрогинно-подростковый тембр у Камбуровой, «детский» тембр Румяновой, надрывное интонирование у Пугачевой. Выводя на первый план отнюдь не совершенную личность лирического героя своих песен, эти артисты создавали ощущение, что человеческое начало в их интерпретации превалирует над профессиональными требованиями к вокалу. Они начали воплощать новый, альтернативный канон не только в музыкально-исполнительской, но и в визуально-поведенческой манере. Прорываясь сквозь цензурные ограничения, эти певцы (особенно Камбурова, Пугачева и Леонтьев) гораздо свободнее двигались на сцене, выступали в эксцентричных нарядах, словом, во всех отношениях не стеснялись ориентироваться на веяния зарубежной поп-музыки.

Именно вторая категория эстрадных артистов повлияла на палитру певческих тембров, заявивших о себе в период перестройки и, соответственно, определивших исполнительскую манеру поп-звезд 1990-х. На сцене воцарились, с одной стороны, гендерно неопределенные, темброво неокрепшие, полуподростковые голоса Жени Белоусова, Юрия Шатунова («Ласковый май»), Виктора Салтыкова («Форум»), Ольги Зарубиной, Кати Семеновой, более напористые, но столь же темброво неуникальные голоса солисток групп «Комбинация» (Алена Апина, Татьяна Иванова) и «Мираж» (Наталья Ветлицкая, Татьяна Овсиенко, Ирина Салтыкова). С другой стороны, в творчестве Ирины Аллегровой, Маши Распутиной, Татьяны Булановой надрывное интонирование, введенное Пугачевой, разрослось до гипертрофированных масштабов и стало самоцелью. Символическим перевертышем поставленных мужских голосов советской эстрады стали тембры Михаила Шуфутинского, Александра Розенбаума, Кая Метова, Александра Буйнова, чьи подчеркнуто низкие голоса, с хрипотцой «потертости жизнью», открыли на отечественной сцене эстетику «мачизма».

Таким образом, несовершенство исполнительской манеры, которое в советский период было скрупулезно просчитано и являлось профессиональным ноу-хау, теперь стало повсеместным приемом для полулюбительской манеры пения на эстраде. Более того, такая манера интонирования представляла акт пения не в контексте возвышенно-одухотворенного любительского музицирования (как это было принято, например, в бардовской среде), а максимально приближала его к контексту бытовому, приземленному, всецело погруженному в повседневность. Словом, стало цениться не пение, а напевание и плакатное завывание.

«Старые песни о главном» сталкивали песни, написанные для вокалистов прежней эпохи, с певческими тембрами новой эстрады, далеко ушедшей от классической манеры интонирования. Больше всего проблем возникло с песнями протяжного характера, для грамотного исполнения которых у певцов новой формации элементарно не хватало дыхания. Окончания фраз оказывались оборванными на половине длительности, возникали незапланированные паузы и придыхания, изначальная свободно льющаяся мелодия представала в куцем, усеченном виде. Не говоря о том, что современным исполнителям явно не хватало глубины, насыщенности тембра для убедительного выражения эмоционального содержания песни, и вместо пения часто звучало сипение. Такими примерами откровенного несоответствия вокальных данных певца выбранному произведению стали песни «Ой, цветет калина»[415] в исполнении Анжелики Варум, «Бежит река»[416] и «Эхо любви»[417] в исполнении Кристины Орбакайте, «Течет река Волга»[418] в интерпретации Владимира Преснякова.

Другой крайностью оказалось утрированное, интимно-свойское интонирование песен, посвященных женской доле. Томное придыхание, пение навзрыд, искусственная хрипотца — все эти слагаемые сексуально привлекательного женского тембра девяностых, применительно к песням советской эпохи, полностью изменяли первичное содержание, превращая целомудренное вглядывание в визави в настойчивое, вплоть до вульгарности, навязывание себя ему. В каких-то случаях это обыгрывалось или собственным имиджем певицы («Лунный камень» в исполнении Лаймы Вайкуле), или заведомо ироничным прочтением исходного сюжета («Вулкан страстей» в трактовке Наташи Королевой), но чаще всего оказывалось очередной незапланированной проговоркой новой эпохи о себе, рождало ощущение диссонанса между содержанием песни и его прочтением («Вот кто-то с горочки спустился»[419] в исполнении Наташи Королевой, Алены Апиной и Лады Дэнс, «Белый свет», спетый Ириной Аллегровой).

Татьяна Чередниченко очень точно суммировала эти «болевые точки» в интерпретации старых песен новыми голосами:

Вроде песни те же, любимые уже генетически. Но голоса и лица лидеров современного шоу-бизнеса меняют саму их суть, поскольку представляют не старый миф о наивно-идеальной «советскости», а новый миф о профессионально-коммерческой «светскости». На месте инфантильной уверенности в коммунальном тепле «родной страны», которая от певца требует только естественного дыхания, но ни в коем случае не вокальных «прикидов», появляется именно «прикид». Причем удвоенный, поскольку имитирует собственное отсутствие. Место песни занимает ее исполнительская «упаковка»[420].

Однако были и примеры успешной реинтерпретации. Это происходило, если подобранный репертуар не только органично ложился на привычный имидж исполнителя, но и откликался мироощущению новой эпохи. Первую группу органичных «переработок» составляли песни, не обремененные большим содержанием и глубокими переживаниями, то есть композиции ярко выраженного развлекательного характера. Например, беззаботный ловелас-шофер в исполнении Леонида Агутина был весьма убедителен, так как характер лирического героя не диссонировал с имиджем улыбчивого, беззаботного «босоногого паренька», поющего песни под гитару. Изначальное происхождение мелодии песни[421] совпало с тяготением самого Агутина к стилям латиноамериканской музыки. Не менее органично звучали «Иванушки International» с песней «Алешкина любовь». В данном случае интонированию и тембрам голосов эпохи ВИА откликнулись столь же беспроблемные, приторно-пригожие образы участников бойз-бендов из девяностых. Сама же эпоха девяностых во всех подобных песнях искала образ подчеркнуто беззаботного, жизнерадостного универсума, ценного своей герметичной дистанцированностью от катаклизмов окружающей действительности.

Вторую группу перекликающихся между эпохами песен составили композиции противоположного характера. Одна из них — «А я милого узнаю по походке»[422] в исполнении Гарика Сукачева — нашла неподдельный отклик у аудитории, несмотря на то что полностью выбивалась из атмосферы деревенской идиллии, старательно воссоздаваемой в первом выпуске телепроекта. Сукачев исполнил свой номер «на повышенных тонах», с надрывом, трансформировав жанр жестокого романса в блатную песню. Гортанный раскатистый хрип, форсированная, рубленая фразировка и, конечно же, сам образ вернувшегося из лагерей зэка протянули символические связи к одному из самых востребованных героев девяностых — образу представителя уличной шпаны, полукриминального отщепенца, живущего «по понятиям». В третьем выпуске телепроекта схожие атрибуты в свой номер привлекли участники группы «Несчастный случай», исполнившие песню из кинофильма «Генералы песчаных карьеров». Так, эпоха искала уже не отключения, а включения в реальность, стремилась найти схожие социальные изъяны в памяти культуры. И, что характерно, в общем подходе к интерпретации активно проявлялось стремление утрировать изначальные краски: в жизнерадостных шлягерах подчеркивалась их беззаботность, а в хитах-эскападах — отчаянное, пограничное состояние их лирических героев. Эти ощущения создавались с помощью целого комплекса выразительных средств, в частности музыкальных (тембр голоса певца и инструментов в аранжировке), артистических (имидж певца, его пластика и жестикуляция в кадре), кинематографических (локация, костюмы и декорации).

Аранжировка

Аранжировка композиции, ее музыкальный «наряд», играет не менее важную роль, чем тембр певца. Этому параметру стоит уделить особое внимание, так как именно он подвергается наибольшим изменениям в ситуации реинтерпретации песни, в отличие, например, от мелодии и слов, которые остаются зачастую неизменными. Именно аранжировка становится звуковым слепком времени, фиксируя и передавая вместе с музыкальной модой его дух.

Исследуя «Старые песни о главном» на предмет их музыкально-стилистической обработки, снова нельзя избежать сопоставления различных исторических периодов. Надо признать, что технический прогресс сыграл злую шутку с «реставраторами» советской эстрады. Это особенно остро проявилось в первом выпуске телепроекта, большинство песен которого имеют ярко выраженные интонационные корни в народной музыке[423]. Вполне закономерно, что изначально эти произведения оркестровались с привлечением тембров русских народных инструментов, которые придавали общему звучанию характер аутентичности. При этом профессиональная композиторская школа в советское время подразумевала крайне высокие требования к детализации фактуры произведения, таким образом аранжировка эстрадных песен приближалась к развернутости симфонической партитуры. И даже когда песня шла под сопровождение одного-двух инструментов (например, дуэта аккордеонов[424]), то профессионализм музыкантов-концертмейстеров был так высок, что они заполняли и детально продумывали все уровни музыкальной фактуры. В результате аранжировка практически любой песни, звучавшей на советской эстраде, была очень красочной, насыщенной и отличалась развитой системой мелодических подголосков.

С одной стороны, этим требованиям отвечала бо́льшая часть всей популярной музыки до эпохи рок-н-ролла, когда появление электронных усилителей звука позволило сократить состав инструментов, при этом не потеряв, а увеличив громкость звучания. С другой, внимание к фактуре даже в произведениях «легкого жанра» соотносилось с официальным каноном, согласно которому советская массовая музыка должна была формировать «вкусы, нравственность, идейно-эстетические позиции людей, в особенности молодежи»[425].

Вполне закономерно, что к 1990‐м годам этот канон был полностью отринут, более того, парадигма развития популярной музыки разворачивалась по принципу максимального упрощения. Поэтому в первом выпуске «Старых песен о главном» большинство музыкальных фонограмм были перезаписаны на синтезаторе со встроенной драм-машиной. Безусловно, аранжировщики (понятия «саунд-продюсер» на тот момент еще не существовало) отчасти стремились передать исходный колорит с помощью искусственно синтезированных тембров народных инструментов, но возможности последних оказались крайне скудными в сравнении с тембрами акустических инструментов. Новые фонограммы, по большому счету, сводили на нет исходный характер звучания песни. По сути, композиции «выживали» исключительно за счет неизменной интонационно-гармонической основы, укорененной в «народных» традициях и оттого воздействовавшей на аудиторию на подсознательном уровне.

В перезаписанных на синтезаторе фонограммах саунд-дизайнеры, следуя моде, регулярно изменяли еще два параметра, а именно: ускоряли изначальный темп и добавляли бэк-вокал. Ускорение темпа, с одной стороны, вымывало остатки эмоционального проживания песни, но, с другой, скрадывало скудость фактуры и тембров новой интерпретации. В свою очередь, бэк-вокал, казалось бы, отсылал к хоровому пению — характерному атрибуту эстрадной музыки 1930–1950‐х годов. Но в данном случае происходила полная инверсия смыслов. Хор, подхватывающий в припеве мелодию песни вместе с солистом, символизировал коллективное начало, свидетельствовал о погруженности лирического героя в социальные отношения, о которых тот помнил даже в минуты самых интимных переживаний. Бэк-вокал зачастую лишь заполнял паузы в мелодической линии солиста, пропевался без слов и состоял из обрывков ламентозных интонаций. В результате бэк-вокал замыкал лирического героя в его конкретном эмоциональном состоянии, как бы огораживал его личностный универсум от внешней реальности, экстатизируя сам момент томления.

Во втором выпуске «Старых песен о главном» аранжировки песен стали куда более бережными. На это повлиял саунд самой популярной музыки 1960‐х годов, в котором активно заявляли о себе танцевальные ритмы и инструменты эстрадного ансамбля (от саксофона до ударной установки). И те и другие по своему характеру оказались гораздо ближе современной эстраде, нежели тембры и стилистика «народной» музыки, превалировавшие в период 1930–1950‐х годов. В то же время многие новые фонограммы стали передавать «фирменный саунд» определенных исполнителей, то есть писались не на продюсерском конвейере, а музыкантами конкретной группы. Таковы аранжировки песен в исполнении Валерия Сюткина («Браво»), Николая Расторгуева («Любэ»), Андрея Макаревича («Машина времени»), Леонида Агутина. Авторское начало, проявившееся в этих обработках, позволило эпохам вести полноправный диалог, выявить темброво-стилистическое своеобразие поп-музыки и прошлого, и настоящего.

И все же наряду с более осмысленным отношением к аранжировке во втором выпуске телепроекта по-прежнему присутствовало стремление перекроить «наряды» старых песен по новомодным шаблонам. Все так же активно добавлялся бэк-вокал, по большей части стилистически абсолютно неуместный[426]. Другим новомодным приемом стало настойчивое включение в кульминации лирических композиций соло электрогитары (например, в песнях «Нежность» в исполнении Татьяны Булановой, «Маленький принц» в исполнении Валерии). Надрывное соло электрогитары, заимствованное из рок-музыки, с динамическими перепадами, крупной вибрацией должно было, по мысли саунд-продюсеров, добавить драматичности, накала страстей и гарантированно привлечь повышенное внимание к звучанию песни. Но этот шоу-прием, опять же, полностью разрушал изначальный характер музыки, рассчитанной на внутреннее переживание, оставляющей слушателю пространство для дочувствования.

В большинстве фонограмм «Старых песен о главном — 3» чувствуется отчетливое стремление выдержать характер звучания оригинала вплоть до полного его повторения. Такому принципу, с одной стороны, следуют приглашенные зарубежные артисты, которые не дают вмешиваться в исходную фонограмму своей песни. С другой стороны, и сами продюсеры начинают стремиться «законсервировать» эпоху в звуке. Этому способствует общая концепция третьей части телепроекта, в которой максимально точно воссозданные цитаты (декорации, костюмы, мизансцены, реплики героев советских фильмов) перемешиваются в хаотичном порядке, включаясь в водоворот постмодернистской игры с контекстом.

В музыкальном отношении апофеозом такого «копирования» прошлого стало включение оригинальной фонограммы песни «Мне нравится…» из фильма «Ирония судьбы, или С легким паром». В этом номере зритель как бы переносился в прошлое и слышал голос Пугачевой, еще не стертый временем, без сипа и фирменного надрыва[427]. Ощущение реинкарнации только начинающей свою карьеру Аллы Пугачевой, задолго до того, как она стала примадонной, довершал визуальный ряд и сюжетная канва. Пугачева, по едкому выражению Сергея Гурьева, «успешно отреставрировала свое лицо»[428] и предстала в роли никому не известной певицы, проходящей кастинг на общих основаниях. Звучащий оригинал фонограммы создавал полную иллюзию погружения в прошлое, позволял зрителю невольно пофантазировать, насколько другой певицей и личностью могла бы остаться Пугачева в истории поп-музыки.

Однако чем точнее в целом копировали звучание оригинальных фонограмм «Старые песни о главном — 3», тем более инородно воспринимались попытки «перелицовки» изначальной аранжировки. Основная проблема возникала в вопросе насыщенности фактуры. С одной стороны, современные технологии звукозаписи позволяли сделать красочную, многотембровую аранжировку для любой песни. Но, с другой стороны, безграничные возможности техники не могли заменить профессиональные навыки тембрового выстраивания и поступенного развертывания фактуры.

Наиболее ярко обозначенную проблему иллюстрируют два примера. Первый — это исполнение Леонидом Агутиным «Песни о далекой Родине» из телефильма «Семнадцать мгновений весны». В телепроекте воссоздается сцена свидания Штирлица с женой в кафе Elefant. В оригинальном варианте звучит только тембр фортепиано. Размеренная аккордовая фактура аккомпанемента концентрирует все внимание на мелодической линии, сотканной из пронзительных ламентозных интонаций. Приближаясь по силе своей выразительности к фортепианной кантилене Шопена, музыка Таривердиева «проговаривает» за героев испытываемые ими чувства, сообщая всей сцене впечатляющую глубину и убедительность. В «Старых песнях о главном» эта композиция, во-первых, звучит со словами, а во-вторых, обильно «раскрашена» тембрами электро- и акустических гитар, большим количеством синтезаторных подголосков и настойчивой ритм-секцией. Несмотря на стремление детально воссоздать антураж мизансцены в визуальном ряде, вся пронзительная недосказанность изначальной версии рассыпается на глазах. Внутренняя концентрация чувств, заложенная в музыке, оборачивается гламурной чувственностью, подобно тому, как знаменитый диалог взглядов героев заменяется клиповой постельной сценой.

Другим примером принесения в жертву моде музыкально-выразительных средств изначальной аранжировки стала песня «Не отрекаются, любя»[429] в исполнении Татьяны Булановой. И если оригинальный вариант «Песни о далекой Родине» априори придавал всем последующим интерпретациям качество избыточности, то эстрадно-симфонический оркестр, звучащий в первоначальной аранжировке «Не отрекаются, любя», казалось бы, предоставлял все возможности для последующей разветвленной игры с тембрами. Шлягер Аллы Пугачевой 1970‐х годов открывался соло рояля, подражающего ноктюрнам все того же Шопена. Постепенное подключение тембров эстрадно-симфонического оркестра, набиравшего мощь с каждым куплетом, придавало изначально камерной, личной драме масштаб и патетику вселенской катастрофы. В современной версии прежде четко прослушиваемые мелодические подголоски различных инструментов превратились в многослойную мешанину синтезированных тембров, помещенных в квадратную основу бесперебойного звучания ударных. Самое главное, что искусственные электронные тембры, «насаженные» на бодрую ритмическую сетку, вошли в явное противоречие со смыслом песни, посвященной болезненному, неугасающему притяжению между двумя людьми. В кульминации вместо тутти эстрадно-симфонического оркестра, мощь звучания которого символизировала и масштаб личности лирической героини, и размах ее переживаний, в современной версии звучит… надрывное соло электрогитары, сводящее весь трагизм композиции к формату сентиментальной мелодрамы.

Итак, главная проблема, которую невольно вскрывали новые аранжировки старых песен, заключалась в столкновении двух типов мироощущений. Эстрадные шлягеры прошлых лет концентрировали в себе теплоту межличностного общения, передавали различные грани искренних человеческих отношений — словом, манифестировали состояние преодоленного отчуждения между людьми. Собственно, именно это утраченное состояние и оказалось более всего востребованным в рамках последующей ностальгии по СССР. В свою очередь, законы индустрии популярной музыки, пришедшей на смену советской эстраде, подменяли искренние человеческие эмоции и авторское начало технологиями: по написанию «цепляющего» мотива, по выработке оптимальной структуры песни, по синтезированию необычных, запоминающихся тембров. Словом, отечественная поп-музыка вместе со всем миром уверенно двигалась к подходу «трек-и-хук», при котором «песня раздается по частям мастерам куплетов, хуков, бриджей, текстов <…> и сначала происходит продюсирование [композиции], а затем добавляются мелодия и слова»[430]. Вполне закономерно, что при таком подходе из музыки выхолащивается какое-либо личностное переживание, место которого заменяют четко выверенные стандарты.

В 1990‐е годы такими стандартами в аранжировке стало обилие синтезаторных, электронных тембров, непременное наличие бэк-вокала и жесткой ритмической сетки. Но, как было показано выше, эти технологии вступали в противоречие с музыкальным и словесным содержанием песен советской эстрады, нередко трансформируя исходное звучание композиции в ее гремящую искусственными шарнирами копию. Обнаруживающееся противоречие отчасти преодолевалось двумя способами. Во-первых, с помощью написания новой авторской аранжировки, выполненной в стиле конкретных современных популярных музыкантов. Во-вторых, посредством ироничного отстранения, когда музыкальная фонограмма воспринималась скорее в качестве звукового фона для сюжета, выстраиваемого по законам клипового нарратива. Однако, как свидетельствовал массовый успех телепроекта, переработка внешнего облика песни не затрагивала ее внутреннего содержания, которое отзывалось в коллективной памяти слушателей, как бы песня ни была спета.

В качестве предварительных выводов можно констатировать, что «Старые песни о главном», во-первых, транслировали свою, во многом одностороннюю и отретушированную, версию развития советской эстрады. Песенный ландшафт прошлого предстал преимущественно состоящим из лирических или танцевальных композиций. В нем были до минимума сокращены песни так называемого гражданского и общечеловеческого содержания. Таким образом, на первый план вышел приватный мир советского человека, пропорции личного и общественного оказались полностью перевернутыми.

Во-вторых, не менее кардинальные сдвиги произошли и с характером озвучивания старых песен на новый лад. Несмотря на то что современная эпоха искала в песнях прошлого глубину и искренность эмоционального переживания, именно эти качества оказались нереализованными в интерпретации современных поп-исполнителей. Очень немногим из них удалось выразить посредством интонации подлинные чувства, в общей массе трактовок преобладало ироничное остранение вкупе с самолюбованием. Неслучайно внимание зрителей с развертывания внутреннего состояния лирического героя было перенесено на внешний антураж: на протяжении всего телепроекта любовно воспроизводились декорации, мода, вещи и бытовые приметы советского времени.

Наконец, общее звучание старых песен в большинстве случаев свелось к готовой формульности и тяготело к мелодраматизации любой композиции вне зависимости от ее изначального характера. В итоге телепроект представил крайне специфический микс хорошо известного содержания и новой формы его подачи, тоже хорошо известной, но принадлежащей совсем другой эпохе.

Особенности драматургии

Новаторство «Песен…» как телепроекта заключалось не только в обращении к музыкальной «библиотеке века», но и в создании нового формата новогодней передачи. При всей незамысловатости драматургии «Старых песен о главном» в середине 1990‐х годов она выглядела прорывной, а впоследствии стала повсеместно тиражироваться и легла в основу канона новогоднего телешоу начала 2000‐х годов. Цикличность телепроекта позволяет проследить эволюцию драматургического приема от жанра мюзикла-обозрения к форме квазимюзикла из клипов.

Эволюция внутренней драматургии

Одной из характерных черт драматургической основы «Старых песен о главном» стало практически полное отсутствие связной сюжетной линии. Как известно, в жанре мюзикла к сюжету предъявляются весьма щадящие требования, так как преобладание «музыкального начала существенно влияет на драматургию фильма, резко ослабляя роль сюжетообразующих факторов»[431]. Но «Старые песни о главном» отказываются даже от минимального драматургического конфликта в сюжете, представляя череду портретов героев, крайне опосредованно взаимодействующих между собой. Отдельные музыкальные номера связываются преимущественно с помощью сеттинга, состоящего из определенной локации и исторического времени. По этим признакам «Старые песни о главном» являют собой пример реактулизации «протоформы» мюзикла — музыкального ревю или мюзикла-обозрения. Определяя драматургические особенности этой формы, Дмитрий Живов уточняет, что

авторы сценария в данном случае делают акцент на самодостаточность песен (или одной песни) и все действие и структуру подчиняют максимально выгодному их преподнесению. Сюжет при этом имеет функцию связи музыкальных номеров между собой и не может быть сложным, чтобы не смещать основной акцент с песенных хитов[432].

В «Старых песнях о главном», на первый взгляд, практически отсутствует непреложное для классических киномюзиклов переключение повествования между двумя планами: условным (миром мечты, грез, волшебства) и реалистическим (повседневным миром героев)[433]. Переход к пению для героев зачастую не связан с выходом из круга своих привычных дел, лишь очень немногие номера уводят и героев, и зрителей в мир сказочных фантазий.

Но это не значит, что в «Старых песнях о главном» совсем нет переключения между реалистичным и условным типом повествования. Оно происходит в другой плоскости: не столько внутри самого сюжета, сколько между устоявшимся в сознании аудитории имиджем поп-артиста и характером лирического героя исполняемой им песни. На протяжении всех выпусков телепроекта герои обращаются друг к другу по своим реальным именам (сценическим псевдонимам), более того, нередко их иронично переиначивают (так, к Андрею Макаревичу Леонид Куравлев обращается: «Макароныч», а Лариса Долина ласково называет Олега Газманова «Газик»). То есть артисты в «Старых песнях о главном» одновременно предстают, во-первых, в роли самих себя как поп-звезд, во-вторых, в роли персонажей телемюзикла и, наконец, выступают от лица лирических героев тех песен, которые они исполняют. Переключение между этими амплуа как раз и образует скрытый драматургический конфликт телепроекта.

Как уже было сказано, отдельные музыкальные номера связываются в «Песнях…» за счет сеттинга — определенной локации и исторической эпохи. В первом выпуске телепроекта в качестве сеттинга была выбрана сельская местность — вымышленный колхоз сталинской эпохи. Авторы программы не претендовали на какую-либо достоверность в изображении ни деревни, ни социального уклада — и то и другое подавалось предельно условно и было пересыпано массой ироничных анахронизмов, запланированных и нет. Однако обращение к образу деревни в рамках новогодней развлекательной телепрограммы (!), вскрыло экзистенциальный кризис, сложившийся в культуре и социуме к середине 1990‐х годов. Как отмечает Екатерина Сальникова,

к размышлению о деревне наше искусство тянет тогда, когда созревает особой силы потребность в утверждении прозрачной, стабильной системы жизненных ценностей и идеалов, когда обостренно чувствуется недостижимость душевного покоя[434].

Образ деревни в «Старых песнях о главном» получился крайне двойственным. С одной стороны, он отсылал прежде всего к патриархальному укладу, понимался как

вечный архетип, не обязанный своим происхождением советскому периоду, а наоборот, напоминающий о досоветском бытии, о российских культурных корнях, о той почве, от которой невозможно полностью оторваться и с которой уже невозможно легко отождествиться[435].

С другой стороны, прямые цитаты персонажей, мизансцен и песен из советских кинофильмов рождали своеобразный симбиоз поиска правды жизни и ностальгии по тотальному коллективному счастью. В середине 1990‐х годов, в период ярко выраженной прозападной ориентации общества, такое обращение к национально-историческим корням было неожиданным, а в перспективе оказалось долгосрочным и крайне симптоматичным.

Для второго выпуска «Старых песен о главном» был выбран двойной сеттинг, отсылающий к городской среде и медиа 1960‐х годов. С помощью реконструкции сцен из фильмов, имитации записи программы «Голубой огонек» в Останкино, за счет привлечения хорошо узнаваемых актеров и телеведущих советской эпохи авторам программы удается увязать между собой многочисленных разрозненных персонажей. Столь же активно переплетаются друг с другом пространство города и медийная среда, границы между ними стираются.

Так, героиня-домохозяйка Ирины Аллегровой смотрит по телевизору «Голубой огонек» и подпевает выступлению Валерия Сюткина. Кристина Орбакайте в роли начинающей эстрадной певицы, оказавшейся на «Голубом огоньке», во время пения машет ручкой в кадр, передавая тем самым условленный привет своему приятелю Леониду Агутину. Перед районным Домом культуры время от времени появляются медийные личности советской эпохи: то Наталья Варлей столкнется на парадной лестнице с Александром Демьяненко (только Шуриком она называет теперь не его, а свою собачку); то Алла Пугачева подъедет на «Волге» и заведет разговор по душам с дворничихой Васильевной (Римма Маркова). Словом, активно стираются не только временны́е границы между эпохами, но и границы между миром городских обывателей и обитателями заэкранного Парнаса. Такой прием, с одной стороны, позволяет объединить множество персонажей, формально крайне далеких друг от друга. Но, с другой стороны, со всей очевидностью обнаруживает необязательность такого объединения. Чем дальше продвигается действие, тем менее мотивированными выглядят сюжетные связи как между героями, так и между музыкальными номерами. Цельность представляемой картины мира начинает стремительным образом распадаться.

В третьей части телепроекта выбирается такой сеттинг, который сам по себе подразумевает фрагментарность, монтажность и проницаемость любых сюжетов. Основным местом действия «Старых песен о главном — 3» оказывается киностудия «Мосфильм», столь же условная, сколь и реконструируемая по замыслу эпоха 1970‐х годов. Юрий Гладильщиков подмечает, что

для двух начальных выпусков «Песен» выстраивались декорации, обозначающие специфическую, характерную для конкретного времени сельскую или городскую среду. Теперь же действие погрузили во вневременные — по отношению к поколению — коридоры и павильоны якобы «Мосфильма», где в основном снимаются фильмы не про 70‐е, а про прошлое[436].

И если в первых выпусках внутренняя драматургия телепроекта больше соответствовала жанру мюзикла-обозрения, то к финалу «Старые песни о главном» отчетливо трансформируются в серию видеоклипов. Музыкальные номера становятся полностью автономными, замкнутыми на себя, а сюжетная канва окончательно утрачивает какую-либо повествовательную логику.

В данном случае эпоха девяностых берет верх над советской, настойчиво перекраивая традиционные каноны нарративности, «варьируя, — по выражению Кирилла Разлогова, — кинематографические мотивы наряду с песенными»[437]. И если в первом выпуске киноцитаты реконструируются достаточно, с сохранением изначального саундтрека, то к третьему выпуску проекта сцены из фильмов начинают озвучиваться как бы заново, совсем другой музыкой. Визуальный и музыкальный ряды перемешиваются в хаотичном порядке, образуя причудливый смысловой коллаж. Например, Николай Расторгуев исполняет песню из кинофильма Альберта Мкртчяна «Земля Санникова» (песня Александра Зацепина на слова Леонида Дербенева «Есть только миг…») в декорациях фильма Владимира Мотыля «Белое солнце пустыни»; Лариса Долина поет песню Зацепина на стихи Дербенева «Ищу тебя» из фильма Леонида Квинихидзе «31 июня», играя роль Анны Австрийской из фильма Георгия Юнгвальд-Хилькевича «Д’Артаньян и три мушкетера»; Валерий Меладзе, цитируя знаменитый телефонный звонок Мимино из одноименного фильма Георгия Данелия, вдруг переключается на песню композитора Владимира Семенова и стихи Ольги Фокиной «Звездочка моя ясная» из репертуара ВИА «Цветы». Какие-то из песен в принципе совпадают с характером героев фильмов, которым они приписываются (как, например, песня композитора Марка Минкова на стихи Вероники Тушновой «Не отрекаются, любя» вполне могла бы петь героиня Марины Нееловой из фильма Георгия Данелия «Осенний марафон»), а какие-то композиции, наоборот, идут вразрез с фильмами, которые они «переозвучивают» (например, как это происходит с реконструкцией сцены из фильма Виктора Титова «Здравствуйте, я ваша тетя!». В искрометную мизансцену донны Розы с полковником Чеснеем внедряется звучание песни из кинофильма Холла Бартлетта «Генералы песчаных карьеров», повествующей о незавидной участи изгоев общества[438]). В итоге мы видим виртуозное жонглирование цитатами, когда хорошо узнаваемые сцены из одних кинофильмов становятся визуальными эскизами для музыкальных клипов из совершенно другого кино. Такое причудливое наслоение складывается в ностальгический ребус по советскому кинематографу и одновременно служит сырьем для совсем другой культуры — клиповой. Таким образом, по справедливому наблюдению Кевина Платта,

«Старые песни о главном» восстанавливают и перерабатывают массовый и популярный культурный капитал советской эпохи для тех, кто помнит, обновляют его для слушателей нового поколения и делают деньги для исполнителей и продюсеров из последнего оставшегося общедоступным достояния советской эпохи — ведь этот товар слишком ценен, чтобы его просто выбросить в новую эру капитализма[439].

Межвременная драматургия: оригинал vs реконструкция

Благодаря тому, что в основе «Старых песен о главном» лежит принцип игры в прошлое, у нас есть возможность проследить развитие не только внутренней драматургии самого телепроекта, но и нелинейной, межвременной драматургии, которая возникает при сравнении оригинала и его осовремененной версии. На первый план выходит драматургия малой формы, в которой относительно самостоятельный музыкальный номер воспринимается как часть большого целого. Другими словами, песня становится концентрированным выражением как атмосферы фильма, в котором она изначально звучала, так и исторической эпохи, в которую она была написана. Множество смысловых зазоров возникает тогда, когда музыкальный номер вынимается из оригинального контекста (например, из сюжета фильма) и помещается в контекст заново сочиненный (пусть и не современный, но созданный в настоящем времени).

В первом выпуске «Старых песен о главном» авторов опьяняет сама возможность игры с контекстом. О смысловых противоречиях между оригиналом и реконструкцией создатели не задумываются, скорее, исходят из характера музыки, который, как им кажется, лучше подходит имиджу того или иного современного исполнителя. Неудивительно, что при сопоставлении изначальной и обновленной версии песни возникают расхождения на грани абсурда, но пока что они никак не осмысливаются, являясь свободным полетом фантазии создателей телепроекта.

Одним из показательных примеров такого смыслового перевертыша становится песня «Ты ждешь, Лизавета»[440] из фильма «Александр Пархоменко» (реж. Л. Луков, 1942). В фильме песню поют красногвардейцы в неспешном переходе между позициями. Длинная вереница всадников в военной форме и развевающимися флагами напрямую перекликается со словами песни: «Одержим победу, к тебе я приеду на горячем боевом коне». Песня, звучащая в минуты затишья, становится способом переключения героев, напоминает им о мирной жизни. Лирический характер композиции проявляется особенно остро в сопоставлении с военными буднями, наполненными стрельбой и погонями. Такой тип переключения характерен для песен военных лет, в расколотой реальности которых, по наблюдению Юрия Дружкина, «возникают две сферы — сфера жизни и относительной безопасности, защищенности и сфера вражды, опасности и смерти»[441].

В «Старых песнях о главном» эту песню исполняет Александр Малинин, предстающий в роли идиллического пастуха. Содержание слов песни оказывается полной бессмыслицей в соотношении с видеорядом, где томно вздыхающий, мягкотелый пастух в нелепом одеянии признается в любви возлюбленной (в ее роли выступает Алена Апина, восседающая у самовара). Какую победу он собирается одерживать? Происходит явное «размагничивание» (снижение и высмеивание) изначального посыла песни: боевые кони заменяются неповоротливыми коровами, а скупая мужская лирика оборачивается сусальной открыткой.

Подобных примеров откровенного несоответствия между лирическими героями песен и персонажами «Старых песен о главном» в первом выпуске телепроекта очень много. При этом, повторимся, что такие несовпадения не являются продуманным драматургическим ходом, а возникают незапланированно, как бы сами собой. Так, четверка горе-пахарей, переодетая группа «На-на», поет песню от лица пилотов («Первым делом — самолеты»[442]). Здесь принципиально далеки друг от друга оказываются не только профессии сопоставляемых героев, но и трактовка содержания песни. Изначально слова ее припева, пусть и в шутливой форме, отвечают комплексу самоотверженности нового советского человека, смело жертвующего личными интересами перед производственной необходимостью. В постсоветской реальности, с расцветом индивидуализма, сексуальной свободы, культом наслаждения такое самоощущение лирических героев песни заведомо профанируется, понимается исключительно в ироничном ключе. Поэтому в кадре наглядно показывается, как помыслы исполняющих эту песню «нанайцев» заняты не «самолетами», а исключительно фантазиями о женских прелестях.

Аналогичное расхождение между словами песни и поступками персонажа прослеживается в образе Леонида Агутина, который в песне поет о верности («Чтобы не пришлось любимой плакать, / Крепче за баранку держись, шофер»[443]), а играет заправского ловеласа. Анжелика Варум старательно бросает томные взгляды на камеру и принимает соблазнительные позы, выводя с придыханием песню о девичьей скромности («Ой, цветет калина»[444]). Словом, изначальное содержание полностью переосмысляется и профанируется под воздействием новых законов шоу-бизнеса и атмосферы эпохи. В таком вольном обращении с исходным материалом чувствуется, прежде всего, упоение от возможности «безнаказанной» игры с артефактами прошлого. О хоть сколько-нибудь внимательном всматривании в художественное наследие не идет и речи, из него лишь извлекаются отдельные фрагменты, пригодные для инкрустации современной действительности умилительными ретроаллюзиями.

Второй выпуск «Старых песен о главном» уже гораздо детальнее воссоздает фактуру, но делает это исключительно за счет внешнего антуража. В кадре с особой тщательностью и любованием воспроизводятся наряды и предметы быта 1960‐х годов (старые телевизоры, посуда, мебель, вплоть до рисунка обоев), выстраиваются копии декораций различных ТВ-передач («Кабачок 13 стульев», «Время», «Голубой огонек»). Но в этой погоне за достоверностью внешних деталей совершенно ускользает внутренняя суть — дух эпохи.

Так, героиню Валерии, исполняющей песню «Маленький принц»[445] в образе водителя троллейбуса Любы из фильма «Берегись автомобиля», одели в трогательную беретку, белоснежную водолазку, газовый шарфик по моде шестидесятых годов и посадили за руль старинного «пузатого» трамвая. Более того, воплощая текст песни буквально, в кадр включили левитирующего мальчика в образе Маленького принца, к нему в компанию добавили ученого-профессора и сказочника в костюме звездочета, дорисовали планету с Лисом, напустили дыма и снегопада, — словом, привлекли все возможные способы для визуального воссоздания неведомой страны. Но за этим нагромождением образов совершенно исчезла суть самой песни — получилась залакированная сказка, не раскрывающая содержание композиции. Особенно наглядно пустота и излишество выбранной формы ощущается в сопоставлении с видеозаписью песни в исполнении Елены Камбуровой. Певица сидит в студии перед абстрактным столом, который и становится в ее воображении проекцией той маленькой, невидимой, но ощутимой волшебной страны. Невероятное погружение в образ достигается минимумом средств: камера статична, декораций как таковых нет, все делается с помощью мимики и пластики исполнительницы. Ее взгляд направлен внутрь себя, нет и тени игры на публику, на первом месте оказывается сам образ неуловимого пограничного состояния между детским и взрослым миром. Магнетическая сила воображения Камбуровой затягивает за собой зрителя, а благодаря отсутствию каких-либо спецэффектов на первый план в восприятии выходят музыка и текст песни. Потрясающая искренность художественного образа достигается с помощью минимальных внешних средств.

Игорь Кондаков, определяя самоощущение оттепельного десятилетия, фиксирует качества, выступающие противоположностью ценностным ориентирам девяностых годов:

«Во время демократической оттепели в человеческих отношениях стала доминировать „горизонталь“, идея равенства людей, а не их иерархии, идея независимости, а не слепого подчинения, идея самоотдачи, а не потребления»[446].

Будучи не в силах убедительно воплотить наивность, обаяние и душевную теплоту эпохи шестидесятых, «Старые песни о главном — 2» принимаются все эти качества активно пародировать.

Так, судьбоносная любовь («На тебе сошелся клином белый свет») оборачивается вереницей мужских типажей, проходящих через жизнь героини Ирины Аллегровой, за которой в 1990‐е годы прочно закрепился образ «шальной императрицы». В итоге трогательная лирика, звучащая в песне, по выражению Сергея Гурьева, становится объектом «сального зубоскальства»[447].

Кристина Орбакайте, одетая с иголочки в стиле New Look — с белоснежной муфточкой, вуалькой на шляпке и в пышной юбке, исполняет песню от лица простой городской девчонки «Я тебя подожду»[448]. Изначальному характеру лирической героини противоречит не только гламуризированный наряд поп-дивы, но и механистичные, заученные движения танца. Все вкупе работает на образ заводной куклы — образ предельно далекий от живой девчонки из соседнего двора, которая и является настоящей героиней песни.

Не менее претенциозно-комичным оказывается и образ Владимира Преснякова, исполняющего песню «Течет река Волга». Певец предстает в а-ля крестьянской рубахе с вышитым воротом (аллюзии на костюмы ВИА «Песняры») и в кожаных обтягивающих штанах (по моде 90-х). Он задумчиво проводит по длинным русым волосам рукой в… брутальных перстнях и браслетах. Пресняков стоит нарочито статично, как бы являя типаж ограниченного в движениях певца на заре телевизионной эры, но при этом камера проделывает головокружительное панорамирование пространства. Довершает замаскированную пародию фальцетный тембр голоса Преснякова, который становится инверсией больших, поставленных голосов певцов советской эстрады.

Таким образом, «Старые песни о главном — 2» все время заигрывают с эпохой 1960‐х годов. За основу берется и доводится до лоска визуальная притягательность эпохи, воплощаемая с помощью культа вещей и предметов. Кадр до предела заполняется всевозможными деталями, навсегда оставшимися в прошлом. Но искренность и полноту чувств, которые принесла с собой оттепель, создателям второго выпуска ухватить, увы, не получается. Поэтому эти чувства начинают активно пародироваться, их отсутствие замещает тотальная ирония. В отличие от первого выпуска приемы-«перевертыши» теперь воспроизводятся уже сознательно, со стремлением как можно дальше и изобретательнее дистанцироваться от оригинального контекста.

Пожалуй, самым ярким примером в этом отношении становится появление Наташи Королевой в образе соблазнительницы Анны Сергеевны из фильма «Бриллиантовая рука» (1969, реж. Л. Гайдай). Если в фильме эта героиня воплощала типаж женщины легкого поведения, работающей «по заданию», и была пародией на чувственных героинь западного кинематографа, то в новом контексте такая агрессивная модель «ухаживания за мужчиной» понимается как общепринятая и закрепляется за обыкновенной «советской девушкой». Все позы, принимаемые Королевой, намеренно утрированны и гораздо более сексуализированы, на их фоне оригинальная версия кажется сверхцеломудренной, а то, что получилось в реконструкции, — откровенно пошлым. Причем опошляет сцену не только укороченная длина халатика Наташи Королевой, ее безвкусный яркий макияж, позы дешевой проститутки, но и акцент с фрикативным «гэ». В «Бриллиантовой руке» героиня Светланы Светличной понималась как элитная представительница эскорта, в новой интерпретации она превратилась в аляповатую бабу с рынка, которая пытается быть соблазнительной. Собственный имидж Наташи Королевой, как поп-звезды девяностых, берет верх над образом гайдаевской героини.

Единственное, чем на протяжении второго выпуска дорожили «Старые песни о главном», было связано с темой медиа. Это проявлялось не только в детальном воссоздании декораций телевизионных передач шестидесятых годов, но и в постоянном заглядывании за рамки телекадра, в трепетном показе телевизионной кухни. На экране то и дело возникали суетящиеся гримеры, готовящие исполнителей к эфиру; в кадре постоянно оказывались громоздкие телекамеры на правах живых свидетелей прошлого; герои-обыватели с пиететом наблюдали за героями-кумирами по телевизору. Современное телевидение как бы окуналось в ностальгию о собственном прошлом, которое было наполнено подвижническими идеями и столь далеко от прагматизма нового контекста.

К третьему выпуску проект стал «поминками» по советской культуре. Место тоски по былому «прекрасному веку», отчетливо считываемой в первом выпуске, заняла тотальная ирония. Лекала, казалось бы, оставались по-прежнему хорошо узнаваемыми, но вот готовый продукт уводил прочь от формата идиллической ретроспективы. Главным признаком свершившейся подмены концептуальных установок стало то, что телевидение начало высмеивать само себя. Вышеописанный пиетет в отношении медиа в третьем выпуске телепроекта рассыпается на глазах, принципы новой индустрии поглощают магию старых медиа, место реконструкции занимает тотальная деконструкция.

Развенчание последних идеалов проявляется, во-первых, в вышеупомянутой тенденции переозвучивания сцен из одних фильмов музыкой из совершенно других источников. Происходит искусственное скрещивание различных контекстов, но при этом редко возникают какие-либо новые, дополнительные смыслы. Расцветает принцип игры ради игры. Во-вторых, снимается и развенчивается сама магия медиа. Если во втором выпуске отчетливо присутствовал пиетет в отношении советского телевидения, то весь третий выпуск строится на нарочитой десакрализации ауры медиа как таковой. Ярким примером этого становится номер Валерия Меладзе «Звездочка моя ясная».

Песня начинается после знаменитых телефонных реплик Мимино, роль которого примеряет на себя певец. Он предстает в любовно воссозданном номере советской гостиницы. Но неожиданно певец отделяется от интерьера и воспаряет, а другая камера, располагающаяся еще выше, показывает, что певец вместе с оператором поднимаются краном над декорацией. Комната оказывается не более чем картонной бутафорией. Столь же бутафорской, искусственной выглядит и пластика Меладзе перед камерой: «движение души», которое пытается жестами передать Меладзе, дезавуируется вместе с «демонтажем» исходного контекста. Однако на этом режиссерская фантазия не останавливается, и в следующем эпизоде Меладзе предстает в белоснежном костюме, окруженный сонмом танцовщиц в костюмах бразильского карнавала.

Такое прочтение песни диссонирует сразу со всеми смыслами изначального содержания песни. Во-первых, оно никак не сочетается с балладным характером музыки. Во-вторых, оно полностью нивелирует смысл слов, когда любовное признание-оплакивание сопровождается визуальным рядом, подразумевающим безудержное карнавальное веселье. Лирическая исповедь реконструируется по законам телесной оргии, обесценивая любые ностальгические чувства по советскому прошлому. Но самое примечательное заключается в том, что Валерий Меладзе так и не выходит из образа «печального рыцаря», всем своим обликом демонстрируя полный разрыв между смысловым наполнением и внешним антуражем исполняемой композиции. Рвется не только связь времен, но и логика воплощения художественного образа. Однако этот факт уже мало кого волнует, так как по законам новой игры в художественном образе важна прежде всего его зрелищность, а не достоверность и тем более искренность.

Сопоставляя драматургические подходы к музыкальному номеру в оригинальном и реконструируемом контексте «Старых песен…», был выявлен важный концептуальный сдвиг в отношениях современности с советским прошлым. От умилительного, во многом наивного и добродушного взгляда на героев советского времени, от буколической переделки их мотивационных установок «Старые песни о главном» приходят к тотально ироничной деконструкции всех исходных контекстов и смыслов. «Эта ирония, — по мнению Марка Липовецкого, — мягкая и привлекательная: она должна помещать постмодернистские кавычки вокруг „заимствованных“ аспектов системы соцреализма и сглаживать швы между этими элементами и другими компонентами, вовлеченными в производство массовой культуры»[449].

Игры со временем

Феноменальный успех телепроекта «Старые песни о главном» стал возможным благодаря переменам, происходившим в обществе. К середине 1990‐х годов, с одной стороны, советский строй окончательно стал частью прошлого, с другой, общество прожило целое десятилетие в условиях либеральных преобразований, первоначальная эйфория от которых постепенно сходила на нет. «Старые песни о главном» возникли в уникальном временнóм контексте, когда многие соотечественники еще помнили, «как было», и уже ощущали, «как стало». В рамках телепроекта активно заявило о себе правило, сформулированное в отношении жанра исторического кино. Заключается оно в том, что фильм, повествующий о прошлом, гораздо больше сообщает нам о современной, нежели о прошедшей эпохе[450].

Интерпретация лейтмотивов советской культуры

Одним из фундаментальных понятий официальной советской идеологии был труд, тесно переплетавшийся с понятиями мобилизации и коллективизма. Дмитрий Быков афористично сформулировал образ труда в советской культуре и искусстве, мерой результативности которого являлось «прежде всего его количество, затем — степень тяжести (желательно максимальная, вплоть до риска для жизни) и, наконец, его иррациональность — в смысле принципиальной нерациональности»[451]. Неслучайно до определенного периода «в рамках официальной идеологии советского социалистического общества труд сакрален, как и человек труда»[452]. В этой же парадигме возникало понимание труда как самоотречения и, соответственно, идея главенства общественных интересов над личными. «Не только „труд“ как „общественное“, но и „любовь“ как „личное“ подменялись производственным коллективом. В этом смысле и труд, и семья, то есть производственный коллектив, выступали в качестве эрзаца брачных уз»[453],— обобщает Татьяна Чередниченко.

Разрушение монолитного концепта труда началось, по мнению исследователя, еще в конце 1950‐х годов, когда героика труда отступает в тень, а «новое, послевоенное поколение юных граждан Советского Союза не одержимо никаким созидательным пафосом, не мечтает ни о каком коммунизме и вообще не желает смотреть в общенародное будущее»[454]. Вполне закономерно, что с распадом СССР российское общество окончательно прощается с идеей героизации труда, так или иначе присутствовавшей в официальной риторике вплоть до середины 1980‐х годов. К 1990‐м годам вектор отношения к труду становится диаметрально противоположным. На смену идее самоотверженного труда на благо обществу приходит концепция «быстрых денег» и индивидуального обогащения, осуществляемого не столь важно, каким способом.

Исходя из особенностей реконструируемой эпохи, телепроект не мог игнорировать тему труда совсем и подошел к ней с большой долей иронии. В первом выпуске большинство типажей героев определялись посредством профессий, связанных с сельским хозяйством (шофер, пастух, животноводы, председатель колхоза, тракторист и так далее). Диссонанс возникал сразу на нескольких уровнях. Во-первых, эти профессии выглядели глубоко архаичными и оттого комичными в условиях капиталистических ценностей нового российского общества. Во-вторых, в колхозников, то есть людей тяжелого физического труда, переодели поп-артистов, чей образ жизни предельно далек от сельского. Причем для усиления достоверности, а на самом деле — абсурдности перевоплощения, за всеми артистами оставили их реальные сценические имена. В-третьих, по ходу действия выяснялось, что никто из «ударников производства» работать толком-то и не умеет: троица животноводов (Сергей Мазаев, Николай Фоменко, Виктор Рыбин) только и делает, что пьет; стадо пастуха (Александр Малинин) перекрывает дорогу шоферу (Леонид Агутин) и мешает ему довезти арбузы до пункта назначения; бригада косарей (группа «На-на») проспала уборку сена; шабашник с юга (Филипп Киркоров) вместо строительства школы заигрывает с дочкой председателя (Наташа Королева). Социальные роли советских граждан профанировались и на уровне внешнего вида. Например, продавщицы сельпо (Лариса Долина и Ирина Отиева) представали на рабочем месте в бархатных декольтированных платьях с идеальной укладкой и вечерним макияжем. То есть профессии и занятия персонажей наделялись предельно номинальными функциями, воспринимались и изображались крайне условно, никто из артистов не стремился по-настоящему перевоплощаться в самоотверженных работяг. Они заведомо примеряли маски, не претендуя на достоверность.

Но вместе с нескрываемой иронией в отношении сельского труда и труда вообще тем не менее в первом выпуске сквозила определенная ностальгия по упорядоченному укладу, по привычным профессиям (в отличие от недавно появившихся и совершенно не понятных большинству, как, например, брокер или дилер), по работе, подразумевающей наглядный, созидательный результат. В крайне непредсказуемой и постоянно меняющейся реальности девяностых насквозь условная буколическая идиллия оказалась востребованной, так как служила примером потерянной стабильности бытия, его внешней прозрачности и предопределенности.

Во втором выпуске «Старых песен о главном» профессии героев, во-первых, стали менее связаны с физическим трудом, во-вторых, интерпретировались еще более номинально. Формально типажи персонажей по-прежнему определялись через их профессиональную принадлежность (таксист, продавщицы, милиционер, заведующая клубом). Но фактически только одна композиция из двадцати шести, прозвучавших в программе, была посвящена конкретной профессии, меж тем как в первом выпуске такие песни шли через одну.

Во втором выпуске «Марш монтажников-высотников» исполнил Олег Газманов, представший в роли электрика Дома культуры. Трудноуловимая подмена произошла не только в уровне квалификации работника (монтажник-высотник на деле оказался заурядным электриком), но и в его профпригодности. На протяжении всего номера Газманов танцует в окружении троицы стиляг и очаровательной спутницы, а в итоге — вызывает короткое замыкание, которое привело к отключению электричества во всем здании. То есть вновь артистическая натура героя берет верх над его профессиональными обязанностями. И дело даже не в законах мюзикла, которые требуют каждый номер превратить в шоу. Дело в том, что никому не приходит в голову относиться к труду и к его результатам с какой-либо долей серьезности или создать хотя бы видимость такого отношения. Реконструируемая реальность такова, что в ней совсем некогда трудиться, так как все слишком заняты подготовкой к встрече Нового года и налаживанием личных отношений. Празднично-любовная суета образует герметичный универсум, чуждый вторжению производственной поэтики.

К третьему выпуску «Старых песен о главном» тема физического труда окончательно уходит из содержания исполняемых песен, а единственной композицией, посвященной конкретной профессии, оказывается песня «Трус не играет в хоккей». Но даже в ней воспевается не столько профессия, сколько настоящее мужское призвание («Суровый бой ведет ледовая дружина: / Мы верим мужеству отчаянных парней. / В хоккей играют настоящие мужчины, / Трус не играет в хоккей!»). Хоккей — это даже не работа, а дело жизни, если угодно — миссия. Это один из самых культовых видов спорта в советские годы, в нем есть борьба, опасность, боль, может быть, жестокость, травмы. Другими словами, это экстремальная «романтическая» профессия или любительский спорт, в который вне зависимости от своего статуса игрок вкладывал всю душу. Поворот от прозаического труда в сторону идеи подлинного призвания становится концептуальной основой «Старых песен о главном — 3».

Третий выпуск воспевает поэтику труда, но делает это изнутри творческого процесса. Во-первых, даже если и встречаются герои условно нетворческих специальностей («разведчик» Агутин, «летчик» Меладзе), то они предстают в роли знаковых киногероев (Штирлица и Мимино, соответственно). Во-вторых, артистическое начало доминирует в самопрезентации, казалось бы, далеких от творческой среды героев. Артистом во что бы то ни стало стремится быть царь Иван Грозный (Юрий Яковлев), слоняющийся по коридорам «Мосфильма». Леонид Куравлев, замещающий царя в условном XVI веке[455], молит избавить его от этой должности. «Я — вор, а не царь! Тоже мне, нашли госслужащего», — заявляет герой, подразумевая, что авантюрная природа его истинной профессии гораздо ближе к творчеству, нежели рутина государственного делопроизводства.

Наконец, все остальные герои тоже самоотверженно трудятся на благо искусства. На протяжении выпуска возникает целых четыре кинорежиссера (Михаил Пуговкин вновь предстает в роли Карпа Савельевича Якина из фильма «Иван Васильевич меняет профессию»; Филипп Киркоров и Леонид Ярмольник мелькают в этом амплуа, а в самом финале возникает персонаж-реинкарнация Сергея Эйзенштейна). Самозабвенно в роли ассистента кинорежиссера сразу на всех площадках трудится героиня Чулпан Хаматовой. Алла Пугачева предстает в роли певицы-дебютантки, которая пробуется на роль и согласна ждать сколь угодно долго, пока ей уделят внимание. Закадровая кухня киносъемок и вообще артистического мира подается как крайне напряженный процесс, требующий непрерывной включенности и самоотверженности. Создание развлекательного продукта, оказывается, и есть самый тяжелый труд, несопоставимый по затратности сил ни с какой другой физической или интеллектуальной деятельностью.

Однако необходимо понимать, что поэтизация процесса киносъемки возникает не столько в попытке реконструировать дух советской эпохи, сколько в стремлении отразить всю сложность устройства и напряженность функционирования шоу-индустрии. Ведь, по сути, в условных декорациях «Мосфильма» (пере)снимают не советские кинохиты, а музыкальные видеоклипы по их мотивам. Детально воспроизводимая трудоемкость процесса напрямую корреспондирует отнюдь не с советской, а с современной эпохой. В ней художественное произведение понимается прежде всего как развлекательный продукт, производство которого — это не сакральный акт творчества, а отлаженный конвейерный механизм. Таким образом, тема труда вновь оказывается крайне востребованной, но получает совершенно иную трактовку. Во-первых, ударниками производства выступают не крестьяне и рабочие, а представители артистической богемы, — именно они становятся главными героями нового времени. Во-вторых, результат их труда начинает подразумевать не только материальное, но и не менее важное символическое выражение. «Продукт» артистической деятельности вполне нагляден — это шоу, «вторая реальность», но это не вещь, не предмет потребления, который можно купить в магазине.

Реальная экономическая ситуация девяностых годов остается за кадром, драпируется зрелищной феерией, и в этом плане чем-то напоминает «лакировку действительности» в сталинском кинематографе. Таким образом, в очередной раз подтверждается правило, согласно которому в периоды сильнейших социальных катаклизмов популярное искусство старается выстроить альтернативную сверхоптимистичную картину мира.

В попытке реконструкции духа советской эпохи обращались «Старые песни о главном» и к теме межличностных отношений. Именно искренние, теплые, доверительные отношения между людьми идеализировались и составляли основу ностальгии по советскому. Безусловно, предпосылки такого восприятия прошлого имелись в самой советской культуре, которая «содержала в себе некий внутренний посыл, установку на снимаемость-снятие-снятость отчуждения, причем не только в абстрактно-гуманистической, а (NB!) в конкретно-культурной и конкретно-исторической форме»[456]. Продолжая свою мысль, Людмила Булавка указывает на то, что

именно сам процесс разрешения противоречий, снимающий те или иные формы отчуждения и осуществляемый — это принципиально важно — в настоящем <…> как раз и составляет суть художественной логики гуманистической тенденции советской культуры[457].

Очевидно, что к середине 1990‐х годов обратный процесс — нарастание отчуждения — в новом российском обществе достиг своего пика. Логика капиталистических отношений и курс на индивидуалистическое самосознание образовывали трудно формулируемую, но хорошо ощущаемую брешь в социальном климате страны. Первый выпуск «Старых песен о главном» стал катализатором ностальгических настроений именно потому, что пусть и в условной, идиллической форме возвращал утраченное чувство «большой семьи», давал ощущение безусловной расположенности, душевной открытости одного человека к другому вне привязки к социальному статусу. Вместе с тем эпоха девяностых, конечно же, накладывала свой отпечаток на реконструкцию таких добросердечных межличностных отношений.

«Старые песни о главном» старательно воссоздавали схемы коммуникации, характерные для советского времени, но современность нередко выдавала себя в иронии над самой возможностью искренних чувств. Для наглядности проследим описанную траекторию на конкретных примерах.

В первом выпуске проекта декорации советского колхоза позволили весьма убедительно воссоздать иллюзию добрососедских отношений. Транслировалась ситуация замкнутого сообщества, где все друг друга знают, где людям всегда есть о чем поговорить. Но вместе с тем в условной деревне процветали очень вольные взаимоотношения. Как констатировала Наталия Лебина, в 1930–1950‐е годы «в советской действительности официально провозглашались принципы целомудрия, которым, по меткому выражению известного российского демографа А. Г. Вишневского, „позавидовала бы и викторианская Англия“»[458]. При реконструкции этого периода в первом выпуске создатели телепроекта пошли от обратного, активно переплетая персонажей с помощью адюльтеров. Так, герой Леонида Агутина попеременно обнимается в кузове своей машины то с Наташей Королевой, то с Ладой Дэнс; то намекает на благосклонность к Кристине Орбакайте. Столь же переменчивы симпатии героини Наташи Королевой, которая помимо Агутина крутит роман с Филиппом Киркоровым и строит глазки Олегу Газманову. Алена Апина то заигрывает с тем же Газмановым, то выступает в образе невесты Александра Малинина. Смена героем или героиней объектов симпатий в советских комедиях этого периода всегда в конечном итоге понималась как ошибка, подавалось как заблуждение, которое благополучно разрешалось в финале истории. В «Старых песнях о главном» любвеобильность персонажей носит тотальный характер, показывается как норма, не требующая оправдания и/или исправления. Примечательно, что здесь среди героев нет ни одной супружеской пары, все жители колхоза находятся на стадии ухаживания и лишь немногие имеют только один объект симпатий.

При этом кардинально переосмысливается пространство ухаживания. По наблюдению Татьяны Дашковой, в советских комедиях 1940–1950‐х годов.

любовные отношения завязываются, развиваются и приходят к логическому разрешению (свадьбе) прилюдно. Причем коллектив (бригада, цех, сослуживцы) не только выполняет традиционную роль комментирующего «хора», но и активно вмешивается в ход событий, стимулируя главных героев к объяснениям и действиям[459].

В декорациях «Старых песен о главном», наоборот, для проявления любовных чувств используются предельно приватные пространства: кабина грузовика, лодочка в заводи кустов, закуток сарая. Схожие тенденции отмечает Юлия Лидерман в отношении всего российского кинематографа 1990‐х годов, реконструирующего советскую эпоху. В ретрофильмах той поры возникает длинный синонимичный ряд тесных пространств: комнаты в бараке, тамбур, баня, кузов машины, комната в коммуналке. По мнению исследовательницы, такое обилие замкнутых пространств продиктовано «необходимостью преодоления советского канона изображения свиданий на открытых площадях и набережных»[460].

Немаловажно отметить, что в отношения влюбленных в «Старых песнях о главном» никто сторонний не вмешивается, но тем не менее многие парочки оказываются под тайным наблюдением (герой Льва Лещенко подглядывает в бинокль за заигрыванием Леонида Агутина с троицей девиц; герой Андрея Макаревича наблюдает за кустами, где милуются Игорь Николаев с Анжеликой Варум; Владимир Пресняков из‐за кустов подсматривает за признанием в любви Олега Газманова к Кристине Орбакайте). Таким образом, вся приватность пространства на поверку оказывается предельно условной, проницаемой со всех сторон. Но в этом постоянном подсматривании воплощается уже не принцип открытого участия коллектива в отношениях влюбленных, характерный для советских кинокомедий, а утверждается новый мотив тайного, завуалированного интереса к чужой приватной жизни.

Во втором выпуске «Старых песен о главном» идиллия коллективных взаимоотношений постепенно отходит на второй план. Формально это обусловлено тем, что персонажи телепроекта «переехали» из сельской местности в городскую среду, где по определению индивиды существуют все более разрозненно. Но концептуально это ослабление «душевного начала» вызвано усилением законов шоу. В отличие от первого выпуска во втором кадр нередко «переполнен» множеством людей, но большая часть из них является массовкой, «ожившей декорацией», призванной украсить песню танцем, и не более того. Какого-либо деятельного участия в судьбе героев коллектив во втором выпуске «Старых песен о главном» уже не принимает.

Сдвиги происходят и в выстраивании межличностных взаимоотношений. Во-первых, резко сокращается количество любовных пар. Вместо них на авансцену выходят персонажи-одиночки с признанием в любви к заочному визави. При этом в их позиционировании многократно возрастают мотивы эротического томления, проявляющиеся в откровенных нарядах, позах и характерных символах. Так, Анжелика Варум, исполняя совершенно невинную песню «Наш сосед» из репертуара Эдиты Пьехи, предстает в коротком платье с глубоким декольте, принимает соблазнительные позы и изображает игру на кларнете, который в данном контексте приобретает ярко выраженные фаллические коннотации. Схожее впечатление производит Филипп Киркоров с песней «Дилайла». Певец предстает полуобнаженным и сопровождает свое выступление размашистыми движениями бедер.

Во-вторых, телепроект начинает активно иронизировать над самой возможностью счастливого союза двух влюбленных. На протяжении второго выпуска неоднократно возникает прием с подменой возлюбленных. Так, Ирина Аллегрова, которая, исполняя песню про судьбоносную любовь («На тебе сошелся клином белый свет»), пропускает сквозь жизнь своей героини вереницу мужчин. К такому же приему прибегает Лайма Вайкуле, которая под песню «Лунный камень» танцует страстный танец, в каждом куплете методично меняя партнера. Наконец, в инсценировке песни из кинофильма «Мужчина и женщина» влюбленные (Дмитрий Маликов и Наталья Ветлицкая) оказываются случайными прохожими, спешащими на свидание с совершенно другими людьми.

Показательно, что для подобной игры с подменой объекта симпатий выбираются песни, которые закрепились в слушательском восприятии как символы глубоких и искренних любовных переживаний. Авторам этих песен удалось найти очень емкие, знаковые формулы (как музыкальные, так и словесные) для выражения большой, всепоглощающей страсти. Создатели же телепроекта сознательно дезавуируют музыкально-словесное содержание этих песен за счет сюжетного видеоряда, опрокидывая зрительские переживания из романтического в иронический регистр. В таком подходе проявляется тщательно скрываемое неверие эпохи 1990‐х в хотя бы в призрачную (пусть в рамках условного художественного мира) возможность подлинных и глубоких чувств.

Пожалуй, единственным музыкальным номером на протяжении всего второго выпуска, где возможность таких чувств лирическим героям все-таки предоставляется, оказывается песня «Нежность» в исполнении Татьяны Булановой. В инсценировке композиции используется сюжетная канва знаменитой сцены в такси из фильма «Три тополя на Плющихе» (реж. Т. Лиознова, 1967). Но если в оригинальной версии сама возможность романтических чувств между героями Татьяны Дорониной и Олега Ефремова только намечалась, оставалась заведомо нереализуемой и оттого еще более пронзительной, то герои реконструкции запечатлевают свою внезапно нахлынувшую симпатию продолжительным поцелуем. Столь же наглядное выражение получает и тема полета, присутствующая в словах песни. Для этого в видеоряд инкрустируются и оживают в движении цитаты из знаменитых картин Марка Шагала («Полет над городом», «Время — река без берегов» и «Венчание»). Главная функция привлекаемых цитат заключается в фиксации светлых романтических эмоций, так как собственных средств современной эпохи для этого явно не хватает. В то же время авторы телепроекта разрываются между стремлением передать возвышенные духовные переживания и необходимостью их наглядного, однозначно считываемого запечатления. В координатах нового времени лирический дискурс не может быть полноценным без визуально материализованной конкретики.

В третьем выпуске «Старых песен о главном» тема добродушных межличностных взаимоотношений практически полностью уходит из сюжета телепроекта. Разветвленные связи персонажей первого выпуска отменяются ввиду структуры автономных музыкальных видеоклипов, где на первый план выходит необходимость эффектного представления певца-солиста. Нарастающая игра с цитатами, переосмысляемыми сплошь в ироническом ключе, выхолащивает наивную душевность, присутствовавшую в первых выпусках «Старых песен о главном». Реконструкция, поставленная на конвейер, транспонирует восприятие зрителей из ностальгического умиления в режим потребления развлекательного продукта стиля ретро.

Еще одним лейтмотивом «Старых песен о главном» становится апелляция к советскому идеологическому дискурсу, точнее — связанным с ним фразеологическим штампам.

Опираясь на термин Михаила Бахтина «авторитетный дискурс», Алексей Юрчак в своей книге подробно прослеживает процессы трансформации, когда от щепетильного внимания к буквальному смыслу тех или иных высказываний (сталинский период) авторитетный дискурс приходит к главенству формы над содержанием (брежневский период). В позднесоветский период «констатирующий смысл высказываний на авторитетном языке стал относительно неважен и у них появилась новая функция, заключающаяся не в представлении спорных фактов в виде неоспоримой истины, а в создании ощущения того, что именно такое описание реальности, и никакое иное, является единственно возможным и неизменным, хотя и не обязательно верным»[461].

Парадокс заключался в том, что чем более закостенелым становился авторитетный дискурс, тем более непредсказуемой, гибкой и вариативной могла быть его интерпретация («расшифровка»). Сдвиг в толковании идеологических штампов отчетливо наблюдался как на уровне обыденного сознания[462], так и в языке искусства, например в творчестве представителей соц-арта[463] и писателей-постмодернистов[464].

К девяностым годам это стремление к деконструкции штампов официального советского дискурса, вызревавшее поначалу в среде художников-эстетов, стало повсеместным и крайне востребованным явлением, в том числе в массовой культуре. На телевидении постмодернистский псевдоидеологический дискурс открыл знаменитый сюжет «Похороны еды», вышедший в пилотном выпуске программы «Оба-на!» в 1990 году. Вполне закономерно, что и «Старые песни о главном» не могли пройти мимо этого приема. Однако статус новогоднего песенного шоу и временнáя дистанция, прошедшая с момента распада СССР, накладывали определенные ограничения на характер игры с идеологическими штампами.

В первом выпуске телепроекта всего лишь в одной из сценок мелькала отсылка к официальной советской идеологии. Между парочкой влюбленных происходил следующий диалог.

— А знаешь почему у тебя такие пяточки мягкие? — спрашивал Игорь Николаев у Анжелики Варум, целуя ей ноги.

— Знаю.

— Почему?

— Это потому, что у нас такая советская власть, — кокетливо отвечала героиня Варум.

— Правильно! — вторил ей Николаев.

Этот диалог был парафразом на сцену из фильма «Утомленные солнцем» (реж. Н. Михалков, 1994), где комдив Котов (Никита Михалков) пророчил своей дочери Наде (Надежда Михалкова) благополучную жизнь при советской власти. Мягкие пяточки, которые, как мечтал Котов, его дочь сохранит до старости, были символом конца страданий предыдущих поколений. В эпизоде «Старых песен о главном» смысл перефразированного диалога сводился к тому, что невинный телесный дискурс между возлюбленными якобы санкционировался официальными инстанциями. Это выглядело тем абсурднее, чем более телесно расхристанной была сама эпоха девяностых.

Второй выпуск «Старых песен о главном» начинает работать с темой идеологических штампов целенаправленно. Показательно, что сфера употребления авторитарного дискурса оказывается на границе между официальным и приватным пространством, так как идеологизированные речевые обороты звучат по телевидению, но в рамках инсценировки развлекательных программ — «Голубого огонька» и «Кабачка 13 стульев». Причем характер программы принципиальным образом влияет на стиль подачи стандартизированных выражений.

Так, ведущие «Голубого огонька» (Ангелина Вовк и Игорь Кириллов) стараются выдержать торжественный тон и произносят абсурдистские для современного уха фразы вполне серьезно. Например, представляя Жанну Агузарову в качестве певицы из США, они декларируют, что:

«Нашим телезрителям безумно полюбились ваши песни протеста против капиталистической действительности. Мелодии „Черный кот“, „Белый день“, „Желтые ботинки“ знает в нашей стране и стар и млад. И мы приветствуем вашу борьбу против воротил заокеанского шоу-бизнеса».

Ирония сквозит не только в том, что нарочито беззаботные эстрадные шлягеры выдвигаются в качестве средства идеологической пропаганды, но и в откровенно ироничном поведении самой Жанны Агузаровой, которая с выпученными глазами и противным голосом вставляет между репликами ведущих заученные фразы на английском. Это даже не пародия на то, как на советском ТВ подавалась зарубежная эстрада. Это сознательное «придумывание» прошлого, в котором идеологические штампы советского времени перемежаются фразеологическими штампами на иностранном языке, выливаясь в фантасмагорическую картину.

Гораздо изящнее официальные штампы обыгрывает в своих репликах Михаил Державин в качестве ведущего «Кабачка 13 стульев». Возрождая атмосферу тонкого юмора на грани дозволенного, Державин представляет Лайму Вайкуле так:

«Наша очаровательная пани Лайма. Одни говорят, ее акцент — это вражеский голос, другие — мировой уровень».

Таким образом, та же самая тема «антикоммунистического заговора» получает по-эстетски двойственное толкование, органично переплетаясь с имиджем латвийской певицы.

Параллельно с иронией над штампами советского идеологического дискурса в телешоу включается пародирование современного дискурса, а именно рекламы. Например, Вероника Маврикиевна (Владимир Тонков) из знаменитой пары комических старушек вдруг произносит слоган из рекламы стирального порошка («Чистота — чисто „Тайд“»), и произносящая его героиня сама застывает в недоумении, откуда в ее речи возникло это выражение. Еще абсурднее выглядят заключительные кадры из легендарной сцены соблазнения из фильма «Бриллиантовая рука». Когда танцующая героиня-обольстительница оборачивается, выясняется, что это мужчина. Откидывая накладную косу и смотря прямо в камеру, он с придыханием произносит: «Помоги мне, и твои волосы станут мягкими и шелковистыми». Внедрение реплики из рекламы 1990‐х в реконструкцию советского кинофильма выглядит комически и сюрреалистично. В такой подмене, с одной стороны, обнаруживается предельная проницаемость границ — как временны´х, так и художественных, а с другой, сказывается усталость новой эпохи от тотального присутствия рекламы, которая стала транслятором новой неофициальной идеологии — идеологии потребления. Таким образом, символической деконструкции подвергается не только советская, но и современная эпоха.

В третьем выпуске «Старых песен о главном» параллели между речевыми (идеологическими) штампами из прошлого и настоящего становятся не только более нарочитыми, но и политически окрашенными. Выпуск открывается архивной записью новогоднего поздравления Брежнева с 1971 годом, где он напоминает советским гражданам об исполненном долге, великом ленинском юбилее и самоотверженном труде в завершающий год восьмой пятилетки. В выступление Брежнева то и дело вкрадываются технические помехи, которые обрываются грозной репликой Николая Фоменко: «Я тебе попереключаю!» В этой экранизации известного анекдота советских времен[465], с одной стороны, наглядно проступает вся пустота и заскорузлость авторитарного дискурса позднесоветского периода, а с другой стороны, обнаруживаются константные черты всякой власти и ее медийной природы.

Показательно, что одним из главных действующих лиц третьего выпуска становится фигура Ивана Грозного. Казалось бы, этот персонаж напрямую заимствован из знаменитой комедии Леонида Гайдая, тем более что играет его все тот же Юрий Яковлев. Но в рисунке его роли полностью исчезает какая-либо величавость. В новых обстоятельствах герой превращается в суетливого, бесцельно слоняющегося и согласного на любую роль человека из массовки. Столь же измельчавшими, картонно-комичными выглядят и актеры-двойники Ленина и Сталина, с которыми Иван Грозный встречается в коридорах «Мосфильма».

В развенчании и иронии над власть имущими проявляется бессознательное неверие общества конца девяностых в какие-либо официальные властные структуры, уж не говоря об авторитарном дискурсе как таковом. Неслучайно столь же бессмысленными и откровенно далекими от реальной жизни звучат реплики ведущих программы «Время» (Алены Свиридовой и Льва Лещенко), докладывающих об успехах на ниве сельского хозяйства. Настоящее же положение дел прорывается в как бы незапланированных оговорках. Так, осаживая восторженное восклицание героини Натальи Селезневой об ожидании в новогоднюю ночь чего-то чудесного, необыкновенного и возвышенного, герой Юрия Яковлева (пока что — заместитель главы районной администрации) замечает ей, что ждет нас всех «деноминация — у нас других чудес не бывает». Он же, но уже в роли Ивана Грозного в новогоднем неформальном поздравлении желает дорогим россиянам: «веры, любви и главное — надежды». Это обращение, выступающее своеобразной смысловой аркой вступительной речи Брежнева, выглядит гораздо более искренним как по тону обращения, так и по констатации реальной ситуации, пережить которую можно только с помощью надежды на лучшее. Если вдуматься в эти фразы, то картина современной жизни получается весьма плачевная, практически безнадежная. Не поэтому ли герои передачи, а вместе с ними и вся страна скрываются от действительности на территории советской фабрики грез? Обращение к лейтмотивам прошлой эпохи вскрывает болевые точки в современности, что вполне закономерно.

* * *

Подробный анализ одного из ключевых музыкально-развлекательных телепроектов 1990‐х годов показал, насколько непростой оказалась в нем траектория взаимодействия прошлого и настоящего. Начинаясь как экспериментально-шуточный оммаж эпохе, канувшей в Лету, «Старые песни о главном» неожиданно для себя пробудили волну ностальгии по советской культуре и задали основные каноны ее интерпретации. Непременным слагаемым большинства ретропроектов стало щепетильное воспроизведение деталей материальной культуры, как бы утверждающих достоверность показываемого на экране. В то же время историческая дистанция по отношению к прошлому удерживалась с помощью большой доли иронии, которая неизменно присутствовала в подходе продюсеров телепроекта. Помимо иронии, современность «выдавала» себя с помощью различных «инородных» примет и реплик, и чем дальше, тем более нарочитыми они становились. Вместе с тем в телепроекте всегда присутствовали незапланированные «проговорки», возникавшие помимо воли создателей развлекательного продукта. Словом, получился многослойный в своих значениях художественный текст, который во многом определил не только наше восприятие советского, но и постсоветского времени, в частности — периода 1990‐х годов.

Вместо заключения

ДЕВЯНОСТЫЕ ВОЗВРАЩАЮТСЯ

Одной из главных тенденций отечественной популярной культуры конца 2010‐х годов стала повальная ностальгия по девяностым годам. В кинематографе громко заявляет о себе режиссер Юрий Быков, который главным своим учителем называет Алексея Балабанова. На телевидении чередой идут записи концертов под условным названием «Дискотека 90‐х», организуемые различными радиостанциями, а на Первом канале выходит новогоднее шоу «Голубой Ургант» (2018), где восходящие поп-звезды, родившиеся в 1990‐х, перепевают хиты молодости своих родителей. В интернете набирают многомиллионные просмотры интервью Юрия Дудя о героях и с героями девяностых годов. Наконец, в повседневной практике в моду входят тематические вечеринки в стиле девяностых, плейлисты которых состоят из поп-хитов тех лет. Как констатирует Андрей Шенталь, «на фоне современного шоу-бизнеса и клерикального телевидения поп-музыка [девяностых] уже не кажется безвкусной и бессмысленной, а наоборот, актуальной по своему звучанию и радикальной по содержанию. А вот поставить на такой вечеринке российскую мейнстримовую музыку двухтысячных или нулевых годов считается дурновкусием»[466].

Столь активное обращение к недавнему прошлому вписывается в общемировую парадигму ретромании, охватившей всю популярную культуру начала XXI века. Вот как описывает ее наступление в поп-музыке Саймон Рейнольдс:

Вместо того чтобы быть преддверием будущего, первые десять лет двадцать первого столетия стали десятилетием «Ре». В 2000‐х преобладал префикс «пере»: перерождения, переиздания, переделывания, перевыпуска. <….> Если бы это было просто возвращение старой музыки и старых музыкантов в архивном виде или в качестве реанимированных исполнителей. Но 2000‐е годы были также десятилетием безудержной переработки: ушедшие жанры возрождались и обновлялись, винтажный звуковой материал подвергался переработке и рекомбинации. Слишком часто с новыми молодыми группами, под их упругой кожей и румяными щеками, вы могли обнаружить провисшую серую плоть старых идей[467].

В отношении девяностых годов рейнольдсовское определение «старые» и «серые» нельзя назвать удачным, особенно для российской культуры. Не надо быть экспертом, чтобы признать тот факт, что девяностые годы до сих пор остаются самым динамичным и самобытным периодом в новейшей истории отечественной поп-культуры. «Аттрактивный потенциал 1990‐х достаточно высок, — подтверждает культуролог Виктория Мерзлякова, — потому что множество артефактов этого времени можно найти, это недавнее и очень противоречивое прошлое, с ним связано много ярких и колоритных образов»[468].

Мне бы хотелось оставить за скобками многочисленные реинтерпретации шлягеров девяностых[469] и сосредоточиться на том, как современная российская музыкальная индустрия готовит собственное «блюдо» из ингредиентов культуры «лихого» десятилетия. Особенности стилизации поп-песен в духе девяностых я предлагаю рассмотреть с трех позиций: музыка, визуальные символы и лирические герои.

Музыка в стиле китч

Несмотря на то что в момент своего появления поп-хиты конца 1980-х — начала 1990‐х воспринимались как откровенная деградация эстрадной музыки и обвинялись в лучшем случае в примитивизме, тем не менее у этих композиций, как выясняется, был свой оригинальный саунд, который сегодня пытаются воспроизвести многочисленные песни-оммажи девяностым. Причем для подражания выбирается определенный тип песен, к которому отнюдь не сводится вся поп-музыка девяностых, но именно он негласно назначается «душеприказчиком» ушедшей эпохи. Вот его основные черты.

— Партия ударных пишется с помощью нехитрого набора ритмических формул из синтезаторной драм-машины — нарочито стабильной, прямой и неумолимой. Часто в звуковом балансе ударные выводятся на первый план, имитируя невыверенность звучания полупрофессиональных поп-групп.

— В аранжировке также преобладают тембры синтезаторов тех лет — плоские, откровенно искусственные, часто трескучие и с эффектом «эхо».

— Мелодия стремится замкнуться в очень маленьком диапазоне и строится по звукам трех базовых трезвучий (тоника, субдоминанта, доминанта) с опеваниями и многочисленными секвенциями.

— Востребованы подголоски для заполнения пауз в основной мелодической линии, которые необходимы, чтобы «добрать» доли ритмического «квадрата».

— Бэк-вокал появляется тоже для заполнения «вынужденных» пауз в мелодии. Обычно он дается в утрированно приторной манере, которая, по идее, должна передавать страсть, зашкаливающие чувства героя, но на самом деле используется исключительно как пародийный прием.

— Преобладает минорное наклонение, но при этом большинство композиций звучат в быстром (танцевальном) темпе, чтобы в грусть, которую транслируют лирические герои, нельзя было по-настоящему погрузиться.

— Для композиционной формы песен характерна предельно прозрачная, «квадратная» структура, в которой четко размечены границы всех разделов.

— Мелодия припева или куплета часто полностью проводится инструментально в интродукции или бридже. Многочисленные повторы обеспечивает минимальное разнообразие музыкальных фрагментов, из которых строится композиционная форма. Это обусловливает предельную простоту (упрощенность) восприятия песни и ее невольную запоминаемость («прилипчивость»).

Один из первых примеров ресайклинга подобного музыкального стиля появился еще в начале 2000‐х годов, когда на сцену после трехлетнего перерыва вернулась Маша Распутина, чей образ во многом олицетворял раскрепощение поп-музыки переходного периода. Ее дуэт с Филиппом Киркоровым в песне «Роза чайная», написанной другим секс-символом девяностых Каем Метовым, стал первой реинкарнацией на отечественной сцене сентиментально-надрывных интонаций под оглушительный и бесперебойный ритм ударных. Но на тот момент песня в подобном стиле осталась единичным явлением, не превратившись в тренд.

Постепенное возвращение к стилю поп-музыки девяностых началось в середине 2010‐х годов. Сначала это были нишевые проекты, наибольшей известности из них добилась певица Луна (Кристина Бардаш-Герасимова)[470]. К 2019 году саунд-эффекты поп-музыки конца 1980-х — начала 1990‐х (прежде всего, в партии ударных) появились в песнях практически всех топовых исполнителей, в частности Макса Барских («Неземная», «Странная»), Анны Седаковой («Алые губы»), Сергея Лазарева («Лови»), Zivert (Юлии Зиверт) (композиция «Шарик», которая практически дословно повторяет припев песни Rhythm is a dancer (1992) группы Snap!). Однако во всех вышеперечисленных примерах обращение к ушедшей эпохе происходило на относительно поверхностном уровне, так как заимствовались только саунд-эффекты, а все остальные слагаемые песни (слова, образ лирического героя, визуальный ряд) оставались современными.

Куда глубже в своей ностальгии по девяностым зашли Оля Полякова («Королева ночи»), Ольга Бузова («Лайкер») и Ида Галич («Предприниматель»). Эти исполнители реанимировали на современной эстраде типажи лирических героев девяностых (речь о них пойдет чуть ниже). Но всех обошел Дима Билан, процитировав в песне «Про белые розы» полдесятка шлягеров конца 1980-х — начала 1990‐х годов. «Про белые розы[471], желтые тюльпаны[472], / Сибирские морозы[473], танцы странные[474], / И снова ночь седая[475] никак не отпускает меня» — этот, казалось бы, хаотичный набор образов на самом деле становится своеобразным шифром для поколения 90‐х, списком ассоциативных гиперссылок, за каждой из которых скрывается знаковая песня прошлой эпохи. Волну ностальгии, неминуемо накатывающей на посвященного слушателя, многократно усиливает музыка, представляющая собой среднеарифметическую компиляцию мотивов из поп-песен тех лет. В итоге в прошлой эпохе как будто обнаруживается «неучтенный» хит, дошедший до своей аудитории спустя два-три десятилетия и вызывающий у нее невольное умиление.

Таким образом, провинциальность и примитивность звучания отечественной поп-музыки девяностых к концу 2010‐х начинает восприниматься как символ новой простоты и псевдоискренности. С одной стороны, большую роль в этой волне ностальгии играет тот факт, что для большинства исполнителей те песни, которым они пытаются подражать, являются песнями их детства, то есть по определению связаны с самыми теплыми и трогательными воспоминаниями. С другой стороны, существенный отпечаток на работу с заимствованной музыкальной основой накладывает эстетика постмодернизма, так как все приемы пропускаются через жернова тотальной иронии. Поп-музыка, вслед за всей популярной культурой, больше не стремится быть оригинальной и уже не скрывает, а, наоборот, всевозможными способами подчеркивает свою вторичность, играя на чувствах повзрослевшей аудитории.

Визуально-вещевая ностальгия

Однако по эпохе девяностых ностальгируют не только те, чьи детство и юность пришлись на эти годы, но и современные подростки, которые не имеют собственных воспоминаний об этом времени. Причем последние отдают предпочтение не столько звуковым, сколько визуальным символам ушедшей эпохи. Объясняется это двумя факторами: тотальной визуальностью современности и избытком колоритных примет, принадлежащих тому времени.

Вполне закономерно, что самыми востребованными и легко считываемыми визуальными символами девяностых становятся те, что связаны с модой. Практически в каждом клипе а-ля девяностые фигурируют броские, аляповатые наряды кислотных тонов и с блестками, пышные прически с начесом, яркий вечерний макияж, а также минимальная длина юбок и платьев у девушек (Оля Полякова «Королева ночи», Ида Галич «Предприниматель», Тима Белорусских «Витаминка», Ольга Бузова «Лайкер»). Все эти слагаемые намеренно утрируются, тем самым как бы мифологизируя степень пришедшей в страну свободы.

Другой сферой ностальгии становятся предметы быта и техники, которые в сегодняшнем дне выглядят уже архаично. Например, в клипе на песню Тимы Белорусских «Витаминка» собран целый «музей» вещей из девяностых: полароидные фотографии, кассета и магнитофон, настенный ковер, старая игровая приставка, синтезатор, проводной телефон с трубкой, пейджер, на котором даже высвечивается точная дата — 25.05.94. Все эти предметы придают вечному сюжету о подростковой школьной влюбленности нафталиновое очарование, провоцируя современных подростков ностальгировать по тому времени, которое они совсем чуть-чуть не успели застать лично.

Более всего в современной реконструкции прошлой эпохи ценятся объекты повседневности и характерные приметы социальных практик. Недаром во множестве клипов, действие которых разворачивается в девяностых, фигурирует рынок и прилавок с продуктами. В клипе Иды Галич «Предприниматель» начинающая певица, протежируемая новым русским, покупает себе на рынке лакированные красные сапоги. Героиня Оли Поляковой в видео на песню «Королева ночи» возлежит на прилавке с овощами и сухофруктами, прикрывая наготу гигантским пучком лука-порея. А Дима Билан в клипе на песню «Про белые розы» в роли призрака из 90‐х преследует свою визави в гипермаркете, прячась в горе из кочанов капусты. Во всех этих мизансценах просматривается стремление отразить дух девяностых с помощью совмещения в одном кадре примет бедности и претензий на роскошь (изобилие). В данном случае торговое пространство выбирается как «низовая» локация, на фоне которой сногсшибательные наряды и яркий макияж героев выглядят нарочито контрастно, на современный взгляд — неуместно, но в своей кричащей сути — весьма достоверно. Апогеем такого совмещения утилитарности и пафоса оказывается микроавтобус (в просторечье — маршрутка), обитая дорогой кожей, со встроенной саунд-системой и мягкими креслами, которая фигурирует в клипе Егора Крида «Крутой».

Наконец, еще одна отрасль для визуальной ностальгии по девяностым связана с медиаобразами тех лет. Так, в упоминавшемся клипе Иды Галич на песню «Предприниматель» реконструируются характерные этапы «восхождения» на звездный олимп начинающей певицы: это съемка клипа с вентилятором для излюбленного эффекта развевающихся волос; проплаченное выступление в программе «Песня года — 96» и даже участие в Евровидении. В клипах Оли Поляковой («Королева ночи») и Ольги Бузовой («Лайкер») есть кадры, которые стилизуются под первые опыты с компьютерными эффектами, когда фигура исполнителя «вырезается» и танцует на переливающемся космическо-фантастическом фоне. В клипе Димы Билана «Про белые розы» тоже есть нарочито неумелая компьютерная графика, а также другое клиповое клише из девяностых, когда певец возлежит на дорогом мотоцикле, а сверху на него льются тонны водных осадков. В словах же этой песни телевидение упоминается как эмоционально заряженная машина времени: «И кто-то с экрана ТВ поет о любви, о-о-о / Меня уносят назад эти картинки, / И спрятаны в песнях все чувства мои».

Все эти стилизации стремятся воспроизвести дух доморощенности, откровенной неумелости и выглядят чуть ли не археологической реконструкцией предыдущей медиаэры. Но делаются такие отсылки не столько с иронией, сколько с явной теплотой и умилением, негласно противостоя отполированному и бездушному постпродакшену современных видеоклипов.

Перелицовка знаковых героев

Если по формальным признакам обращение современной поп-музыки к культуре девяностых годов ограничивается определенным набором музыкально-визуальных клише, то типажи героев «лихого» десятилетия проявляют себя в самом широком контексте музыкальной индустрии. Можно выделить три группы подобных персонажей: недалекий пацан, девица с расхристанными чувствами и культовый герой.

В середине 2010‐х годов в череде хитов мейнстримной поп-музыки все чаще заявляет о себе персонаж, который был порожден реальностью девяностых, но крайне редко появлялся в песенных чартах того времени. Это молодой парень из простых, недалекий пацан, с полукриминальными замашками и довольно ограниченным кругом потребностей («тачки», «сучки» и «респект»). Первыми представителями такого стиля жизни были Богдан Титомир и группа «Мальчишник». В начале девяностых годов они заявляли о ценности своей тусовки («Эй, приятель, посмотри на меня / Делай как я»[476]) и бросали вызов общественной морали призывами к «сексу без перерыва»[477]. Следующей альтерацией образа недалекого пацана на отечественной поп-сцене стал Серега (Сергей Пархоменко) с хитом «Черный бумер» (2004). Этот персонаж подкупал слушателей своей показной безалаберностью, кичась дорогой машиной на фоне удручающей действительности («А только мне все нипочем, до самых сумерек / Я по райончику форсю на черном бумере»).

Помимо поп-музыки, типаж пацана появлялся и в кинематографе, в частности в фильмах, ставших знаковыми для своего времени: «Брат» (реж. А. Балабанов, 1997), «Бумер» (реж. П. Буслов, 2003) и в сериале «Бригада» (реж. А. Сидоров, 2002)[478]. Но к середине 2000‐х годов подобный персонаж постепенно уходит с авансцены популярного искусства. Изредка к чертам подобного амплуа прибегал Сергей Шнуров с группой «Ленинград», но образ его основного героя той поры скорее ближе к типажу дворового забулдыги, опустившегося работяги, нежели только начинающего свою жизнь упертого и резвого парня, живущего «по понятиям».

Однако к середине 2010‐х «простой пацан» вновь начинает набирать популярность, прежде всего благодаря колоссальному влиянию рэп-культуры. Обнаруживаются схожие черты между братком из девяностых и типичным лирическим героем рэпа: выходец из низов, все с тем же внятным и предсказуемым кругом потребностей, живущий по правилам сообщества (тусовки). Однако из субкультурного персонажа и маргинала пацан постепенно превращается в героя популярной культуры, востребованного самыми разными исполнителями. Нередко его образ заимствуют, берут «напрокат» прозорливые и вполне интеллигентные музыканты, которые заигрывают с вкусами одной аудитории и дразнят псевдопримитивизмом другую ее часть.

Так, в 2017 году выходят сразу два хита, казалось бы, с незамысловатыми текстами и лирическим героем, который сильно напоминает недалекого пацана. Это «Вите надо выйти» дуэта Estradarada и «Между нами тает лед» группы «Грибы». Обе песни мгновенно становятся мемами и получают множество перепевок, пародий и стилизаций в интернете.

«Вите надо выйти» — это семантически многослойный трек, который изначально задумывался как пародия («ответка») на песню «Бандиты» певицы Nelson (Юлия Нельсон), где есть строчка «Остановите музыку, бандиты»[479]. Главный лирический герой — Витя — появился из созвучности имени с окончанием слова «остановите». Но фонетическая игра слов переросла в самостоятельный сюжет. Его герой, впав в состояние транса («Витя на репите»), никак не может преодолеть свою одержимость танцем («Витя танцует, Витя не спит»). Неважно, где герой находится («В Турции или в Египте»), он все время стремится вырваться из закольцованной реальности. Причем упоминание архипелага Пхи-Пхи, который на слух и в некоторых версиях текста звучит как «пи-пи», невольно создает ощущение, что выйти Вите надо по нужде. То есть, где бы герой ни оказывался, ему все время хочется в туалет — это его главная и, увы, никак не осуществимая цель жизни. С одной стороны, перед нами ироничное переосмысление приземленных мечтаний недалекого персонажа, все помыслы которого сводятся к удовлетворению естественных потребностей. Но, с другой стороны, невозможность осуществить, казалось бы, элементарное действие, зомбированность героя рождает подспудное ощущение инфантилизма и абсурдной безысходности.

Образ недалекого пацана достигается в этой песне несколькими способами. Во-первых, бесконечным повтором фразы «Остановите! Остановите! Вите, Вите надо выйти», которая воспринимается как единственная мысль, блуждающая в голове героя. Во-вторых, ограниченный словарный запас песни разбавляется жаргонными полуругательствами — «мать его» и «отстой». Довершает впечатление уставший, не красующийся, а приближенный к разговорной речи тембр голоса солиста и вкрапление бэк-вокала с резонирующим, брутальным переливом. Все остальные параметры песни, в частности ее аранжировка и клип, отдают эстетством и профессиональной выучкой. То есть в недалекого персонажа авторы трека явно играются, провоцируя и развлекая слушателя его нарочитой приземленностью.

«Между нами тает лед» группы «Грибы» — еще одна композиция, в которой происходит реинкарнация образа пацана из девяностых. Как пишет Александр Горбачев в статье «Девяностые без кавычек», в музыкальном отношении творчество группы относят скорее к направлениям хип-хопа и хауса, нежели рэпа, но принципиальный момент заключается в том, что мелодическая составляющая во всех этих стилях сводится к минимуму. Место вокализированной мелодии занимает речитатив, а главной движущей силой всей композиции становится бит. В «Тает лед…» эти два слагаемых доведены до предела: слова начитываются без какой-либо интонации, нарочито отстраненно, идут сплошным и монотонным потоком, а ритм-секция ограничивается одной прямой бочкой, которая подминает под себя все остальные компоненты и в то же время вытягивает композицию, загоняя слушателя в состояние транса.

Самое интересное, что в такой отрешенной манере лирический герой песни признается в любви. Текст представляет собой по сути поток сознания, состоящий из грамматически и логически плохо сцепленных фраз, в которых претензия на любовную лирику («Под нашими ногами земной шар, между нами сегодня пожар») перемежается с бытовыми проявлениями заботы («Курточка моя так хорошо сидит на ней»). Множество приемов создания и подачи песни заимствуются напрямую из девяностых. Во-первых, это излюбленный лейтмотив бегства в никуда, приправленный обильными природными осадками («Между нами тает лед, пусть теперь нас никто не найдет. / Мы промокнем под дождем, и сегодня мы только вдвоем»). Во-вторых, это фрагмент куплета, исполненного в нарочито нагловатом стиле задиристых бойз-бендов того периода, например, «Мальчишника» и «Отпетых мошенников» («Ночь с тобой — это значит, что мы не будем спать, / Беру тебя и профессионально иду гулять»). Наконец, целый веер характерных примет братков из девяностых собран в видеоклипе.

Клип открывается фрагментом документального интервью парня, который с наводящими вопросами от журналиста пытается отрефлексировать причины своего неудавшегося романа. Простонародные черты лица, явное «шевеление» мысли в попытке подобрать нужные слова, рубленые фразы и выражения без обиняков («я имел другую») — все это превращает заурядного парня в архетип героя своего времени. Все последующие локации и типажи, появляющиеся в клипе, как бы достраивают окружение и будни этого «архивного» во всех смыслах реального пацана.

Среди характерных визуальных примет оказываются: пустынное поле с виднеющимися на заднем плане панельными домами (аллюзии на провинциальные окраины); группа молодых парней в спортивных костюмах, которые на протяжении клипа все время прячут свои лица за балаклавами, панамами и темными очками; вместо дорогих машин — пазик — еще одна примета небогатой полусельской местности. Несмотря на то что формально в песне поется о любви «на двоих», в клипе утверждается сила тусовки, причем за исключением солистов все остальные герои сливаются в образ молчаливого большинства. Их пружинистое раскачивание в такт музыке, со спрятанными в карманы руками, сложно назвать танцем, но в этом ритмичном коллективном брожении чувствуется энергия стихии и агрессии, до поры до времени скрываемая под нелепыми, примитизированными движениями.

Таким образом, «Грибы», выстраивая семантический ряд к девяностым, попадают в волну ностальгии по той эпохе. Но вместе с тем их инструментарий далеко не так рафинирован и безобиден, как это принято в мейнстримной поп-музыке. Поэтому к ностальгии начинает примешиваться страх повторения пройденного, так как все герои и приметы выглядят не карикатурными, а предельно достоверными. Это отмечает и Александр Горбачев в статье «Девяностые без кавычек», говоря о том, что «Грибы» отказываются от условностей, кавычек и подмигиваний в отношении эпохи девяностых, в их творчестве «нет игры и демонстративного постмодернизма вроде „ну мы-то с вами знаем“; вместо этого — живая жизнь и завидная буквальность: „да, мы такие и есть“».

Большую роль в этом эффекте достоверности образа братка из девяностых играет органика самих исполнителей. В частности, один из участников группы «Грибы» и по совместительству ее продюсер Юрий Бардаш в интервью Юрию Дудю[480] с лихвой раскрылся в этом амплуа. Он оказался героем с богатым и непростым жизненным опытом, который вырос в провинциальном украинском городке и является токарем четвертого разряда по образованию. Принципиальный, и в жизни, и в работе руководствующийся понятиями пацанской чести, открытый и уверенный в своей позиции. В его лексиконе преобладают жаргонизмы («движ», «мэн», «дядя», «тип», «Вася», «тело»), а все, на что не хватает слов, чтобы описать, сводится к фразе: «Ну ты понял?» При этом успех песни «Между нами тает лед» Бардаш склонен приписывать идее мира, которая заложена в заглавной фразе, и направлена на преодоление конфликта между Россией и Украиной. Но, на мой взгляд, симпатии в отношении современных «реальных пацанов» связаны с тем, что их «четкость» постепенно начинает размываться, и в их образе все сильнее начинают проступать сентиментальные интонации.

Неслучайно «Тает лед» — это песня о любви, пусть коряво сформулированной и озвученной, условно говоря, с помощью двух нот. Важен сам факт подключения психологических переживаний за другого человека, то есть размыкания самодостаточности «я»-универсума. Схожий образ «тонкокожего» (ностальгирующего) пацана возникает в еще одном хите конца 2010-х — песне «Малиновый свет» Леши Свика. Вновь на эстраде появляется типаж «плачущего мачо», но теперь обремененного непростым прошлым. В случае с песнями Леши Свика этот эффект во многом достигается с помощью тембра голоса исполнителя, в котором претензии на пацанскую крутизну удивительным образом сочетаются с сентиментальностью и плаксивостью.

В паре с пацаном из девяностых свое второе рождение переживает и женский типаж из той эпохи — это образ девицы с расхристанными чувствами. Такая героиня тоже не блещет ни происхождением, ни интеллектом, всецело отдаваясь власти эмоций. Причем при всех претензиях на независимость и эмансипированность ее мышление развивается всецело в парадигме взаимоотношений с мужчиной.

В 1990‐е годы главной певицей, выступавшей в подобном амплуа, была Маша Распутина, которая, в свою очередь, стала опрощенной, «бульварной» копией героинь Аллы Пугачевой позднесоветского периода. Подобные героини находили свою самореализацию исключительно в любви, погружаясь в нее с головой и ожидая того же от объекта своих страстей. Пародийный, гораздо более приземленный и меркантильный образ подобной героини сделал славу группе «Комбинация». В отличие от героинь Распутиной и Пугачевой эта заправская, предельно свойская девица стремилась с помощью мужчины не только устроить свое женское счастье, но и обрести материальное благополучие.

В 2000‐х годах продолжением такого пародийного образа стала Верка Сердючка (Андрей Данилко) — недалекая, неказистая, но эмоционально и внешне яркая дама, мечтающая «выйти замуж за принца»[481] и одновременно понимающая тщетность своих надежд.

В 2010‐е годы своеобразной реинкарнацией Маши Распутиной, но в более гламурном и облагороженном варианте стала Светлана Лобода. В ее творчестве звучит все тот же мотив замыкания универсума на взаимоотношениях с мужчиной и маниакальной не материальной, но психологической зависимости от него. Героиня Лободы живет чувствами наотмашь, ее сложно представить вне сферы любовных отношений. Значительную роль в этом играет, во-первых, образ певицы, которая всеми средствами стремится соответствовать мужским представлениям о сексуальной привлекательности. Во-вторых, крайне характерна музыкальная организация ее песен — с очень плотной фактурой, многочисленными подголосками, диссонантными гармониями, динамически насыщенными кульминациями, с напряженными мелодическими ходами, которые озвучиваются тембром зрелой, опытной женщины, как будто постоянно находящейся на грани нервного срыва. Большинство «фирменных» хитов Лободы становятся своеобразными эмоциональными «боевиками», в которых личная драма достигает масштабов вселенской катастрофы («К черту любовь», «Случайная», «Твои глаза»).

Светлана Лобода, оттолкнувшись от образа Маши Распутиной, вывела его на новый — более композитный, гламурный и во всех отношениях более притягательный — уровень. Однако столь апокалиптические переживания представляются слишком затратными и сложными для убедительного воспроизведения, поэтому многие представители современной поп-музыки предпочитают не развивать, а пародировать героинь из девяностых. Именно в таком ключе работают неоднократно уже упоминавшиеся песни, вышедшие в 2019 году: Оли Поляковой «Королева ночи», Ольги Бузовой «Лайкер» и Иды Галич «Предприниматель».

Все они с оглядкой на хиты группы «Комбинация» реактуализируют на современной сцене типаж утрированно недалекой девицы, эмоционально взрывной, с «площадным» языком, не забывающей о материальной подоплеке любовных переживаний и предъявляющей своему визави счет «за любовь». Использование музыкальных формул и визуальных символов из девяностых, о чем тоже упоминалось выше, многократно усиливает их внешнюю неотличимость от героинь прошлого. Но виртуозно копируя «оболочку», современные авторы вкладывают в нее совсем иное содержание. И дело даже не в зашкаливающей степени пародийности этих образов, так как в свое время группа «Комбинация» тоже сознательно утрировала комические черты своих героинь, играя на грани китча. Только героини песен группы «Комбинация» существовали всецело в парадигме отношений с мужчиной — именно он, какой никакой («зато родной, зато весь мой»[482]), был залогом осуществления всех устремлений и мечтаний женщины. Без него она по определению не могла обрести покой и счастье в личной жизни, а другой жизни, подразумевалось, у нее и не было.

Современные же героини песен из квазидевяностых, наоборот, прибегают к хлестким выражениям, повседневным приметам и материальным предметам, чтобы расквитаться со своим визави. Они не налаживают, а активно разрывают отношения, не церемонясь ни в выражениях («Ты теперь свободный. / Больше ты не модный, давай»[483]), ни в способах («Я взломала пароли, прочитала твои переписки»[484]). Мужчина превращается в мальчика для битья, с помощью которого героини самоутверждаются в своей показной независимости («Я королева ночи сегодня буду, / А это значит: точно тебя забуду»[485]; «Я тебя не ревную, просто предупреждаю: / Не беси меня, милый, — я с тобой не играю!»[486]).

Песня Иды Галич «Предприниматель» и музыкально, и тематически вообще мимикрирует под знаменитого «Бухгалтера» группы «Комбинация». Очень похожий незатейливый, но прилипчивый мотив в припеве; тот же типаж невзрачного, но вроде как милого сердцу героя; та же детальная прорисовка бытовых подробностей. Но если в «Бухгалтере», несмотря на всю иронию, сквозила искренняя симпатия в отношении конторского служащего («Не иностранец и не сын миллионера, / Бухгалтер он простой, да ну и пусть!»), то в «Предпринимателе» за внешней лояльностью слов скрывается язвительная критика, бытовая удрученность и полное неверие в деловые качества своего партнера («Предприниматель, предприниматель, / Мы будем вместе с тобой обязательно, / Только начни, мой предприниматель, / Что-то предпринимать»).

В свое время «Бухгалтер» стал терапевтическим шлягером для всей страны, помогая обыкновенным людям самых разных профессий смириться с повседневной неустроенностью и рутиной. Неказистый, но обаятельный герой был символом тихого личного счастья без надежд на «красивую жизнь». Современный «Предприниматель», с одной стороны, вызывает ностальгию по тому, хорошо известному образу. А с другой стороны, подразумевает, что «рай в шалаше» сегодня уже неосуществим, так как и окружающий мир, и его герои стали гораздо расчетливее и претенциознее.

Клип на песню «Предприниматель» реанимирует еще одного знакового героя девяностых годов — типаж нового русского. Он дан в классическом шаржевом виде — толстый лысый мужик, с нарочито отупленным выражением лица, в малиновом пиджаке и с внушительной золотой цепью на шее. Он сорит деньгами, протежирует новоявленную поп-звезду, делает административную карьеру (становится мэром вымышленного провинциального городка Вечногорска) и имеет связи на международном уровне (накладывает эмбарго на Югославию после того, как протежируемая им певица на Евровидении получает от этой страны недостаточное количество баллов). Это анекдотичный и вместе с тем симпатичный персонаж, который тоже подразумевается вымершим видом мужчин из девяностых, недаром его профессиональная деятельность обрывается облавой и тюремным заключением.

Еще одним современным оммажем песне группы «Комбинация» с привлечением образа нового русского стала композиция Dead Blonde (Арина Мурашева) «Мальчик на „девятке“» (2020). Отсылая к песне «Вишневая „девятка“», авторы композиции привлекают все те же музыкальные, сюжетные и визуально-образные слагаемые.

В музыке — это утрированно синтезаторные тембры, прямая бочка в ритм-секции, нарочито простой мотив, построенный на звуках базовых трезвучий и множестве повторений. Согласно сюжету песни лирическая героиня гордится своим ухажером, который разъезжает на «девятке» и проворачивает криминальные сделки. Однако если героиня «Вишневой „девятки“» обращалась напрямую к своему возлюбленному-автолюбителю, причитая, что его любовь к машине разрушила их отношения, то в «Мальчике на „девятке“» воссоздается любовный треугольник: героиня обращается не к тому, к кому испытывает симпатию, а к другому, недостаточно крутому ухажеру («А мой мальчик едет на „девятке“, / По автостраде вдоль ночных дорог. / Я кружилась с ним на танцплощадке, / А ты и дальше будешь одинок»). Наряду с моделью автопрома текст песни наполняется множеством других вещевых примет того времени: кожаная куртка, паленый Adidas, крутой магнитофон.

Авторы песни всеми средствами потешаются над недалекостью и меркантильностью лирической героини, которая уверена, что крута, так как крут ее кавалер. Но слушатели прекрасно понимают всю условность этой крутизны. Из сегодняшнего дня заранее известно, чем (где) закончится судьба этих «мальчиков на „девятках“», носивших кожаные куртки и занятых разборками в лесополосе.

На самом деле героиня «Мальчика на девятке» — это реинкарнация лирических героинь не «Комбинации» (они слишком рефлексивны и не так плоско жизнерадостны), а Ирины Салтыковой. Именно в них преобладала экзальтация примитивной женской натуры, для которой мужчина воспринимался исключительно как спонсор, а главной эмоцией подобной героини была иллюзия-упоение от верховенства над своим визави (до первого скандала, который подразумевался, но оставался за кадром).

Клип на песню «Мальчик на „девятке“» сообразно моде изобилует ностальгическими отсылками к девяностым: старые модели телевизоров, магнитофонов, телефонов; задник из блестящего дождя. Есть отсылка к сцене из «Брата-2», связанная с изготовлением самопального дробовика. Как и в клипе Иды Галич, в этом клипе фигурирует типаж нового русского, который в данном случае проплачивает героине победу в конкурсе красоты.

Таким образом, обе песни-оммажи группе «Комбинация» «скрещивают» 1990‐е с 2010-ми, объединяя крайне разнородные по стилистике и менталитету десятилетия. Все параметры музыкального языка песен напрямую заимствованы из девяностых. Визуально и тематически клипы также мимикрируют под эту эпоху, но подают героев и сюжет в дистиллированно ироничном ключе, превращая все действо в осовремененную комедию масок. А тексты песен, если вдуматься, представляют собой исповедь. В песне Иды Галич — это исповедь разочарованной жены-«пилы», замотанной бытом и не ждущей ни от мужа, ни от жизни ничего путного. В случае с Dead Blonde — это исповедь малолетки, которой уготована очень трагическая судьба ввиду ее меркантильной зависимости от криминального авторитета. Музыка и видеоряд отвлекают зрительско-слушательское восприятие от внутренней драмы героинь, но не могут нивелировать ее полностью. К ностальгии по девяностым примешивается горечь разочарования рутиной жизни в десятых.

По меткому наблюдению Юрия Сапрыкина, в восприятии сегодняшних двадцати-тридцатилетних людей, то есть для тех, кто родился в девяностые, этот период не отягощен серьезными социальными катаклизмами и рефлексией о них, для этого поколения девяностые — «это просто очень крутое, выразительное и опасное время, в котором могут разыгрываться дико увлекательные сюжеты»[487]. Поэтому неслучайно все взлеты и падения судьбы нового русского и его протеже в клипе Иды Галич представляются в стилистике комедии масок, не подразумевая зрительского сопереживания в общем-то незавидной участи героя. Столь же увлекательной и не обремененной философскими размышлениями выглядит реинкарнация другого, на сей раз культурного героя — Данилы Багрова в клипе на песню Монеточки «90‐е». Однако насилие, творящееся в кадре, у Балабанова было сопряжено с пропущенной через себя рефлексией о времени и о судьбе страны через призму судьбы героя-одиночки. В клипе Монеточки образ Данилы Багрова превращается в эффектный антураж для игры-стрелялки. Бесконечному нагромождению трупов невозможно сопереживать, персонажи выглядят слишком картонными, несмотря на всю свою узнаваемость и укорененность в девяностых.

Примечательно, что в клипе Монеточки мелькают непосредственные представители «лихого» десятилетия — это Татьяна Буланова и Евгений Федоров (лидер группы Tequilajazzz). Они выступают негласными очевидцами событий и подспудно намекают на достоверность изображаемого на экране.

И это еще один тренд, когда к мифологическим героям девяностых подключаются настоящие (желательно медийные) герои этого десятилетия, которые своим присутствием как бы растягивают реальность того времени вплоть до сегодняшнего дня. Они подразумеваются свидетелями прошлой эпохи и одновременно собратьями (коллегами) современных поп-исполнителей. Так, Дмитрий Маликов появляется в клипе «Дима» Иды Галич, а Егор Крид вводит в свои клипы сразу несколько поп-артистов девяностых, в частности Филиппа Киркорова, Игоря Николаева. Но самым интересным прецедентом становится его клип с Игорем Крутым.

В этом клипе Егора Крида на песню «Крутой» вновь реанимируется типаж нового русского, но подается он не столько в ироничной, сколько пафосно-эстетской интерпретации. В роли легендарного персонажа девяностых предстают сразу два героя: сам Игорь Крутой, который живет в роскошном особняке, музицирует на рояле и примеряет фрак, а также Егор Крид, который с помощью монтажа то и дело замещает фигуру Крутого. В мелькании двух героев разных десятилетий рождается эффект двуликого Януса — нового культурного кентавра, в котором прошлое и настоящее сливаются воедино и становятся неотличимыми друг от друга.

Примечательно, что в видеоклипе Егора Крида присутствуют прямые цитаты из клипа Робби Уильямса Party Like a Russian. В частности, в одной из локаций на лестнице особняка фигурируют девушки в соблазнительных нарядах горничных, танцующие в такт с главными героями. Только у Робби Уильямса сексапильные горничные вышагивали на пуантах балетные па, отсылая к бренду русского балета, а в клипе Егора Крида они в рамках культурного обмена двигаются скорее в манере хип-хопа. Но если песня и клип Робби Уильямса были едкой сатирой на образ беспринципного русского олигарха, то Егор Крид подает такое снобистское самопозиционирование за чистую монету как эталон нового русского аристократа. Из образа героя из девяностых вымывается его криминальная подоплека и остается стерильная «крутизна».

* * *

Изначально эти наблюдения должны были стать своеобразным постскриптумом главы, посвященной общей характеристике поп-музыки девяностых, протянуть смысловые нити от прошлого к настоящему. Однако количество «наглядного» материала разрослось до масштабов отдельной главы. Такое повальное обращение нынешних поп-артистов к эпохе «лихого» десятилетия (впрочем, как и любое обращение поп-культуры к прошлому) характеризует, прежде всего, современность.

В этом круговороте образов, который сложно на сегодняшний день называть исчерпанным и завершенным, можно выделить два смысловых поворота. Первый из них, конечно, направлен на саму ушедшую эпоху, то есть осмысляет девяностые и залечивает ментальные раны, нанесенные этим временем. Неслучайно в этом движении вновь актуализируется типаж полукриминального пацана, который в свое время не получил должного претворения в поп-музыке. Переставая быть маргиналом, он вытягивает за собой на поверхность колоссальное множество реальных людей, по-прежнему живущих в России в статусе молчаливого большинства.

Другие два героя из условных девяностых — типажи нового русского и «девицы с расхристанными чувствами» — во многом оказываются мифологизированными и забронзовевшими в своей шаблонности. В таком состоянии они становятся крайне удобным материалом для пародии, для игры в недалекое прошлое.

В этой игре проступает второй сюжетный поворот обращения к ушедшей эпохе, заключающийся в преодолении изъянов самой современности. Нынешние артисты прибегают к героям из девяностых в поисках настоящей искренности, так как, примеряя маски типажей из прошлого, можно показать свои истинные чувства и не бояться быть осмеянным. Девяностые назначаются последним десятилетием, в которых чувства были настоящими и подавались взаправду. В представлении современного шоу-бизнеса то десятилетие — это пограничная зона, когда в Россию постепенно приходили технологии создания имиджа поп-звезды, то есть заведомо искусственного образа, но вместе с тем они еще накладывались на фактуру конкретного человека, поэтому выглядели органично и весьма убедительно.

Однако стремление к очередному витку «новой» искренности сталкивается с жесткими рамками формульности современной поп-культуры, и поп-музыки в частности. При всей «нишеизации» музыкальной индустрии и наличии песен на любой вкус, этот вкус должен быть четко обозначен и выдержан. Поэтому лавинообразная ностальгия по поп-музыке девяностых тоже «упаковывается» в определенный набор символов и образов. В музыке — это минорный шлягер в быстром темпе с нарочито расхожими интонациями. В визуальных кодах — максимально кричащие, нелепые и аляповатые наряды вкупе с устаревшими разновидностями техники, прежде всего автомобильной и мобильной. Горькая ирония заключается в том, что, несмотря на всю свою подвижность, непредсказуемость и смысловую гуттаперчевость, девяностые в современной поп-культуре сводятся к определенным шаблонам и мифологизированным типажам.

Примечания

1

Барт Р. От произведения к тексту // Барт Р. Избранные работы: Семиотика: Поэтика / Пер. с фр. Сост., общ. ред. и вступ. ст. Г. К. Косикова. М.: Прогресс, 1989. С. 416–417.

2

Подробнее см.: Шенталь А. Преданная революция, или Девяностых не было // Colta. 27.01.2017.

3

Подробнее см.: Журкова Д. А. Никаких больше вечеринок: русскоязычная поп-музыка в условиях самоизоляции // Искусство в контексте пандемии: медиатизация и дискурс катастрофизма. М.: ГИИ, 2020. С. 533–588.

4

Обо всем этом написана обстоятельная монография Юлии Стракович «Цифролюция. Что случилось с музыкой в XXI веке». М.: ИД «Классика — XXI», 2014.

5

Оригинальное название композиции — «Прощальное письмо».

6

Чередниченко Т. В. Между «Брежневым» и «Пугачевой». Типология советской массовой культуры. М.: РИК «Культура», 1993. С. 5.

7

Popular music // The New Grove Dictionary of Music and Musicians. Second edition / Ed. S. Sadie. Oxford University Press, 2001. Vol. 20. P. 128.

8

Lamb B. What Is Pop Music? The Definition from the 1950s to Today. Прямой доступ по ссылке на данный момент заблокирован.

9

Сохор А. О массовой музыке // Вопросы теории и эстетики музыки. 1973. № 13. С. 4.

10

На сегодняшний день, например, уже никого не смущают словосочетания «популярная классическая музыка» или «классика джаза».

11

Зильбербрандт М. И. Песня на эстраде // Русская советская эстрада, 1946–1977: Очерки истории / Отв. ред. Е. Д. Уварова. М.: Искусство, 1976. С. 204–239.

12

Смирнова Н. И. Песня на эстраде // Русская советская эстрада. С. 237.

13

Анастасьев А. Н. Эстрадное искусство и его специфика // Там же. С. 6–28.

14

Шестаков Г. Ю. Музыка в буржуазной «массовой культуре»: Критические очерки. М.: Музыка, 1986. С. 5.

15

«Поп-музыка». Взгляды и мнения: Сб. статей / Сост. Э. Фрадкина. Л.: Сов. композитор, 1977. С. 79.

16

Набок И. Идеологическая функция музыки и современная буржуазная культура // Кризис буржуазной культуры и музыка: Сб. статей. Л.: Музыка, 1983. С. 31.

17

Например, Сохор выделял три вида массовой музыкальной культуры, а именно: 1) «масскульт» (или «потребительская» музыка, пропагандирующая капиталистический образ жизни и буржуазные идеалы); 2) демократическая массовая культура (также характерная для западных стран, но содержащая в себе «более или менее развитые социалистические элементы») и, наконец, 3) социалистическая массовая культура (музыка которой «органически соединяет в себе доходчивость, общедоступность, легкость восприятия с богатством, серьезностью, идейной прогрессивностью содержания и высокой художественностью») (Сохор А. Указ. соч. С. 18, 22).

18

Житомирский Д. В. Музыка для миллионов (К методологии вопроса) // «Поп-музыка». Взгляды и мнения: Сб. статей / Сост. Э. Фрадкина. Л.: Сов. композитор, 1977. С. 33.

19

Сохор А. Указ. соч. С. 7.

20

См.: Tagg P. Analyzing Popular Music: Theory, Method and Practice // Reading pop: Approaches to textual analysis in popular music / Ed. R. Middleton. Oxford University Press, 2000. Р. 78–79.

21

Сохор А. Русская советская песня. Л.: Сов. композитор, 1959.

22

Зак В. И. О мелодике массовой песни. Опыт анализа. М.: Сов. композитор, 1979.

23

Васина-Гроссман В. А. Музыка и поэтическое слово. Ч. 1. Ритмика; Ч. 2. Интонация; Ч. 3. Композиция. М.: Музыка, 1972, 1978.

24

Корев Ю. С. Советская массовая песня. М.: Музфонд СССР, 1956; Бочаров А. Г. Советская массовая песня. М.: Сов. писатель, 1956; Томпакова О. М. Русская народная и советская массовая песня. ВЦСПС Профиздат, 1966; Васина В. А. Романс и песня // Очерки советского музыкального творчества. 1947. Коллективная монография Т. 1. С. 211–234; Нестьев И. В. И песня, и симфония. Листая летопись советской музыки. М.: Молодая гвардия, 1964; Нестьев И. В. Звезды русской эстрады. М.: Сов. композитор, 1970; Матутите Е. А. Песня и время (о советской массовой песне). М.: Знание, 1977; Матутите Е. А. Советская массовая песня 70–80‐х годов. М.: Знание, 1982; статьи М. И. Зильбербрандт и Н. И. Смирновой в: Русская советская эстрада. Очерки истории: В 3 т. М.: Искусство, 1976–1981.

25

См.: Нестьев И. В. Массовая песня // Очерки советского музыкального творчества. 1947. Т. 1. С. 235–276.

26

Вот одно из подобных суждений:

«Много места в песенном быту фронта заняли сентиментальные эстрадные песенки, интимно-романсного либо джазового склада, воспевающие будни окопного быта или образы рядовых воинов („Темная ночь“, „Случайный вальс“, „Давай закурим“, „Мишка-одессит“). Но эти „фронтовые шлягеры“ быстро отцветали, не оставив глубокого и прочного следа в песенном репертуаре народа».

(Нестьев И. Советская массовая песня. М.; Л.: Гос. муз. изд-во, 1946. С. 18).

27

Алексеева Л. Н. Поэтический мир современной песенной лирики. М., 1983. С. 7.

28

См., например: «Поп-музыка». Взгляды и мнения: Сб. статей / Сост. Э. Фрадкина. Л.: Сов. композитор, 1977.

29

См., например: Кризис буржуазной культуры и музыка: Сб. статей / Под ред. Л. Н. Раабена, вып. 1–5, 1972–1983; Чередниченко Т. В. Кризис общества — кризис искусства: Музыкальный «авангард» и поп-музыка в системе буржуазной идеологии. М.: Музыка, 1985; Шестаков Г. Ю. Музыка в буржуазной «массовой культуре»: Критические очерки. М.: Музыка, 1986.

30

См., например, Шнеерсон Г. Американская песня. М.: Сов. композитор, 1977.

31

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось: Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2014. См., в частности, главу «Воображаемый Запад». С. 311–403.

32

См., например, следующие исследования: Шнеерсон Г. Музыка в действии // Статьи о современной зарубежной музыке, очерки, воспоминания. М.: Сов. композитор, 1974. С. 64–86 (впервые статья была опубликована в журнале: Советская музыка. 1972. № 4); Сущенко М. В. Некоторые проблемы социологического изучения популярной музыки в США // Критика современной буржуазной социологии искусства. М.: Наука, 1978. С. 239–271; Шестаков Г. Ю. Указ. соч.; Чередниченко Т. В. Кризис общества — кризис искусства: Музыкальный «авангард» и поп-музыка в системе буржуазной идеологии. М.: Музыка, 1985.

33

Шестаков Г. Ю. Указ. соч. С. 23–28.

34

Набок И. Указ. соч. С. 32.

35

В 1946 году В. Д. Конен защитила докторскую диссертацию, которая в дальнейшем легла в основу ее книги «Пути американской музыки. Очерки по истории музыкальной культуры США». Первое издание состоялось в 1961‐м, а два последующих переиздания в 1965 и 1977 годах.

36

Конен В. Д. Рождение джаза. М.: Сов. композитор, 1984.

37

Конен В. Д. Блюзы и XX век. М.: Музыка, 1980.

38

В частности, упор на классическую музыку прослеживается в ряде следующих работ: Григорьянц Н. Н. На экране — музыка (Из опыта работы редактора). М., 1967; Дворниченко О. И. Музыка как элемент экранного синтеза: Автореф. дис. … канд. искусствоведения. М., 1975; Музыка и телевидение: Сб. В. 1. М.: Сов. композитор, 1978.

39

Телевизионная эстрада / Отв. ред. Ю. Богомолов и Ан. Вартанов. М.: Искусство, 1981.

40

Особенно ярко и убедительно в ее защиту высказывается Валентин Михалкович. См.: Михалкович В. Развлекательные передачи ТВ и «эффект эксцентричности» // Телевизионная эстрада. М.: Искусство, 1981. С. 53–70.

41

См., в частности: Сапонов М. А. Менестрели. Очерки музыкальной культуры западного Средневековья. М.: ПРЕСТ, 1996; Дуков Е. В. Концерт в истории западноевропейской культуры. М., 1999.

42

Цукер А. И рок, и симфония. М.: Композитор, 1993.

43

Сыров В. Н. Стилевые метаморфозы рока, или Путь к «третьей» музыке. Н. Новгород: Изд-во Нижегород. ун-та, 1997.

44

Дуков Е. В. Музыкальная пропаганда в СССР: состояние и перспективы. М., 1989; Дуков Е. В. Слушатель в мире музыки с культурно-исторической точки зрения // Вопросы социологии музыки / Ред. Е. В. Дуков. М., 1990. С. 46–99; Дуков Е. В. Апологий развлечения // Музыкальная академия. 1993. № 1. С. 89–92.

45

Это же качество демонстрируют Анатолий Цукер, кандидатская диссертация которого была посвящена творчеству Шостаковича; и Валерий Сыров, защищавший свою кандидатскую диссертацию по симфоническому творчеству Бориса Тищенко.

46

Чередниченко Т. В. Кризис общества — кризис искусства. Музыкальный «авангард» и поп-музыка в системе буржуазной идеологии. М.: Музыка, 1985.

47

Шак Ф. М. Научное осмысление джаза и массовой музыки в СССР: социокультурная составляющая // Искусствоведение в контексте других наук в России и за рубежом: параллели и взаимодействия. Сборник материалов Международной научной конференции 14–19 апреля 2014 года / Ред. — сост. Я. И. Сушкова-Ирина, Г. Р. Консон. М.: Нобель-пресс, 2014. С. 667.

48

Чередниченко Т. В. Между «Брежневым» и «Пугачевой». Типология советской массовой культуры. М.: РИК «Культура», 1993.

49

См., например: Middelton R. Introduction: Locating the Popular music text // Reading pop. Approaches to textual analysis in popular music / Ed. R. Middleton. Oxford University Press, 2000. Р. 10.

50

См., например, книги Олега Феофанова: Феофанов О. А. Тигр в гитаре. М.: Дет. лит., 1969 (2‐е изд. — «Музыка бунта. Очерк о биг-бите», 1975, 3‐е изд. — «Рок-музыка вчера и сегодня», 1978).

51

См., в частности, работы Ларисы Березовчук (Березовчук Л. Проблема аналитического описания произведения в рок-музыке: соотношение текста и контекста // Молодежь и проблемы современной художественной культуры. Л., 1990. С. 29–55) и Татьяны Диденко (Диденко Т. Рок-музыка: на пути к большой форме // Советская музыка. 1987. № 7. С. 23–29).

52

Савицкая Е. А. Принципы стилеобразования в рок-музыке (на материале зарубежного хард- и арт-рока 60–70‐х гг.): Дис. … канд. искусствоведения. М., 1999.

53

Савицкая Е. А. Прогрессив-рок: герои и судьбы. М.: Чехов: Галин А. В., 2015.

54

Наиболее последовательным в воплощении этой концепции является сборник научных трудов «Русская рок-поэзия. Текст и контекст», выходивший с 1998 года под редакцией Юрия Доманского. С 2013 года выпускается как периодический электронный журнал на базе Уральского государственного педагогического университета.

55

Все три обозначенных направления исследований рок-музыки не обходят стороной ее социокультурную составляющую. Первые (особенно публицистично-мемуарные издания) описывают быт той или иной эпохи, в которую творила конкретная группа; вторые — литературоцентричные — сопоставляют соотношение поэтических образов с социальными (политическими и повседневными) реалиями. Наконец, третьи соотносят творчество тех или иных музыкантов с их образованием и принадлежностью к тому или иному общественному классу, что, как бэкграунд, сказывается на их профессиональной самореализации и музыкально-стилистическом почерке.

56

См., например: Григорьева Т. А. Стереотипность шлягера как текста массовой культуры: Дис. … канд. филол. наук. СПб., 2003.

57

Недаром слова рок-песен относят к поэзии и нередко выпускают отдельными сборниками стихов, а в отношении поп-песен такая процедура выглядит чем дальше — тем более абсурдной.

58

См., например: Яковлев Е. Кинофильм и видеоклип: эстетическая оппозиция // Вестник Московского университета. Серия 7 «Философия». 1998. № 4; Кулик И. Обои цвета телевизионного снега // Искусство кино. 2001. № 2; Конфедерат О. В. Клип как модель художественного текста. Русская секвенция в фильме «Чемоданы Тульса Люпера» (2005, режиссер П. Гринуэй) // Вестник Челябинского государственного университета. 2007. № 22. С. 178–181.

59

См., например: Шарифуллин С. Б. Семантический анализ вербально-иконических текстов (на материале музыкальных клипов) // Вестник Красноярского государственного педагогического университета имени В. П. Астафьева. 2010. № 2. С. 257–261.

60

См., например: Мясникова М. Я. Экранно-клиповое моделирование на телевидении // Известия Уральского федерального университета. Серия 1: Проблемы образования, науки и культуры. 2012. Т. 98. № 1. С. 31–39; Чернышов А. В. Секреты песенного видео // ЭНЖ «Медиамузыка». 2014. № 3. Режим доступа: http://mediamusic-journal.com/Issues/3_3.html, Дата обращения: 04.07.2023.

61

Клип как ведущий язык массовой коммуникации: возможности и пределы аналитики (материалы теоретического семинара). Философский факультет СПбГУ, 22 мая 2002 г. // Studia culturae. 2002. № 3. С. 175–190.

62

См., например: Богомолова О. Ю. Видеоклип. Происхождение вида // Ракурсы: Вып. 7 / Ред. А. А. Новикова. М.: ЛЕНАНД, 2008; Дружкин Ю. Песня от 1970‐х до 1990-х. Что дальше? (Кризис отечественной песни и его культурно-исторические корни) // Эстрада сегодня и вчера. О некоторых эстрадных жанрах XX–XXI веков: Сб. ст. М.: ГИИ, 2010. № 1. С. 7–53.

63

Советкина Э. В. Эстетика музыкальных видеоклипов. М.: ТРИАДА Лтд, 2005.

64

Там же. С. 61.

65

Там же. С. 62.

66

Фуртрай Ф. Явление клиппинга в современной массовой культуре: опыт культурологического анализа // Вестник Ленинградского государственного университета имени А. С. Пушкина. 2009. Т. 2. № 1–4. С. 126–134.

67

Самутина Н. Музыкальный видеоклип: поэзия сегодня // Неприкосновенный запас. 2001. № 6. Режим доступа: http://www.iek.edu.ru/projects/ppnsamu3.htm. Дата обращения: 04.07.2023.

68

Шеметова Т. Клиповая культура или некоторые подходы к описанию музыкального клипа // Наука ТВ. 2010. № 7. С. 293–299.

69

Фуртрай Ф. Указ. соч. С. 129.

70

Там же.

71

Автор приводит три типичных нарративных пласта для видеоклипов: 1) выступление музыкантов на сцене (на живом концерте) или запись в студии; 2) разыгрываемая история с участием музыкантов; 3) отдельная история с профессиональными актерами, соответствующая песне. При этом, как замечает Н. Самутина, за счет монтажа чаще всего эти сюжетные линии пересекаются (Самутина Н. Указ. соч.).

72

Помимо самых распространенных танцевальных видео, к этому типу принадлежат «различные абстрактные и ассоциативные клипы, построенные на наборах визуальных метафор, ассоциативном течении образов, развитии темы в абстрактных вариациях» (Самутина Н. Указ. соч.).

73

В соответствии с ней автор разделяет клипы на: 1) ориентированные на максимальное представление телесности исполнителя; 2) ориентированные на выражение стиля исполнителя (как музыкального стиля, так и стиля жизни); и 3) ориентированные на выражение смысла песни (в этом жанре предпочитают работать исполнители и режиссеры, претендующие на интеллектуальность своего творчества) (Там же).

74

Шеметова Т. Указ. соч. С. 295.

75

Там же. С. 295–297.

76

Горяева Т. «Великая книга дня»: Радио и социокультурная среда в СССР в 1920–30‐е годы // Советская власть и медиа / Под ред. Х. Гюнтера и С. Хэнсген. СПб.: Академический проект, 2005. С. 59–75.

77

Коляда В. Аудиодокументы в коммуникационной среде СССР 1920–30‐х годов // Там же. С. 76–88.

78

Петрушанская Е. О «мистической» природе советских массовых песен // Russian Literature. 1999. № XLV. Р. 87–102; Петрушанская Е. Эхо радиопросвещения в 1920–30‐е годы: Музыкальная гальванизация социального оптимизма // Советская власть и медиа / Под ред. Х. Гюнтера и С. Хэнсген. СПб.: Академический проект, 2005. С. 113–132.

79

Раку М. Г. Поиски советской идентичности в музыкальной культуре 1930–1940‐х годов: лиризация дискурса // Новое литературное обозрение. 2009. № 100. С. 184–203.

80

Тяжельникова В. С. Советская песня и формирование новой идентичности // Отечественная история. 2002. № 1. С. 174–181.

81

Розинер Ф. Советская волшебная массовая песня // Соцреалистический канон / Под ред. Х. Гюнтера и Е. Добренко. СПб.: Академический проект, 2000. С. 1007–1009.

82

Абельская Р. Ш., Кацман С. И. Советская массовая песня как карнавальный жанр (к концепции преподавания истории литературы советского периода) // Дискуссия. 2015. № 9 (61). С. 116–124.

83

Гюнтер Х. Поющая родина. Советская массовая песня как выражение архетипа матери // Вопросы литературы. М., 1997. № 4. С. 46–61.

84

Бойм С. Советские песни: «Спокойной ночи, родина», «Гуд бай, Америка»: опыт сравнительной мифологии // Культурологические записки. Вып. 13. М.: ГИИ, 2011. С. 382–394.

85

Лелеко В. Мифопоэтика советской массовой музыкальной культуры (вторая половина 1950-х — начало 1980‐х годов): Дис. … канд. культурологии. СПб., 2011.

86

Степанова Е. А. «Все проходит. Остается Родина — то, что не изменит никогда»: образ Родины в советской песне // Лабиринт. 2015. № 4. С. 28–42.

87

Иванова Л. И. Советская песня // Современная отечественная музыкальная литература. М.: Музыка, 2005. С. 103–164; Лихачева И. В. Массовая песня // История современной отечественной музыки. Вып. 1: 1917–1941 / Под ред. М. Е. Тараканова. М.: Музыка, 1995. С. 74–89.

88

Дуков Е. В. Эстрадная музыка // История современной отечественной музыки. Вып. 1: 1917–1941 / Под ред. М. Е. Тараканова. М.: Музыка, 1995. С. 90–112.

89

Цукер А. М. Отечественная массовая музыка: 1960–1980‐е годы: Учебное пособие. Ростов-н/Д.: Изд-во Ростовской гос. консерватории им. С. В. Рахманинова, 2008.

90

Швайцерхоф Б. Советская эстрада // Соцреалистический канон / Под ред. Х. Гюнтера и Е. Добренко. СПб.: Академический проект, 2000. С. 999–1006.

91

Левин Л. И., Уварова Е. Д. Бытовая и прикладная музыка // История русской музыки: В 10 т. М.: Музыка, 2004. Т. 10б: 1890–1917 / Под ред. Л. З. Корабельниковой и Е. М. Левашева. С. 756–802.

92

Дружкин Ю. С. Метаморфозы телепесни. М., 2012.

93

Дружкин Ю. С. Песня как социокультурное действие. М.: ГИИ, 2013.

94

См.: Махрасев Л. XX век в легком жанре (Взгляд из Петербурга — Петрограда — Ленинграда): Хронограф музыкальной эстрады 1900–1980 годов. СПб.: Композитор, 2006. Вот несколько цитат, передающих пафос возложенных на советскую песню функций:

«Советские музыканты неоднократно подчеркивали: в массовых жанрах заложен идеологический заряд огромной силы. <…> массовый музыкальный быт формирует вкусы, нравственность, идейно-эстетические позиции людей, в особенности молодежи <…> нужно, в частности, решительно поднять идейно-художественный уровень музыкального репертуара клубов, домов и парков культуры, устранить из фондов всех фонотек устаревший и некачественный репертуар».

(Советская музыка. 1972. № 4. С. 12–13).

95

Цит. по: Музыка вместо сумбура: Композиторы и музыканты в Стране Советов. 1917–1991 / Сост. Л. В. Максименков. М.: МФД, 2013. С. 570.

96

Чередниченко Т. Эра пустяков, или Как мы наконец пришли к легкой музыке и куда, возможно, пойдем дальше // Новый мир. 1992. № 10. С. 223.

97

Генина Л. С песней наедине // Советская музыка. 1978. № 3. С. 17.

98

Об этой составляющей образа советского человека очень метко и с юмором пишут П. Вайль и А. Генис:

«Герои в Советском Союзе всегда призваны выполнять широкую просветительскую задачу. Допустим, токарю совершенно недостаточно ловко точить болванки: передовой токарь еще и играет на виолончели. <…> Оперный бас берет на две октавы ниже всех других басов и при этом награжден медалью „За отвагу на пожаре“. По мере продвижения вверх число достоинств увеличивается, стремясь к бесконечности».

(Вайль П., Генис А. 60-е: Мир советского человека. М.: АСТ: CORPUS, 2013. С. 34).

99

Если вновь провести параллели с современностью, то сегодня подоплека показа обыкновенных людей по телевизору принципиально другая. Телевидение или высмеивает их заурядность, или же, наоборот, уверяет телезрителей, что эти люди обладают некими стоящими внимания особенностями.

100

О специфике песен в советских фильмах 30–50‐х годов см. главу «Мифы эпохи кинопесни» в монографии Юрия Дружкина. Дружкин Ю. С. Метаморфозы телепесни. М.: ГИТР, 2012. С. 134–145; а также диссертацию доктора искусствоведения Т. К. Егоровой «Музыка советского фильма. Историческое исследование» (М., 1998).

101

Вайль П., Генис А. Указ. соч. С. 144.

102

Лебина Н. Б., Чистиков А. Н. Обыватель и реформы. Картины повседневной жизни горожан в годы нэпа и хрущевского десятилетия. СПб.: Дмитрий Буланин, 2003. С. 276.

103

Лебина Н. Б. Энциклопедия банальностей. Советская повседневность: Контуры, символы, знаки. СПб.: Дмитрий Буланин, 2008. С. 173.

104

Там же.

105

Восхищение возможностями телевидения долго будет поводом для многочисленных мизансцен и сюжетов «Голубого огонька». Например, в одном из более поздних выпусков вся техническая аппаратура студии, а также операторы и осветители стали как бы главными героями программы, а в качестве драматургической основы был выбран процесс постановки и съемки телевизионной передачи.

106

Другой вопрос, что далеко не всем зрителям в студии удавалось убедительно сыграть эту роль дружеского общения со знаменитостью. На протяжении программы в камеру нередко попадали вытянутые по струнке фигуры «посетителей», сосредоточенно слушающих звучащую музыку, даже если та имела явно выраженный развлекательный, танцевальный характер. Как и в случае с трансляциями из концертного зала, «филармонический» этикет брал свое, свидетельствуя о внутренней скованности присутствующих в студии зрителей некими свыше заданными нормами.

107

Именно этот термин по отношению к «Голубому огоньку» употребляет Е. Корчагина. См.: Корчагина Е. Эстрада и телеэкран: диалектика взаимодействий // Телевизионная эстрада / ВНИИ искусствознания, отв. ред. Ю. Богомолов, Ан. Вартанов. М.: Искусство, 1981. С. 83–101.

108

Корчагина Е. Указ. соч. С. 92.

109

Вартанов А. С. Телевизионная эстрада (Новое в жизни, науке, технике. Серия «Искусство»). М.: Знание, 1982. № 2. С. 31–32.

110

Другими знаменитыми работами Евгения Гинзбурга в сфере музыкального телевидения являются телефильм «Волшебный фонарь» (1978) и фильм-концерт «Песни войны» в исполнении Людмилы Гурченко (1980). С 1982 по 1984 год режиссер также ставил и снимал эстрадно-цирковое шоу «Новогодний аттракцион» с Аллой Пугачевой и Игорем Кио в качестве ведущих. Но, на мой взгляд, как раз в «Бенефисах» Гинзбург нашел те основные приемы, которые отличают и его собственный авторский почерк, и задают важные направления для последующего развития всего музыкального телевидения. Поэтому именно на них мы сосредоточиваем свое основное внимание.

111

Липков А. Карнавальные истоки телевизионных «Бенефисов» // Телевизионная эстрада. М., 1981. С. 177–190.

112

Смирнова Н. И. Песня на эстраде //Русская советская эстрада, 1946–1977: Очерки истории / Отв. ред. Е. Д. Уварова. М.: Искусство, 1981. С. 240.

113

Там же.

114

Об этой разнице между восприятием живого сценического выступления и его экранного претворения проницательно размышляет Л. Н. Березовчук в отношении театрального и киномюзикла. См.: Березовчук Л. Н. Жанровый канон мюзикла в зарубежном кино с 1972 по 2002 год: Учеб. пособие. СПб.: Изд-во СПбГУКиТ, 2003. С. 10–11.

115

Стеркин Т. А. Становление профессии. О режиссуре музыкального телевидения. М., 1980. С. 71.

116

Так, Алексей Васильев приводит примеры операторских цитат, используемых Е. Гинзбургом, из «Звуков музыки» Роберта Уайза (в песне о беглом монахе в «Бенефисе» Л. Гурченко), «Гении дзюдо» Сейитиро Утикава (в сцене у матери профессора Хиггинса в «Бенефисе» Л. Голубкиной), «Шербурских зонтиков» Жака Деми (в прологе «Бенефиса» Л. Голубкиной), в сцене в райском саду «Бенефиса» С. Мартинсона Гинзбург цитирует родоначальника аттракциона Жоржа Мельеса (См.: Васильев А. Пастушка и свинокосы // Сеанс. 2012. 1 декабря. Режим доступа: http://seance.ru/blog/evgenij-ginzburg/. Дата последнего посещения: 19.11.2022.

117

Это ощущение усиливалось еще больше, когда знаменитые артисты просили непременно написать авторам программы свои впечатления и неспешно диктовали адрес для корреспонденции, тем самым подчеркивая, насколько для них важно услышать мнение самых обыкновенных людей.

118

Липков А. Указ. соч. С. 178.

119

Березовчук Л. Указ. соч. С. 23.

120

Липков А. Указ. соч. С. 187.

121

Там же.

122

Липков А. Указ. соч. С. 181.

123

См.: Булавка Л. А. Феномен советской культуры. М.: Культурная революция, 2008. С. 166–167.

124

Корешков А. Телеспектакли «Кабачок 13 стульев» и его завсегдатаи // Музей телевидения и радио в интернете. Прямой доступ по ссылке заблокирован.

125

Аросева О. А., Максимова В. А. Без грима. М., 1998. С. 320.

126

О закономерности промежуточных форм на советском ТВ см.: Сальникова Е. В. Телевидение для нас: три эпохи. Картина мира и организация экранной реальности // Телевидение между искусством и массмедиа / Ред. — сост. А. С. Вартанов. М.: ГИИ, 2015. С. 402–451.

127

Богомолов Ю. А. Ретро как прием // Там же. С. 384.

128

Корешков А. Телеспектакли «Кабачок 13 стульев» и его завсегдатаи // Музей телевидения и радио в интернете. URL: http://www.tvmuseum.ru/catalog.asp?ob_no=8913.

129

«На адрес передачи шли тонны писем. Сейчас же „утренний почтальон“ признается, что на самом деле заявки телезрителей он не выполнял. „Конечно, мы составляли программу не по этим письмам. Потому что, если точно по письмам, то в каждой программе звучали бы Пугачева, Антонов, Кобзон, Ротару“, — приводит его слова Первый канал».

(URL: http://www.centum.ru/Akter_YUriy_Nikolaev_ushel_v_Utrennyuyu_pochtu_iz_za_zarplati.html).

130

Особенно яркие метафорические параллели современным ухом слышатся в словах заключительной песни «Зоопарк» в исполнении ВИА «Синяя птица» (автор слов и музыки В. Малежик). Например, в следующих строках: «К себе в гости пригласил / Нас зубастый крокодил, / Он чертовски был сегодня с нами мил»; или: «Жалко нам, что бедный слон / Был в слониху так влюблен, / Но с любимой зоопарком разлучен»; или: «Только жаль, что сказка, / Как и все, кончается. / Зоопарка двери к ночи закрываются».

131

Выпуск 1974 года.

132

См., например, выпуски «О пользе занятий спортом» с Анне Вески (1984), «О самолетах» с Карелом Готтом (1984) и в центре моды «Люкс» с Аллой Пугачевой (1988).

133

Чередниченко Т. В. Между «Брежневым» и «Пугачевой». Типология советской массовой культуры. М.: РИК «Культура», 1993. С. 73.

134

Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса. М., 1990.

135

Дуков Е. В. История и поп-музыка // Диалог истории и искусства. М.; СПб., 1999.

136

Лебедев Е. Кое-что об ошибках сердца. Эстрадная песня как социальный симптом // Новый мир. 1988. № 10. С. 240.

137

Песня «Чародеи», муз. П. Овсянникова, сл. М. Шаврова.

138

Песня прозвучала в выпуске 1983 года, посвященном зеркалам.

139

Лебедев Е. Указ. соч. С. 241.

140

В выпуске «На теплоходе».

141

В выпуске «На борту самолета» с Карелом Готтом.

142

Чередниченко Т. В. Между «Брежневым» и «Пугачевой». Типология советской массовой культуры. М.: РИК «Культура», 1993. С. 11.

143

Чередниченко Т. Песня 1960–1980‐х годов // Отечественная музыкальная культура XX века. К итогам и перспективам: Научно-публицистический сб. М.: МГК, 1998. С. 113.

144

Цукер А. М. Отечественная массовая музыка: 1960–1980‐е годы. Ростов-н/Д., 2008. С. 16.

145

Дружкин Ю. С. Песня как социокультурное действие. М.: ГИИ, 2013. С. 6.

146

Приведем имена лишь самых известных: А. А. Бабаджанян, Н. В. Богословский, И. О. Дунаевский, А. С. Зацепин, Э. С. Колмановский, А. И. Островский, А. Н. Пахмутова, Ю. С. Саульский, Д. Ф. Тухманов, М. Г. Фрадкин, Я. Н. Френкель. Отметим, что все они имели официальный статус композитора и входили в Союз композиторов СССР.

147

Отметим, что эту моду на дилетантство задали вокально-инструментальные ансамбли и представители рок-движения.

148

Понятие Ю. С. Дружкина, который определяет его следующим образом:

«Жизнемиф есть органическое единство двух систем — социальной и мифологической. <…> Из этих двух систем возникает новая целостность, новая система высшего порядка. При этом мифологическая и социальная подсистемы а) имеют значительное число общих элементов, пересекаются, б) обладают существенным подобием, как бы отражают друг друга, но не во всем, что важно, в) воздействуют друг на друга, образуя систему с обратной связью».

(Дружкин Ю. С. Указ. соч. С. 169).

149

Там же. С. 168–169, 180–181.

150

Там же. С. 203.

151

Там же. С. 221.

152

Дуков Е. В. Апология развлечения // Музыкальная академия. 1993. № 1. С. 91.

153

См. об этом: Дуков Е. В. Эстрадная музыка // История современной отечественной музыки. Вып. 1: 1917–1941 / Под ред. М. Е. Тараканова. М.: Музыка, 1995. С. 90–112; Раку М. Поиски советской идентичности в музыкальной культуре 1930–1940‐х годов: лиризация дискурса // Новое литературное обозрение. 2009. № 6. С. 184–203.

154

Дружкин Ю. С. Указ. соч. С. 181.

155

Чередниченко Т. В. Эра пустяков, или Как мы наконец пришли к легкой музыке и куда, возможно, пойдем дальше // Новый мир. 1992. № 10. С. 225.

156

Автор музыки — И. Николаев, слова Л. Козловой. Песня была написана в 1983 году.

157

Автор музыки — Р. Паулс, слова И. Резника. Песня была написана в 1984 году.

158

Автор слов и музыки — И. Николаев. Песня была написана в 1986 году.

159

Hoggart R. The Uses of Literacy, Harmondsworth. London: Penguin, 1958. Р. 229.

160

Автор музыки — В. Бутусов, слова И. Кормильцева. Премьера песни состоялась в 1987 году.

161

Автор музыки — И. Крутой, слова Р. Казакова. Премьера песни состоялась в 1989 году.

162

Simon F. Why do songs have words? // Contemporary Music Review. 1989. Vol. 5. P. 80.

163

Песня «Сиреневый туман». Авторы по разным источникам: Юрий Липатов (музыка и слова), Я. Сашин — М. Матусовский. Песня стала популярной в 1989 году.

164

Автор музыки — И. Николаев, слова Н. Зиновьева. Премьера песни состоялась в 1985 году.

165

Автор музыки — И. Корнелюк, слова Р. Лисиц. Премьера песни состоялась в 1989 году.

166

Приведем выдержки из текста песни:

Слушай, я вчера купил

Новый видеомагнитофон.

Принес домой, потом включил,

А через час взорвался он.

<…>

Как ты? А мой сосед

Кроссовки модные себе достал.

Я побежал искать — не повезло опять:

Очки разбил и шапку потерял.

<…>

Да, послушай, я хотел сказать,

А то опять с тобой заговорюсь…

Туфли я добыл и я костюм купил,

Я в субботу в пять часов женюсь.

167

Автор музыки — В. Антонов (Добрынин), слова М. Меерович (Рябинин).

168

Автор музыки — В. Окороков, слова Т. Ивановой.

169

В этом отношении очень показательны следующие строчки этой песни:

Кушать стало нечего.

Ты меня пригласил

И сказал доверчиво:

«Милая ты моя,

Девочка голодная,

Я накормлю тебя,

Если ты не гордая».

170

Автор музыки — Е. Мартынов, слова А. Дементьева.

171

Автор музыки и слов — С. Кузнецов.

172

Для иллюстрации приведем слова этой песни (музыка А. Пилипосян, слова А. Минцковской):

Завтра я надену высокий каблук,

По улице пройдусь вот так вот:

Тук-тук-тук.

Как будто сердце в груди,

Ко мне не подходи.

Тебя случайно встречу,

И ты тогда поймешь,

Что без меня не сможешь,

Без меня ты пропадешь,

Я знаю, знаю, знаю, знаю, знаю,

Один ты пропадешь.

173

Автор музыки — В. Чайка, слова С. Осиашвили. Премьера песни состоялась в 1990 году.

174

Автор музыки — И. Матвиенко, слова А. Шаганова.

175

Автор музыки — В. Башенев, слова А. Шаганова.

176

«Я сегодня с ним встречаюсь вечером: / Он получит свое — хороших» (Е. Белоусов. «Девчонка-девчоночка»); «И пускай я себя сгублю, / но и ты станешь ближе к краю» (с такими словами обращается к жениху-сопернику Сергей Чумаков).

177

Более подробно об этом будет сказано далее в связи с творчеством группы «Ласковый май».

178

Группу и ее песни не показывали по ТВ. Основным средством распространения их песен были магнитофонные записи.

179

По сути, эта песня стала пересказом нашумевшего в том же 1989 году фильма Петра Тодоровского «Интердевочка».

180

Автор музыки — Игорь Крутой, слова Игоря Николаева.

181

Истошный вопль на словах «как я хочу тобою быть украден, ты возьми меня всего» в песне «Облако волос» становится кульминацией во всей этой инверсии. Примечательно, что в нулевые эту песню поручили петь девчачьему коллективу — группе «Фабрика».

182

Дружкин Ю. С. Указ. соч. С. 59–60.

183

Дуков Е. В. Апология развлечения // Музыкальная академия. 1993. № 1. С. 92.

184

Булавка Л. А. Феномен советской культуры. М.: Культурная революция, 2008. С. 147.

185

Там же. С. 155.

186

Дружкин Ю. С. Песня как социокультурное действие. М.: ГИИ, 2013. С. 168.

187

Там же. С. 182.

188

Винников В. Слово: между цитатой и мифом // Завтра. 1999. 17 августа. № 33.

189

Там же.

190

Композитор — Э. Димитров, русский текст — Б. Баркаса.

191

Подробнее об этом см.: Богомолов Ю. А. Прогулки с мышкой: Заметки гуманитария на полях общественно-художественной жизни. М.: МИК, 2014. С. 301–302.

192

Эта тема вписывается в обширный пласт эстрадных песен, посвященных размышлениям о природе творчества, предназначении художника, его судьбе и заслуживает специального изучения.

193

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Позднее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 264.

194

В этом отношении показательна сохранившаяся запись исполнения данной песни в телепрограмме «Театральные встречи» (1975). Среди артистической богемы, слушающей выступление Аллы Пугачевой с вежливым вниманием, камера выхватывает лица двух великих комиков советского экрана — Юрия Никулина и Савелия Крамарова, и лица обоих актеров бесконечно печальны. Таким образом, их профессия и личная судьба как бы столкнулись при исполнении песни.

195

Автором и режиссером программы был Евгений Гинзбург. Передача выходила раз в год в период с 1982 по 1984‐й и имела колоссальный успех, так как в сравнении с нарастающей официальной помпезностью «Новогодних огоньков» была гораздо более зрелищной, непредсказуемой и полижанровой.

196

Композитор — В. Быстряков, автор слов — В. Левин.

197

Лебина Н. Б. Энциклопедия банальностей: Советская повседневность: Контуры, символы, знаки. СПб.: Дмитрий Буланин, 2008. С. 173.

198

Автор слов и музыки — Б. Потемкин. Песня была написана композитором в 1965 году, но пик ее популярности пришелся на 1967–1968 годы, после того как фирма грамзаписи «Мелодия» выпустила миньон с исполнением данной песни Эдитой Пьехой.

199

Автор музыки — Р. Паулс, автор слов — И. Резник. Песня стала популярной после того, как прозвучала в выпуске телепрограммы «Голубой огонек — 84–85».

200

Есть предположение, что этот, как бы мы сейчас сказали, клип был снят для программы «Утренняя почта». Однако атрибутировать видео к конкретному выпуску телепрограммы пока что не удалось.

201

Автор музыки — А. Укупник, слова В. Гина. Песня стала популярной после выхода в программе «Утренняя почта» в 1987 году.

202

Композитор — Ю. Чернавский, автор слов — А. Маркевич. Песня написана в 1986 году, но стала популярной чуть позже, прозвучав в программе «Песня года — 89».

203

Композитор — В. Добрынин, автор слов — М. Рябинин. Песня появилась в эфире в 1986 году.

204

Композитор — Д. Тухманов, автор слов — И. Шаферан. Песня стала хитом 1988 года, что подтверждает ее исполнение в программе «Песня года — 88».

205

Композитор — А. Матюхин. Композиция прозвучала в программе «Песня года — 86».

206

Композитор — О. Кваша, автор слов — В. Панфилов. Песня стала популярной в 1987 году.

207

Композитор — И. Николаев, автор слов — А. Кальянов. Песня стала популярной в 1986 году.

208

Композитор — М. Танич, автор слов — Р. Горобец. Песня стала лауреатом программы «Песня года — 89».

209

Одна из самых популярных песен Екатерины Семеновой «На минутку». Композитор — В. Дорохин, автор слов — Л. Воропаева. Песня стала популярной в 1987 году.

210

Композитор — В. Добрынин, автор слов — М. Рябинин. О популярности песни свидетельствует ее исполнение в программе «Песня года — 89».

211

Имеется в виду одноименная песня «Стоят девчонки». Композитор — А. Колкер, автор слов — К. Рыжов.

212

Туровская М. 7 с ½, или Фильмы Андрея Тарковского. М.: Искусство, 1991. С. 138.

213

Болдырев Н. Ф. Жертвоприношение Андрея Тарковского. М.: Вагриус, 2004. С. 91.

214

Пинежанинова Н. П. И все приобретает внезапный смысл… (Интеграция поэтических текстов Арсения Тарковского в фильмы Андрея Тарковского) // Мир русского слова. 2011. № 3. С. 79.

215

Композитор — Владимир Матецкий. Отметим также, что на данные стихи существует еще как минимум три песни. Их авторы — барды Александр Суханов, Марк Фрейдкин и Виктор Столяров.

216

Чередниченко Т. Песня 1960–1980‐х годов // Отечественная музыкальная культура XX века. К итогам и перспективам: Научно-публицистический сб. М.: МГК, 1998. С. 112.

217

Медведев М. Позднесоветский «авторский» кинематограф // Киноведческие записки. 2001. № 53.

218

Высказывание Ю. А. Богомолова на заседании сектора медийных искусств в Государственном институте искусствознания, 26.04.2017.

219

Например, как это было в выпуске Music summit, в котором на сцену выскочил шоумен Сергей Крылов и попытался продемонстрировать знаменитую «лунную походку» Майкла Джексона, в то время когда на сцене принимала овации Ла Тойя Джексон, старшая сестра Майкла.

220

Название раунда в программе «Москва vs Ленинград».

221

Название второго раунда в передаче с Игорем Корнелюком и Виктором Резниковым.

222

См., например, выпуск с участием Виктора Резникова и Игоря Корнелюка (1988).

223

Выпуск с участием группы «Машина времени» (1987).

224

См. выпуск с участием Валерия Леонтьева.

225

В качестве примера приведу следующий диалог.

Зритель: Результаты парада «Звезды 85 года» вас поставили на первое место. Вы с этим согласны?

Леонтьев: А вы?

Зритель: К сожалению, от моего мнения в этой анкете ничего не изменилось бы.

Леонтьев: От моего тоже.

226

Вот пример подобного диалога.

Зрительница: В последнее время у нас создалась такая метаморфоза: многих людей интересует, что думает популярный певец, что он любит, у него спрашивают совета. Если, например, объявить творческую встречу с вами, то все придут и будут интересоваться вашим мнением обо всем. А если пригласить компетентного человека (ученого, философа, филолога), то этот человек вряд ли будет пользоваться таким интересом у широкой публики. Чем вы объясняете популярность этого жанра?

Леонтьев: Давайте отрешимся, что на эстраде перед вами стою я, и поговорим о любом эстрадном артисте или артистке. Давайте попробуем выяснить, почему зритель бы задал гораздо охотнее свои вопросы именно им, а не социологу или ученому. Наверно, потому, что социологов и ученых в своей жизни мы встречаем достаточно редко. А популярный артист фактически живет у нас в доме, практически с утра до вечера, не один, так другой. Радио включишь — слышишь голос знакомый, включишь телевизор — видишь знакомое лицо, включишь утюг — и т. д. В связи с тем что он становится как бы приятелем, как бы близким человеком, как бы членом семьи, невольно хочется перейти с ним на такую манеру общения: «А что ты думаешь по этому поводу? Как ты считаешь?»

227

По воспоминаниям Тамары Максимовой, именно она выбрала песни для программы, стремясь представить публике «неизвестного» Леонтьева и отчасти разрушить устоявшийся имидж певца. См.: Максимова Т. Музыкальный ринг. М.: Искусство, 1991. С. 66–67.

228

Второе название песни Anno Domini. Композитор — Р. Паулс, автор слов — Н. Зиновьев.

229

Композитор — Лора Квинт, стихи — Франческо Петрарка, русский текст Б. Дубровина.

230

Композитор — Т. Сашко, автор слов — Л. Виноградова.

231

Композитор — В. Шаинский, автор слов — А. Поперечный.

232

Композитор — Э. Артемьев, автор слов — Н. Зиновьев.

233

Уточню, что запись программы происходила под фонограмму.

234

Особенно ярко подобная критика представлена в данных анкетирования, происходившего по ходу программы, результаты которого были оглашены в ее конце.

235

Среди примеров — «Июльский дождь» (реж. Марлен Хуциев, 1966), «Ирония судьбы, или С легким паром» (реж. Эльдар Рязанов, 1975), «Плюмбум, или Опасная игра» (реж. Вадим Абдрашитов, 1986).

236

Автор признателен М. В. Каманкиной, в личной беседе очертившей эту парадигму истории популярной музыки.

237

Сам факт упоминания церковного праздника тоже был беспрецедентным случаем на советском ТВ, и за него ведущая программы Тамара Максимова получила устный выговор (из интервью Тамары Максимовой автору статьи).

238

Максимова Т. Указ. соч. С. 56–57.

239

Самым, пожалуй, остроумным и в то же время показательным вопросом такого рода был заданный солисту группы «Звуки Му» Петру Мамонову от врача-психиатра из Саратова: «Кто же более сумасшедший: Мамонов, убедительно изображающий сумасшедшего, или зрители, с восторгом принимающие эту имитацию за искусство?»

240

Например, Александр Градский адресовал к группе «Игры» следующий вопрос: «Какому жанру старинной музыки вы соответствуете? На что из русской фольклорной музыки больше похожи ваши композиции?»

241

Так, пародист Юрий Гарин высказал по отношению к солисту группы «Звуки Му» Петру Мамонову следующее суждение-вопрос: «Я знаю, как делать пародии на живых. Но как вам удалось побывать на том свете и вернуться обратно живым?»

242

В частности, Элла Фрадкина очень четко и хлестко определила стиль песни «Постовой» группы «Звуки Му» как: «ужас от жизни, люди-марионетки, роботизация и дети-ублюдки».

243

Например, Владимир Дашкевич признался, что является давним поклонником группы «Звуки Му».

244

Например, лидер группы «Центр» Василий Шумов, отвечая на вопрос Анатолия Кальварского, не запомнив его имени, обратился к нему «товарищ композитор». Эта реплика вызвала бурный хохот определенной части публики, так как в ее глазах столкнулись два типа композиторов: один — официально признаваемый, но никому не известный, то есть в глазах публики — псевдокомпозитор, и настоящий композитор, стоявший на сцене и вызывающий восторг у публики, но официально не имеющий никакого статуса.

245

Сопоставление слов песни и стихотворения Цветаевой дает Святослав Иванов (URL: https://xomusic.wordpress.com/2012/01/11/gadopyatikna/. Дата обращения: 21.02.2023).

246

Цукер А. Даниил Хармс и советский рок-абсурдизм // Южнороссийский музыкальный альманах. 2011. Часть 9. № 2. С. 13.

247

Кормильцев И., Сурова О. Рок-поэзия в русской культуре: возникновение, бытование, эволюция // Русская рок-поэзия: текст и контекст: Сб. научных трудов. Тверь, 1998. Вып. 1. Прямой доступ по ссылке на данный момент заблокирован.

248

Именно с такими титрами первый выпуск передачи вышел в эфир. Однако, по воспоминаниям одного из авторов программы Владимира Мукусева, изначально программа именовалась так: «информационно-музыкально-развлекательно-публицистическая передача для молодежи „АСБ-4“». (АСБ № 4 — аппаратно-студийный блок, в котором записывалась программа). Но так как такое длинное название не умещалось в печатающейся в газетах программе телепередач, то его пришлось существенно сократить. В свою очередь, аббревиатура АСБ-4 была непонятна для непосвященных, поэтому от нее отказались совсем.

249

В 90‐е годы многие бывшие взглядовцы оказались на руководящих постах главных телеканалов страны. См.: Ризаева Е. До и после «Взгляда» // Искусство кино. 1998. № 3. Режим доступа: http://kinoart.ru/archive/1998/03/n3-article21. Дата обращения: 04.07.2023.

250

Кацев И. Г. История российского телевидения (1907–2000). М.: РГГУ, 2004. С. 61. Схожий подход к программе «Взгляд» представлен в таких работах, как: Качкаева А. Г. История телевидения в России: между властью, свободой и собственностью // История новой России. Очерки интервью: В 3 т. / Под общ. ред. П. С. Филиппова. СПб.: Норма, 2011. Т. 3. С. 81–127; Муратов С. А. Телевидение после 1985 года // Телевизионная журналистика / Под ред. А. Я. Юровского. М.: Изд-во МГУ, 1994. С. 78–83; Цвик В. Л. Телевизионная журналистика: история, теория, практика. М.: Аспект Пресс, 2004.

251

В этот же период выходила программа «До и после полуночи», в которой также показывались зарубежные клипы, но не столько современные, сколько имеющие эстетическую и стилистическую ценность, проверенную временем.

252

По опросу 1989 года программа «Взгляд» была признана лучшей телевизионной программой, получив с позиции сегодняшнего дня невероятный рейтинг — 32 %. Источник: Дубин Б. Медиа постсоветской эпохи: изменение установок, функций, оценок // Вестник общественного мнения. Данные. Анализ. Дискуссии. 2005. № 2. С. 23–24.

253

Выпуск от 11.11.1989.

254

Выпуск от 05.05.1989.

255

Выпуск от 11.11.1989.

256

Выпуски от 08.03.1988 и 18.03.1988.

257

Выпуски от 23.03.1988, 05.05.1989 и др.

258

Теме кооперации был посвящен специальный выпуск программы «Взгляд» от 27.10.1989.

259

Неслучайно первостепенным требованием при формировании команды журналистов оказалось их владение иностранными языками. См. Ходаковский В. Э. Телепрограмма «Взгляд» в исторической перспективе // Вестник Московского университета. Серия № 10 «Журналистика». 2009. № 2. С. 88.

260

Из интервью Владимира Мукусева автору исследования.

261

Выпуск от 08.03.1988.

262

Выпуск от 27.10.1989.

263

Из интервью Владимира Мукусева автору исследования.

264

Из интервью Владимира Мукусева автору исследования.

265

Выпуск от 11.11.1988.

266

Приведу фрагмент текста песни:

И все в кайф!

Все в кайф, родная,

Все просто отлично, пусть бесятся наши

Штампованные враги,

Мы тоже не будем излишне тактичны

На нашем тернистом пути.

267

Из интервью Владимира Мукусева автору исследования.

268

Там же.

269

URL: https://www.youtube.com/watch?v=IX0uspBwDw8.

270

Фрагмент клипа — URL: https://www.youtube.com/watch?v=SxJazCAwsx0.

271

Режиссер — Валерий Огородников.

272

Выпуск от 09.10.1987.

273

Выпуск от 05.05.1989.

274

В Википедии есть статья, посвященная подробному разбору этого клипа. URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Land_of_Confusion. Также предлагаю ссылку на клип: URL: https://www.youtube.com/watch?v=TlBIa8z_Mts.

275

Выпуск от 09.10.1987.

276

URL: https://www.youtube.com/watch?v=Jz4poxSBS8g.

277

Горбачев А., Зинин И. Песни в пустоту. М.: Corpus, 2014. С. 8.

278

Именно тогда синонимом популярности песни становится словосочетание «звучит из каждого утюга», которое автоматически снижает эстетическую ценность композиции, но свидетельствует о ее повсеместном звучании и, соответственно, известности всем.

279

Шенталь А. Преданная революция, или Девяностых не было // Colta. 27.01.2017.

280

Помимо подробнейшего анализа в статье Андрея Шенталя, на которую я ссылалась выше, важные мысли по поводу роли поп-музыки в культуре девяностых высказала в своем интервью для портала «Реальное время» Виктория Мерзлякова. См.: «Пришло время преодолеть плоскую, однозначную метафору „лихих 90-х“». Режим доступа: https://realnoevremya.ru/articles/160012-kulturolog-viktoriya-merzlyakova-o-90-h. Дата обращения: 04.07.2023.

281

Автор музыки и текста — Константин Меладзе.

282

Автор слов — Н. Добрюха, музыки — А. Буйнов.

283

Например, показательна строка из хита Credo певицы Zivert: «Каждому, по факту, рядом нужен человек, / Но бывает так, что одиноким лучше всех».

284

Строка из песни Анжелики Варум «Ля-ля-фа». Несмотря на то что героиня отрицает слезы, ее психологическое состояние и характер музыки говорят ровно об обратном. Также в качестве примеров совпадения осадков и слез можно привести другой хит Анжелики Варум «Зимняя вишня» («и слезы на подушке все о нем»), а также песню «Кукла» группы «Иванушки International» («и у куклы слезы на глазах»).

285

Шенталь А. Преданная революция, или Девяностых не было // Colta. 27.01.2017.

286

Песня Андрея Губина.

287

В 1990‐е были популярны сразу две песни с таким названием: Ирины Аллегровой и Владимира Преснякова.

288

Песня группы Hi-Fi.

289

Строки из песни Ирины Аллегровой «Странник».

290

Строка из песни Светланы Владимирской «Мальчик мой».

291

Все цитаты взяты из песни Ирины Салтыковой «Голубые глазки».

292

Альбом «Спасибо» (2007).

293

Строка из песни Леонида Агутина «Босоногий мальчик».

294

Строки из песни Андрея Губина «Мальчик-бродяга».

295

Строки из песни Леонида Агутина «Босоногий мальчик».

296

Строки из песни Андрея Губина «Мальчик-бродяга».

297

Строки из песни «Не тревожь мне душу, скрипка».

298

Подробнее об этом см.: Ушакин С. Видимость мужественности // О муже(N)ственности / Сб. ст. С. Ушакин. М.: Новое литературное обозрение, 2002. С. 479–503.

299

Строка из песни группы «Би-2» «Варвара».

300

Строки из песни группы «Ляпис Трубецкой» «Ты кинула».

301

Строки из песни группы «Жуки» «Батарейка».

302

Там же.

303

Строки из песни группы «Би-2» «Варвара».

304

Строки из песни группы «Ляпис Трубецкой» «Ты кинула».

305

Примечательно, что такой тип мелодики пародирует не только музыкально, но и визуально группа «Валентин Стрыкало» в своем клипе на песню «Наше лето» (2011).

306

Антипова Ю. В. Потерянные миры и сладкие грезы российской поп-музыка 1980 — нач. 90‐х годов // Основные проблемы гуманитарных наук: Сб. научн. трудов по итогам междунар. научно-практической конф. 2016. № 3. С. 9.

307

Подробнее об этом см.: Чернова К. Советская волна: ностальгия и практики конструирования утопии // Новая критика. Контексты и смыслы российской поп-музыки / Сб. ст. Сост. А. Горбачев. М.: Институт музыкальных инициатив, 2020. С. 80–101.

308

Например, в песне «Доброй, нежной, ласковой» группы «Руки вверх» открыто копируется синтезированный под духовой инструмент тембр из композиции Sadeness группы Enigma, а вся аранжировка (в том числе гармоническая сетка) берется из другого западного хита — песни «7 Days» Дэвида Крейга (David Craig).

309

Антипова Ю. В. Указ. соч. С. 8.

310

Одноименная песня группы «Мираж» (1989).

311

Одноименная песня из репертуара Наташи Королевой (1990).

312

Строка из песни в исполнении Любови Успенской «Карусель». Композитор — И. Азаров, автор слов — Р. Лисиц.

313

Строка из песни в исполнении Ирины Аллегровой «Императрица». Автор слов и музыки — И. Николаев.

314

Строка из песни в исполнении Натальи Ветлицкой «Серые глаза».

315

Строка из песни в исполнении Натальи Ветлицкой «Посмотри в глаза». Автор слов и музыки — А. Зуев.

316

Кашин О. Понять Россию с голоса: 10 главных песен // Материалы к лекции «Другая история» в рамках курса Дмитрия Бутурина «Новый человек» на образовательном портале «Открытый университет». URL: https://openuni.io/course/5-course-4/lesson/1/material/461/.

317

Строка из песни в исполнении Татьяны Овсиенко «Женское счастье». Композитор — И. Зубков, автор слов — К. Арсеньев.

318

Строка из песни в исполнении Ларисы Долиной «Погода в доме». Композитор — Р. Горобец, автор слов — М. Танич.

319

Строка из песни в исполнении Наташи Королевой «Маленькая страна». Композитор — И. Николаев, автор слов — И. Резник.

320

Строка из песни в исполнении Алсу «Зимний сон». Автор слов и музыки — А. Шевченко.

321

Строка из песни «Первым делом — самолеты». Композитор — В. Соловьев-Седой, автор слов — Алексей Фатьянов. Впервые песня прозвучала в кинофильме «Небесный тихоход» (реж. С. Тимошенко, 1945).

322

Строка из песни в исполнении Каролины (Тани Тишинской) «Мама все ОК». Автор слов и музыки — С. Трофимов.

323

Строка из песни в исполнении Богдана Титомира. Автор музыки — Иванов (?), автор слов — Г. Витке.

324

Строка из песни группы «Иванушки International» «Тучи». Композитор — И. Матвиенко, автор слов — А. Шаганов.

325

Песню исполняет группа «Любэ».

326

Песню исполняет группа «Дюна».

327

Песню исполняет группа «Любэ».

328

Репертуар последней из перечисленных групп более гендерно нейтрален по тематике и зачастую отталкивается от образа героя-романтика, для которого принадлежность к коллективу является скорее фоном жизни, нежели ее смыслом. См., например, такие песни этой группы, как «Король оранжевое лето» и «Вася».

329

Строка из песни «Попытка № 5» группы «ВИА Гра». Автор слов и музыки — К. Меладзе.

330

Строки из песни «Как звезда» группы «Блестящие». Композитор — А. Грозный, автор слов — Т. Иванова.

331

Строки из песни «Осень». Автор слов и музыки — Ал. Макаревич.

332

Строки из песни в исполнении Ларисы Долиной «Погода в доме». Композитор — Р. Горобец, автор слов — М. Танич.

333

Обзор гендерной биполярности в отечественной поп-музыке 1990‐х дан в статье Ирины Конюховой. Конюхова И. «Лучше никак, но не обратно»: группа «Тату» как отражение гендерной биополитики в России в 1999–2019 годы // Новая критика. Контексты и смыслы российской поп-музыки: Сб. статей / Сост. А. Горбачев. М.: Ин-т музыкальных инициатив, 2020. С. 186–209.

334

Выражаю искреннюю признательность Александру Горбачеву, который выступил в роли литературного редактора данной главы.

335

Шенталь А. Указ. соч.

336

Все эти программы подробно разбираются в главе «Эстрадная музыка на советском телевидении».

337

Подробнее об этом см.: Сальникова Е. В. Телевидение для нас: три эпохи. Картина мира и организация экранной реальности // Телевидение между искусством и массмедиа / Ред. — сост. А. С. Вартанов. М.: ГИИ, 2015. С. 402–451.

338

Подробнее об истории развития музыкального вещания в России см.: Шерстобоева Е. А. Музыкальное телевидение: программные и структурно-функциональные особенности: Дис. … канд. филол. наук. М., 2009.

339

Сальникова Е. В. Указ. соч. С. 442.

340

Сальникова Е. В. Указ. соч. С. 435.

341

Там же.

342

Например, клип группы «Белый орел» на песню «Потому что нельзя» (1997) является прямым копированием клипа Джорджа Майкла на песню «Freedom» (1990); клип Влада Сташевского на песню «Берег» (1997) навеян аллюзиями на «египетский» клип Майкла Джексона на песню Remember the Time (1992); клип Кристины Орбакайте на песню «Вербочки» (1996) практически дословно повторяет образы из клипа Мадонны на песню Bedtime Stories (1994).

343

Goodwin A. Dancing in the Distraction Factory: Music Television and Popular Culture. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1992. Р. 79.

344

Ibid. P. 79–81.

345

Ibid. Р. 61.

346

Goodwin A. Op. cit. Р. 61.

347

Vernallis C. Experiencing Music Video. Aesthetics and Cultural Context. New York: Columbia University Press, 2004. P. 124.

348

Ibid. P. 125.

349

Подробнее об этом см. в предыдущей главе про общую характеристику поп-музыки 1990‐х годов.

350

К сожалению, данный выпуск программы был удален с канала YouTube в связи с нарушением авторских прав, так как в нем же содержалась пародия на песню группы АС/DC «What Do You Do For Money Honey?».

351

Vernallis C. Op. cit. P. 124.

352

Goodwin A. Op. cit. Р. 63.

353

Подробнее об исторических аллюзиях в рекламе девяностых см.: Сальникова Е. В. Эстетика рекламы. Культурные корни и лейтмотивы. М.: Алетейя, 2002.

354

В качестве примеров см. клипы: Владимир Пресняков «Замок из дождя», Влад Сташевский «Любовь здесь больше не живет», Николай Трубач «Пять минут», группа «Белый орел» «Как упоительны в России вечера», Дмитрий Маликов «Сторона родная».

355

Подробнее о раскрепощении нравов в русской поп-музыке 1990‐х см.: Бояринов Д. Песни про это. Как поп-музыка 1990‐х заговорила о сексе // Colta. 09.10.2015. Шенталь А. Указ. соч.

356

Зверева В. История на ТВ: конструирование прошлого // Отечественные записки. 2004. № 5. URL: http://www.strana-oz.ru/2004/5/istoriya-na-tv-konstruirovanie-proshlogo.

357

Косвенно этот факт подтверждают два сериала середины 2010‐х годов: «Бедные люди» (2016) и «Домашний арест» (2018), основное действие которых разворачивается в наши дни и тоже в коммунальной квартире.

358

Данная глава была написана в рамках исследовательского проекта «Советское сегодня: Формы культурного ресайклинга в российском искусстве и эстетике повседневного. 1990–2010‐е годы», который получил поддержку Российского научного фонда (проект № 19-18-00414). Выражаю безмерную благодарность руководителю проекта Валерию Вьюгину за творческую, редакторскую, библиографическую и организационную помощь в работе над этой темой.

359

Усманова А. Повторение и различие, или «Еще раз про любовь» в советском и постсоветском кинематографе // Новое литературное обозрение. 2004. № 69. С. 169.

360

Burgoyne R. From Contested to Consensual Memory: The Rock and Roll Hall of Fame and Museum // Contested Pasts: The Politics of Memory / Ed. by K. Hodgkin, S. Radstone. London: Routledge, 2003. P. 211.

361

См.: Сальникова Е. В. Телевидение для нас: три эпохи. Картина мира и организация экранной реальности // Телевидение между искусством и массмедиа / Ред. А. С. Вартанов. М.: ГИИ, 2015. С. 402–451.

362

«Нас не догонят!»: Интервью Генерального директора Первого канала Константина Эрнста Миле Кузиной // Известия. 2004. 21 июля.

363

Сальникова Е. В. Советская культура в движении: от середины 1930‐х к середине 1980-х: Визуальные образы, герои, сюжеты. М.: Изд-во ЛКИ, 2008. С. 301.

364

Именно начиная с 1930‐х годов, после периода обращения в качестве жанрового источника к революционной и солдатской песне, в массовой музыке «вновь восстанавливается в качестве исходного музыкального материала крестьянская и городская песни, бытовой романс и танец» (Лихачева И. В. Массовая песня // История современной отечественной музыки / Под ред. М. Е. Тараканова. Вып. 1. (1917–1941). М.: Музыка, 2005. С. 81).

365

Oushakine S. «We’re Nostalgic but We’re Not Crazy»: Retrofitting the past in Russia // The Russian Review. 2007. Vol. 66. № 3. P. 454.

366

Reynolds S. Retromania. Pop Culture’s Addiction to Its Own Past. New York: Faber and Faber, Inc., 2011. Р. xii — xiii.

367

Разлогов К. Вперед в прошлое // Искусство кино. 1997. № 3. URL: https://old.kinoart.ru/archive/1997/03/n3-article5.

368

Разлогов К. Жанр кризиса // Искусство кино. 1999. № 4. URL https://old.kinoart.ru/archive/1999/04/n4-article18.

369

Слова и музыка неизвестного автора.

370

Композитор — А. Пахмутова, автор слов — М. Матусовский. Год создания — 1961. Далее в выходных данных песен, за исключением особых случаев, сначала упоминается композитор, затем — автор слов. В скобках дается год написания песни. При повторном упоминании песен выходные данные не приводятся.

371

К. Сантро, А. Виницкий. Год написания музыки — 1956‐й, русского текста — 1963 год.

372

Автор слов и музыки — В. Ивасюк (1970).

373

Н. Богословский, Е. Долматовский. Песня из кинофильма «Александр Пархоменко» (1942).

374

А. Аверкин, В. Боков (1957).

375

В. Пушков, А. Апсолон. Песня из кинофильма «Семеро смелых» (1936).

376

См.: Раку М. Г. Поиски советской идентичности в музыкальной культуре 1930–1940‐х годов: лиризация дискурса // Новое литературное обозрение. 2009. № 100. С. 184–203; Дуков Е. В. Эстрадная музыка // История современной отечественной музыки. Вып. 1: 1917–1941 / Под ред. М. Е. Тараканова. М.: Музыка, 2005. С. 90–112.

377

Ушакин С. Вспоминая на публике. Об аффективном менеджменте истории // Гефтер. ру. 2014. 14 ноября. Режим доступа: http://gefter.ru/archive/13513. Дата последнего обращения: 08.11.2021.

378

Музыка и стихи В. Гаваша, русский текст — О. Жуков (около 1973).

379

Так, Елена Петрушанская следующим образом характеризует эту композицию:

«На концах фраз этой, по сути, разбитной польки, в ниспадающей музыкально-речевой формуле с фольклорной синкопой, таились слова-паразиты, заменяющие обычные низколексические приговорки отечественного труженика. Замаскированные ненормативные характеристики „высотников“ <…> добавляли в песню дерзости, соли победительной лихости».

(Петрушанская Е. М. Путь к утрате взаимности? О ценностях российской музыкальной культуры 1917–1970‐х годов // Высокое и низкое в художественной культуре. Том II. Отв. ред. Ю. А. Богомолов. СПб.: Нестор-История, 2013. С. 155).

380

Вот как охарактеризовал этот номер обозреватель «Новой газеты» Сергей Гурьев:

«По воле авторов эти зажравшиеся сердцееды [Виктор Рыбин, Сергей Мазаев, Николай Фоменко], как три половозрелых поросенка, вальяжно разгуливали по обширному лежбищу бутафорских раненых — в пиджаках и при галстуках (разве что без пейджеров). А ведь это была хорошая песня о войне…»

Гурьев С. Двадцать шесть попсовых эмиссаров // Новая газета. 1997. 13 января.

381

Вайль П., Генис А. 60-е. Мир советского человека. М.: АСТ: CORPUS, 2013. С. 169.

382

Т. Валли, авторы слов — Д. Серен, Дж. Серен (1962).

383

Н. Рота, автор слов — Л. Вертмюллер (1964), русский текст — Ю. Ким (1968).

384

В основе этой музыки лежит тема из кинофильма «Мужчина и женщина» (1966). Композитор — Ф. Ле, русский текст — М. Подберезский.

385

Л. Рид, Б. Мэйсон (1968). В версии, прозвучавшей в программе, русский текст О. Гаджикасимова.

386

Х. Миягава, Т. Иватани (1963). Автор русского текста — Л. Дербенев. В русском варианте песня звучала в кинофильме «Нежность» (1966).

387

Сальникова Е. В. Советская культура в движении: от середины 1930‐х к середине 1980-х. Визуальные образы, герои, сюжеты. М.: ЛКИ, 2008. С. 338.

388

А. Пахмутова, авторы слов — С. Гребенников и Н. Добронравов (1968).

389

М. Таривердиев, Р. Рождественский. Песня из телефильма «Семнадцать мгновений весны» (1973).

390

М. Фрадкин, М. Пляцковский (1971).

391

Автор слов и музыки — Африк Симон (1976).

392

Р. Зигель, Б. Майнунгер (1979). Песня из репертуара группы Dschinghis Khan.

393

Автор слов и музыки — Ю. Жиро (1971).

394

М. Мепмен, Н. Чинн (1978). Песня стала популярной в исполнении дуэта Криса Нормана и Сюзи Кватро.

395

Ф. Перрен, Д. Фекарис (1978). Песня стала визитной карточкой певицы Глории Гейнор.

396

Авторы песни — Ф. Фариан, Ф. Джей, Дж. Рейам (Х. Й. Майер) (1978). Песня из репертуара группы Boney M.

397

См.: Синеокий О. В. Звукозапись поп-музыки в зеркале экранной культуры // Социодинамика. 2015. № 7. С. 116.

398

Так, Александр Буйнов выступил с группой Boney M, Александр Малинин спел в дуэте с Марылей Родович песню «Разноцветные ярмарки», Наташа Королева спела в дуэте с Крисом Норманом, А Лариса Долина — с Глорией Гейнор.

399

А. Зацепин, Л. Дербенев. Песня из кинофильма «31 июня» (1979). Больше известна по первой строчке: «Всегда быть рядом не могут люди…»

400

М. Таривердиев, М. Цветаева. Песня из кинофильма «Ирония судьбы, или С легким паром» (1976). Чаще название дается по первой строчке: «Мне нравится, что вы больны не мной».

401

Е. Птичкин, Р. Рождественский. Песня из кинофильма «Судьба» (1977). Чаще всего песню инициализируют по строчке «Мы долгое эхо друг друга».

402

По данным Анатолия Цукера, в «середине 70‐х годов число только зарегистрированных ВИА по стране приближалось к 160 тысячам». Цукер А. М. Отечественная массовая музыка: 1960–1990: Учебное пособие. Изд. 2‐е доп. и испр. Ростов н/Д.: издательство РГК им. С. В. Рахманинова, 2012. С. 79.

403

С. Дьячков, О. Гаджикасимов (1970). Песня из репертуара ВИА «Веселые ребята».

404

Ю. Антонов, авторы слов — И. Безладнова и М. Беляков (1970). В 1970‐е годы песню исполняли ВИА «Поющие гитары» и «Веселые ребята».

405

В. Семенов, О. Фокина (1973). Песня из репертуара ВИА «Цветы».

406

Дружкин Ю. С. Песня как социокультурное действие. М., ГИИ, 2013. С. 59.

407

Д. Каимми, автор русского текста — Ю. Цейтлин (1974).

408

А. Зацепин, Л. Дербенев. Песня из кинофильма «Земля Санникова» (1973).

409

А. Пахмутова, Н. Добронравов (1971).

410

Автор слов и музыки — В. Высоцкий (1972).

411

См.: Вьюгин В. В. Старые персонажи в пространстве новой культуры (постсоветский ремейк) // Пространство и персонаж. Сб. ст. под ред. Л. Д. Бугаевой. СПб.: Петрополис, 2018. С. 52–86.

412

Дружкин Ю. С. Указ. соч. С. 166. Курсив мой. — Д. Ж.

413

Там же.

414

Чередниченко Т. В. Между «Брежневым» и «Пугачевой». Типология советской массовой культуры. М.: РИК «Культура», 1993. С. 88.

415

И. Дунаевский, М. Исаковский. Песня из кинофильма «Кубанские казаки» (1949) прозвучала в первом выпуске телепроекта.

416

Э. Колмановский, Е. Евтушенко (1960). Песня прозвучала в первом выпуске телепроекта.

417

Е. Птичкин, Р. Рождественский (1977). Песня прозвучала в третьем выпуске телепроекта.

418

М. Фрадкин, Л. Ошанин (1962). Песня прозвучала во втором выпуске телепроекта.

419

Музыка и слова песни считаются народными. Композиция стала популярной в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 годов.

420

Чередниченко Т. Постсоветская эстрада как коллективный Ельцин // Итоги. 1996. 9 июля. № 9.

421

Стоит вкратце привести историю создания этой песни. В основе ее мелодии лежит музыка, написанная композитором К. Сантро к фильму «Там, где кончается асфальт» (Италия, 1956). Этот фильм был выпущен в советский прокат, и когда его увидел волгоградский музыкант Алексей Виницкий, то написал к инструментальной теме саундтрека фильма собственные слова. Именно с этими словами в 1970‐е годы эта песня стала шлягером в исполнении Олега Анофриева. См., в частности, статью на портале «Город героев». Режим доступа: http://gg34.ru/society/5948–l-r.html. Дата последнего обращения: 07.04.2019.

422

«Я милого узнаю по походке…» («В Париж он больше не вернется», «Панама») — русская песня неизвестного авторства. Вероятно, песня является вариацией известного романса «Зачем тебя я, милый мой, узнала?», сочинение которого приписывается композитору Александру Дюбюку. — Примеч. ред.

423

При этом необходимо понимать, что советские композиторы 1930–1950‐х годов сознательно стилизовали свои песни под народные в соответствии с установками официального дискурса. О формировании народно-националистического канона см.: Нарский И. В. Как партия народ танцевать учила, как балетмейстеры ей помогали, и что из этого вышло: Культурная история советской танцевальной самодеятельности. М.: Новое литературное обозрение, 2018.

424

В качестве примера можно посмотреть запись выступления Людмилы Зыкиной с песней «На побывку едет молодой моряк» (композитор — А. Аверкин, автор слов — В. Боков) в программе «Голубой огонек» 1962 года. URL: https://www.youtube.com/watch?v=muSQMl9JgR4. Дата обращения: 04.07.2023.

425

Советская музыка. 1972. № 4. С. 12.

426

Например, в «Течет река Волга» слащавые стенания бэк-вокала внедряются в изначально размеренный, отрешенный от суеты, протяжный характер песни, трансформируя исходное любование природными просторами в акт любовного томления.

427

Как известно, во время записи фонограммы композитор Микаэл Таривердиев ставил перед Аллой Пугачевой задачу максимально отрешенного, нейтрального тембра в подаче песни. Подробнее об этом см.: Таривердиев М. Л. Я просто живу. М.: Эксмо, 2011. С. 114.

428

Гурьев С. Попса на полустаночке. «Старые песни о главном — 3» в Новый год на ОРТ // Новая газета. 1998. 12 января.

429

Музыка М. Минкова, текст В. Тушновой (1976).

430

Сибрук Дж. Машина песен. Внутри фабрики хитов. М.: Ад Маргинем Пресс, 2016. С. 202–203.

431

Березовчук Л. Жанровый канон мюзикла в зарубежном кино с 1972 по 2002 год. СПб.: СПбГУКиТ, 2003. С. 11.

432

Живов Д. С. Киномюзикл. Зарождение и развитие жанра // Музыка и время. 2017. № 5. С. 12.

433

Березовчук Л. Указ. соч. С. 23, 27.

434

Сальникова Е. В. Указ. соч. С. 230.

435

Там же. С. 231.

436

Гладильщиков Ю. Игры в ящик // Итоги. 1998. 19 января. № 1.

437

Разлогов К. Жанр кризиса // Искусство кино. 1999. № 4.

438

Бабс Баберлей (Александр Калягин), который перевоплощается в тетушку Чарли, тоже изначально является асоциальным элементом, но в данном случае не совпадает эмоциональная тональность совмещаемых источников. В «Здравствуйте, я ваша тетя!» социальная неустроенность героя понимается исключительно в комическом ключе, становится поводом для тотального фарса, а для героев фильма «Генералы песчаных карьеров» отторжение их обществом является экзистенциальной драмой, крайне серьезной и непреодолимой. Саундтрек фильма прекрасно передает это состояние, вступая в полное противоречие с беззаботной атмосферой любовной интрижки, разыгрываемой заново Валдисом Пельшем в роли донны Розы и Алексеем Кортневым в роли полковника Чеснея.

439

Platt K. M. F. Russian Empire of Pop: Post-Socialist Nostalgia and Soviet Retro at the «New Wave» // The Russian Review. 2013. Vol. 72. № 3. Р. 461.

440

Композитор — Н. Богословский, автор слов — Е. Долматовский.

441

Дружкин Ю. С. Была ли Клавдия Шульженко философом? Антропологические аспекты отечественной эстрадной песни // Художественная культура. 2018. № 2. С. 7.

442

Композитор — В. Соловьев-Седой, автор слов — А. Фатьянов. Песня из кинофильма «Небесный тихоход» (1945).

443

Слова из песни «Песенка шофера». Композитор — К. Санторо, автор русского текста — А. Виницкий.

444

Композитор — И. Дунаевский, автор слов — М. Исаковский. Песня из кинофильма «Кубанские казаки» (1949).

445

Композитор — М. Таривердиев, автор слов — Н. Добронравов. Песня звучит в кинофильме «Пассажир с „Экватора“» (1968).

446

Кондаков И. В. Феномен «эстрадности» в культуре оттепели // Художественная культура. 2018. № 4. С. 183.

447

Гурьев С. Двадцать шесть попсовых эмиссаров // Новая газета. 1997. № 2. 13 января.

448

Композитор — А. Островский, автор слов — Л. Ошанин. Песня из цикла «А у нас во дворе» (1962).

449

Lipovetsky M. Post-Sots: Transformations of Socialist Realism in the Popular Culture of the Recent Period // Slavic and East European Journal. 2004. Vol. 48. № 3. P. 358.

450

Rosenstone R. A. The Historical Film: Looking at the Past in a Postliterate Age // The Historical Film: History and Memory in Media. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 2001. Р. 50–66.

451

Быков Д. Л. Блуд труда. СПб.: Лимбус-Пресс, 2014. С. 11.

452

Сальникова Е. В. Указ. соч. С. 159.

453

Чередниченко Т. В. «Санта-Барбара» как универсальный хронотоп // Искусство кино. 1997. № 2.

454

Сальникова Е. В. Указ. соч. С. 160, 165.

455

В отличие от оригинальной версии фильма, в которой Жорж Милославский (Леонид Куравлев) царя не замещал, а становился его приближенным, в «Старых песнях о главном — 3» он вынужден стать регентом вместо царя, отправившегося на «Мосфильм» пробовать себя в киноискусстве.

456

Булавка Л. А. Феномен советской культуры. М.: Культурная революция, 2008. С. 147.

457

Там же. С. 147–148.

458

Лебина Н. Мужчина и женщина: тело, мода, культура. СССР — оттепель. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 34.

459

Дашкова Т. Граница приватного в советских кинофильмах до и после 1956 года: проблематизация переходного периода // СССР: Территория любви: Сб. статей. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 149.

460

Лидерман Ю. Любовь как сюжет воспоминаний: российский кинематограф 1990-х // СССР: Территория любви: Сб. статей. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 224.

461

Юрчак А. Указ. соч. С. 161.

462

См. главу «Идеология наизнанку» в: Юрчак А. Указ. соч. С. 165–254.

463

Подробнее об этом см.: Васильев И. Е. Деконструкция советскости в стихах концептуалистов // Советское прошлое и культура настоящего: Монография: в 2 т. / Отв. ред. Н. А. Купина, О. А. Михайлова. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2009. Т. 1. С. 190–197.

464

См.: Айданова Ю. Ф. Деконструкция советского мифа в постмодернистском тексте // Актуальные вопросы современной науки. 2008. № 2. С. 220–226.

465

Человек смотрит телевизор, в котором говорит речь Брежнев на съезде. Переключает на другую программу — снова то же самое. Переключает на третью — и там Брежнев. Переключает снова, а в кадре мужчина в костюме грозит пальцем: «Я тебе попереключаю!»

466

Шенталь А. Преданная революция, или Девяностых не было // Colta. 27.01.2017.

467

Reynolds S. Retromania. Pop Culture’s Addiction to Its Own Past. New York: Faber and Faber, Inc., 2011. P. xi.

468

Мерзлякова В. Пришло время преодолеть плоскую, однозначную метафору «лихих 90-х» // Интервью для портала «Реальное время» (URL: https://realnoevremya.ru/articles/160012-kulturolog-viktoriya-merzlyakova-o-90-h).

469

Их, в частности, затрагивает в своей статье Андрей Шенталь (Шенталь А. Преданная революция, или Девяностых не было // Colta, 27.01.2017).

470

Андрей Шенталь мастерски описывает ее образ и причины востребованности в культуре 2010-х. См.: Шенталь А. Преданная революция, или Девяностых не было // Colta, 27.01.2017.

471

Название песни группы «Ласковый май». Год выпуска — 1989‐й.

472

Название песни Игоря Николаева, написанной для Наташи Королевой в 1990 году.

473

Строка из песни Владимира Кузьмина «Я не забуду тебя никогда» (1997).

474

Отсылка к песне «Странные танцы» группы «Технология» (1991).

475

Отсылка к песне «Седая ночь» группы «Ласковый май» (1989).

476

Строка из песни «Делай как я», вошедшей в альбом Богдана Титомира «Высокая энергия» (1992).

477

Заглавие песни, вышедшей в 1991 году и давшей название первому альбому группы «Мальчишник».

478

Подробнее об образе пацана в отечественном кинематографе см.: Кабышева Э. В. Образ «пацана» как выражение традиционных маскулинных черт в российском кино: характерные черты и причины актуальности // Вестник Томского гос. ун-та. Культурология и искусствоведение. 2018. № 31. С. 56–64.

479

Александр Химчук: «Вите надо выйти» появилась из шутки // Интервью на радио «Комсомольская правда», эфир от 18.12.2017. URL: https://www.youtube.com/watch?v=Ac3DXnkbayc.

480

Включен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.

481

Строка из песни Верки Сердючки и группы «Виа Гра» «Я не поняла» (2002).

482

Строка из песни «Бухгалтер» группы «Комбинация».

483

Строка из песни Оли Поляковой «Королева ночи».

484

Строка из песни Ольги Бузовой «Лайкер».

485

Строка из песни Оли Поляковой «Королева ночи».

486

Строка из песни Ольги Бузовой «Лайкер».

487

«История с пенсионной реформой выбила какую-то психологическую табуретку из-под ног». Дискуссия шеф-редактора интернет-издания Znak.com с Юрием Сапрыкиным. Прямой доступ по ссылке на данный момент заблокирован.

Content

Дарья Журкова
Песни ни о чем?
Российская поп-музыка на рубеже эпох: 1980–1990-е

Введение

Часть I Предыстория

Глава 1 ПОПУЛЯРНАЯ МУЗЫКА В ОТЕЧЕСТВЕННОЙ НАУКЕ

1960–1970‐е годы: популярная музыка в борьбе с кавычками

1980–1990-е: перестройка эстрады и ее осмысление

2000–2010-е: изучение видеоклипов и переосмысление советской песни

Глава 2 ЭСТРАДНАЯ МУЗЫКА НА СОВЕТСКОМ ТЕЛЕВИДЕНИИ

Эстрадные концерты в поисках формата

«Голубой огонек» Поэтика столика

«Бенефисы» Евгения Гинзбурга От театра песни к музыкальному телешоу

«Кабачок 13 стульев» Музыкальный подиум культурного обслуживания

«Утренняя почта» Песенные оазисы индивидуалистических ценностей

Часть II Предперестроечное время и перестройка: несоветская советская эстрада

Глава 3 НОВЫЕ ОТТЕНКИ ЛЮБОВНЫХ ПЕРЕЖИВАНИЙ

«Любовь, похожая на сон»: мотив всепоглощающей страсти

«Два кусочека колбаски у тебя лежали на столе»: кухонная романтика и доморощенная эротика

«Ты будешь мой!»: потребление, инфантилизм и малолетство объектов любви

Глава 4 ПОТЕРЯННЫЕ ГЕРОИ ПЕРЕСТРОЕЧНОЙ ЭСТРАДЫ

Игры с гендером: мальчики как девочки

Игры с возрастом: юноши с «изношенными» душами

Эстрада в предчувствии заката

Неразрешимый конфликт соседства

Одиночество обыкновенных

Векторы поиска смысла жизни

Глава 5 ПОП- И РОК-МУЗЫКА В ПРОГРАММАХ ПЕРЕСТРОЕЧНОГО ТВ

«Музыкальный ринг»: публика как герой

Валерий Леонтьев: проверка на звездность

«Браво»: прививка «правильной» музыкой

«Рок-Москва против рок-Ленинграда»: рефлексия в формате шоу

В очереди за свободой: программа «Взгляд» как музыкально-развлекательное шоу

До(с)казывающий рок

Альтернативный Запад

Перевернутые стандарты

Часть III Девяностые: шоу-бизнес по-русски

Глава 6 ВРЕМЯ РАСКРЕПОЩЕНИЯ: ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ПОП-МУЗЫКИ 1990-Х

«Зима в сердце, на душе вьюга»: (не)погода как состояние души

«Но моя мечта в небе летает»: поиск обетованного места и путешествие в никуда

«Забери меня, милая мама»: маленькие, беззащитные и брошенные герои

«Плейбой рядом со мной»: новое поголовье мальчиков

«Ля-ля-фа — эти ноты»: музыкально-стилистические закономерности

«Девушки бывают разные»: характеристика сценических имиджей поп-исполнителей

Глава 7 ВИДЕОКЛИПЫ: ЭНЦИКЛОПЕДИЯ ОБРАЗОВ КРАСИВОЙ ЖИЗНИ

Фастфуд для глаз: новые режимы создания и потребления популярной музыки

В потоке образов: музыкально-визуальные закономерности

Глава 8 «СТАРЫЕ ПЕСНИ О ГЛАВНОМ»: РЕСАЙКЛИНГ СОВЕТСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Музыкальные закономерности

Особенности драматургии

Игры со временем

Вместо заключения ДЕВЯНОСТЫЕ ВОЗВРАЩАЮТСЯ

Музыка в стиле китч

Визуально-вещевая ностальгия

Перелицовка знаковых героев

Примечания